Как умер дон кихот – Эссе на тему:»От чего умер Дон Кихот»

Чем закончилачь книга Дон Кихот?

"Ничто на земле не вечно, все с самого начала и до последнего мгновения клонится к закату, в особенности жизнь человеческая, а как небо не наделило жизнь Дон Кихота особым даром замедлять свое течение, то смерть его и кончина последовала совершенно для него неожиданно; может статься, он сильно затосковал после своего поражения, или уж так предуготовало и распорядилось небо, но только он заболел горячкой, продержавшей его шесть дней в постели, и все это время его навещали друзья: священник, бакалавр и цирюльник, добрый же оруженосец Санчо Панса не отходил от его изголовья.
....
Племянница слушала дядю своего со вниманием, и речи его показались ей разумнее обыкновенного, во всяком случае - разумнее того, что он говорил во время болезни, а потому она обратилась к нему с такими словами:

- О чем это вы толкуете, дядюшка? Кажется, это что-то новое? О каком таком милосердии и о каких человеческих прегрешениях вы говорите?

- О том самом милосердии, племянница, которое в этот миг, невзирая на мои прегрешения, проявил ко мне господь, - отвечал Дон Кихот. - Разум мой прояснился, теперь он уже свободен от густого мрака невежества, в который его погрузило злополучное и постоянное чтение мерзких рыцарских романов. Теперь я вижу всю их вздорность и лживость, и единственно, что меня огорчает, это что отрезвление настало слишком поздно и у меня уже нет времени исправить ошибку и приняться за чтение других книг, которые являются светочами для души. Послушай, племянница: я чувствую, что умираю, и мне бы хотелось умереть так, чтобы люди удостоверились, что жил я не напрасно, и чтобы за мной не осталось прозвание сумасшедшего, - пусть я и был таковым, однако же смертью своей я хочу доказать обратное. Позови, голубушка, добрых моих друзей, священника, бакалавра Самсона Карраско и цирюльника маэсе Николаса: я хочу исповедаться и составить завещание.

....
- Поздравьте меня, дорогие мои: я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свой нрав и обычай прозванный Добрым. Ныне я враг Амадиса Галльского и тьмы-тьмущей его потомков, ныне мне претят богомерзкие книги о странствующем рыцарстве, ныне я уразумел свое недомыслие, уразумел, сколь пагубно эти книги на меня повлияли, ныне я по милости божией научен горьким опытом и предаю их проклятию.
....
- Прости, друг мой, что из-за меня ты также прослыл сумасшедшим и, как и я, впал в заблуждение и поверил, что были на свете странствующие рыцари и существуют якобы и поныне.

- Ах! - со слезами воскликнул Санчо. - Не умирайте, государь мой, послушайтесь моего совета: живите много-много лет, потому величайшее безумие со стороны человека - взять да ни с того ни с сего и помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски...
....
На этом Дон Кихот окончил свое завещание и, лишившись чувств, вытянулся на постели. Все в испуге бросились ему на помощь; и в течение трех дней, которые Дон Кихот еще прожил после того, как составил завещание, он поминутно впадал в забытье. Весь дом был в тревоге; впрочем, это отнюдь не мешало племяннице кушать, а ключнице прикладываться к стаканчику, да и Санчо Панса себя не забывал: надобно признаться, что мысль о наследстве всегда умаляет и рассеивает ту невольную скорбь, которую вызывает в душе у наследников умирающий. Наконец, после того как над Дон Кихотом были совершены все таинства и после того как он, приведя множество веских доводов, осудил рыцарские романы, настал его последний час. Присутствовавший при этом писарь заметил, что ни в одном рыцарском романе не приходилось ему читать, чтобы кто-нибудь из странствующих рыцарей умирал на своей постели так спокойно и так по-христиански, как Дон Кихот; все окружающие продолжали сокрушаться и оплакивать его, Дон Кихот же в это время испустил дух, попросту говоря - умер. "

otvet.mail.ru

Мигель де Унамуно - Житие Дон Кихота и Санчо

Нужно забыть о жизни, полной приключений, о желании навязать другим то, что, по нашему мнению, им подходит, о ложном желании распространить свою власть вовне. И главное, нужно поразмыслить о глубоко антихристианском характере рыцарского идеала. Если задачей нации, порождения буржуазных отношений, было обеспечить неравенство с помощью войны, то миссия народа - свершить в себе самом, ad intra, справедливость и принять христианство. Истинно христианский народ силой любви завоюет весь мир. Не покидая родной деревни, где его ждет "олья, в которой было куда больше говядины, чем баранины; на ужин почти всегда винегрет, по субботам яичница с салом, по пятницам чечевица, по воскресеньям в виде добавочного блюда голубь",7 идальго Алонсо Добрый может скромно вершить справедливость, не бряцая оружием и не добиваясь для себя места в этой злосчастной истории, не заботясь о том, чтобы стать героем романсов и копл.8 Забота о том, чтобы остаться в истории, мешает жизни в вечности; это значит жертвовать человеком ради человека, народом ради нации; это один из самых печальных предрассудков, доставшихся нам от язычества, которое устами Гомера говорит, что боги заставляют людей истреблять друг друга, чтобы следующим поколениям было о чем слагать песни.9 "Предоставь мертвым погребать своих мертвецов", - скажем мы вслед за Христом,10 история - кладбище, оссуарий11 для мертвых событий, чья вечная душа остается с нами, с живыми. Только сломав и покинув свой кокон, жалкая гусеница сумеет расправить крылья, просушить их на свежем ветру и, уже бабочкой, полететь к свету.

Нации, идущие путем войны и протекционизма,12 живущие воинственным миром, угнетают народы. Не над нациями, а снизу, под ними, не в межнациональных военных союзах и не в дипломатических пактах, а в мучительном объятии тех, кто работает и страдает, вызревает братство, плодом которого может стать вечная евангельская истина. Придет день, когда самые почитаемые сегодня достоинства наций станут предметом жалости и осуждения для народов. Придет день - мы должны в это верить, - когда откроется сознанию христиан низкая ложь, что таится в варварском принципе римлян: "Si vis pacem, para bellum",[69] и воцарится евангельское "Не противьтесь злому";13 придет день, когда люди почувствуют, что без мира нет подлинной славы, славы христианской, а не язычески–рыцарской чести, день, когда сегодняшние утописты окажутся пророками, а наше историческое величие предстанет как суета сует. А если этот день сам по себе столь велик, что так никогда и не наступит, если это недостижимый идеал, неважно: мы должны к нему стремиться. Ведь недостижимой была и задача, вставшая перед нами, когда было нам сказано: "Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш".14

Да умрет Дон Кихот, чтобы возродился к жизни Алонсо Добрый! Смерть Дон Кихоту!

Вернувшись в свою пещеру, Сехисмундо размышляет о сне нашей жизни и решает, что хочет поступать хорошо:

' Но, правда ли, сон ли, равно. Творить добро я намерен.

Санчо, оставив Дон Кихота, приходит к Алонсо Доброму, бессмертному:

О вечности надо помыслить: Это - нетленная слава, Где счастье уже неусыпно И величье непреходяще.15

Да умрет Дон Кихот, чтобы возродился к жизни Алонсо Добрый! Смерть Дон Кихоту!

Смерть Дон Кихоту!

ГЛОССЫ1 К "ДОН КИХОТУ": ОСНОВА КИХОТИЗМА

Безумство каждого зиждется на его разуме; этим я хочу сказать, что безумец совершает безрассудные действия или говорит глупости, едва лишь в поле его зрения возникает то, что взволновало бы его, будь он в здравом уме, ибо, в сущности, безумцы немногим отличаются от людей здравомыслящих: последние в помыслах своих столь же безумны, хотя и не выдают себя ни в словах, ни в поступках.

Высказав подобное соображение, посмотрим, какова основа безумия Дон Кихота, а для этого приведем четыре отрывка из неувядаемого рассказа о его приключениях, хотя можно было бы привести их сорок, а то и более.

"Наконец, совершенно свихнувшись, он возымел такую странную мысль, какая никогда еще не приходила в голову ни одному безумцу на свете, а именно что ему следует и даже необходимо для возвеличения собственной славы и для пользы родной страны сделаться странствующим рыцарем, вооружиться, сесть на коня и отправиться искать по свету приключений, одним словом, проделать все то, что в романах обычно проделывают странствующие рыцари: восстанавливать попранную справедливость, подвергаться разным случайностям и опасностям и таким образом обессмертить и прославить свое имя" (глава I части первой).

Отсюда очевидно, что в основе безумия Дон Кихота лежит то, что в другом месте, в моем романе "Любовь и педагогика", я назвал "геростратством",2 то есть безумной жаждой бессмертия: если мы сомневаемся в том, что дух наш пребудет, она заставляет нас по крайней мере страстно желать бессмертия и славы для имени.

Бедняга Алонсо Кихано сошел с ума от чтения рыцарских романов и в сумасбродстве своем возжелал переселиться в них, чтобы была написана история его приключений и таким образом его имени были обеспечены бессмертие и слава. И мы видим, что, после первого своего выезда, очутившись в открытом поле, Рыцарь говорит себе так: "Когда в далеком будущем правдивая повесть о моих знаменитых деяниях увидит свет…"3 - и все, что следует далее. Та же навязчивая идея преследует его во время всех приключений.

Когда, побежденный Рыцарем Белой Луны, он возвращался в свою деревню, дабы исполнить покаяние, на него наложенное, ему на пути встретился лужок, на котором по дороге в Сарагосу он наткнулся на "разодетых пастушек и нарядных пастухов, пожелавших создать и возродить здесь пастушескую Аркадию, - мысль столь необычная, как и остроумная"; там он предложил Санчо обратиться в пастухов, купив нескольких овец и "все прочие вещи, необходимые для пастушеской жизни": он, Дон Кихот, назовется пастухом Кихоти- сом, а Санчо - пастухом Паисино, и они пойдут "по горам, лесам и лугам", распевая песни и радуясь. А в конце Рыцарь утверждает, будто все это прославит их "не только в наши дни, но и в грядущих веках" (глава LXVII части второй).

Верно говорят, что каждый сходит с ума по–своему.4 Кажется, будто здесь Алонсо Кихано переключается на иной вид безумия, однако подоплека остается той же: если он сделался странствующим рыцарем, чтобы "обессмертить и прославить свое имя", то и в аркадского пастуха думает обратиться, дабы прославить себя "не только в наши дни, но и в грядущих веках".

И бедняга Алонсо Кихано Добрый сознавал сам, сколь горек корень его безумия, как видно из прекрасного, на мой вкус просто прекраснейшего, места в его необычайной истории.

Когда Рыцарь "увидел себя в открытом поле, свободным и избавленным от ухаживаний Альтисидоры" (глава LVIII части второй), он встретил крестьян, несущих для алтаря своей деревенской церкви "лепные и резные" статуи святого Георгия, святого Мартина, святого Диего Матамороса и святого Павла, и, воздав хвалу заслугам этих четырех странствующих рыцарей, окончил свою речь так: "…эти святые рыцари занимались тем же, что и я, то есть военным делом; разница между ними и мной состоит единственно в том, что они были святыми и сражались за небо, между тем как я грешник, который сражается за землю". И добавляет следующие полные глубокого смысла слова: "Они завоевали себе небо мощью своей руки, ибо Царствие Небесное берется силою, я же до сих пор еще не знаю, что я завоевываю своими трудами и усилиями; но если только Дульсинея Тобосская избавится от своих страданий, моя судьба сразу улучшится, разум мой окрепнет, и я, быть может, направлюсь по лучшему пути, чем это было до сих пор".

В этот миг нисхождения к здравому смыслу Дон Кихот показывает нам, что вполне осознает, в чем корень его безумия. Я не из тех, кто предполагает, будто творение Сервантеса имеет некий эзотерический смысл или будто автор намеревался воплотить некие символы в героях своей истории, но тем не менее я считаю, что нам позволено интерпретировать данных героев с помощью тех или иных символов.

Для меня Дульсинея Тобосская всегда была символом славы, то есть славы мирской, неутолимой жажды "обессмертить и прославить свое имя" в этом мире. И Хитроумный идальго объявляет в припадке здравомыслия, что если он когда‑нибудь излечится от жажды мирской славы, почестей и хвалы, то направит свои стопы к достижению иной славы, в которую он как старый христианин неколебимо верует.

И тут я перехожу к четвертому отрывку, где повествуется о высокой кончине высокого безумца: освободившись от "густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов", он кается в своих грехах, признает свою глупость и ту опасность, в какую ввергло его чтение подобных книг, и, оставив бредни, которые были для него поистине гибельными, старается, чтобы в минуту смерти с помощью Божией вымысел этот пошел бы ему на пользу. Алонсо Кихано умирает, раскаявшись в своем безумии, переживая его не как гнет поражения, но как тяжесть греха; умирает убежденным в своей вине. И поистине грехом было его безумие с точки зрения христианина, ибо проистекало оно из тщеславия, из мучительной жажды вечного восхваления, из геростратства.

www.profilib.net

СМЕРТЬ. Лекции о "Дон Кихоте"

В Барселоне Самсон Карраско, переодевшись Рыцарем Белой Луны, с легкостью одерживает победу над Дон Кихотом и берет с него обещание вернуться на год в родное село. Описав дону Антоньо Морено свой план, который теперь, после первого поражения, увенчался успехом, Карраско приводит дополнительные заверения: «А как он строго придерживается законов странствующего рыцарства, то, разумеется, во исполнение данного им слова не преминет подчиниться моему требованию <…> но только я вас прошу: не выдавайте меня, не говорите Дон Кихоту, кто я таков, иначе не осуществится доброе мое намерение возвратить рассудок человеку, который умеет так здраво рассуждать, когда дело не касается всей этой рыцарской гили»{31}.

Дон Кихот и Санчо Панса покидают Барселону, Дон взволнован и огорчен. Он едет без оружия, в дорожном одеянии, а Санчо идет пешком, потому что на осла навьючены доспехи. «Полагаю, однако ж, не лишним заметить, что никакой Фортуны на свете нет, — говорит он Санчо, — а все, что на свете творится, доброе или же дурное, совершается не случайно, но по особому предопределению Неба, и вот откуда известное изречение: "Каждый человек — кузнец своего счастья". Я также был кузнецом своего счастья, но я не выказал должного благоразумия, меня подвела моя самонадеянность: ведь я же должен был понять, что тощий мой Росинант не устоит против могучего и громадного коня Рыцаря Белой Луны. Словом, я дерзнул, собрал все свое мужество, меня сбросили с коня, и хотя я утратил честь, но зато не утратил, да и не мог утратить, добродетели, заключающейся в верности своему слову. Когда я был странствующим рыцарем, дерзновенным и отважным, я собственною своею рукою, своими подвигами доказывал, каков я на деле, ныне же, когда я стал обыкновенным идальго, я исполню свое обещание и тем докажу, что я господин своему слову. Итак, вперед, друг мой Санчо: мы проведем этот год искуса у себя дома, накопим сил за время нашего заточения и вновь устремимся на бранное поприще, вовеки незабвенное».

Неужели Дульсинея так никогда и не появится?

По пути домой, в семьдесят второй главе, Дон Кихот встречает — не мнимого Дон Кихота, как можно было бы надеяться, а одного из персонажей подложного продолжения, а именно дона Альваро Тарфе, играющего в книге Авельянеды приблизительно ту же роль, которую в оригинале играют герцог или дон Антоньо. Выведенный Авельянедой Дон Кихот — мой ближайший друг, говорит дон Альваро настоящему Дон Кихоту. «<…> это я вытащил его из родного края, во всяком случае я подвигнул его отправиться на турнир в Сарагосу, куда я собирался сам. Признаться, я оказал ему немало дружеских услуг, и только благодаря мне палач не разукрасил ему спину за чрезмерную дерзость». Решив покончить с этим делом раз и навсегда, Дон Кихот нотариально заверяет документ о том, что настоящие Дон Кихот и Санчо Панса не имеют никакого отношения к персонажам книги Авельянеды. «Весь этот день, равно как и следующую ночь, они провели в пути, и за это время с ними не случилось ничего такого, что заслуживало бы описания, за исключением разве того, что ночью Санчо выполнил свой урок, чему Дон Кихот возрадовался несказанно, — он с нетерпением стал ожидать рассвета, оттого что днем, казалось ему, он непременно должен встретить уже расколдованную владычицу свою Дульсинею; и, продолжая свой путь, он не пропускал ни одной женщины без того, чтобы не поглядеть: уж не Дульсинея ли это Тобосская, а что Мерлин мог не исполнить своего обещания — это представлялось ему невероятным. Занятый этими мыслями и мечтами, он вместе с Санчо въехал на холм, с вершины которого открывался вид на их родное село <…>»

Дон Кихота тревожат дурные предзнаменования: спор мальчишек из-за клетки со сверчками и заяц, который, спасаясь от борзых, спрятался под брюхо осла и которого Санчо изловил и преподнес Дон Кихоту. «Маlum signum! Malum signum![10] — бормочет про себя рыцарь — Заяц бежит, за ним гонятся борзые, — не увижу я Дульсинею». В доме Дон Кихота они встречают священника, цирюльника, бакалавра Карраско и всех остальных: «Не дав никому опомниться, Дон Кихот тотчас заперся с бакалавром и священником и в кратких словах рассказал им о своем поражении и о том, что он принял на себя обязательство в течение года не выезжать из села, каковое обязательство он-де намерен выполнять буквально, не отступая от него ни на йоту, как подобает странствующему рыцарю, свято соблюдающему свой устав, и что он собирается на этот год стать пастухом и уйти в безлюдные поля, где можно дать полную волю своим любовным думам, подвизаясь на поприще добродетельной пастушеской жизни; и он-де просит священника и бакалавра, если только они не очень заняты и им не помешают более важные дела, к нему присоединиться <…>».

И вновь мне вспоминается та особая интонация в «Короле Лире», когда Лир утешает Корделию (V, III):

…Так вдвоем и будем

Жить, радоваться, песни распевать,

И сказки сказывать, и любоваться

Порханьем пестрокрылых мотыльков.[11]

Кончина Дон Кихота последовала совершенно для него неожиданно. «<…> может статься, он сильно затосковал после своего поражения, или уж так предуготовало и распорядилось Небо, но только он заболел горячкой, продержавшей его шесть дней в постели, и все это время его навещали друзья: священник, бакалавр и цирюльник, добрый же оруженосец Санчо Панса не отходил от его изголовья.<…> Друзья послали за лекарем; тот пощупал пульс, остался им недоволен и посоветовал Дон Кихоту на всякий случай подумать о душевном здравии, ибо телесному его здравию грозит, мол, опасность.

<…> Дон Кихот попросил оставить его одного, ибо его, дескать, клонит ко сну. Желание это было исполнено, и он проспал более шести часов подряд, как говорится, без просыпу, так что ключница и племянница уже забеспокоились, не умер ли он во сне».

Проснувшись, он громко возблагодарил Бога за явленную ему милость. И прибавил, что говорит «о том самом милосердии, племянница, которое в этот миг, невзирая на мои прегрешения, проявил ко мне Господь <…>. Разум мой прояснился, теперь он уже свободен от густого мрака невежества, в который его погрузило злополучное и постоянное чтение мерзких рыцарских романов. Теперь я вижу всю их вздорность и лживость, и единственно, что меня огорчает, это что отрезвление настало слишком поздно и у меня уже нет времени исправить ошибку и приняться за чтение других книг, которые являются светочами для души. Послушай, племянница: я чувствую, что умираю, и мне бы хотелось умереть так, чтобы люди удостоверились, что жил я не напрасно, и чтобы за мной не оставалось прозвание сумасшедшего, — пусть я и был таковым, однако же смертью своей я хочу доказать обратное».

Он говорит своим друзьям: «я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свой нрав и обычай прозванный Добрым». Трогательная сцена, становящаяся еще более пронзительной.

«— Ах! — со слезами воскликнул Санчо. — Не умирайте, государь мой, послушайтесь моего совета: живите много-много лет, потому величайшее безумие со стороны человека — взять да ни с того ни с сего и помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски. Полно вам в постели валяться, вставайте-ка, одевайтесь пастухом — и пошли в поле, как у нас было решено [любоваться порханьем пестрокрылых мотыльков]: глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную сеньору Дульсинею, а уж это на что бы лучше! Если же вы умираете от огорчения, что вас одолели, то свалите все на меня: дескать, вы упали с Росинанта, оттого что я плохо подтянул подпругу <…>». Дульсинея расколдована. Она — смерть.

Дон Кихот составил завещание, затем, «лишившись чувств, вытянулся на постели. Все в испуге бросились ему на помощь; и в течение трех дней, которые Дон Кихот еще прожил после того, как составил завещание, он поминутно впадал в забытье. Весь дом был в тревоге; впрочем, это отнюдь не мешало племяннице кушать, а ключнице прикладываться к стаканчику, да и Санчо Панса себя не забывал: надобно признаться, что мысль о наследстве всегда умаляет и рассеивает ту невольную скорбь, которую вызывает в душе у наследников умирающий».

Последний болезненный укол, под стать безответственному, инфантильному, жестокому и варварскому миру книги.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

lit.wikireading.ru

Ушла эпоха. Умер Дон Кихот

На 102-м году ушел из жизни легендарный актер Владимир Зельдин.

Человек невероятно красивой и яркой судьбы, которого при жизни называли легендой. В Москве на 102-м году скончался Владимир Зельдин. И сегодня без преувеличения можно сказать: ушла эпоха. Фантастически талантливый, необыкновенно светлый, обладающий тонким чувством юмора и заражающий своим оптимизмом. Единственный на планете актер, который играл на сцене, перешагнув вековой юбилей, восемь десятилетий преданный своему зрителю. Таким он и останется в сердцах нескольких поколений.

Зрители аплодировали, восторгались и не верили, что такое вообще возможно - выйти на сцену и, будучи полным молодой энергии и задора, несколько часов радовать публику в день своего столетия. И это не оговорка. Владимир Михайлович Зельдин был единственным в мире актером, который в сто лет выходил на сцену и играл Сервантеса и Дон Кихота. И в чем-то и самого себя - мудреца невиданной судьбы и таланта.

"Если ты хочешь, чтобы тысячи зрителей заплакали, ты сам в себе должен накопить тысячи слез. А если ты хочешь, чтобы они засмеялись, ты должен в себе накопить тысячи улыбок", - говорил Владимир Зельдин.

Всякий раз по пути от дома до родного театра Владимир Михайлович с ностальгией вспоминал старую Москву, когда автомобили на улицах были редкостью. И не только извозчики, а многое из той, дореволюционной России Владимиру Зельдину на всю жизнь запало в душу.

"Мы всегда с мамой в субботу и воскресенье ходили после завтрака в собор", - вспоминал Владимир Зельдин.

Он жил при царе и нес факел сочинской Олимпиады. Но всегда говорил, что эти первые сто лет, которые всегда трудно, пролетели, как одно мгновение. Но больше всего его сердце радовалось, когда после победы вышел на сцену в спектакле "Учитель танцев" и увидел полный зал счастливых глаз.

"Публика истосковалась по красоте, по музыке, по любви. И вдруг она приходит в театр. А если и существует в мире волшебство, то оно существует в театре", - говорил Владимир Зельдин.

Но перед этим была война и первый фильм - "Свинарка и пастух". Он вышел на экраны в 41-м. И на "Мосфильм" писали с фронта: командиры, медсестры и раненые бойцы признавались, что шли на передовую, напевая строчки из его песни. Владимир Зельдин стал близким человеком для тысяч неизвестных ему людей. Потом он и сам ушел в армию. Учился в танковой школе, но на фронт попал только с концертами в составе артистических бригад.

"Народ был очень сплоченный. Мы победили не только силой духа, силой оружия, но и силой искусства", - говорил Владимир Зельдин.

А сколько раз был сыгран "Учитель танцев", не смог бы сказать и сам Владимир Михайлович. Но известно, что на сцене в этом образе он появлялся не меньше двух тысяч раз. Триумф растянулся на 40 лет. Во многом именно благодаря обаянию актера пьесу вскоре начали ставить и другие театры. А потом было много новых ролей, съемки в кино. И долгая жизнь. Журналисты всегда спрашивали у него про секрет счастья, здоровья и долголетия.

"Я и живу, видимо, долго, потому что я никому не завидую. Не гложет меня этот червяк. Наоборот, я восхищаюсь своими коллегами", - говорил Владимир Зельдин.

А коллеги из родного ему театра Советской армии сегодня впервые за много лет без стука входят в гримерку Владимира Михайловича. Еще раз заглянуть в эти глаза. Теперь уже на фотографиях. Их тут много. И вот еще одна, прощальная, у входа в театр.

"Сюда мы все заходили узнать, какое у него сегодня настроение. И немножко с ним поговоришь, буквально две фразы, и понимаешь: все хорошо", - рассказывает Ольга Богданова.

И в любом возрасте Владимир Михайлович поражал своим отношением к жизни, полным оптимизма. Верил, что завтра будет лучше, чем вчера. Говорил, что всегда в кого-нибудь немного влюблен.

Не жалко отдавать. Делиться секретами профессии и поддерживать тех, кто делает в ней первые шаги. Это про Зельдина. "Я буду с вами репетировать столько, сколько нужно", - сказал он однажды Тамаре Гварцители. Спектакль "Человек из Ламанчи" - театральный дебют певицы. Говорит, голос дрожал, волновалась, путала слова, пока на репетиции не появился он.

"Я, конечно, старалась, но я не понимала на этом языке актерском, тогда он говорил мне на языке музыкальном. "Вот здесь вы немножко тихо произнесете, а вот здесь громко"", - вспоминает Тамара Гварцители.

Он никогда не был ни коммунистом, ни комсомольцем, ни пионером. Говорил, что художник должен быть совершенно свободен от любых рамок. Но при этом до глубины души был предан своему театру, на сцене которого прослужил 60 лет, и своим зрителям. Он жил по благородным заповедям своего кумира - Дон Кихота, до последних дней мечтая никогда не расставаться со зрителями. И, в общем-то, не скрывая тайну эликсира своего бессмертия.

Владимир Зельдин: "Я хочу закончить словами Дон Кихота, которые я говорю в спектакле "Человек из Ламанчи":"Мечтать, пусть обманет мечта! Бороться, когда побежден! Искать непосильной задачи и жить до скончанья времен! Живите долго и будьте счастливы!"

Умер Владимир Зельдин. Каким мы его запомним. Интервью. Роли. Фрагменты из фильмов. .В день своего 100-летия он рассказывает о себе и секретах своего долголетия. Эфир от 9 февраля 2015 года.

Алексей Зотов

novo24.ru

Читать книгу Дон Кихот Мигеля де Сервантес Сааведра : онлайн чтение

Глава 57, повествующая о том, как Дон Кихот возвратился на родину, а также о его болезни, составленном им завещании и смерти

У околицы близ деревенского гумна Дон Кихот увидел двух ссорившихся мальчишек. Один из них крикнул другому:

– Не старайся попусту, Перикильо: ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь.

Услышав это, Дон Кихот сказал Санчо:

– Ты заметил, мой друг, что сказал этот мальчишка: «Ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь».

– Так что ж из того? – спросил Санчо. – Мало ли что крикнул мальчишка.

– Что из того! – воскликнул Дон Кихот. – Но как же ты не понимаешь, какое это дурное предзнаменование. Ведь это значит, что я никогда больше не увижу Дульсинею.

Санчо хотел что-то ответить, но в эту минуту он увидел зайца, который удирал по полю от преследовавшей его своры борзых; перепуганное животное кинулось к серому и спряталось между его ног.


Санчо поймал его голыми руками и подал Дон Кихоту, который на это сказал:

– Дурное предзнаменование, дурная примета. Заяц бежит, за ним гонятся борзые: не увижу я больше Дульсинею.

– Дивлюсь я вашей милости, – сказал Санчо. – Повернем дело иначе! Пускай этот заяц будет Дульсинея Тобосская, а эти псы, что гонятся за ней, – подлые волшебники, превратившие ее в крестьянку. Она убегает, я ее ловлю и отдаю в руки вашей милости, которая держит ее в объятиях. Какой же это плохой знак и какое дурное предзнаменование можно здесь усмотреть?

В это время мальчики подошли посмотреть на зайца, и Санчо спросил одного из них, из-за чего они ссорились. Мальчуган – тот самый, который сказал: «Ты ее во всю свою жизнь больше не увидишь», – ответил, что он отнял у другого мальчика клетку со сверчком и никогда ему ее не отдаст. Санчо вынул из кошеля четыре кварто и, получив в обмен на них клетку, протянул ее Дон Кихоту со словами:

– Вот, сеньор, я отвел и устранил все эти дурные предзнаменования, которые, на мой дурацкий взгляд, имеют к вашим делам такое же отношение, как и прошлогодние тучи. Помнится мне, наш священник говорил, что люди умные и истинные христиане не должны обращать внимания на такие глупости. Да и ваша милость еще недавно мне говорила то же самое, доказывая, что христиане, верующие в приметы, – дураки. Так что нечего нам тут задерживаться: двинемся дальше.

Тут подъехали охотники, потребовали своего зайца, и Дон Кихот отдал его. Рыцарь и оруженосец отправились дальше и у самого въезда в деревню встретили на лужайке священника и бакалавра Карраско с требниками в руках.

Священник и бакалавр сразу же узнали наших странников и бросились к ним с распростертыми объятиями. Дон Кихот сошел с коня и крепко обнял друзей. А деревенские мальчишки, услышав о приезде Дон Кихота, сбежались поглядеть на него.

Так, окруженные ребятишками, рыцарь и оруженосец вместе со священником и бакалавром направились к дому Дон Кихота; на пороге уже стояли экономка и племянница, извещенные о прибытии рыцаря. Дошла эта весть и до Тересы Пансы, жены Санчо Пансы, которая, растрепанная и полуодетая, таща за руку дочку свою Санчику, кинулась встречать своего мужа. Увидев его одетым победнее, чем полагалось, по ее мнению, губернатору, она вскричала:

– Господи боже мой, да что же это такое, муженек! Плететесь вы пешком да еще еле ноги волочите! Нет, на губернатора вы что-то не похожи.


– Молчи, Тереса, – ответил Санчо, – часто бывает, что крючок есть, а окорока на нем нету. Пойдем-ка домой, там я тебе порасскажу чудес. Главное – то, что у меня есть денежки, которые я нажил своим умом-разумом, никого не обидев.

– Были бы деньги, милый муженек, – сказала Тереса, – а как они достались – не важно: как бы вы их ни добыли, вы этим никого не удивите.

Санчика обняла отца и спросила, что он ей привез; она ждала его, как майского дождика. Жена взяла Санчо за руку, дочка принялась подгонять осла, и все четверо направились домой, оставив Дон Кихота в его доме на попечении экономки и племянницы, в обществе священника и бакалавра.

Дон Кихот, не желая терять ни дня, ни часа, тотчас же заперся с бакалавром и священником и рассказал им о своем поражении и о принятом им на себя обязательстве не выезжать из деревни в продолжение года. Как истый странствующий рыцарь, строго соблюдающий устав и правила своего рыцарского ордена, он намеревался выполнить в точности это обязательство, не отступая от него ни на шаг. Этот же год он решил прожить пастухом – бродить в уединении полей, свободно предаваясь своим пылким любезным мечтам и упражняясь в добродетельной пастушеской жизни.


– Быть может, – прибавил он, – и вы согласитесь присоединиться ко мне, если только более важные заботы не помешают вам. Я куплю стадо овец, вполне достаточное для того, чтобы мы могли назваться пастухами. Но главное сделано: я уж придумал вам прекрасные и звучные имена.


Священник попросил Дон Кихота сообщить им эти имена, и тот сказал, что себе самому он избрал имя пастуха Кихотиса, бакалавру – пастуха Карраскона, священнику – пастуха Куриамбро, а Санчо – пастушка Пансино. Оба друга были поражены новым безумием Дон Кихота. Однако боясь, как бы он опять не пустился на поиски рыцарских подвигов, и надеясь, что в течение года он образумится, они согласились на его новую затею и, одобрив эту нелепость как мысль разумную, обещали в ней участвовать.

– Мне это предложение особенно по сердцу, – заявил бакалавр. – Всему миру известно, что я знаменитый поэт. Скитаясь по полям, я смогу без устали слагать стихи. Но главное, сеньоры мои, вот что: необходимо, чтобы каждый из нас придумал имя для пастушки, которую он будет прославлять. Я убежден, что не останется ни одного дерева, как бы твердо оно ни было, на котором, согласно правилу и обычаю влюбленных пастухов, мы бы не написали и не вырезали имен наших пастушек.

– Превосходно! – вскричал Дон Кихот. – Но мне незачем изобретать имя для вымышленной пастушки. У меня есть несравненная Дульсинея Тобосская, слава этих берегов, украшение этих лугов, хранилище красоты, верх изящества, словом, та, к которой подойдет всякая хвала, как бы чрезмерна она ни была.

– Истинная правда, – сказал священник, – мы тоже поищем себе пастушек.

А Самсон Карраско прибавил:

– И назовем их самыми красивыми именами, какие только можно придумать. Если моя дама, вернее сказать, пастушка, будет называться Анна, я буду воспевать ее под именем Анарды; если это будет Франциска, я назову ее Франсенией; если Люсия – то Люсиндой. А Санчо Панса, если он вступит в наше содружество, пусть прославляет Тересу Пансу под именем Тересоны.

Дон Кихот рассмеялся при этом имени, а священник расхвалил его почтенное и добродетельное решение, снова обещав проводить вместе с ними все свободное от неотложных обязанностей время. Затем оба друга простились с Дон Кихотом, попросив его заботиться о своем здоровье и исполнять все необходимое для этого.

Судьбе было угодно, чтобы весь этот разговор услышали племянница и экономка; и, как только священник и бакалавр удалились, они вошли к Дон Кихоту, и племянница сказала:

– Что это значит, сеньор мой дядя? А мы-то думали, что ваша милость навсегда вернулась домой, чтобы вести здесь спокойную и почтенную жизнь. Но, оказывается, вы собираетесь броситься в новые приключения и стать пастухом, для того чтобы о вас говорили:

 
Пастушок, идешь откуда,
Ты куда, пастух, идешь?
 

Поверьте мне, ячменная солома слишком тверда, чтобы делать из нее свистульки.

А экономка прибавила:

– Неужели ваша милость думает, что будет в силах переносить полуденный зной летом, туманные вечера и завывание волков зимой? Конечно, нет. Это – занятие для людей крепких и закаленных, приученных к нему, можно сказать, с пеленок. Если выбирать меньшее из зол, то уж лучше быть странствующим рыцарем, нежели пастухом. Одумайтесь, сеньор, и последуйте моему совету: оставайтесь дома, занимайтесь своим хозяйством, почаще исповедуйтесь, подавайте милостыню бедным, – и пусть грех падет на мою душу, если все не устроится к лучшему.

– Тише, дочки, – сказал Дон Кихот, – я сам знаю, что мне надо делать. Уложите меня в постель. Мне что-то нездоровится. Но будьте уверены, что кем бы я ни был, странствующим рыцарем или, если удастся, пастухом, я всегда буду заботиться о ваших нуждах.

И добрые дочки поспешили исполнить желание Дон Кихота, уложили его в постель, накормили и окружили наилучшим уходом. Но, несмотря на все эти заботы и попечения, нашему рыцарю не суждено было поправиться. Ничто не вечно в этом мире, но все, от самого своего начала, клонится к закату, в особенности же человеческая жизнь; а так как жизнь Дон Кихота не обладала чудесной способностью замедлить свой бег, то его смерть наступила в ту минуту, когда он меньше всего этого ожидал. Произошло ли это вследствие меланхолии, в которую он впал после своего поражения, или от какой-либо другой причины, но только он заболел лихорадкой, продержавшей его в постели шесть дней. Друзья – священник, бакалавр и цирюльник – непрестанно навещали его, а Санчо Панса, добрый его оруженосец, не отходил от его изголовья. Полагая, что бедному идальго мешает поправиться тоска, порождаемая мыслью о том, что не исполнилось его желание увидеть Дульсинею освобожденной и расколдованной, они всячески старались развеселить Дон Кихота. Бакалавр уговаривал его приободриться и встать с постели, чтобы начать пастушескую жизнь; он, Самсон Карраско, уже сложил на этот случай великолепные стихи, которые затмят все ранее написанные эклоги; кроме того, он купил двух отличных собак, чтобы сторожить стадо: одна из них называлась Барсино, а другая Бутрон. Но все это не могло рассеять печали Дон Кихота.

Его друзья позвали врача; тот пощупал у Дон Кихота пульс и посоветовал нашему рыцарю подумать о своей душе, так как телу его грозит великая опасность. Дон Кихот спокойно выслушал его. Но не так отнеслись к словам доктора экономка, племянница и оруженосец, все они принялись так громко плакать, словно Дон Кихот уже лежит мертвым перед ними. А Дон Кихот попросил оставить его одного, так как ему захотелось поспать. Его желание было исполнено, и он проспал, как говорится, без просыпу целых шесть часов, так что экономка и племянница уже стали тревожиться, не скончался ли он во время сна. Однако по истечении указанного времени он проснулся и громко вскричал:

– Да будет благословен всемогущий бог, оказавший мне такую милость! Поистине милосердие его безгранично, и грехи человеческие не могут ни ослабить, ни отвратить его.

Племянница, внимательно вслушавшись в слова своего дяди, которые показались ей более разумными, чем обычные его речи, спросила:

– О чем это говорит ваша милость, сеньор мой? О каком таком милосердии и о каких грехах человеческих вы толкуете?

– О том милосердии, племянница, – ответил Дон Кихот, – которое в это мгновение проявил ко мне господь, – и мои собственные грехи не помешали этому. Сейчас я сужу обо всем трезво и ясно, потому что разум мой освободился от густого мрака неведения, которым его окутало злополучное и постоянное чтение презренных рыцарских романов. Теперь я признаю их нелепыми и лукавыми и горюю только о том, что просветление пришло ко мне слишком поздно и у меня уже нет времени и сил возместить зло, причиненное этими романами, чтением других книг – истинных светочей души. Я чувствую, племянница, что смерть близка, и мне хотелось бы умереть так, чтобы люди не считали мою жизнь очень плохой и чтобы за мной не утвердилась слава сумасшедшего. Правда, я был им, но я не хочу подтверждать этого своей смертью. Позови, милая, наших добрых друзей: священника, бакалавра Самсона Карраско и мастера Николаса, потому что я хочу исповедаться и составить завещание.

Однако племяннице не пришлось об этом хлопотать, ибо как раз в эту минуту трое друзей вошли в комнату. Как только Дон Кихот их увидел, он сказал:

– Поздравьте меня, добрые сеньоры: вы видите перед собою не странствующего рыцаря Дон Кихота Ламанчского, а идальго Алонсо Кехано, прозванного Добрым. С этой минуты я враг Амадиса Галльского и всего несметного полчища его потомков: мне ненавистны все нечестные истории странствующих рыцарей; я познал свое безумие и ту опасность, которой подверг себя, читая их; и ныне, когда милосердный господь просветил наконец мою голову, я предаю их осуждению.


Когда присутствующие услышали это, они решили, что им овладело какое-нибудь новое безумие, и Самсон сказал:

– Что это, ваша милость сеньор Дон Кихот? О чем это вы говорите как раз в ту минуту, когда пришла весть об освобождении Дульсинеи, когда уже все готово, чтобы нам начать прекрасную пастушескую жизнь? И тут-то ваша милость и хочет отречься от всех своих мечтаний!

– Бредни было все то, что я говорил до сих пор, – ответил Дон Кихот, – и поистине гибельные бредни. Но в минуту смерти, я, с божьей помощью, обращу их себе на пользу. Я чувствую, сеньоры, что смерть моя совсем близка; перестанем же шутить. Оставьте меня одного со священником, чтобы я исповедался, и приведите писца, чтобы я мог составить завещание, ибо в такую минуту не пристало человеку шутить со своей душой. Прошу вас, пока сеньор священник будет меня исповедовать, пошлите за писцом.

Присутствующие переглянулись, дивясь речам Дон Кихота, и хотя они не могли победить своих сомнений, но все же были склонны ему поверить. Тем более что к этим словам он прибавил много других, настолько связных и разумных, что все сомнения рассеялись, и присутствующие окончательно убедились, что он находится в здравом уме. Это внезапное превращение показалось им признаком его близкой смерти. Священник попросил всех выйти из комнаты и, оставшись с Дон Кихотом наедине, исповедал его. Бакалавр отправился за писцом и вскоре вернулся с ним и Санчо Пансой.


Когда Санчо, предупрежденный бакалавром, что его господину очень плохо, увидел экономку и племянницу, обливавшихся горькими слезами, он и сам расплакался, как ребенок. Исповедь вскоре окончилась, священник вышел и сказал:

– Алонсо Кехано Добрый действительно умирает, и он в самом деле в здравом уме и твердой памяти. Войдите к нему, чтобы присутствовать при составлении завещания.

Эти слова вызвали новый поток слез из глаз экономки, племянницы и доброго оруженосца Санчо Пансы, разразившихся горькими рыданиями и глубокими бесчисленными вздохами, ибо поистине Дон Кихот, в бытность свою простым идальго Алонсо Кехано Добрым и в бытность свою рыцарем Дон Кихотом Ламанчским, неизменно отличался кротостью и приветливостью, за что его любили не только близкие, но и все, кто его знал. Вместе с другими вошел писец. После того как он написал заголовок завещания, Дон Кихот, с соблюдением всех полагающихся при этом христианских правил, приступил к перечислению пунктов и начал так:

– Прежде всего я желаю, чтобы деньги, находящиеся у Санчо Пансы, которого во время моего безумия я сделал своим оруженосцем, были оставлены ему в вознаграждение за его службу. И если, будучи безумным, я помог ему получить в управление остров, то теперь, в здравом уме, я отдал бы ему, если бы мог, целое королевство, ибо этого заслуживают его простая душа и верное сердце.

И, обратясь к Санчо, он прибавил:

– Прости меня, мой друг, что из-за меня ты тоже прослыл безумным, ибо по моей вине ты впал в такое же заблуждение, в каком пребывал я, поверив, что были на свете и сейчас еще есть странствующие рыцари.

– Ах, – воскликнул Санчо, заливаясь слезами, – не умирайте, ваша милость мой сеньор, а послушайтесь моего совета – живите еще много лет. Потому что величайшее безумие, которое может совершить человек, – это умереть так, ни с того, ни с сего, от одной тоски, когда никто его не убивал, никто не изводил, никто не злоумышлял против него. Прошу вас, встаньте-ка с постели да пойдемте-ка бродить по полям, одевшись пастухами, как было у нас решено. Быть может, за каким-нибудь кустом мы найдем освобожденную сеньору Дульсинею, и тогда нам не останется желать ничего на свете. А если вы умираете от мысли, что вас победили, то свалите вину на меня; скажите, что вас вышибли из седла потому, что я плохо подтянул подпругу Росинанту. К тому же ваша милость сами читали в своих рыцарских книгах, как часто случается, что один рыцарь вышибает другого из седла. Побежденный сегодня – завтра сам оказывается победителем.


– Конечно, – сказал Самсон, – добрый Санчо Панса судит об этих делах вполне правильно.

– Тише, сеньоры, – сказал Дон Кихот. – Я был сумасшедшим, а теперь я в здравом уме, я был Дон Кихотом Ламанчским и снова стал Алонсо Кехано Добрым. Пусть мое раскаяние и моя искренность возвратят мне ваше прежнее уважение. А теперь, сеньор писец, пишите дальше.

«Я завещаю все мое движимое и недвижимое имущество племяннице Антонии Кехано с тем, чтобы она произвела уплату тех сумм, которые я отказываю другим лицам, и в том числе прежде всего прошу уплатить жалованье моей экономке за все время, что она мне прослужила, а сверх того выдать ей двадцать дукатов на платье. Душеприказчиками моими назначаю сеньора священника и сеньора бакалавра Самсона Карраско, при сем присутствующих.


Кроме того, я желаю, чтобы моя племянница Антония Кехано, если она захочет выйти замуж, выбрала мужем человека, про которого будет точно известно, что он не знаком с рыцарскими романами. Если же окажется, что он читал их, а моя племянница все же пожелает выйти за него замуж, тогда я лишаю ее наследства и прошу моих душеприказчиков употребить все мое имущество на добрые дела».

На этом Дон Кихот окончил свое завещание и, лишившись чувств, вытянулся на постели. В продолжение трех дней, которые идальго еще прожил, он почти все время лежал без сознания. Весь дом был в тревоге. Тем не менее племянница кушала, экономка пропускала стаканчик, и Санчо тоже ублажал себя: так ожидание наследства смягчает и подавляет в наследниках естественную печаль, которую вызывает мысль о смерти. Наконец Дон Кихот, по совершении над ним всех таинств, тихо скончался, окруженный плачущими домочадцами и друзьями. Писец, при этом присутствовавший, заметил, что ни в одном рыцарском романе он не читал, чтобы какой-нибудь странствующий рыцарь умирал в своей постели так спокойно и по-христиански, как Дон Кихот.

Не будем описывать слез Санчо, племянницы и экономки Дон Кихота; не будем приводить всех эпитафий, начертанных на гробнице Дон Кихота, за исключением одной, сочиненной Самсоном Карраско:

 
Здесь лежит идальго смелый,
Чья отвага забрела
В столь высокие пределы,
Что и смерть не возмогла
Прах смирить похолоделый.
Пренебрегши миром шумным,
Он бродил виденьем темным
Добрым людям на забаву
И, стяжав навеки славу.
Умер мудрым, жив безумным.
 

Таков был конец хитроумного ламанчского идальго, историю которого автор правдиво рассказал в этом романе.


Сервантес и его роман

В 1605 году в Испании вышла книга, сразу приковавшая к себе всеобщее внимание. Книга эта была острой и забавной пародией на рыцарские романы, которыми зачитывалась тогда вся страна. Автор ее ставил своей задачей «внушить людям отвращение к нелепым рыцарским историям». Он достиг своей цели: после «Дон Кихота» рыцарский роман навсегда вышел из моды. Но странное дело: рыцарский роман умер, а пародия на него осталась жить. Прошли века, а интерес к ней не гаснет, но разгорается все ярче и ярче. Она приобрела всемирную славу, переведена на множество языков; о ней написаны сотни книг, имена ее героев стали нарицательными, а многие выражения – пословицами.

Эта повесть о безумном идальго поднимает такие темы и выражает такие чувства, которые и поныне волнуют людей. В ней воплощены основные черты той эпохи, когда она была создана, и нашел свое отражение богатый опыт беспокойной скитальческой жизни ее автора.

Мигель де Сервантес Сааведра родился в 1547 году в небольшом городке Алькала де Энарес, неподалеку от Мадрида. Он был сыном обедневшего идальго, занимавшегося врачебной практикой. Недостаток средств помешал Мигелю получить правильное образование, но рано пробудившаяся страсть к литературе и театру помогла ему восполнить пробелы школьных занятий. Еще мальчиком он мечтал сделаться поэтом, драматургом, писателем, и его мадридский учитель, гуманист Хуан Лопес де Гойос, всячески поддерживал его в этих намерениях. Однако жестокая нужда заставила Сервантеса подумать о службе. Устроиться в Испании ему не удалось, и в 1569 году он поступил на должность простого слуги в свиту кардинала Аквавивы и уехал в Италию, в Рим.

Унизительная служба у кардинала не могла его удовлетворить. Как раз в это время папа, испанский король Филипп II и Венецианская республика предприняли войну против турок. Сервантес покидает двор Аквавивы и поступает волонтером в действующую армию. Следующие четыре года Сервантес проводит в непрерывных походах и сражениях. Мужество и беззаветная отвага создали ему блестящую репутацию в полку, а неистощимая бодрость и веселость сделали его любимцем товарищей. В морской битве при Лепанто (1571 г.) он был тяжело ранен в грудь и утратил способность владеть левой рукой – «для большей славы правой», как он любил говорить позднее.

В 1575 году военные действия затихли, и Сервантес решает вернуться на родину. Кроме изувеченной руки да рекомендательных писем от главнокомандующего и от неаполитанского вице-короля, он ничего не везет туда. Зато он повидал Италию, долго жил в Риме и Неаполе, изучил итальянский язык, познакомился с лучшими творениями итальянских гуманистов. В голове у него роится множество литературных планов, он полон самых радужных надежд и только о том и думает, чтобы поскорее попасть в Мадрид.

На пути из Неаполя домой его подстерегает тяжелое испытание. Корабль, на котором он плывет, захвачен мавританскими пиратами и отведен в Алжир. Пять долгих лет Сервантес томится в неволе. Рискуя жизнью, он предпринимает не одну попытку к бегству, но все они кончаются неудачей. Только в 1580 году он освобождается из плена за крупный выкуп и попадает наконец в Испанию.

Родина встречает его нерадостно. Отец с матерью влачат полунищенское существование. Власти проявляют к нему полное безучастие. Прославленный своей доблестью, увечный воин выброшен на улицу. Сервантес обращается к литературе. Год за годом он мужественно борется с жестокой нуждой, пробуя свои силы в разных областях литературы. Но неудачи по-прежнему преследуют его. Сервантес еще не нашел себя, он всецело во власти литературных традиций, он творит в избитых литературных формах, и его своеобразный гений не может свободно развернуться. Стихи его проходят незамеченными, пастушеский роман «Галатея» не имеет успеха. Драмы – а он написал их свыше двадцати – сходят со сцены после первого же представления.

Сервантесу грозит полная нищета. В 1587 году он покидает Мадрид, чтобы занять незавидное место сборщика зерна, а позднее сборщика недоимок в Севилье. Он окунается в самую гущу провинциальной жизни Испании того времени, знакомится с бытом и нравами крестьян, богатеев, мелких дворянчиков. В 1597 году Сервантеса постигает новая беда: он доверил крупные казенные деньги одному банкиру, а тот исчез вместе с ними. Сервантес попадает в тюрьму. Правда, друзья довольно скоро выручают его, но в 1598 и 1602 годах он снова подвергается тюремному заключению.

Только в 1604 году ему удается рассчитаться с казной, и власти наконец оставляют его в покое. Все эти годы он ведет нищенское, полуголодное существование, перебиваясь случайными заработками и подачками друзей.

Но и среди самой отчаянной нужды и унижений спокойное мужество, ясное расположение духа и веселость не оставляют Сервантеса. Именно в эти годы он задумывает и пишет своего «Дон Кихота». Форма свободной пародии открыла широкий простор для его неистощимой фантазии и несравненного юмора. Его гений получил наконец возможность проявиться во всем своем блеске, и книга дошла до читателя. Первый том «Дон Кихота», вышедший в 1605 году, имел исключительный успех. Но материальной обеспеченности своему автору он не принес. Сервантес по-прежнему ведет полунищенское существование в Вальядолиде и Мадриде. Силы его явно слабеют, но он с прежней страстью продолжает отдаваться литературе.

За последние годы жизни, кроме второго тома «Дон Кихота» (1615 г.), Сервантес выпускает сборник блестящих новелл («Назидательные новеллы»), сатирическую поэму «Путешествие на Парнас», больше десятка комедий и интермедий и затевает новый фантастический роман. Но смерть стоит уже у него за плечами. Он умер 23 апреля 1616 года, едва успев набросать посвящение к неоконченной книге.

Такова была многотрудная жизнь великого писателя. Можно себе представить, какой огромный и пестрый запас самых разнообразных впечатлений и наблюдений у него накопился. И он широко использовал этот опыт в своем романе, который по богатству содержания и своеобразию художественной формы является одним из самых замечательных литературных памятников эпохи Возрождения.

Это была эпоха, когда глубокие перемены совершались в жизни Европы. Капитализм шел на смену обветшавшему феодальному строю с его отсталыми формами хозяйства. Торговля переживала необычайный подъем. Открытие Америки и морского пути в Индию еще больше расширило ее обороты. Спрос на европейские товары – ткани, сукно, кожу, железные изделия – рос непрерывно. Начали возникать мануфактуры, появились первые крупные предприниматели.

Торговля с заокеанскими странами велась при помощи хищнических приемов и приносила огромные барыши. Поток золота лился в Европу из далеких колоний, создавались колоссальные состояния. Города быстро богатели и приобретали все больший вес и значение. Городские магнаты соперничали с феодальным дворянством не только в блеске и роскоши жизни, но и во влиянии на ход государственных дел.

Власть феодальных сеньоров постепенно ограничивалась. Дробление страны на ряд отдельных феодальных владений с собственными законами, налогами и пошлинами, которые произвольно устанавливались феодалами, крайне стесняло развитие торговли и промышленности. Новый хозяйственный порядок нуждался в крепкой центральной власти, в единообразных законах, в устранении всяких перегородок между отдельными провинциями. Шло образование централизованных национальных государств.

Так, шаг за шагом капитализм распространял свое влияние на все области хозяйственной и политической жизни Европы. Конечно, ломая цепи старого, феодального рабства, он приносил трудящимся новые, не менее тяжкие. Уже первые шаги его – в пору так называемого первоначального накопления – отмечены беспощадным истреблением и порабощением мирных жителей заокеанских владений, чудовищной эксплуатацией на мануфактурах, разорением крестьян, которых сгоняли с их участков, превращаемых в пастбища для овец, ибо торговля шерстью приносила огромный доход.

И все же в своей борьбе с отживающим феодальным строем капитализм выступал как прогрессивная историческая сила. Борьба эта была упорна и ожесточенна и велась на всех фронтах. Но особый размах и широту приобрела она в области духовной культуры. Здесь она вызвала к жизни огромное культурное движение, которое Энгельс назвал «величайшим прогрессивным переворотом, пережитым до того человечеством».

Основу этого движения составляло стремление вырвать человека из призрачного, фантастического мира, созданного католической религией, и приблизить его к миру реальной действительности. Новое культурное движение решительно отвергло подчинение разума слепой вере и провозгласило его право на свободное изучение природы и человеческой жизни. Отвлеченным измышлениям церковной схоластики оно противопоставило науку, основанную на фактах.

Если средневековый ученый искал объяснения тому или иному явлению природы или жизни в заплесневелых томах богословских сочинений, то ученый эпохи Возрождения обращался к живому опыту, наблюдал, исследовал, мерял и вычислял. Желая узнать строение вселенной, он изучал движение планет и звезд и старался подметить законы этого движения, а не выискивал в Библии различные сказки о небесных светилах. Интересуясь строением человеческого тела, он обращался не к библейскому рассказу о сотворении человека богом, но наблюдал дыхание, движение крови, вскрывал трупы, изучал деятельность различных органов. Он ставил физические и химические опыты, изобретал научные приборы, устраивал лаборатории. Так мало-помалу воздвигалось здание точной науки, которая не только коренным образом изменила все взгляды человека на природу и жизнь, но и явилась могучим орудием покорения природы.

Но мало этого. Новое культурное движение подвергло уничтожающей критике аскетическое учение церкви о греховности всего земного и восстановило право личности на удовлетворение всех земных влечений, потребностей и желаний. Поэты, художники и ваятели Возрождения в прекрасных стихах и великолепных картинах и статуях прославляли земное счастье человека, величие и силу его страстей, красоту человеческого тела.

Возрождение разрушило монополию церкви на исключительное обладание истиной. Исчезли и все притязания мертвой церковной латыни на роль единственного литературного языка. Живые народные языки – итальянский, французский, испанский, английский – очень быстро вошли в систему нового просвещения, а вместе с ними проникли туда и народная литература, фольклор, предания, поверья. Это великое культурное движение по самому своему существу было реалистическим, ибо оно стремилось вырваться из тесного круга предвзятых суждений богословской схоластики на просторы непосредственного изучения природы и жизни. А в то же время оно носило черты подлинной народности, поскольку многое в нем будило живое сочувствие широких народных масс.

Обе эти характерные черты эпохи ярко проявляются в произведении Сервантеса.

Ему было нетрудно найти центральный образ своего романа в окружающей действительности. Обнищавший идальго, с презрением отворачивающийся от современности и грезящий о прошлом, – типичная фигура тогдашней испанской жизни.

В середине XVI века Испания, в силу особых условий своего развития, переживала глубокий экономический кризис. Этот кризис пагубно отразился на хозяйственной жизни страны. Начавшийся в XV веке переход к новым, капиталистическим формам производства приостановился. Испания, все еще занимавшая положение «первой державы Европы», начала явно клониться к упадку. Гибельная политика Филиппа II, стремившегося к мировому господству, истощала страну. Казна была опустошена, огромные налоги и поборы ложились тяжким бременем на народ. Промышленность и ремесла хирели, земледелие падало, труд обесценивался. Население нищало все больше и больше.

Мелкое дворянство – идальго – не избежало общей участи. Уже самый переход к новым формам хозяйства был для идальго непосилен, так как на это у него не хватало средств, а теперь кризис, разразившийся над Испанией, только довершил его разорение. Всякий, кто мог, уходил на королевскую службу, остальные бедствовали, пускались в сомнительные предприятия. В какой-то мере Сервантес и сам был таким полунищим идальго, пытавшимся приложить свои силы на разных поприщах. Но Сервантес обладал великим творческим дарованием, а богатая самыми разнообразными событиями и впечатлениями личная жизнь научила его глубокому пониманию действительности. Проникнутый лучшими стремлениями своей эпохи, он вложил в образ нищего идальго совершенно оригинальное, глубокое содержание.

iknigi.net

Читать онлайн электронную книгу Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский The Ingenious Gentleman Don Quixote of La Mancha - Глава LXXIV бесплатно и без регистрации!

О том, как Дон Кихот занемог, о составленном им завещании и о его кончине

Ничто на земле не вечно, все с самого начала и до последнего мгновения клонится к закату, в особенности жизнь человеческая, а как небо не наделило жизнь Дон Кихота особым даром замедлять свое течение, то смерть его и кончина последовала совершенно для него неожиданно; может статься, он сильно затосковал после своего поражения, или уж так предуготовало и распорядилось небо, но только он заболел горячкой, продержавшей его шесть дней в постели, и все это время его навещали друзья: священник, бакалавр и цирюльник, добрый же оруженосец Санчо Панса не отходил от его изголовья. Друзья, полагая, что так на него подействовало горестное сознание своего поражения и своего бессилия освободить и расколдовать Дульсинею, всячески старались развеселить Дон Кихота, а бакалавр все твердил, чтобы он переломил себя, встал с постели и начал вести пастушескую жизнь, на каковой предмет у него, бакалавра, уже, мол, заготовлена эклога почище Саннадзаровых, и что он, бакалавр, уже купил у кинтанарского скотовода на собственные деньги двух славных псов, чтобы сторожить стадо, из коих одного кличут Муругим, а другого Птицеловом. Все это, однако ж, не могло развеять печаль Дон Кихота.

Друзья послали за лекарем; тот пощупал пульс, остался им недоволен и посоветовал Дон Кихоту на всякий случай подумать о душевном здравии, ибо телесному его здравию грозит, мол, опасность. Дон Кихот выслушал его спокойно, но не так отнеслись к этому ключница, племянница и оруженосец – они горькими слезами заплакали, точно Дон Кихот был уже мертв. Лекарь высказался в том смысле, что Дон Кихота губят тоска и уныние. Дон Кихот попросил оставить его одного, ибо его, дескать, клонит ко сну. Желание это было исполнено, и он проспал более шести часов подряд, как говорится, без просыпу, так что ключница и племянница уже забеспокоились, не умер ли он во сне. По прошествии указанного времени он, однако ж, пробудился и громко воскликнул:

– Благословен всемогущий бог, столь великую явивший мне милость! Милосердие его воистину бесконечно, и прегрешения человеческие не властны ни ограничить его, ни истощить.

Племянница слушала дядю своего со вниманием, и речи его показались ей разумнее обыкновенного, во всяком случае – разумнее того, что он говорил во время болезни, а потому она обратилась к нему с такими словами:

– О чем это вы толкуете, дядюшка? Кажется, это что-то новое? О каком таком милосердии и о каких человеческих прегрешениях вы говорите?

– О том самом милосердии, племянница, которое в этот миг, невзирая на мои прегрешения, проявил ко мне господь, – отвечал Дон Кихот. – Разум мой прояснился, теперь он уже свободен от густого мрака невежества, в который его погрузило злополучное и постоянное чтение мерзких рыцарских романов. Теперь я вижу всю их вздорность и лживость, и единственно, что меня огорчает, это что отрезвление настало слишком поздно и у меня уже нет времени исправить ошибку и приняться за чтение других книг, которые являются светочами для души. Послушай, племянница: я чувствую, что умираю, и мне бы хотелось умереть так, чтобы люди удостоверились, что жил я не напрасно, и чтобы за мной не осталось прозвание сумасшедшего, – пусть я и был таковым, однако же смертью своей я хочу доказать обратное. Позови, голубушка, добрых моих друзей, священника, бакалавра Самсона Карраско и цирюльника маэсе Николаса: я хочу исповедаться и составить завещание.

Племяннице, однако ж, не пришлось за ними бежать, ибо как раз в это время все трое вошли к Дон Кихоту в комнату. Как скоро Дон Кихот их увидел, то повел с ними такую речь:

– Поздравьте меня, дорогие мои: я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, за свой нрав и обычай прозванный Добрым. Ныне я враг Амадиса Галльского и тьмы-тьмущей его потомков, ныне мне претят богомерзкие книги о странствующем рыцарстве, ныне я уразумел свое недомыслие, уразумел, сколь пагубно эти книги на меня повлияли, ныне я по милости божией научен горьким опытом и предаю их проклятию.

Трое посетителей, послушав такие речи, решили, что Дон Кихот, видимо, помешался уже на чем-то другом. И тут Самсон сказал ему:

– Как, сеньор Дон Кихот? Именно теперь, когда у нас есть сведения, что сеньора Дульсинея расколдована, ваша милость – на попятный? Теперь, когда мы уже совсем собрались стать пастухами и начать жить по-княжески, с песней на устах, ваша милость записалась в отшельники? Перестаньте ради бога, опомнитесь и бросьте эти бредни.

– Я называю бреднями то, что было до сих пор, – возразил Дон Кихот, – бреднями воистину для меня губительными, однако с божьей помощью я перед смертью обращу их себе на пользу. Я чувствую, сеньоры, что очень скоро умру, а потому шутки в сторону, сейчас мне нужен духовник, ибо я желаю исповедаться, а затем – писарь, чтобы составить завещание. В такую минуту человеку не подобает шутить со своею душою, вот я и прошу вас: пока священник будет меня исповедовать, пошлите за писарем.

Присутствовавшие переглянулись – до того поразил их Дон Кихот, и хотя и не без колебаний, однако же все были склонны придать его словам веру. И это внезапное превращение безумца в здравомыслящего показалось им явным признаком того, что смерть его близка, ибо к вышеприведенным речам он присовокупил еще и другие, столь связные, столь проникнутые христианским духом и столь разумные, что все их сомнения в конце концов рассеялись и они совершенно уверились, что рассудок к Дон Кихоту вернулся.

Священник попросил всех удалиться и, оставшись с Дон Кихотом наедине, исповедал его. Бакалавр пошел за писарем и не в долгом времени возвратился вместе с ним и с Санчо Пансой; Санчо же еще раньше узнал от бакалавра, в каком состоянии находится его господин, и теперь он, видя, что ключница и племянница плачут, искривил лицо и залился слезами. После исповеди священник вышел и сказал:

– Алонсо Кихано Добрый, точно, умирает и, точно, находится в здравом уме. Пойдемте все к нему, сейчас он будет составлять завещание.

Слова эти вызвали новый порыв отчаяния у ключницы, племянницы и доброго оруженосца Санчо Пансы: из очей у них, и без того уже влажных, так и хлынули слезы, а из груди беспрестанно вырывались глубокие вздохи, ибо и в самом деле, как уже было замечено, Дон Кихот всегда, будучи просто-напросто Алонсо Кихано Добрым, равно как и Дон Кихотом Ламанчским, отличался кротостью нрава и приятностью в обхождении, за что его и любили не только домашние, но и все, кто его знал. Вместе с прочими к нему вошел и писарь, и после того как он написал заголовок завещания, Дон Кихот, помолившись богу и соблюдая все, что по христианскому обряду в сем случае полагается, приступил к составлению завещания и начал так:

–  Item , я желаю, чтобы денег моих, находящихся на руках у Санчо Пансы, которого я в пору моего помешательства взял в оруженосцы, с него не требовали и отчета в них не спрашивали ввиду того, что у нас с ним свои счеты; буде же за вычетом причитающейся ему суммы что-либо из них останется, то пусть он этот остаток возьмет себе: деньги небольшие, а ему они пригодятся, и уж если я в состоянии умопомешательства способствовал тому, что его сделали губернатором острова, то ныне, находясь в здравом уме, я пожаловал бы ему, если б мог, целое королевство, ибо простодушие его и преданность вполне этого заслуживают.

Тут он обратился к Санчо и сказал:

– Прости, друг мой, что из-за меня ты также прослыл сумасшедшим и, как и я, впал в заблуждение и поверил, что были на свете странствующие рыцари и существуют якобы и поныне.

– Ах! – со слезами воскликнул Санчо. – Не умирайте, государь мой, послушайтесь моего совета: живите много-много лет, потому величайшее безумие со стороны человека – взять да ни с того ни с сего и помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски. Полно вам в постели валяться, вставайте-ка, одевайтесь пастухом – и пошли в поле, как у нас было решено: глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную сеньору Дульсинею, а уж это на что бы лучше! Если же вы умираете от огорчения, что вас одолели, то свалите все на меня: дескать, вы упали с Росинанта, оттого что я плохо подтянул подпругу, да и потом вашей милости известно из рыцарских книг, что это самая обыкновенная вещь, когда один рыцарь сбрасывает другого наземь: сегодня его одолели, а завтра – он.

– Разумеется, – сказал бакалавр, – добрый Санчо Панса в рассуждении сего совершенно прав.

– Полно, сеньоры, – молвил Дон Кихот, – новым птицам на старые гнезда не садиться. Я был сумасшедшим, а теперь я здоров, я был Дон Кихотом Ламанчским, а ныне, повторяю, я – Алонсо Кихано Добрый. Искренним своим раскаянием я надеюсь вновь снискать то уважение, коим я некогда у вас пользовался, вы же, господин писарь, пишите дальше. Item, завещаю все мое достояние здесь присутствующей племяннице моей Антонии Кихано с тем, однако ж, условием, чтобы предварительно из него была изъята часть, предназначаемая мною для иных целей; и прежде всего я желаю, чтобы ключнице моей было уплачено положенное ей жалованье за все то время, что она у меня прослужила, а сверх того прошу выдать ей двадцать дукатов на платье. Душеприказчиками же моими назначаю господина священника и господина бакалавра Самсона Карраско, здесь присутствующих. Item, желаю, чтобы племянница моя Антония Кихано, буде она вознамерится выйти замуж, выходила за такого человека, о котором ей было бы заранее известно, что он о рыцарских романах не имеет понятия; если же будет установлено, что он их читал, а племянница моя все же захочет выйти за него замуж и действительно выйдет, то в сем случае я лишаю ее наследства и прошу душеприказчиков моих употребить его по их благоусмотрению на добрые дела. Item, прошу вышепоименованных господ душеприказчиков, если им когда-нибудь доведется познакомиться с сочинителем книги, известной под названием Второй части подвигов Дон Кихота Ламанчского, передать ему покорнейшую мою просьбу простить меня за то, что я неумышленно дал ему повод написать такие нелепые вещи, какими полна его книга, ибо, отходя в мир иной, я испытываю угрызения совести, что послужил для этого побудительною причиною.

На этом Дон Кихот окончил свое завещание и, лишившись чувств, вытянулся на постели. Все в испуге бросились ему на помощь; и в течение трех дней, которые Дон Кихот еще прожил после того, как составил завещание, он поминутно впадал в забытье. Весь дом был в тревоге; впрочем, это отнюдь не мешало племяннице кушать, а ключнице прикладываться к стаканчику, да и Санчо Панса себя не забывал: надобно признаться, что мысль о наследстве всегда умаляет и рассеивает ту невольную скорбь, которую вызывает в душе у наследников умирающий. Наконец, после того как над Дон Кихотом были совершены все таинства и после того как он, приведя множество веских доводов, осудил рыцарские романы, настал его последний час. Присутствовавший при этом писарь заметил, что ни в одном рыцарском романе не приходилось ему читать, чтобы кто-нибудь из странствующих рыцарей умирал на своей постели так спокойно и так по-христиански, как Дон Кихот; все окружающие продолжали сокрушаться и оплакивать его, Дон Кихот же в это время испустил дух, попросту говоря – умер.

Тогда священник попросил писаря выдать свидетельство, что Алонсо Кихано Добрый, обыкновенно называемый Дон Кихотом Ламанчским, действительно преставился и опочил вечным сном; свидетельство же это понадобилось ему для того, чтобы какой-нибудь другой сочинитель, кроме Сида Ахмета Бен-инхали, не вздумал обманным образом воскресить Дон Кихота и не принялся сочинять длиннейшие истории его подвигов. Таков был конец хитроумного ламанчского идальго; однако ж местожительство его Сид Ахмет точно не указал, дабы все города и селения Ламанчи оспаривали друг у друга право усыновить Дон Кихота и почитать его за своего уроженца, подобно как семь греческих городов спорили из-за Гомера.

Мы не станем описывать, как плакали Санчо, племянница и ключница Дон Кихота, равно как не будем приводить новые эпитафии, ему посвященные, за исключением лишь следующей, сочиненной Самсоном Карраско:

Под плитою сей замшелой

Спит идальго, до того

Телом мощный, духом смелый,

Что бессмертья не сумела

Даже смерть лишить его.

Он по всей стране скитался,

Всем посмешищем служил,

С мненьем света не считался,

Но, хотя безумцем жил,

С жизнью, как мудрец, расстался.

А премудрый Сид Ахмет говорит, обращаясь к своему перу:

«Здесь, на этом крючке и медной проволоке, ты и будешь висеть, перо мое, не знаю, хорошо или же дурно очиненное, и ты будешь жить здесь века и века, если только какие-нибудь дерзновенные и злочестивые сочинители не снимут тебя, дабы осквернить. Однако, прежде нежели они к тебе прикоснутся, предостереги их и произнеси как можно внушительнее:

Прочь, баловники, ступайте

И меня не беспокойте!

Суждено, король, лишь мне

Совершить подобный подвиг.

Для меня одного родился Дон Кихот, а я родился для него; ему суждено было действовать, мне – описывать; мы с ним составляем чрезвычайно дружную пару – назло и на зависть тому лживому тордесильясскому писаке, который отважился (а может статься, отважится и в дальнейшем) грубым своим и плохо заостренным страусовым пером описать подвиги доблестного моего рыцаря, ибо этот труд ему не по плечу и не его окоченевшего ума это дело; и если тебе доведется с ним встретиться, то скажи ему, чтобы он не ворошил в гробу усталые и уже истлевшие кости Дон Кихота и не смел, нарушая все права смерти, перетаскивать их в Старую Кастилию, не смел разрывать его могилу, в которой Дон Кихот воистину и вправду лежит, вытянувшись во весь рост, ибо уже не способен совершить третий выезд и новый поход; а дабы осмеять бесконечные походы бесчисленных странствующих рыцарей, довольно, мол, первых двух его выездов, которые доставили удовольствие и понравились всем, до кого только дошли о них сведения, будь то соотечественники наши или же чужестранцы. Подав сей благой совет недоброжелателю твоему, ты исполнишь христианский свой долг, я же буду счастлив и горд тем, что первый насладился в полной мере, как того желал, плодами трудов своих, ибо у меня иного желания и не было, кроме того, чтобы внушить людям отвращение к вымышленным и нелепым историям, описываемым в рыцарских романах; и вот, благодаря тому что в моей истории рассказано о подлинных деяниях Дон Кихота, романы эти уже пошатнулись и, вне всякого сомнения, скоро падут окончательно». Vale.

Конец

librebook.me

С днем рождения, Дон Кихот! Размышления о знаменитом странствующем рыцаре

Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих.

Евангелие от Матфея 4:4

Нужен ли сегодня людям роман Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (первый том которого появился в 1605 году, а второй – в 1615 году), и сохранил ли актуальность сам образ Дон Кихота?

С точки зрения бизнесмена этот роман и его главный герой представляют несомненную пользу как потенциальный товар в индустрии развлечения, не говоря уже об отсутствии копирайта на экранизацию и издание книг. Любопытно, не появился ли в продаже игрушечный набор пластмассовых фигурок персонажей романа, включая набор ветряных мельниц, которые одним нажатием кнопки превращаются в чудовищных великанов? Для тех, кто задумывается о смысле жизни и чье знание истории не ограничивается туманными воспоминаниями детства или семейными и национальными преданиями о том, что было за несколько лет до их рождения, было бы чрезвычайно интересно узнать, существовали когда-нибудь в Испании или в других странах игрушечные Дон Кихот, Санчо Панса, конь Росинант и ослик Серый? Может быть, только взрослые способны всерьез воспринимать безумства Дон Кихота, а для детей эта история остается лишь увлекательной игрой, ведь в их воображении предметы повседневного обихода легко превращаются во что-то сказочное: медный таз – в рыцарский шлем, ветряные мельницы – в злых великанов, привычная земная рутина – в мир подвигов и приключений. Представьте себе, как дети стали бы играть в Дон Кихота:

– Ну ладно, ладно… – неохотно соглашается тот, кто постарше. – Теперь я буду Санчо, а ты – чокнутый Дон Кихот. Наш гараж будет постоялым двором, ты сделаешь вид, что это заколдованный замок, который ты охраняешь, а я сделаю вид, что ты сбрендил, потому что это туфта!

Гм, как-то не слишком убедительно…

В отличие от американцев, большинство моих русских друзей воспринимают эту книгу и образ Дон Кихота гораздо серьезнее и ближе к сердцу. Почти все они читали роман и делали это с удовольствием, а не только по требованию школьной программы. Когда я спросил одну не слишком образованную русскую женщину, читали ли она «Дон Кихота», то получил ответ: «Да кто же его не читал?» Американцы же задают практический вопрос: «Зачем тратить столько времени на чтение выдуманных историй о каком-то сумасшедшем старике, который воображал себя рыцарем?» Хотя первый английский перевод второго тома «Дон Кихота» был опубликован уже в год основания Плимутской колонии (1620), не превратилась ли Америка к началу двадцать первого века в самую прагматичную и враждебную романтике цивилизацию, чей стиль жизни, культура и образ мышления стали примером для подражания в остальных странах мира?

Дон Кихот читает рыцарские романы. Иллюстрация Г. Доре (1863)

По-моему, американцы склонны воспринимать «Дон Кихота» как смешную, хотя и неоправданно затянутую историю, как забаву и развлечение, и предпочитают двухчасовую экранизацию чтению многих сотен страниц романа. Возможно, они и правы, если главной целью автора было развлечь читателя. При этом русские скорее видят в творении Сервантеса источник духовного обогащения и просвещения. С одной стороны, это может быть связано c многовековой духовной традицией юродства, ведь Дон Кихот представляет собой не что иное, как испанский вариант юродивого эпохи Возрождения; с другой стороны, на это могли повлиять недавние десятилетия советской жизни с ее ужасными бытовыми условиями и абсурдом. Что касается Санчо Пансы, более приземленного персонажа из неразлучной парочки (panza по-испански значит «пузо»), то нынешняя эпидемия ожирения в Соединенных Штатах может стать настоящим воплощением его идеалов: как известно, Санчо всегда был готов хорошо поесть и выпить. Рыцарю Печального Образа и его толстому оруженосцу было бы очень трудно поститься в современной Америке, где даже в самых маленьких городках так много ресторанов быстрого питания. Можно ли вообразить их приключения, если перенести действие романа Сервантеса в Америку XXI века?

В дневнике Достоевского есть такие слова о «Дон Кихоте»: Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли[1]. Интересно, в какой период своей жизни Достоевский написал это? По моему мнению, такое высказывание выявляет поистине безнадежный взгляд на жизнь, мир и человечество, что свидетельствует как о психологической глубине русского писателя, так и о состоянии человеческой природы. Но если все же неохотно признать это безнадежное состояние и отсутствие всяких перспектив, то комический рыцарь-безумец не от мира сего, жертвующий собой во имя благородных идеалов (а затем отрекающийся от своего безумия на смертном одре), может стать единственной надеждой для человечества, если оно хочет обрести смысл жизни.

Дон Кихот и Санчо Панса.
Иллюстрация Г. Доре (1863)

Прожив в Москве десять лет и вспоминая, с какой любовью и пониманием русские интеллектуалы отзывались о Дон Кихоте, я почувствовал необходимость перечитать эту книгу. А совсем недавно, размышляя о собственном полувековом жизненном опыте, о моих мечтах, достижениях и разочарованиях, я вспомнил, как Дон Кихот после недельной горячки вдруг осознал, что прожил свою жизнь глупцом, сумасшедшим, и вскоре после этого скончался. Понимая, что описанное Сервантесом поражение, уныние и смерть Дон Кихота, осознавшего свое безумие, надо воспринимать в более широком контексте, а также желая понять, почему же он умер так скоро, я решил перечесть все, что предшествовало этому финалу: все 780 страниц моего дешевого вордсвортовского издания.

Не успев дочитать книгу в Москве перед короткой поездкой в Турцию, а затем – в Шотландию, где я намеревался провести летний отпуск и обновить российскую визу, я оторвал последние 200 страниц от тяжеленного двухдюймового тома и взял эту часть с собой. Но все-таки закончить чтение мне удалось только осенью по возвращении в Москву – как раз к выходу юбилейной программы на Би-би-си.

В сентябре 2005 года Всемирная служба Би-би-си транслировала дискуссионную программу, посвященную 400-летию публикации первого тома «Дон Кихота». Обсуждая роман Сервантеса, Дорис Лессинг призналась, что в юности не могла дочитать эту книгу до конца. Разумеется, такие случаи не редкость, и это относится не только к американским старшеклассникам (вроде меня), которые почти никогда не добираются до этого романа в списке книг для летнего чтения, а ведь для многих из них это единственный случай в жизни, когда им предлагают прочитать его. Теперь-то я понимаю, что роман предназначен отнюдь не для детей, и даже многим взрослым не стоит тратить время на его чтение, если они не достигли определенного возраста, не набрались жизненного опыта и не знают, что такое отчаяние. Большинство читателей не могут выразить свое отношение к этому произведению так же красочно, как Сирано де Бержерак, цитировавший целые главы из «Дон Кихота». Все это свидетельствует о том, что роман не просто забавная сатира, как ясно утверждает Джон Ормсби в предисловии к своему английскому переводу «Дон Кихота» 1885 года:

В предисловии к первому тому и в последней фразе второго тома Сервантес решительно заявляет, что у него не было иной цели, кроме как осмеять и разоблачить рыцарские романы, из чего проницательному критику становится ясно, что истинная цель автора должна была быть иной. Согласно одной из теорий, роман является своеобразной аллегорией, изображающей вечную борьбу между идеальным и реальным, между духом поэзии и прозой жизни.

Вполне очевидно, что веселый сатирический роман, сразу же завоевавший популярность в Испании начала XVII века, воспринимается совсем по-другому в иные эпохи, в других странах и культурах, не говоря уже о трудностях перевода и о толковании авторского замысла!

По свидетельству Эккермана (10 января 1825 года), Гёте говорил, что в его «Фаусте» («сумасшедшей вещи») изображены душевные переживания, доступные далеко не всем: Фауст такая необычная личность, что лишь немногие могут проникнуться его чувствами[2]. Какой же жизненный путь должен пройти человек и какой опыт приобрести, чтобы при чтении «Дон Кихота» отождествить себя с сумасшедшим идеалистом?! Быть может, это уже вопрос из области психиатрии? Читает ли большинство людей в наши дни этот роман для развлечения (как после первой публикации в Испании) или для того, чтобы научиться чему-то? Что касается меня, то я старался докопаться до его глубинного смысла. Если Сервантес задумывал всего лишь забавную сатиру, откуда такой серьезный тон?

Я долго искал в интернете хоть какое-нибудь свидетельство того, что сам автор вкладывал скрытый смысл в это произведение, получившее впоследствии мировую известность. Если он создавал «Дон Кихота» только как пародию на рыцарские романы, то в последние 400 лет даже очень умные люди поступали довольно глупо, принимая эту веселую сатиру за какой-то духовный трактат о месте человека в мире или видя в ней разгадку тайны человеческой души. В различные эпохи и в разных странах многие даже находили утешение, читая об одинокой жизни, приключениях и безумствах Дон Кихота – для них эта сумасшедшая история была своеобразной успокаивающей психотерапией! Но что если Сервантес действительно задумывал всего лишь забавную сатиру, ведь никаких доказательств обратного не сохранилось?

Забавная сатира? Или история нежной души «надломленного» идеалиста, который вообразил и уверовал, что он должен быть благородным и бесстрашным в земном мире, среди повседневной рутины? Даже если это только мечта, неосуществимая в реальной жизни, то именно этим восхищался Достоевский: потребность человека в надмирном, великом и благородном… даже ценой безумия.

Смерть Дон Кихота.
Иллюстрация Г. Доре (1863)

В Калифорнии я знал человека по имени Петр Калачик, он эмигрировал в Америку из Хорватии в шестидесятых годах и, как мне казалось, унаследовал от своих предков страстную натуру. В 1980-90-х годах в городе Санта-Круз он занимался хотя и странной, но интересной и бескорыстной деятельностью, побуждая людей думать и задавать вопросы. Петр был страстным поклонником философа и визионера Рудольфа Штейнера. Он был из тех оригиналов, чьи причуды иногда помогали скованным и закрытым людям улыбнуться и по-новому взглянуть на жизнь. Помню, как-то раз я увидел его во дворе самого популярного городского кафе. Петр держал в руках маленькое деревцо, на ветках которого были развешаны книги Штейнера – он раздавал их всем желающим бесплатно. Он называл это «древом познания». По-моему, это было довольно остроумно. Хотя многие боялись близко подходить к этому слишком странному человеку, он был веселым, дружелюбным и общительным, а этот оригинальный и яркий спектакль только поднял нам настроение. Несколько лет назад он покончил с собой, мне так и не удалось выяснить, почему это произошло. Жизнь в городе как-то обеднела после его ухода. Есть что-то общее между этой историей и тем местом в главе LXV второго тома «Дон Кихота», когда дон Антоньо Морено разговаривает с Рыцарем Белой Луны, т. е. бакалавром Самсоном Карраско, который во второй раз попытался вернуть домой Дон Кихота (безумного Алонсо Кихано), победил его в поединке и взял с него обещание удалиться в родное имение, где идальго впоследствии скончался. При чтении этого отрывка мне вспоминается поцелуй Иуды:

– Ах, сеньор! – воскликнул дон Антоньо. – Да простит вас Бог за то, что вы столь великий наносите урон всему миру, стремясь образумить забавнейшего безумца на свете! Неужели вы, сеньор, не понимаете, что польза от Дон-Кихотова здравомыслия не может идти ни в какое сравнение с тем удовольствием, которое доставляют его сумасбродства?[3]

Так же было и с чудаковатым Петром, чья смерть стала потерей не только для его семьи. Кстати, то самое кафе было разрушено землетрясением в 1989 году, а позднее мать Петра выбросила из дома все его книги.

Приступая к чтению «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» в третий раз за свою жизнь, я подумал: не умер ли главный герой из-за того, что утратил воображаемый высший смысл и цель жизни? Ведь пока он воображал себя странствующим рыцарем Дон Кихотом Ламанчским, у него находились силы, чтобы жить, бороться и страдать во имя высшей цели (пожалуй, такая цель необходима каждому человеку). Так почему же он умер?

Только в главе LXXIV «О том, как Дон Кихот занемог, о составленном им завещании и о его кончине», на шести последних страницах я нашел то, что искал:

Ничто на земле не вечно, все с самого начала и до последнего мгновения клонится к закату, в особенности жизнь человеческая […] Может статься, он [Дон Кихот] сильно затосковал после своего поражения, или уж так предуготовало и распорядилось небо, но только он заболел горячкой, продержавшей его шесть дней в постели […]. Друзья, полагая, что так на него подействовало горестное сознание своего поражения […], всячески старались развеселить Дон Кихота, бакалавр все твердил, чтобы он переломил себя, встал с постели и начал вести пастушескую жизнь […]. Лекарь высказался в том смысле, что Дон Кихота губят тоска и уныние[4].

Вскоре после этого Дон Кихот осознал, что он просто Алонсо Кихано Добрый, отрекся от всех своих прежних безумств и умер. Как сказано в его эпитафии:

Он бродил виденьем чумным,
Добрым людям на забаву,
И, стяжав навеки славу,
Умер мудрым, жив безумным[5].

Так что же, является это классическое произведение забавной сатирой из испанской жизни XVII века или же уроком для всего человечества? Развлекательное чтение или просвещение? Духовная ценность или дешевка?

Как бы то ни было, и через 400 лет люди во всем мире читают о приключениях Дон Кихота и Санчо Пансы. Подобно персонажам романа, читатели спорят, сопереживают и восхищаются высоким безумием главного героя и самого произведения. Поздравим же с днем рождения обоих «Дон Кихотов» – и бессмертный роман Сервантеса, и знаменитого странствующего рыцаря!

Впервые опубликовано в газете English, №24, 2005.

Примечания

1. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 т. Т. 22. – Л.: Наука, 1981. – С. 92. Назад к тексту

2. Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / пер. с нем. Н. Ман. – М.: Художественная литература, 1981. – С. 141. Назад к тексту

3. Сервантес М. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. / пер. с исп. Н. Любимова, стихи в пер. М. Лозинского. – М.: Правда, 1961. – С. 537. Назад к тексту

4. Сервантес М. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. / пер. с исп. Н. Любимова, стихи в пер. М. Лозинского. – М.: Правда, 1961. – С. 593-594. Назад к тексту

5. Сервантес М. Собрание сочинений в 5 т. Т. 2. / пер. с исп. Н. Любимова, стихи в пер. М. Лозинского. – М.: Правда, 1961. – С. 599. Назад к тексту

www.americanreflections.net

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *