Все впереди василий белов – Все впереди — Белов Василий Иванович, Читать онлайн, Скачать книгу бесплатно полная версия в формате fb2, epub, txt

Читать онлайн книгу Все впереди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги
Василий Белов
Все впереди

Часть первая
Белая лошадь
1

В аэропорту Шереметьево приземлился очередной самолет. Это был ИЛ-шестьдесят второй, из Парижа. Он долго выруливал куда требовалось, наконец стих. Пассажиры, в том числе и группа московских туристов, тоже притихли. Люба Медведева – учительница музыки одной из московских школ – испытывала усталость и облегчение, она оставила незамеченным краткий наплыв душевной тревоги. Предчувствия недобрых событий никак ее не устраивали…

Десять дней назад, ранним и свежим весенним утром, муж на такси привез ее сюда, в Шереметьево. В «специализированную», как говорилось, группу московских туристов она попала благодаря бывшему однокласснику Мише Бришу, который больше всех хлопотал о путевке.

– Тебе писать расписку или так обойдешься? – шутливо спросил тогда Бриш. Медведев поцеловал жену, пропуская шутку мимо ушей. Бриш энергично взял чемодан. Переводчица, возглавляющая группу, обладала мужской походкой и довольно объемным торсом, она тотчас оказалась под обстрелом Мишиных острот, но и сам Бриш был тут же обстрелян:

 
Миша Бриш, Миша Бриш,
Ты куда от нас летишь?
 

Люба оглянулась на сочинителя: им оказался лысый молодой человек в кожаном темном пальто. Он был похож на Штирлица, вернее, на актера Тихонова. Уже за пограничным барьером в суете и спешке Бриш познакомил с ним Любу, но она всегда плохо запоминала имена и фамилии. За границей Любе все время было стыдно. Ей казалось, что на них оглядываются, что москвичи многое делают невпопад. Она то и дело краснела.

Париж! Еще два месяца назад она даже не мечтала о подобной поездке. Обычно в свои счастливые минуты она вспоминала дочку и мужа, если их не было рядом. Потом она вспоминала мать, и становилось обидно оттого, что никто из них не испытывает то же самое. Помнится, когда открылись огненные парижские ворох а, она прильнула к иллюминатору.

Обширная золотистая россыпь огней, словно звездное небо, то поднималась наклонно, то кренилась в другую сторону. Ясно видны были пунктирные линии скоростных трасс, различались очертания больших площадей. И так радостно билось сердце: Париж! Город, о котором столько сказано и написано всеми людьми земли. И это ее, Любу Медведеву, ждет удивительная, теперь уж такая близкая встреча с Парижем. Неужели это не сон?

Она мечтала всегда, начиная со школьной парты. Мечтала о том, что будет: мечтала ежедневно о завтрашнем дне или вечере. Почти каждое мечтание ее осуществлялось. Она тотчас забывала об этом и снова мечтала, уже о большем, загадывая дальше и дальше. И чем больше она мечтала, чем дальше загадывала, тем неинтересней казалась ей сегодняшняя жизнь, повседневное окружение и обыденные дела. Люба всегда жила завтрашним, вернее, послезавтрашним днем, думала только о будущем, не замечая настоящее и совсем не вспоминая о прошлом. Если б она вспомнила как-нибудь прежние, давно сбывшиеся мечты, она ужаснулась бы их наивности, покраснела бы от стыда за свою прошлую, такую, как бы она сказала, примитивную жизнь. Счастье ее складывалось из постоянного ожидания. То она ожидала и мечтала закончить школу, то мечтала познакомиться с кем-то, то строила планы насчет летних каникул. Мечта о гордом Медведеве, возникшая еще в школе, осуществилась без сучка и задоринки. Сбылись и самые радужные планы семейной жизни. Об одном только она не мечтала – о рождении ребенка. Она боялась родов, долго избегала беременности, но Медведев не хотел больше ждать, и она рискнула…

Она не любила ребенка заранее. Эта любовь явилась к ней после рождения дочери. И жизнь преподнесла ей великолепный сюрприз! Теперь мечты Любы касались уже не только ее самой, но и Верочки. Дочка сделала радостным и завтрашний день, и сегодняшний. И все же Люба Медведева, как и раньше, считала, что самое прекрасное у нее впереди. Нельзя сказать, что у нее не было к тому оснований. Ее красота и здоровье, любовь и надежность мужа, семейное благополучие, интересная (хотя и несколько надоедливая) работа, уйма добрых знакомых – все это радовало, предвещая восхитительное, прекрасное будущее. И она от души верила в это близкое необыкновенное будущее…

В тот день Люба Медведева чувствовала себя Алисой в стране чудес. Светлые, шумные залы аэропорта Орли были запружены людьми разных национальностей, одетыми кто во что, говорящими на всех языках, с лицами то бледными, то желтовато-смуглыми. Глаза толпы мелькали, искрились, большие и узкие, карие, черные, реже синие. Чемоданы разнообразных объемов, расцветок и конструкций проезжали в бесшумных тележках. Киоски с бижутерией сверкали и переливались. Такими же переливчатыми были музыкальные предисловия радиообъявлений. Полицейские в черной форме, их высокие то ли шапки, то ли кепки напоминали какую-то картинку из книг на тему бесчисленных французских революций.

Люба не успевала разглядывать и запоминать. До нее не сразу дошло, что седеющий небольшого роста и невзрачно одетый мсье Мирский и есть тот самый гид, который будет сопровождать московских туристов. Оказалось, что группа, не заезжая в Париж, той же ночью летит в Марсель. Помнится, Люба забылась коротким и чутким сном в кресле «Боинга» и не слышала, что говорили между собой Михаил Бриш и его приятель, которого звали Аркадием. Как хорошо, что в такой поездке есть близкий знакомый! Даже о чемодане можно было не думать, заботу о нем полностью взял на себя Миша. Совершенно сонная, но радостная, она шла куда-то, с кем-то знакомилась, ехала на каком-то автобусе и вдруг очнулась в обширном холле какой-то гостиницы. Только тяжесть бронзовой болванки дверного ключа осталась в памяти от последних минут этого счастливого вечера. Чемодан ей занесли в номер, оказавшийся совершенно роскошным. Она еще успела разглядеть матово-бежевую облицовку ванной, полюбоваться красивыми обоями, светильником и странной валикообразной подушкой.

Ванну она приняла в сонном, но в таком же восторженном состоянии. Она улеглась в кровать и проснулась, как ей показалось, в ту же минуту. Солнце ласково и настойчиво припекало сквозь тюлевую преграду. В одной сорочке, на цыпочках, она прошла по коврику и осторожно посмотрела в окно. Номер был на втором этаже. Большая клумба, разбитая у входа в гостиницу, полыхала богатой цветочной радугой. Через открытую форточку пахло озоном и близостью моря. Люба едва удержалась, чтобы не запрыгать и не захлопать в ладошки. Но она тут же вспомнила мужа и дочь: как было бы хорошо, если б они тоже были здесь и видели все это! Ей стало их жаль, она даже собралась всплакнуть, как вдруг в дверь вежливо постучали. Люба набросила халат и открыла. Перед ней, улыбаясь, стояла девушка в светло-синем передничке. Она сделала книксен и что-то спросила, но Люба знала по-французски только «мерси» да еще «сильвупле». Обе говорили каждая свое, обе с улыбкой жестикулировали, пока не рассмеялись. Девушка ушла, а Люба, так ничего и не поняв, занялась туалетом: ей хотелось сбегать до завтрака в город. Не успела она причесаться, как горничная вернулась, причем с подносом. Она поставила поднос на столик и так же бесшумно, с той же очаровательной улыбкой, исчезла. На подносе Люба обнаружила кофейник, подогретое молоко, две булочки, сахар и крохотную порцию масла, запакованного с таким изяществом, что разворачивать было жалко. Такой же красивой была и пластмассовая баночка с ежевичным джемом. Люба совсем растерялась. Не ошиблась ли горничная? Не приняла ли ее за какую-нибудь важную даму? «Будь что будет, а я позавтракаю», – решила она и уже через пятнадцать минут, радостная и праздничная, спустилась в холл.

Никого из группы внизу не было. Портье, принимая ключ, любезно сказал ей что-то приятное.

Бежевый шерстяной костюм сидел на ней свободно и ловко. Она знала об этом еще в Москве. От этого ее движения были также непринужденными, приятными, об этом она тоже знала, и ей захотелось пойти быстрее. Времени еще целый час, можно хоть чуточку посмотреть город.

Она вышла на широкую главную улицу, спускающуюся к морской бухте.

Марсель дышал по-весеннему широко, было свежо, но не холодно. Город по сравнению с Москвой казался тихим, редкие машины катились неторопливо, прохожих оказалось очень немного. Стараясь не останавливаться у магазинных витрин, Люба чуть не бегом устремилась по склону вдоль улицы и вскоре очутилась на берегу, у самой гавани, в базарной толпе. Вся набережная около бухты была заставлена рыбными садками, лотками, плетеными корзинами, пластиковыми посудинами, заполненными свежей рыбой, какими-то гигантскими раками, глазастыми морскими чудовищами, смешными и порой отвратительными на вид, еще живыми водными существами. Акулообразные серебристые тела каких-то экзотических рыбин лежали на лотках словно поленья. Лоснились на солнце пластами наваленные камбалы, лобастые бычки еще шевелили хвостами. Какой только морской живности тут не было!

Бирюзовое море виднелось вдали в узком проходе. Вода в бухте переливалась то золотисто-синим, то зеленоватым, везде стояли большие и малые яхты, катера и лодки, причаленные друг к другу. Они щеголяли ослепительной чистотой, солнце играло в медных частях оснастки. Запах морских водорослей, запах тайных морских глубин исходил от всех этих судов, корзин и лотков. «Почему же так мало покупателей?» – подумала Люба, но тут же изумилась той быстрой перемене, которая случилась на набережной.

Торговля стихла, лотки опустели, корзины с морскими дивами быстро, словно в кино, исчезли. Толпа таяла на глазах. Люба вдруг обнаружила, что забыла улицу, по которой она спустилась к морской гавани. Что теперь с нею будет? Оставалось всего двадцать минут до назначенного сбора в холле гостиницы. Она в ужасе заторопилась вверх, но улица оказалась не та. Пришлось вернуться, чтобы не заблудиться еще больше. Не зная, куда идти, Люба растерянно оглядывалась.

– Ай-ай-ай! А мы уже заблудились? – послышалось за спиной.

Аркадий, друг Миши, стоял на дощатом пирсе и улыбался. У нее, как говорят писатели, вырвался вздох облегчения.

– Идемте. Нас обоих не будет хватать на завтраке. Эта дама шутить не любит…

– Какая дама?

– Ну, эта… самая.

Он ловко подправил ее за локоть, когда Люба ступила не в том направлении. И тут же нервным движением выпустил ее руку.

Гостиница оказалась совсем рядом. Сэкономив полчаса на завтраке, Люба успела разобрать вещи. Когда она вновь появилась в холле, шофер и мсье Мирский издали узнали ее и дружно с ней поздоровались. А что за прелесть был этот Жан – шофер туристического автобуса! Живой, словно служитель цирка, всегда улыбающийся, он делал свои дела красиво, легко и стремительно. Одет он был в светлые вельветовые брюки и тонкий темно-синий шерстяной свитер. Этот свитер очень и очень шел к его тоже синим глазам. «Странно, – подумалось ей, – волосы черные, как смоль, а глаза синие. Что, это у всех французов?». Она не успела додумать свою мысль. Спутники дружно заполняли автобус.

День опять прошел словно во сне.

За обедом она выпила полтора бокала какого-то не очень вкусного красного вина. Друг Миши Аркадий хотел подлить ей еще, но обе бутылки оказались пустыми. Мсье Мирский уже выглядывал официанта, вернее, хозяина ресторанчика, чтобы тот подал вина, но Люба замахала руками. Как-то так получилось, что и во время ужина Миша и Аркадий оказались с ней за одним столиком. Четвертым опять был мсье Мирский. На этот раз подали рыбу. Люба наблюдала за официантом, напоминавшим ей настоящего Фигаро. В черной жилетке и белоснежной рубашке, он так ловко, на четырех пальцах, носил перегруженный блюдами поднос, так быстро сновал с этим грузом между столами, что на него загляделись все москвичи. Вероятно, он чувствовал это и радовался, что его мастерство замечено.

– Скажите, Матвей Яковлевич, – обратился Бриш к мсье Мирскому. – Правда ведь, Марсель очень похож на Одессу?

– Никогда! – убежденно отрезал Мирский, и Бриш сразу заговорил о чем-то ином.

Еще за обедом выяснилось, что гид провел раннее детство в Одессе, но родители увезли его сначала в Румынию, затем во Францию. Люба рассеянно вслушивалась в мужской разговор, который казался ей скучным. Около девяти вечера она потихоньку ушла в номер.

Ей нестерпимо хотелось спать, но она достала из чемодана блокнотик и авторучку, купленные мужем специально для этой поездки. Она обещала Медведеву каждодневно записывать самое интересное. Ей было жалко его, своего кандидата наук. Почтовый ящик, где он руководил какими-то важными разработками, давал право ездить только в Крым либо на Кавказ. За границу у них не пускали и, если бы не помощь Миши, Любу тоже не включили бы в группу.

Она уселась в мягкое ласковое кресло, включила светильник и открыла блокнотик. С чего же начать? Она просто не знала, с чего начать. Она вспомнила о том, что в Москве глубокая ночь и дочь давно спит, разбросав игрушки. Наверное, опять не почистила на ночь зубы. Такие раздумья натолкнули Любу на то, чтобы писать в виде письма. Пусть письмо будет не отправлено. А почему бы, собственно, его не отправить? Правда, это очень дорого. Той жалкой валюты, что имелась у Любы, не хватит, даже на приличные сувениры. К тому же письмо может прийти уже после ее приезда домой. Что ж, это будет так интересно. Они все вместе получат ее письмо из Парижа…

«Милый Дым, мне жаль, что тебя нет рядом. Ты и представить не можешь, как много всяких впечатлений, а ведь прожит всего один день. Вчера я познакомилась почти со всеми из нашей группы. Сегодня в Марселе нас возили по городу на автобусе, потом на катере в крепость Иф. Помнишь графа Монте-Кристо? Это та самая крепость, там такие жуткие казематы. После обеда ездили в здешний Нотр-Дам. Этот собор стоит на высоком холме, оттуда виден весь Марсель и Средиземное море. Здесь тепло, погода чудо! Завтра мы будем путешествовать по французскому югу. Дымчатый, знаешь, здешний собор весь увешан моделями парусников, лодок, даже автомобилей и самолетов. Это люди молились за своих погибших родственников. Каждый оставлял в соборе изображение судна, которое потерпело в море крушение. Наш шофер Жан…»

Люба быстро сунула блокнотик под подушку, потому что в дверь постучали. Огляделась, затолкнула в чемодан раскиданное белье. Стук повторился, она сказала «да», но дверь открылась еще до этого «да».

– Товарищ Медведева, к вам можно?

Конечно же, это был Миша. Его голос прозвучал совсем по-домашнему, и Люба даже обрадовалась.

– Разрешишь мне посидеть в этом буржуйском кресле? – Бриш был заметно пьян. – Не бойся, я не усну. Вы, товарищ Медведева, несерьезно себя ведете. Утром ушли, никого не спросясь. Заблудились в чужом заграничном городе. Вам что говорили на последнем инструктаже?

– Ладно, ладно…

– Вот именно-с, ладно! А знаете ли вы, товарищ Медведева, за кого принимают женщину в Марселе, если она одна на улице, да еще вечером?

– Но я же не вечером…

– Тем хуже, если с утра! – рассмеялся он.

«Боже мой, как постарел, – подумала Люба. – А давно ли сидели за одной партой?».

– Я знаю, что ты сейчас подумала.

– Да?

– Ты подумала: «Неужели этот старик и есть тот самый одноклассник, с которым вместе зубрили бином Ньютона?». Так вот, это именно я. Тот самый, Любаша. Ты ничуть не ошиблась.

Она рассмеялась, а Бриш пристально посмотрел в ее переносицу.

– Где твой приятель? – спросила Люба, чувствуя какую-то неловкость от его не совсем обычного взгляда.

– Ушел смотреть секс-фильм.

– А ты-то чего теряешься?

– У меня нет валюты, – сказал Бриш. – Надеюсь, позволишь мне закурить?

– А что, у него есть валюта? – Люба взяла предложенную карамельку.

– У Аркашки есть все! Даже любимая женщина…

– Ну, Мишенька… ты что, ему завидуешь?

– Завидую, но не ему.

– Кому же? – Она тут же покаялась, что задала этот вопрос, но было поздно.

Он сильно вздохнул и вытянулся в кресле. Люба почувствовала, что краснеет.

– Ты, кажется, прекрасно знаешь, кому я завидую, – смелея, сказал он.

– Можешь не продолжать…

Она встала и поправила волосы.

– Нет, откуда он взялся, твой Медведь? – не унимался. Бриш. – Пришел, увидел, победил… И уши у него торчали, помнишь? Точь-в-точь как у медведя. Учти: ни у меня, ни у Славки Зуева уши так не торчали..

Люба начинала терять терпение. Она спросила:

– А как сейчас поживает Славик? Ты с ним встречаешься?

– Редко, но метко. После каждого автономного плавания мы пьем с ним в ресторане «Прага». Главным образом за ваше здоровье, мадам!

– Он женат? – Люба еле сдержала зевок.

– Конечно. Разве ты не знаешь его жену?

– Наталью? Еще чего!

– Вот и я говорю, что вы с ней приятельницы…

Он умел понимать повороты причудливой женской логики, но не заметил ее второй зевок. Наконец он встал – длинный, нескладный, вызывающий у нее жалость.

– Прошу пардону, я исчезаю… Адью… – Не касаясь ее, он приподнял на ладони ее волосы. – А ты такая же. Только еще больше похожа на Лопухину… Ту самую, с портрета Боровиковского.

Он ушел, и Люба, обманывая себя, подумала: «Почему он не женится?». Конечно, ей было давно известно, почему он не женится. Бриш был так же, как в школьную пору, влюблен в нее. «Но, боже мой, как хочется спать!». Она едва нашла силы замкнуть дверь, раздеться и лечь в постель.

2

Почему раньше не замечалась эта медлительность? Трап двигался к самолету, как черепаха, стюардессы, казалось, еле переставляют ноги. Таможенники и те никуда не спешили. Но особенно долго пришлось ждать чемоданов. Отечественная неразбериха то тут, то там кидалась в глаза. Парижский рейс перепутался с брюссельским, две разнородные толпы слились воедино. «Многие „парижане“ уже никогда не увидят друг друга», – подумалось московскому наркологу Иванову, когда он встал в очередь к паспортному контролю. Итак, первая очередь. Первый толчок. Наконец, первые фразеологические единицы. «Ну и не возникай!» – твердо произнес верзила в бобровой шапке. Фраза была адресована бритому профессору. Стремясь к порядку около багажного эскалатора, профессор вступил было в пререкания, но от этого «не возникай!» сразу лишился дара речи.

«Наверное, гидростроитель, – подумал Иванов про верзилу. – Строит каналы для бедных дехкан. Только зачем весной он водрузил на свою тупую голову бобровую шапку?» Профессора было жаль, но нарколог ничем не мог подбодрить его…

В Авиньоне Иванова поместили в одном номере с профессором. Дяденька, конечно, храпел, но вполне умеренно. Соседи в общем-то были довольны друг другом и на экскурсиях, старательно пытаясь постичь начатки Витрувия, садились вместе, поближе к гиду.

– Обратите внимание, – всегда одинаково начинал мсье Мирский. – Слева от нас типичный образец функциональной архитектуры.

Образцы менялись то на позднюю готику, то на раннюю. Больше он ничего не рассказывал.

Другая компания обосновалась в дальнем углу автобуса, и там никто не слушал про архитектуру. В центре обычно усаживались две супружеские четы, маленькая домовитая женщина со своим стареньким ФЭДом, строгая переводчица и парень с ЗИЛа. Иванов все время боялся, что они вот-вот затянут «Подмосковные вечера». В университетском городе Экс такая попытка была, но хор не состоялся из-за лозунга, начертанного пульверизатором на бетонном откосе. С помощью латыни Иванов управился с переводом без переводчиков: «Молодость минус революция равняется национализму». Итак: М – Р = Н. А чему же будет равна молодость? Н+Р, что ли? Что-то в этом уравнении было не то. Иванов хотел поделиться своими сомнениями с бритым профессором, но тому было не до алгебры.

– Дорогой мой, это для нас этап, и давно прошедший, – убеждал он молодого зиловца. – Они тоже придут к коллективным формам, ни одна страна этого не избежит. Вы посмотрите, какие клочки! Тут же на тракторе не развернуться.

– А чего ж мы пшеницу-то у них покупаем? – не сдавался зиловец.

– Товарищи, обратите внимание, – кричал в микрофон гид, но его никто не хотел слушать. – О-ля-ля, – сказал тогда мсье и положил микрофон.

Иногда Иванов тайком, коротко смотрел в сторону Любови Викторовны Медведевой. Ее окружали те же люди: лысый журналист в светлом костюме, без галстука и, конечно же, Михаил Бриш, о котором нарколог так много слышал от Зуева, своего шурина. «Кажется, окончил Бауманский. Или МФТИ вместе с Медведевым? – думал нарколог. – Но она-то… Нет, неужели она забыла Иванова? Явно не помнит, иначе кивнула, поздоровалась бы. Что ж, если она и сейчас не узнала его, значит, она просто его забыла. А может, никогда и не запоминала. С какой стати? Она не обязана запоминать всех приятелей мужа. На свадьбе было человек семьдесят. Ничего не значащая фамилия, совершенно банальная физиономия. Медведев, видимо, не очень и хвастается перед женой своими друзьями. Это что, плохо? Но, во-первых, откуда ты взял, что ты ему друг? Может, он вовсе и не считает тебя своим другом…» Да, Иванов прекрасно помнил свадьбу Медведевых. Сестра Валя до сих пор не могла простить ему эту свадьбу, словно это он стал виновником медведевского отказа. Собственно, она-то и познакомила его с Медведевым. Тогда Валя уже готовилась к тому, чтобы покинуть родное гнездо и переехать на медведевский Разгуляй. Какое занятное название! Иванов бывал там несколько раз. Трехкомнатная квартира Медведевых почти всегда была заполнена звуками шопеновских мазурок и полонезов. Вначале Иванов был равнодушен к этим звукам. Куда больше волновал его – тоже всегдашний – запах печеного теста. Пироги у Медведевых пекли по всем праздникам. Может, как раз это обстоятельство и помешало Иванову стать медведевским шурином: сестра Валя питала какую-то особую неприязнь к званию домашней хозяйки. Стирка, уборка, кухонные и детские хлопоты и сейчас, когда она стала женой прапорщика, представляются ей верхом женского унижения. А ее музыкальные интересы не расширились дальше песенок Пугачевой. Не мудрено, что тогда Медведев неожиданно предпочел другую. Люба преподавала музыку, а Медведев всегда и во всех женщинах: улавливал в первую очередь свойства своей матери. Остальные свойства он замечал тоже, но всегда с запозданием и с некоторым недоумением…

Иванов изловил себя на предвзятости. Наверное, еще сказывалась родственная обида. Честно говоря, так и должно было произойти. Ведь ко всему этому Люба была еще и красива. Красота ее не была той красотой, с которой женщина из боязни утерять или чем-то испортить ходит как с хрупким драгоценным сосудом. Нет, Любина красота ничего не боялась, не оставляла свою хозяйку даже в самых неподходящих условиях. Лицо Любы Медведевой постоянно менялось. У этого лица имелось не два-три выражения, а великое множество. Иванов заметил это еще в день медведевской свадьбы…

Медведева угораздило жениться в разгар московского лета. В переулке, где прошла регистрация, белым снегом улегся пух тополей. Особенно много скопилось его вдоль тротуарного выступа. Когда молодые вышли на улицу, кто-то крикнул им: «Бегите!» – и подпалил тополиный пух. Огонь стремительно догонял жениха и невесту. Люба с Медведевым, смеясь, побежали к стоянке, и этот смех особенно запомнился Иванову. Не очень большой, белоколонный зал в ресторане одной из московских гостиниц ждал гостей, Иванов мало кого знал на том веселом сборище. Помнится, Дима смачно хлопнул его по спине: «Выше нос, старичок», – и исчез. Поджидая приглашения к столу, гости скопились в другом помещении, Люба откинула за спину свадебную кисею, открыла крышку обшарпанного пианино. Что же играла тогда жена Медведева? Он запомнил лишь отзвуки удивительной внутренней теплоты, какого-то радостного и одновременно грустного покоя, излучаемого прекрасными, отрешенными от всего звуками. Спустя несколько дней, подъехав к даче медведевской тещи, он снова услышал те же чистые умиротворяющие звуки, похожие на послегрозовую капель. Не хотелось вылезать из такси, и он слушал, дожидаясь Медведева. Нетемная ночь мерцала огнями дачной Пахры. Воздух вокруг был каким-то странным, недвижимым. Не желая спугивать необычно отрадное свое состояние, Иванов тихонько вылез из машины и ступил ближе к туману и полю. Звуки не стали его преследовать. Он остановился и вдруг вдалеке увидел белую, скорее всего цыганскую, лошадь. Она щипала траву и была намного белее тумана. И все это – сочетание тумана и прекрасных звуков, видение белой лошади и запах теплой земли – обескураживало, заставляло вспоминать нечто необыкновенное и забытое, но, по-видимому, самое главное. Но что же в жизни самое главное? Он вернулся к машине и сел на заднем сиденье. По-прежнему сильно пахло влажной землей, а через дачную веранду, или, может, через окно вылетали в летнюю ночь, рассыпались и таяли в темноте невыразимо прекрасные звуки. Странно! Ведь до того он был вполне равнодушным к фортепьянной музыке…

– Александр Николаевич, о чем вы опять думаете? – сказал бритый профессор. – Отдохните, не думайте. Как говорил один мой знакомый: пусть думает лошадь, у нее голова больше!..

Профессор громко расхохотался. Дама с мужскими манерами строго на него поглядела, и он затих, как первоклассник. Группа покидала автобус. Иванов потеснился, чтобы дать ход инвалиду. Еще в начале поездки нарколог случайно услышал разговор: «А это кто?» – «Не знаю. То ли химик, то ли писатель». Речь шла о Саманском. Это был, пожалуй, самый занятный человек в туристической группе. Никто не успевал столько узнать, как этот сухой, хромой, но очень подвижный Саманский. Лицо у него было цвета той меди, из которой в Болгарии клепают сувенирные котелки. Простодушное, даже наивное выражение то и дело сменяла напускаемая серьезность, этакое величавое важничанье. Несмотря на сильную хромоту, он совал свою клюшку во всякие рискованные места. Потел, но, словно засидевшийся в духоте спаниель, успевал обследовать многие закоулки. Он первый выяснил, как пользоваться раскладным душем, в любых местах безошибочно определял, где находятся туалеты. Саманский бесцеремонно обращался к французам, везде слышалось его неизменное «сильвупле». Правда, его мало кто понимал, и тогда он переходил на испанский. Но его испанский французы понимали еще хуже, после чего он снова переходил на русский.

– Кантаро кон агуа? – сказал он как-то за обедом. Иванов не понял и спросил:

– Что, что?

– Извините, я попросил воды по-испански. Я забыл, что вы русский.

– Ничего. Это бывает, – миролюбиво сказал Иванов.

Однажды, когда остановились у древнеримских памятников, Иванов нарочно задержался у выхода из автобуса. Люба Медведева равнодушно скользнула по нему взглядом, она явно его не помнила. Или она близорука?

Иванов первым вернулся в автобус. Он закрыл глаза, желая представить римские легионы, двигающиеся по этим невысоким холмам. Но он не услышал ни звона тяжелых мечей, ни скрипа кожаной амуниции. Конский и человеческий пот не ударил ему в нос, отрывистые команды не напомнили о лапидарной четкости бронзово-звучной латыни. Почему-то в голове звучали лишь термины медицинских рецептов.

– Вернемся к нашим баранам, – услышал он голос Аркадия – теперь уже постоянного спутника Любы Медведевой.

Из-за ночного дождя группа не смогла заехать на мельницу Альфонса Доде. Мсье Мирский показал ее только издали. Зато средневековый городок Лебо вызвал общий восторг. Он был построен на высоком скальном массиве. Отвесные каменные уступы вздымались ввысь, и там, вверху, крыши домов, уютных и почти игрушечных, служили подножием для других домов, улочки и миниатюрные площади напоминали строения детского городка. Узкие проемы каменных лестниц вели выше и выше, пока туристы не очутились на обширной площадке.

Вид, открывшийся сверху, был почти фантастическим. Нигде, никогда не видел Иванов таких контрастных красок, таких выветренных отвесных склонов. Ровные зеленые площади лежали на разных уровнях. Зелено-желтые травы и редкие острова лесов уходили далеко в горизонт. Желтое от дождей небо кое-где было оранжевым, кое-где фиолетовым, и от всего этого повеяло вдруг необъяснимой тревогой.

Внизу, у подножия Лебо, группа впервые утеряла единство:

– Уже шестой день, а Парижем не пахнет, – произнес Бриш. – Кто составил такую дурацкую программу? Неужели это вы, Матвей Яковлевич?

– Ваше мнение для меня не совсем ожиданное, – серьезно ответил гид. – Провансом интересуются буквально все.

Слышалась немецкая и английская речь. Среди шумных баварцев в зеленых жилетах и в шляпах с куриными перьями, среди богатых и чопорных американцев нет-нет да и просачивались напевные звуки славянских глаголов. Немцы в зеленых жилетах кричали и толкались почти по-нашему. Только ходили за гидом совсем не по-нашему: стоило ему подать знак, и они устремлялись за ним, словно на приступ.

Когда автобус тронулся, мсье Мирский опять назвал москвичей товарищами, а молодой шофер мельком перекрестился.

– Он что, коммунист? – как всегда невпопад, спросил бритый профессор про шофёра.

Переводчица покачала головой, сомневаясь.

– Верующий! Католик… – сказала женщина с ФЭДом.

Теперь начали удивленно рассматривать шофера, словно увидели его впервые. Две или три супружеские пары то громко смеялись над чем-то давно прошедшим, то напряженно стихали. Иванов прислушался к задней компании. Гул двигателя глушил разговор, но отдельные фразы долетели вполне отчетливо.

– А за что вы так не любите верующих? – услышал Иванов смех Любы Медведевой.

– Я? Откуда вы взяли? – вопросом на вопрос ответил Аркадий.

– Он их обожает! – засмеялся Михаил Бриш.

Около гида важничал Саманский:

– Скажите, мсье, как современные французы относятся к Парижской коммуне?

– Положительно! А как можно иначе? – ответила за гида одна из москвичек. – Стыдно даже слушать такие вопросы!

«Все смешалось в доме Облонских», – пришло на память наркологу, когда Саманский, недолго думая, начал разговор о сексе вообще и о сексуальной революции в частности. Туристы забыли, что едут по капстране. Нарколог Александр Иванов, подобно Дон Кихоту Ламанчскому, всегда и везде был «жаждущим справедливости». Сослуживцы так его прямо и называли: «Жаждущий справедливости». Вероятно, кличка не приставала к нему только из-за неудобства в произношении. И вот, услышав голоса в пользу разврата, Иванов хотел было ринуться в бой, но вовремя опомнился и затих, глядя на зеленые нивы прованских фермеров.

Город Арль окончательно утихомирил его тишиной и вечерним теплом. Хозяин гостиницы во главе с внушительным, но очень добродушным сенбернаром встретил гостей, перезнакомился с ними и рассказал о себе все, что знал. Может быть, даже чуточку больше. Но лучше бы не было ни города Арля, ни этой ночи, ни этой гостиницы!

Переводчица пересчитала паспорта и начала их раздавать вместе с ключами от номеров.

– Иван оф, где у нас Иван оф?

Назад к карточке книги "Все впереди"

itexts.net

Cкачать книгу Все впереди (1987) Василий Иванович Белов бесплатно без регистрации или читать онлайн

Категории

  • Самомотивация
  • Книги, которые стоит прочитать до 30
  • 8 лучших книг для перезагрузки мозгов
  • а так же...
    • 10 книг в жанре Хоррор (10)
    • 10 книг для влюбленных в горы (10)
    • 10 книг о душевнобольных (10)
    • 10 книг по тайм-менеджменту (10)
    • 10 книг про вампиров и прочую нечисть (10)
    • 10 книг про животных (10)
    • 10 книг про путешествия во времени (10)
    • 10 книг с лучшей экранизацией (9)
    • 10 книг с неожиданным финалом (10)
    • 10 книг, вдохновивших на написание музыки (9)
    • 10 книг, которые должна прочитать каждая девушка (10)
    • 10 книг, которые заставят Вас улыбнуться (9)
    • 10 книг, основанных на реальных событиях (10)
    • 10 книг, от которых хочется жить (10)
    • 10 книг, с которыми классно поваляться на пляже (9)
    • 10 лучших книг-антиутопий (8)
    • 15 книг о Любви (14)
    • 15 книг о необычных детях (15)
    • 15 книг о путешествиях (14)
    • 15 книг про пришельцев (15)
    • 20 книг в жанре фэнтэзи (20)
    • 20 книг-автобиографий (18)
    • 8 книг, после которых не останешься прежним (8)
    Смотреть Все а так же...

Поиск

  • Войти /Регистрация
  • Закладки (0)
  • Все впереди

Жанры

  • Военное дело
    •       Cпецслужбы
    •       Боевые искусства
    •       Военная документалистика
    •       Военная история
    •       Военная техника и вооружение
    •       Военное дело: прочее
    •       О войне
  • Деловая литература
    •       Банковское дело
    •       Бухучет и аудит
    •       Внешняя торговля
    •       Делопроизводство
    •       Корпоративная культура
    •       Личные финансы
    •       Малый бизнес
    •       Маркетинг, PR, реклама
    •       Недвижимость
    •       О бизнесе популярно
    •       Отраслевые издания
    •       Поиск работы, карьера
    •       Управление, подбор персонала
    •       Ценные бумаги, инвестиции
    •       Экономика
  • Детективы и Триллеры
    •       Боевик
    •       Детективная фантастика
    •       Детективы: прочее
    •       Иронический детектив
    •       Исторический детектив
    •       Классический детектив
    •       Криминальный детектив
    •       Крутой детектив
    •       Маньяки
    •       Медицинский триллер

sanctuarium.info

Василий Белов - Всё впереди

..."Салус попули супрема лекс эсто!"

Он шел с Верой, дочерью, шел со своим счастьем, своей надеждой, своим прошлым, настоящим и будущим, шел с новым поколением, для которого, как завет, прозвучали те же слова на русском:

"Благо народа да будет высшим законом".

Содержание:

Василий Белов
Все впереди

Часть первая
Белая лошадь

1

В аэропорту Шереметьево приземлился очередной самолет. Это был ИЛ-шестьдесят второй, из Парижа. Он долго выруливал куда требовалось, наконец стих. Пассажиры, в том числе и группа московских туристов, тоже притихли. Люба Медведева - учительница музыки одной из московских школ - испытывала усталость и облегчение, она оставила незамеченным краткий наплыв душевной тревоги. Предчувствия недобрых событий никак ее не устраивали…

Десять дней назад, ранним и свежим весенним утром, муж на такси привез ее сюда, в Шереметьево. В "специализированную", как говорилось, группу московских туристов она попала благодаря бывшему однокласснику Мише Бришу, который больше всех хлопотал о путевке.

- Тебе писать расписку или так обойдешься? - шутливо спросил тогда Бриш. Медведев поцеловал жену, пропуская шутку мимо ушей. Бриш энергично взял чемодан. Переводчица, возглавляющая группу, обладала мужской походкой и довольно объемным торсом, она тотчас оказалась под обстрелом Мишиных острот, но и сам Бриш был тут же обстрелян:

Миша Бриш, Миша Бриш,
Ты куда от нас летишь?

Люба оглянулась на сочинителя: им оказался лысый молодой человек в кожаном темном пальто. Он был похож на Штирлица, вернее, на актера Тихонова. Уже за пограничным барьером в суете и спешке Бриш познакомил с ним Любу, но она всегда плохо запоминала имена и фамилии. За границей Любе все время было стыдно. Ей казалось, что на них оглядываются, что москвичи многое делают невпопад. Она то и дело краснела.

Париж! Еще два месяца назад она даже не мечтала о подобной поездке. Обычно в свои счастливые минуты она вспоминала дочку и мужа, если их не было рядом. Потом она вспоминала мать, и становилось обидно оттого, что никто из них не испытывает то же самое. Помнится, когда открылись огненные парижские вороха, она прильнула к иллюминатору.

Обширная золотистая россыпь огней, словно звездное небо, то поднималась наклонно, то кренилась в другую сторону. Ясно видны были пунктирные линии скоростных трасс, различались очертания больших площадей. И так радостно билось сердце: Париж! Город, о котором столько сказано и написано всеми людьми земли. И это ее, Любу Медведеву, ждет удивительная, теперь уж такая близкая встреча с Парижем. Неужели это не сон?

Она мечтала всегда, начиная со школьной парты. Мечтала о том, что будет: мечтала ежедневно о завтрашнем дне или вечере. Почти каждое мечтание ее осуществлялось. Она тотчас забывала об этом и снова мечтала, уже о большем, загадывая дальше и дальше. И чем больше она мечтала, чем дальше загадывала, тем неинтересней казалась ей сегодняшняя жизнь, повседневное окружение и обыденные дела. Люба всегда жила завтрашним, вернее, послезавтрашним днем, думала только о будущем, не замечая настоящее и совсем не вспоминая о прошлом. Если б она вспомнила как-нибудь прежние, давно сбывшиеся мечты, она ужаснулась бы их наивности, покраснела бы от стыда за свою прошлую, такую, как бы она сказала, примитивную жизнь. Счастье ее складывалось из постоянного ожидания. То она ожидала и мечтала закончить школу, то мечтала познакомиться с кем-то, то строила планы насчет летних каникул. Мечта о гордом Медведеве, возникшая еще в школе, осуществилась без сучка и задоринки. Сбылись и самые радужные планы семейной жизни. Об одном только она не мечтала - о рождении ребенка. Она боялась родов, долго избегала беременности, но Медведев не хотел больше ждать, и она рискнула…

Она не любила ребенка заранее. Эта любовь явилась к ней после рождения дочери. И жизнь преподнесла ей великолепный сюрприз! Теперь мечты Любы касались уже не только ее самой, но и Верочки. Дочка сделала радостным и завтрашний день, и сегодняшний. И все же Люба Медведева, как и раньше, считала, что самое прекрасное у нее впереди. Нельзя сказать, что у нее не было к тому оснований. Ее красота и здоровье, любовь и надежность мужа, семейное благополучие, интересная (хотя и несколько надоедливая) работа, уйма добрых знакомых - все это радовало, предвещая восхитительное, прекрасное будущее. И она от души верила в это близкое необыкновенное будущее…

В тот день Люба Медведева чувствовала себя Алисой в стране чудес. Светлые, шумные залы аэропорта Орли были запружены людьми разных национальностей, одетыми кто во что, говорящими на всех языках, с лицами то бледными, то желтовато-смуглыми. Глаза толпы мелькали, искрились, большие и узкие, карие, черные, реже синие. Чемоданы разнообразных объемов, расцветок и конструкций проезжали в бесшумных тележках. Киоски с бижутерией сверкали и переливались. Такими же переливчатыми были музыкальные предисловия радиообъявлений. Полицейские в черной форме, их высокие то ли шапки, то ли кепки напоминали какую-то картинку из книг на тему бесчисленных французских революций.

Люба не успевала разглядывать и запоминать. До нее не сразу дошло, что седеющий небольшого роста и невзрачно одетый мсье Мирский и есть тот самый гид, который будет сопровождать московских туристов. Оказалось, что группа, не заезжая в Париж, той же ночью летит в Марсель. Помнится, Люба забылась коротким и чутким сном в кресле "Боинга" и не слышала, что говорили между собой Михаил Бриш и его приятель, которого звали Аркадием. Как хорошо, что в такой поездке есть близкий знакомый! Даже о чемодане можно было не думать, заботу о нем полностью взял на себя Миша. Совершенно сонная, но радостная, она шла куда-то, с кем-то знакомилась, ехала на каком-то автобусе и вдруг очнулась в обширном холле какой-то гостиницы. Только тяжесть бронзовой болванки дверного ключа осталась в памяти от последних минут этого счастливого вечера. Чемодан ей занесли в номер, оказавшийся совершенно роскошным. Она еще успела разглядеть матово-бежевую облицовку ванной, полюбоваться красивыми обоями, светильником и странной валикообразной подушкой.

Ванну она приняла в сонном, но в таком же восторженном состоянии. Она улеглась в кровать и проснулась, как ей показалось, в ту же минуту. Солнце ласково и настойчиво припекало сквозь тюлевую преграду. В одной сорочке, на цыпочках, она прошла по коврику и осторожно посмотрела в окно. Номер был на втором этаже. Большая клумба, разбитая у входа в гостиницу, полыхала богатой цветочной радугой. Через открытую форточку пахло озоном и близостью моря. Люба едва удержалась, чтобы не запрыгать и не захлопать в ладошки. Но она тут же вспомнила мужа и дочь: как было бы хорошо, если б они тоже были здесь и видели все это! Ей стало их жаль, она даже собралась всплакнуть, как вдруг в дверь вежливо постучали. Люба набросила халат и открыла. Перед ней, улыбаясь, стояла девушка в светло-синем передничке. Она сделала книксен и что-то спросила, но Люба знала по-французски только "мерси" да еще "сильвупле". Обе говорили каждая свое, обе с улыбкой жестикулировали, пока не рассмеялись. Девушка ушла, а Люба, так ничего и не поняв, занялась туалетом: ей хотелось сбегать до завтрака в город. Не успела она причесаться, как горничная вернулась, причем с подносом. Она поставила поднос на столик и так же бесшумно, с той же очаровательной улыбкой, исчезла. На подносе Люба обнаружила кофейник, подогретое молоко, две булочки, сахар и крохотную порцию масла, запакованного с таким изяществом, что разворачивать было жалко. Такой же красивой была и пластмассовая баночка с ежевичным джемом. Люба совсем растерялась. Не ошиблась ли горничная? Не приняла ли ее за какую-нибудь важную даму? "Будь что будет, а я позавтракаю", - решила она и уже через пятнадцать минут, радостная и праздничная, спустилась в холл.

Никого из группы внизу не было. Портье, принимая ключ, любезно сказал ей что-то приятное.

Бежевый шерстяной костюм сидел на ней свободно и ловко. Она знала об этом еще в Москве. От этого ее движения были также непринужденными, приятными, об этом она тоже знала, и ей захотелось пойти быстрее. Времени еще целый час, можно хоть чуточку посмотреть город.

Она вышла на широкую главную улицу, спускающуюся к морской бухте.

Марсель дышал по-весеннему широко, было свежо, но не холодно. Город по сравнению с Москвой казался тихим, редкие машины катились неторопливо, прохожих оказалось очень немного. Стараясь не останавливаться у магазинных витрин, Люба чуть не бегом устремилась по склону вдоль улицы и вскоре очутилась на берегу, у самой гавани, в базарной толпе. Вся набережная около бухты была заставлена рыбными садками, лотками, плетеными корзинами, пластиковыми посудинами, заполненными свежей рыбой, какими-то гигантскими раками, глазастыми морскими чудовищами, смешными и порой отвратительными на вид, еще живыми водными существами. Акулообразные серебристые тела каких-то экзотических рыбин лежали на лотках словно поленья. Лоснились на солнце пластами наваленные камбалы, лобастые бычки еще шевелили хвостами. Какой только морской живности тут не было!

profilib.org

Все впереди читать онлайн, Белов Василий Иванович

Часть первая

Белая лошадь

1

В аэропорту Шереметьево приземлился очередной самолет. Это был ИЛ-шестьдесят второй, из Парижа. Он долго выруливал куда требовалось, наконец стих. Пассажиры, в том числе и группа московских туристов, тоже притихли. Люба Медведева — учительница музыки одной из московских школ — испытывала усталость и облегчение, она оставила незамеченным краткий наплыв душевной тревоги. Предчувствия недобрых событий никак ее не устраивали…

Десять дней назад, ранним и свежим весенним утром, муж на такси привез ее сюда, в Шереметьево. В «специализированную», как говорилось, группу московских туристов она попала благодаря бывшему однокласснику Мише Бришу, который больше всех хлопотал о путевке.

— Тебе писать расписку или так обойдешься? — шутливо спросил тогда Бриш. Медведев поцеловал жену, пропуская шутку мимо ушей. Бриш энергично взял чемодан. Переводчица, возглавляющая группу, обладала мужской походкой и довольно объемным торсом, она тотчас оказалась под обстрелом Мишиных острот, но и сам Бриш был тут же обстрелян:

Миша Бриш, Миша Бриш,

Ты куда от нас летишь?

Люба оглянулась на сочинителя: им оказался лысый молодой человек в кожаном темном пальто. Он был похож на Штирлица, вернее, на актера Тихонова. Уже за пограничным барьером в суете и спешке Бриш познакомил с ним Любу, но она всегда плохо запоминала имена и фамилии. За границей Любе все время было стыдно. Ей казалось, что на них оглядываются, что москвичи многое делают невпопад. Она то и дело краснела.

Париж! Еще два месяца назад она даже не мечтала о подобной поездке. Обычно в свои счастливые минуты она вспоминала дочку и мужа, если их не было рядом. Потом она вспоминала мать, и становилось обидно оттого, что никто из них не испытывает то же самое. Помнится, когда открылись огненные парижские вороха, она прильнула к иллюминатору.

Обширная золотистая россыпь огней, словно звездное небо, то поднималась наклонно, то кренилась в другую сторону. Ясно видны были пунктирные линии скоростных трасс, различались очертания больших площадей. И так радостно билось сердце: Париж! Город, о котором столько сказано и написано всеми людьми земли. И это ее, Любу Медведеву, ждет удивительная, теперь уж такая близкая встреча с Парижем. Неужели это не сон?

Она мечтала всегда, начиная со школьной парты. Мечтала о том, что будет: мечтала ежедневно о завтрашнем дне или вечере. Почти каждое мечтание ее осуществлялось. Она тотчас забывала об этом и снова мечтала, уже о большем, загадывая дальше и дальше. И чем больше она мечтала, чем дальше загадывала, тем неинтересней казалась ей сегодняшняя жизнь, повседневное окружение и обыденные дела. Люба всегда жила завтрашним, вернее, послезавтрашним днем, думала только о будущем, не замечая настоящее и совсем не вспоминая о прошлом. Если б она вспомнила как-нибудь прежние, давно сбывшиеся мечты, она ужаснулась бы их наивности, покраснела бы от стыда за свою прошлую, такую, как бы она сказала, примитивную жизнь. Счастье ее складывалось из постоянного ожидания. То она ожидала и мечтала закончить школу, то мечтала познакомиться с кем-то, то строила планы насчет летних каникул. Мечта о гордом Медведеве, возникшая еще в школе, осуществилась без сучка и задоринки. Сбылись и самые радужные планы семейной жизни. Об одном только она не мечтала — о рождении ребенка. Она боялась родов, долго избегала беременности, но Медведев не хотел больше ждать, и она рискнула…

Она не любила ребенка заранее. Эта любовь явилась к ней после рождения дочери. И жизнь преподнесла ей великолепный сюрприз! Теперь мечты Любы касались уже не только ее самой, но и Верочки. Дочка сделала радостным и завтрашний день, и сегодняшний. И все же Люба Медведева, как и раньше, считала, что самое прекрасное у нее впереди. Нельзя сказать, что у нее не было к тому оснований. Ее красота и здоровье, любовь и надежность мужа, семейное благополучие, интересная (хотя и несколько надоедливая) работа, уйма добрых знакомых — все это радовало, предвещая восхитительное, прекрасное будущее. И она от души верила в это близкое необыкновенное будущее…

В тот день Люба Медведева чувствовала себя Алисой в стране чудес. Светлые, шумные залы аэропорта Орли были запружены людьми разных национальностей, одетыми кто во что, говорящими на всех языках, с лицами то бледными, то желтовато-смуглыми. Глаза толпы мелькали, искрились, большие и узкие, карие, черные, реже синие. Чемоданы разнообразных объемов, расцветок и конструкций проезжали в бесшумных тележках. Киоски с бижутерией сверкали и переливались. Такими же переливчатыми были музыкальные предисловия радиообъявлений. Полицейские в черной форме, их высокие то ли шапки, то ли кепки напоминали какую-то картинку из книг на тему бесчисленных французских революций.

Люба не успевала разглядывать и запоминать. До нее не сразу дошло, что седеющий небольшого роста и невзрачно одетый мсье Мирский и есть тот самый гид, который будет сопровождать московских туристов. Оказалось, что группа, не заезжая в Париж, той же ночью летит в Марсель. Помнится, Люба забылась коротким и чутким сном в кресле «Боинга» и не слышала, что говорили между собой Михаил Бриш и его приятель, которого звали Аркадием. Как хорошо, что в такой поездке есть близкий знакомый! Даже о чемодане можно было не думать, заботу о нем полностью взял на себя Миша. Совершенно сонная, но радостная, она шла куда-то, с кем-то знакомилась, ехала на каком-то автобусе и вдруг очнулась в обширном холле какой-то гостиницы. Только тяжесть бронзовой болванки дверного ключа осталась в памяти от последних минут этого счастливого вечера. Чемодан ей занесли в номер, оказавшийся совершенно роскошным. Она еще успела разглядеть матово-бежевую облицовку ванной, полюбоваться красивыми обоями, светильником и странной валикообразной подушкой.

Ванну она приняла в сонном, но в таком же восторженном состоянии. Она улеглась в кровать и проснулась, как ей показалось, в ту же минуту. Солнце ласково и настойчиво припекало сквозь тюлевую преграду. В одной сорочке, на цыпочках, она прошла по коврику и осторожно посмотрела в окно. Номер был на втором этаже. Большая клумба, разбитая у входа в гостиницу, полыхала богатой цветочной радугой. Через открытую форточку пахло озоном и близостью моря. Люба едва удержалась, чтобы не запрыгать и не захлопать в ладошки. Но она тут же вспомнила мужа и дочь: как было бы хорошо, если б они тоже были здесь и видели все это! Ей стало их жаль, она даже собралась всплакнуть, как вдруг в дверь вежливо постучали. Люба набросила халат и открыла. Перед ней, улыбаясь, стояла девушка в светло-синем передничке. Она сделала книксен и что-то спросила, но Люба знала по-французски только «мерси» да еще «сильвупле». Обе говорили каждая свое, обе с улыбкой жестикулировали, пока не рассмеялись. Девушка ушла, а Люба, так ничего и не поняв, занялась туалетом: ей хотелось сбегать до завтрака в город. Не успела она причесаться, как горничная вернулась, причем с подносом. Она поставила поднос на столик и так же бесшумно, с той же очаровательной улыбкой, исчезла. На подносе Люба обнаружила кофейник, подогретое молоко, две булочки, сахар и крохотную порцию масла, запакованного с таким изяществом, что разворачивать было жалко. Такой же красивой была и пластмассовая баночка с ежевичным джемом. Люба совсем растерялась. Не ошиблась ли горничная? Не приняла ли ее за какую-нибудь важную даму? «Будь что будет, а я позавтракаю», — решила она и уже через пятнадцать минут, радостная и праздничная, спустилась в холл.

Никого из группы внизу не было. Портье, принимая ключ, любезно сказал ей что-то приятное.

Бежевый шерстяной костюм сидел на ней свободно и ловко. Она знала об этом еще в Москве. От этого ее движения были также непринужденными, приятными, об этом она тоже знала, и ей захотелось пойти быстрее. Времени еще целый час, можно хоть чуточку посмотреть город.

Она вышла на широкую главную улицу, спускающуюся к морской бухте.

Марсель дышал по-весеннему широко, было свежо, но не холодно. Город по сравнению с Москвой казался тихим, редкие машины катились неторопливо, прохожих оказалось очень немного. Стараясь не останавливаться у магазинных витрин, Люба чуть не бегом устремилась по склону вдоль улицы и вскоре очутилась на берегу, у самой гавани, в базарной толпе. Вся набережная около бухты была заставлена рыбными садками, лотками, плетеными корзинами, пластиковыми посудинами, заполненными свежей рыбой, какими-то гигантскими раками, глазастыми морскими чудовищами, смешными и порой отвратительными на вид, еще живыми водными существами. Акулообразные серебристые тела каких-то экзотических рыбин лежали на лотках словно поленья. Лоснились на солнце пластами наваленные камбалы, лобастые бычки еще шевелили хвостами. Какой только морской живности тут не было!

Бирюзовое море виднелось вдали в узком проходе. Вода в бухте переливалась то золотисто-синим, то зеленоватым, везде стояли большие и малые яхты, катера и лодки, причаленные друг к другу. Они щеголяли ослепительной чистотой, солнце играло в медных ...

knigogid.ru

Василий Белов - Всё впереди

Что впереди?

Время перемен, если это время действий, требует принципиального и требовательного разговора обо всем, в том числе и о литературе.

Первые отзывы критики и читателей на роман Василия Белова "Всё впереди" не назовешь спокойными. Во многом они оказались несхожими в оценках, подчас взаимоисключающими. Однако вот что интересно: чем они темпераментнее и злее, тем яснее видно, что это реакция на острое социальное содержание романа. Различие мнений объективно как бы подчеркивает остроту противоречий сегодняшней жизни, с безжалостной правдивостью отображенных писателем на страницах отнюдь не пасторального повествования.

В самом деле, рассказ о такой семье, как семья Медведевых, вчера еще дружной, счастливой по общепринятым московским параметрам, радостно устремленной в некое более прекрасное будущее, а сегодня нелепо, непоправимо и словно без особой вины и причины разваливающейся у нас на глазах, вряд ли может быть идиллическим. Не может быть таким, если это рассказ нравственный, - хотя бы из чувства естественного человеческого сострадания к людям, испытывающим боль, муки, унижения. Но, перебирая мысленно все более усложняющиеся от главы к главе отношения Любы и Дмитрия Медведевых между собой, задумываясь над их отношениями с близкими и друзьями, такими, как бывшие одноклассники Миша Бриш и Славка Зуев, жена Зуева - Наталья, нарколог Иванов, разбирая запутанный клубок случайных и преднамеренных интриг между ними, понимая, что и высокие, и низменные устремления героев психологически оправданны и убедительно замотивированы писателем, о чем свидетельствует и то, что роман прочитывается на одном дыхании, вполне отдавая себе отчет в том, что пошлое, несправедливое, гадкое по намеку, а иногда и просто невысказанное, недосказанное слово последовательно и направленно работают в романе на раскрытие авторского замысла, все же не можешь отделаться от странного, нарастающего ощущения холодка в душе - как будто перед тобой открывается бездна и нога уже занесена над ней… Впрочем, это ведь эмоциональное впечатление, со временем оно поизгладится, а вот сознание неотвратимости происходящего надолго останется в памяти.

Внешне первая трещинка-паутинка, которая, разрастаясь, послужит причиной драмы, разлома семьи Медведевых, связана, прибегая к известной терминологии, с возобновлением счастливыми супругами контакта с Бришем, с той приятной услугой, какую Бриш, человек связей, устроил Любе - туристическую поездку в Париж. Для Любы поездка стала своеобразным испытанием обольстительными соблазнами пресловутого "свободного мира" Запада. Пошлая шуточка Бриша, адресованная Медведеву еще в Шереметьевском аэропорту: "Тебе писать расписку или так обойдешься?" (расписка об отъезжающей Любе. - В. Г.) - на первый взгляд, оказалась пророческой. Но как только разгадываешь за этой пошлостью действительные намерения Бриша, еще более пошлые и казуистские, невольно задумываешься: а не будь этой треклятой турпоездки, разве это изменило бы что-то в корне, если московская мечтательница психологически была расположена и к ухаживаниям случайного попутчика, и к заигрываниям Бриша, и к просмотру "сексувок", и ко многому из того, что наконец откроет на нее глаза Медведеву и отвратит его от нее? Или: что изменилось бы в намерениях Бриша отбить Любу у Медведева, не случись, допустим, трагической гибели Грузя и не получи Медведев из-за этого срок? И даже если бы нарколог Иванов не высказал Зуеву своих подозрений в возможной измене Любы, даже если бы эти подозрения в передаче через третьи руки не обрели уверенности факта, разве это предотвратило бы внутренний надлом Медведева, для которого, в сущности, важнее была даже не сама измена жены, а понимание ее готовности к измене?

Когда в романе на старинные русские земли обрушивается невиданной силы смерч и с корнем валит деревья, срывает крыши с домов, разрывает в клочья летящие человеческие тела и они кричат, еще живые - что нам за дело до отдельных камней: куда, как упадут? Не из этой ли беловской реальности и символики является и ощущение неотвратимости происходящего, ощущение драмы, может быть даже мелодрамы, перерастающей в трагедию? Все дело, видимо, в том, что когда социально опасное по своим последствиям общественное явление верно почувствовано и угадано писателем, частные мотивы ситуации и конкретные проявления его решающего значения, кажется, не имеют. В случае с четой Медведевых они могли быть такими, как они показаны в романе "Всё впереди", в другом они могли быть иными, - важно, что неизменным остается общее понимание опасности и тревоги, что из этого понимания является читателю мысль, предупреждающая о причинах если не физического, то нравственного, духовного насилия над человеком в современном мире.

По жанру многие считают "Всё впереди" каноническим семейно-бытовым романом. Это удобно. Ведь именно о семейно-бытовом романе возможно резкое расхождение мнений - от восторженных, панегирических, до уничижительных, - тут каждый опытен, каждый сам себе пан. Только вот нельзя, никак не получается объяснить всю эту разноголосицу сюжетно-композиционными или стилистическими особенностями прозы В. Белова. В этом смысле вряд ли можно считать, например, серьезными и упреки в антихудожественности, адресованные писателю лишь потому, что в своем новом произведении он выступил с темой, так сказать, городской жизни, явно неожиданной не столько даже для любителей деревенской темы, сколько для тех, кто считает город (Москву! А тем паче - Париж!..) заповедной зоной, отданной на беллетристическое растерзание промышляющим литераторам, кто боится здоровой творческой конкуренции и уже поэтому хочет видеть творчество того же Белова ограниченным рамками сельского быта, романтической деревенской околицей или прозаическим загоном для скота. Как говорится, не ходил бы ты, голубок, дальше, чем за три волока, и все было бы хорошо… Но в литературе запретных тем нет. И уж коль скоро даже академическое мнение, траченное и на этот роман, склоняется к тому, что из деревенской избы видно многое в мире, многое, но не все, то тем более следовало бы приветствовать и поддержать новаторский, смелый поиск самобытного художника, раздвигающий горизонты и авторского, и читательского восприятия мира.

Оставляя в стороне причины второстепенные, не основные, связанные со вкусовой оценкой романа или оценкой его с точки зрения групповых интересов окололитературной среды, мы должны признать, что суть разногласий в прочтении романа "Всё впереди" проистекает из мировоззренческих позиций читателей и оппонентов В. Белова, вступающих в согласие с мировоззрением автора романа или противоречащих ему.

Случайно ли, что сюжет романа В. Белова строится столь тонко и, до пародийности на детективно-приключенческий жанр, столь изящно, что свет в коридоре парижской гостиницы "Ситэ-Бержер" гаснет именно в тот момент, когда вечно "жаждущий справедливости" нарколог Иванов мог самолично убедиться, что Люба, образец чистоты и непорочности, среди полуночи ввела кавалера в свой номер или, наоборот, сама вошла в его номер? Случайно ли, что он же, нарколог Иванов, становится свидетелем провокационного пари на бутылку фирменного виски "Белая лошадь" между Бришем и его другом Аркадием: сумеет ли последний наставить рога Медведеву?! - но так-таки никогда не получит убедительных доказательств того, чем и как это пари закончилось? Случайно ли, наконец, что сам В. Белов не удостоит сообщить читателю, что же было на самом деле там, в Париже, и здесь, в Москве, "постельного" или "любовного", из-за чего Люба Медведева стала Любовью Викторовной Бриш?

Семейно-бытовой роман без сцепления и последующего раскрытия таких звеньев просто невозможен… А игнорируя канонические правила сознательно, автор тем самым говорит о необходимости отыскания иного ключа для прочтения романа. Забавно, что и возможное возражение этому отпадает само собой, - ведь В. Белову, художнику-реалисту, нельзя слащаво польстить, предположив, что чувство такта не позволяет ему с излишней дотошностью копаться в постельном белье героев и касаться наиболее интимных сторон их жизни. Этот такт определяет не он, а персонажи его романа, неприукрашенная жизненная реальность наконец. В подтверждение этого пристрастный читатель тут же сошлется на примеры из романа, - хотя бы на далекий от понятий скромности и стыдливости образ распутной жизни Натальи Зуевой, на знаменитые теперь "вологодские кисточки" для отыскания эрогенных зон и многое из подобного этому.

В. Белову, думается, труднее было не дописать интимно-сладострастные сцены до известного конца, а остановить свое перо там и тогда, когда роман сбивался на банальный адюльтер, ибо не сама по себе супружеская неверность интересует его, как и Медведева, - здесь автор и его герой солидарны! - но процесс нравственного распада и разложения личности, процесс все убыстряющегося выветривания и разрушения неколебимого для целой череды поколений лада народной жизни, выработанных веками моральных устоев, правил и законов общественного и личного бытия.

profilib.org

Василий Белов "Всё впереди" - русский архитектор



Прочитать роман можно тут-
http://glfr.ru/klassiki-i-sovremenniki/vasilij-belov/vse-vperedi-chast-pervaja.html

Может быть потому, что я человек городской, мне больше всего в творчестве Белова нравится этот роман. Уловлены реалии пред-застойного СССР, роман написан свежим, настоящим русским языком, вызывающим в памяти лучшие страницы прозы Тургенева и Гончарова.
Каждое время имеет своих писателей.
Может быть о времени 1970-х будут судить по этому роману.
Тогда действительно всё было впереди, туманная даль будущего России только смутно просматривалась. Было уже ощущение, что старое советское прошлое уходит безвозвратно, но что придет ему на смену было неясно. Хотелось надеяться на лучшее, СССР достигла небывалого могущества в мире.
В то же время и мещанство достигло уже каких-то запредельных размеров, за которыми смутно угадывалось возможное падение нравов.
Забрезжил уже свет православия, но и советский оптимизм, и "планов громадьё" ещё не покидали творческую интеллигенцию.
В общем, пора надежд...то, что явилось потом, никто не ожидал.

Хотя сравнивать художественные произведения- занятие неблагодарное, всё же "всё познается в сравнении". Попробую сравнить "Всё впереди" с другим любимым романом- "Чего же ты хочешь?" Всеволода Кочетова.
Кочетов написал свою вещь несколько раньше, чем написан роман Белова.
Тем не менее думаю, что у Кочетова точнее уловлены возможные опасности русского будущего, чем в беловском романе с обязывающим названием "Всё впереди".
Кочетов показал  и опасность надвигающейся с запада власовщины, и то, что советская история ещё  повторится и в чем-то аукнется.

По сравнению с умудренным и более жестким романом Кочетова, "Всё впереди" напоминает местами какой-то младенческий лепет, писатель как будто не видит, откуда что растет, он просто красиво описывает складывающиеся обстоятельства.
Но не зря говорят, что устами младенца глаголет истина.
 По ощущению, "Всё впереди"- роман более приятный и оптимистичный, чем "роман-предупреждение" Кочетова.

Предчувствие пост-индустриальной цивилизации у Белова уже есть, у Кочетова же несколько навязчив образ "прогрессивных рабочих", которых к тому времени в реальной жизни уже почти не было. Тем не менее мрачные возможности исхода российских событий у Кочетова предчувствованы точнее.
В общем- они разные, но в чем-то дополняют друг друга.
Кочетов-из Великого Новгорода, Белов-из Вологды.

Третий замечательный русский писатель который вспоминается  вместе с ними- Дмитрий Балашов.Тоже новгородец, как и Кочетов.
Он ушел в описание истории,
но его исторические романы - это тоже романы-предупреждения.
История повторяется.
И последний роман Балашова- "Бальтазар Коста", который я поочитал по совету ЖЖ-френда,как раз рассказывает о самом главном может быть тренде современности- о начале европейского ростовщичества. Казалось бы, какая связь между спекулянтами далекой Венеции с их католическими покровителями-кардиналом (а бывшим бандитом) Бальтазаром Коста,- и нынешними российскими реалиями?
А вот возможно, что связь самая прямая, и мы увидим это только тогда, когда уже будем сидеть на дымящихся развалинах исторической России.

atrey.livejournal.com

Василий Белов - Всё впереди

Конечно, со сменой эпох и формаций, революционно изменяющих положение масс, неизбежно меняются и общественные отношения. Но еще никому не удавалось построить храм на песке. Разрыв живительных связей современности с нравственно-созидательным опытом прошлого чреват в истории обрывом таких же связей современности с будущим. Что равносильно гибели народа, а случись это в масштабах человечества - то и гибели всей цивилизации. Мысль эта лейтмотивом проходит через роман В. Белова, побуждая к взыскательной оценке всего того, что на волне перестройки жизни, от гребня до основания, происходит сегодня. Нелишне заметить, что литература начала подготовку к перестройке сознания значительно раньше, чем сама перестройка стала программой действий общества. Может быть, тогда, когда В. Шукшин провозгласил: нравственность есть правда! Когда стало ясным, что слово, не подкрепленное делом, есть ложь. Когда литература целым рядом ярких, талантливых произведений, такими, как романы "Выбор", "Берег" и особенно "Игра" Ю. Бондарева, как "Повесть о несбывшейся любви" А. Иванова, повесть "Пожар" В. Распутина, роман "Всё впереди" В. Белова представила, наконец, народ, державно осмысливающим самого себя на пути к новой эпохе.

Хотя в центре повествования В. Белова действительно глубокая семейная драма, проанализированная с профессиональной добросовестностью психолога и художника, все здесь - и сюжетно-композиционная структура романа, и тематический объем вовлеченного в осмысление материала, и вся диалектика и динамическая напряженность споров, которые ведут персонажи, расплачиваясь за правоту своих убеждений если не жизнью, то положением в обществе, работой, семейным, счастьем или падением нравственности, нищетой духа, - все недвусмысленно указывает, что перед нами роман философский, роман-вопрос и одновременно роман-предупреждение.

Для понимания философского, а если угодно, то и политического смысла романа принципиальное значение имеет давний, еще в заключении, спор Медведева с неким лощеным интеллектуалом, он же - валютно-финансовый аферист, утверждавшим:

"Равенство? Его никогда не будет. Природа наделила людей разными полномочиями… Одни всегда будут убирать свое и чужое дерьмо, причем вручную. Другие - моделировать их поведение".

Не новая для нас философия, и, как видим, живучая. Она не просто повторяется, но активно, а в последние годы, можно сказать, и наступательно приспосабливается к условиям социализма. И коль скоро находятся преуспевающие в этой "сфере обслуживания" "сеятели" человеконенавистнических идей, должны и всегда будут являться в наш, мир люди, сражающиеся со злом словом и делом правды.

Это не так просто, как кажется. В руках тех, кто ратует за привилегированные полномочия, все средства хороши. Во всяком случае, в выборе их они не брезгуют ничем. Доносы, клевета, подкупы и шантаж, моральная дезориентация, хула и слава, анонимный террор в изощренных формах, разрушение семьи, искушение сексом, алкоголем, наркотиками… И несть числа этим средствам!.. Все это в той или иной мере пришлось испытать в романе и Медведеву, и Зуеву, и Иванову.

Долгие годы воспоминание о том споре мучило Медведева некой то ли действительной, то ли кажущейся неразрешимостью проблемы: он всей душой не желал, противился даже мысли о разделении человеческого рода на избранных и неизбранных, чтобы одни представляли собой овечье стадо, а другие были над ним пастухами, он жаждал равенства подлинного, а не мнимого, справедливого даже в самых малых мелочах, но при этом понимал, что кто-то же делал за других, порой и за него тоже, грязную, отвратительную работу. И если не делал ее он, Медведев, то чем он лучше валютно-интеллектуального мерзавца, моделировавшего поведение других с выгодой для себя и себе подобных?

Надо проверить себя. Преодолевая брезгливость, Медведев вычистит зловонную яму уборной, почувствовав после этого, что "с души как бы обваливалась, спадала не замечаемая до этого тяжесть". И что же? Издевательский голос того интеллектуала скажет ему: "Ты сделал это только для собственного самоутверждения. А делать это всегда ты ведь не станешь…"

Почему же всегда? Когда надо!

Нет, не только для самоутверждения должно было Медведеву пройти через это, но для того, главным образом, чтобы понять, что приверженцы элитарных теорий только того и хотят, чтобы одни всегда копались в дерьме, а другие всегда извлекали из этого выгоду для себя.

"Да, я уберу за собой, - говорит Медведев, - но успею сделать еще кое-что… Всё впереди!"

С этой надеждой, уверенностью нам открывается новый Медведев, для которого извечная философская дилемма о противоборстве добра и зла обретает конкретную реальность и высокий жизненный смысл.

Следует, однако, заметить, что хотя весомость аргументов в философском споре может зависеть от их логической последовательности, теоретической значимости и убедительности, в структуре художественного произведения решающее значение имеют поступки, переживания героя, сама жизненная реальность, воплощенная в образы и картины - и чем мастеровитее, выразительней, тем насыщеннее оказывается художественная ткань романа, тем правдивее и достовернее предстает и борьба идей, насыщающих атмосферу романа, и сама изображенная в нем жизнь.

Безусловно, фигура Дмитрия Медведева, с учетом противоречий этого широкого душой и сильного внутренней стойкостью и убежденностью характера, с учетом даже некоторой его инфантильности, преодолеваемой им вместе с ниспосланными судьбой поражениями, ярко и сильно вылеплена писателем. Но есть обстоятельство, заставляющее нас либо предположить, что между первой и второй частями романа есть главы, может быть окончательно не завершенные или по тем или иным причинам не опубликованные писателем, либо высказать ему серьезный упрек в том, что целое десятилетие жизни его героя (и других персонажей тоже!) оказалось за пределами повествования. Десятилетие для них отнюдь не безмятежное. Для Медведева эти шесть лет изоляции и четыре года после выхода на свободу и жизни где-то рядом с Москвой, где-то около должны, по логике вещей, представить сложный и мучительный путь надломленного судьбой, но не сломленного окончательно человека. Пока же ориентиром на всем этом отрезке остается ретроспективный эпизод с лощеным интеллектуалом. Потрясения, же этих лет, общение с миром отвергнутых законом и обществом, адаптация в новых условиях, несомненно, много значили в "воскрешении" Дмитрия Медведева.

По давней, еще классиками утвержденной, традиции жанр философского романа ставит вопросы, касающиеся конкретных проявлений противоборства добра и зла, и вопросы эти нередко выносятся авторами в название. А. Герцен спрашивал: "Кто виноват?"; Н. Чернышевский - "Что делать?"; и вот совсем, кажется, недавно В. Кочетов: "Чего же ты хочешь?" По прямоте и открытости постановки вопроса роман В. Белова "Всё впереди" может быть поставлен в этот же ряд, с той лишь разницей, что вопрос угадывается и задается самими читателями: "Что впереди?.."

Чтобы ответить на этот вопрос, надо понять, против чего протестуют герои романа, а вместе с ними нередко и сам автор, хотя, конечно, абсолютное отождествление позиций недопустимо.

На судьбе Любы Медведевой блестяще раскрыто одно из основных зол времени нашего и романа - мещанство, самопожирающее себя, растлевающее и здоровую социальную среду вокруг себя, и носителей идеологии приспособленчества и потребительства.

Разве не удушливая атмосфера бездуховного бытия окружала ее постоянно? "Она мечтала всегда…" - говорит автор и далее уточняет: "Люба всегда жила завтрашним, вернее, послезавтрашним днем, думала только о будущем, не замечая настоящее и совсем не вспоминая о прошлом". Словно по эстафете мечтательность эта, праздная, пустая, ложно романтизированная, передана ей из прошлого от чеховских героинь ее матерью, актрисой, - та после войны неплохо играла этих самых героинь на сцене профсоюзных клубов и настолько срослась с ними, что на все вокруг себя распространяла их духовную эманацию, перерастающую, по наблюдению Медведева, в экспансию.

Мечты эти не требовали от Любы ни нравственных усилий, ни духовного напряжения. Они, в общем-то, легко исполнялись, хотя и менялись вместе с быстротекущей модой: эстампы, торшеры, пластиковая химия, потом самовары и домотканые дорожки, затем дорогие, не совсем удобные, но непременно одношерстные мебельные гарнитуры и стеллажи, забиваемые нечитаными книгами. От прошлого оставался лишь старый рояль, чистый голос которого надламывался отнюдь не на классических мелодиях… На всем этом, и даже на том, что муж у Любы "такой талантливый, такой непохожий на всех остальных!", лежал определенный и, кажется, уже не всегда осуждаемый широким общественным мнением отпечаток ненасытного потребительства. Притерпелись.

На фоне пластикового бытия, голой рационализации жизни, неестественным, точнее - противоестественным образом коснувшейся даже жизни детей, что особенно остро чувствует и переживает Медведев, человек без прошлого, без духовных связей с народом, - это человек без корней, человек без настоящего и будущего. Нет нравственных тормозов - нет самой нравственности, внутренне одерживающей и облагораживающей человека силы, сообщающей его помыслам и поступкам совестливое и созидательное начало. Оттого-то так легко пала Люба, оттого и Париж заразил ее злобой и агрессивностью, прорывавшейся во внезапных вспышках, унизительных для Медведева. Последнее, впрочем, закономерно: страдает больше не тот, кто вершит зло, а тот, кто понимает, что есть зло.

profilib.org

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *