Повесть метель пушкин – .. .

Читать онлайн "Метель" автора Пушкин Александр Сергеевич - RuLit

Александр Сергеевич Пушкин

Метель

Кони мчатся по буграм,

Топчут снег глубокой…

Вот, в сторонке божий храм

Виден одинокой.

…………………………

Вдруг метелица кругом;

Снег валит клоками;

Черный вран, свистя крылом,

Вьется над санями;

Вещий стон гласит печаль!

Кони торопливы

Чутко смотрят в темну даль,

Воздымая гривы…

Жуковский

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

Наши любовники были в переписке, и всякой день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? — раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими. Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь… На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Maшa окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки-кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.

Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.

Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались; Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи всё было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Метель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.

Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было взять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.

Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.

www.rulit.me

Пушкин «Метель» – читать - Русская историческая библиотека

Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокий…
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокий.
……………………………………
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы…
Жуковский

 

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

 

Кинофильм по повести А. С. Пушкина «Метель», 1984

 

Наши любовники были в переписке и всякий день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

 

 

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые, конечно, будут тронуты, наконец, героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: «Дети! придите в наши объятия».

 

Пушкин. Метель. Аудиокнига

 

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

А. С. Пушкин, автор повести «Метель». Портрет работы В. Тропинина, 1827

 

Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? – раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими. Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь… На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки-кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит, в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнью. Владимир обнял их с восторгом и поехал домой приготовляться.

 

 

Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.

Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то въезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались; Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Метель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.

Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было взять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа он был в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.

Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.

Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, несмотря на все усилия несчастного Владимира.

Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. «Что те надо?» – «Далеко ли Жадрино?» – «Жадрино-то далеко ли?» – «Да, да! Далеко ли?» – «Недалече; верст десяток будет». При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.

«А отколе ты?» – продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы. «Можешь ли ты, старик, – сказал он, – достать мне лошадей до Жадрина?» – «Каки у нас лошади», – отвечал мужик. – «Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно». – «Постой, – сказал старик, опуская ставень, – я те сына вышлю; он те проводит». Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. «Что те надо?» – «Что ж твой сын?» – «Сейчас выдет, обувается. Али ты прозяб? – взойди погреться». – «Благодарю, высылай скорее сына».

Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною и пошел вперед, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» – спросил его Владимир. «Да уж скоро рассвенет», – отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни слова.

Пели петухи, и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!

Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

А ничего.

Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де сейчас придет в гостиную. В самом деле, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.

«Что твоя голова, Маша?» – спросил Гаврила Гаврилович. «Лучше, папенька», – отвечала Маша. «Ты, верно, Маша, вчерась угорела», – сказала Прасковья Петровна. «Может быть, маменька», – отвечала Маша.

День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.

Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, накануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усастый землемер и маленький улан были скромны, и недаром. Терешка-кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама в беспрестанном бреду высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что, видно, такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.

 

 

Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним и объявить ему неожиданное счастье: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.

Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненных под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.

Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.

Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, им переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего, наконец, восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.

Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri-Quatre [Да здравствует Генрих Четвертый (фр.).], тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для него какая была минута!

Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: ура!

 

И в воздух чепчики бросали.

 

Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..

В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.

Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

 

Se amor non è, che dunque?..
[Если это не любовь, так что же?.. (итал.)]

 

Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.

Но более всего… (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романтического объяснения. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере Бурмин впал в такую задумчивость, и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.

Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она в саду, – отвечала старушка, – подите к ней, а я вас буду здесь ожидать». Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!

Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только внезапным и решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.

«Я вас люблю, – сказал Бурмин, – я вас люблю страстно…» (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux. [Сен-Пре (фр.)]) «Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» – «Она всегда существовала, – прервала с живостию Марья Гавриловна, – я никогда не могла быть вашею женою…» – «Знаю, – отвечал он ей тихо, – знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований… Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы… молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но – я несчастнейшее создание… я женат!»

Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.

– Я женат, – продолжал Бурмин, – я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!

– Что вы говорите? – воскликнула Марья Гавриловна, – как это странно! Продолжайте; я расскажу после… но продолжайте, сделайте милость.

– В начале 1812 года, – сказал Бурмин, – я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» – закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался? – сказал мне кто-то, – невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу, – сказала эта, – насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» – «Начинайте, начинайте, батюшка», – отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна… Непонятная, непростительная ветреность… я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», – сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать… Она вскрикнула: «Ай, не он! не он!» – и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: «Пошел!»

– Боже мой! – закричала Марья Гавриловна, – и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?

– Не знаю, – отвечал Бурмин, – не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.

– Боже мой, боже мой! – сказала Марья Гавриловна, схватив его руку, – так это были вы! И вы не узнаете меня?

Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам…

 

rushist.com

Книга Метель читать онлайн бесплатно, автор Александр Пушкин на Fictionbook

 
Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой…
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокой.
…………………………
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы…
 
Жуковский

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

Наши любовники были в переписке, и всякой день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? – раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими. Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь… На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Maшa окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки-кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

fictionbook.ru

А.С. ПУШКИН. ПОВЕСТЬ " МЕТЕЛЬ".

МЕТЕЛЬ

 

Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой... 
Вот в сторонке божий храм 
Виден одинокой.
 

. . . . . . .

Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом, 
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы...

Жуковский.

В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

Наши любовники были в переписке, и всякий день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

 

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые, конечно, будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: «Дети! придите в наши объятия».

Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

Накануне решительного дня Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? — раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.

Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели.


 

«Метель». Побег Марьи Гавриловны. Художник Д. Шмаринов. 1973


 

«Метель». Побег Марьи Гавриловны. Художник В. Милашевский. 1971

Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом и поехал домой приготовляться.

Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.


 

«Метель». Художник А. Ванециан. 1947 

Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Метель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.


 

«Метель». Художник Н. Пискарев. 1937

 

Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать — и уверился, что должно было взять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.

Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.

Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, несмотря на все усилия несчастного Владимира.

Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. «Что те надо?» — «Далеко ли Жадрино?» — «Жадрино-то далеко ли?» — «Да, да! Далеко ли?» — «Недалече; верст десяток будет». При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.

«А отколе ты?»— продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы. «Можешь ли ты, старик, — сказал он, — достать мне лошадей до Жадрина?» — «Каки у нас лошади», — отвечал мужик. «Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно». — «Постой, — сказал старик, опуская ставень, — я те сына вышлю; он те проводит». Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. «Что те надо?» — «Что ж твой сын?» — «Сейчас выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться». — «Благодарю, высылай скорее сына».

Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною и пошел вперед, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» — спросил его Владимир. «Да уж скоро рассвенет», — отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни слова.

Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!

Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

А ничего.

Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де сейчас придет в гостиную. В самом деле, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.

«Что твоя голова, Маша?» — спросил Гаврила Гаврилович. «Лучше, папенька», — отвечала Маша. «Ты, верно, Маша, вчерась угорела», — сказала Прасковья Петровна. «Может быть, маменька», — отвечала Маша.

День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.

Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, накануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленький улан были скромны, и недаром. Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама в беспрестанном бреду высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что, вероятно, любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.

Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.

Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненных под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.

Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.

Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, им переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.

Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri-Quatre1), тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для него какая была минута!

Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда, встречая победителей, кричали они: ура!

И в воздух чепчики бросали.
Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..

В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в*** губернии и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.

Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

Se amor non è che dun<qu>e?..2)
Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.

Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере Бурмин впал в такую задумчивость и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.

Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она в саду, — отвечала старушка, — подите к ней, а я вас буду здесь ожидать». Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!

Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только незапным и решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.

«Я вас люблю, — сказал Бурмин, — я вас люблю страстно...» (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно...» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux3).) «Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду...» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, — я никогда не могла быть вашею женою...» — «Знаю, — отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но — я несчастнейшее создание... я женат!»


 

«Метель». «Я женат». Художник Б. Косульников

 

Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.

— Я женат, — продолжал Бурмин, — я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!

— Что вы говорите? — воскликнула Марья Гавриловна, — как это странно! Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость.

— В начале 1812 года, — сказал Бурмин, — я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» — закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался? — сказал мне кто-то, — невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу, — сказала эта, — насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте, батюшка», — отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна... Непонятная, непростительная ветреность... я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», — сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать... Она вскрикнула: «Ай, не он! не он!» — и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: «Пошел!»


 

«Метель». «Я повернулся, вышел из церкви без всякого препятствия...» Художник Д. Шмаринов. 1946

 

— Боже мой! — закричала Марья Гавриловна, — и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?

— Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.

— Боже мой, боже мой! — сказала Марья Гавриловна, схватив его руку, — так это были вы! И вы не узнаете меня?

Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...

 

http://gallerynikole.com/journalshowcomments.php?categ=1&go=prev&journalid=1904173&jpostid=120557791

ppp1.ru

Александр Пушкин: Метель

Александр Пушкин

     Кони мчатся по буграм,
     Топчут снег глубокой...
     Вот в сторонке божий храм
     Виден одинокой.

     . . . . . . .Вдруг метелица кругом;
     Снег валит клоками;
     Черный вран, свистя крылом,
     Вьется над санями;
     Вещий стон гласит печаль!
     Кони торопливы
     Чутко смотрят в темну даль,
     Воздымая гривы...

     Жуковский.


     В конце 1811 года, в эпоху нам  достопамятную,  жил  в  своем  поместье
Ненарадове добрый  Гаврила  Гаврилович  Р**.  Он  славился  во  всей  округе
гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему  поесть,  попить,
поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а  некоторые  для  того,  чтоб
поглядеть   на   дочку   их,   Марью   Гавриловну,   стройную,   бледную   и
семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или за сыновей.
     Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно,
была влюблена.  Предмет,  избранный  ею,  был  бедный  армейский  прапорщик,
находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой
человек пылал равною  страстию  и  что  родители  его  любезной,  заметя  их
взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали  хуже,
нежели отставного заседателя.
     Наши любовники были в переписке,  и  всякий  день  видались  наедине  в
сосновой роще или у старой часовни. Там они  клялися  друг  другу  в  вечной
любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь  и
разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего
рассуждения: если мы друг  без  друга  дышать  не  можем,  а  воля  жестоких
родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет  обойтись
без нее? Разумеется,  что  эта  счастливая  мысль  пришла  сперва  в  голову
молодому человеку и что она  весьма  понравилась  романическому  воображению
Марьи Гавриловны.
     Наступила зима и прекратила их свидания;  но  переписка  сделалась  тем
живее.  Владимир  Николаевич  в  каждом  письме  умолял  ее  предаться  ему,
венчаться тайно, скрываться  несколько  времени,  броситься  потом  к  ногам
родителей, которые, конечно, будут тронуты наконец героическим  постоянством
и несчастием любовников и  скажут  им  непременно:  "Дети!  придите  в  наши
объятия".
     Марья  Гавриловна  долго  колебалась;  множество  планов  побега   было
отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна  была  не
ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли.  Девушка  ее
была в заговоре; обе они должны были выйти в сад через  заднее  крыльцо,  за
садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова
в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
     Накануне решительного дня Марья  Гавриловна  не  спала  всю  ночь;  она
укладывалась, увязывала белье и платье,  написала  длинное  письмо  к  одной
чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она  прощалась
с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой  проступок  неодолимою
силою страсти и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою  жизни  почтет  она
ту, когда позволено будет ей  броситься  к  ногам  дражайших  ее  родителей.
Запечатав оба письма тульской  печаткою,  на  которой  изображены  были  два
пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постель  перед  самым
рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То
казалось ей, что в самую  минуту,  как  она  садилась  в  сани,  чтоб  ехать
венчаться, отец ее останавливал ее, с  мучительной  быстротою  тащил  ее  по
снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она  летела  стремглав  с
неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на  траве,
бледного,  окровавленного.  Он,  умирая,  молил  ее  пронзительным   голосом
поспешить с ним обвенчаться...  другие  безобразные,  бессмысленные  видения
неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее  обыкновенного
и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили  ее  беспокойство;  их
нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли
ты, Маша? - раздирали  ее  сердце.  Она  старалась  их  успокоить,  казаться
веселою, и не  могла.  Наступил  вечер.  Мысль,  что  уже  в  последний  раз
провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее  сердце.  Она  была
чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со  всеми  предметами,  ее
окружавшими.
     Подали ужинать; сердце ее сильно забилось.  Дрожащим  голосом  объявила
она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они  ее
поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед  в
свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка  уговаривала
ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была
навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую  жизнь...
На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось  ей
угрозой и печальным. предзнаменованием. Скоро в доме все утихло  и  заснуло.
Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла  в  руки  шкатулку  свою  и
вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они  сошли  в  сад.
Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить  молодую
преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани  дожидались  их.
Лошади, прозябнув, не стояли на  месте;  кучер  Владимира  расхаживал  перед
оглоблями, удерживая ретивых. Он помог  барышне  и  ее  девушке  усесться  и
уложить узлы и шкатулку, взял вожжи,  и  лошади  полетели.  Поручив  барышню
попечению судьбы и искусству Терешки кучера,  обратимся  к  молодому  нашему
любовнику.
     Целый день  Владимир  был  в  разъезде.  Утром  был  он  у  жадринского
священника; насилу с ним уговорился; потом поехал  искать  свидетелей  между
соседними помещиками. Первый,  к  кому  явился  он,  отставной  сорокалетний
корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял  он,  напоминало
ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него
отобедать и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не  станет.  В
самом деле, тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и  сын
капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно  поступивший  в  уланы.
Они  не  только  приняли  предложение  Владимира,  но  даже  клялись  ему  в
готовности жертвовать для него жизнию.  Владимир  обнял  их  с  восторгом  и
поехал домой приготовляться.
     Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово
с своею тройкою и с подробным,  обстоятельным  наказом,  а  для  себя  велел
заложить маленькие сани в одну  лошадь,  и  один  без  кучера  отправился  в
Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога
была ему знакома, а езды всего двадцать минут.
     Но едва Владимир выехал  за  околицу  в  поле,  как  поднялся  ветер  и
сделалась такая метель, что он ничего  не  взвидел.  В  одну  минуту  дорогу
занесло; окрестность исчезла во мгле мутной  и  желтоватой,  сквозь  которую
летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и
напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу  и  поминутно
то  взъезжала  на  сугроб,  то   проваливалась   в   яму;   сани   поминутно
опрокидывались. Владимир старался только не потерять настоящего направления.
Но ему казалось, что уже прошло более получаса,  а  он  не  доезжал  еще  до
Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи  все  было  не  видать.
Владимир ехал полем, пересеченным глубокими  оврагами.  Метель  не  утихала,
небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился  градом,
несмотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.
     Наконец он увидел, что едет не  в  ту  сторону.  Владимир  остановился:
начал думать, припоминать, соображать - и уверился, что  должно  было  взять
ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он
в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал,  ехал,  а  полю  не
было конца. Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались,  поминутно
он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
     Наконец в  стороне  что-то  стало  чернеть.  Владимир  поворотил  туда.
Приближаясь, увидел он рощу. Слава  богу,  подумал  он,  теперь  близко.  Он
поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую  дорогу  или  объехать
рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за  нею.  Скоро  нашел  он  дорогу  и
въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер  не  мог  тут  свирепствовать;
дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
     Но он ехал, ехал, а  Жадрина  было  не  видать;  роще  не  было  конца.
Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние  овладело
им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью,  но  скоро  стало
приставать и через  четверть  часа  пошло  шагом,  несмотря  на  все  усилия
несчастного Владимира.
     Мало-помалу деревья начали редеть, и Владимир выехал из  лесу;  Жадрина
было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его;
он поехал  наудачу.  Погода  утихла,  тучи  расходились,  перед  ним  лежала
равнина, устланная белым волнистым  ковром.  Ночь  была  довольно  ясна.  Он
увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти  дворов.  Владимир
поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал
стучаться. Через несколько  минут  деревянный  ставень  поднялся,  и  старик
высунул свою  седую  бороду.  "Что  те  надо?"  -  "Далеко  ли  Жадрино?"  -
"Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" -  "Недалече;  верст  десяток
будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и  остался  недвижим,
как человек, приговоренный к смерти.
     "А отколе ты?"- продолжал старик. Владимир не  имел  духа  отвечать  на
вопросы. "Можешь ли ты, старик, -  сказал  он,  -  достать  мне  лошадей  до
Жадрина?" - "Каки у нас лошади", - отвечал мужик. "Да не могу ли взять  хоть
проводника? Я заплачу, сколько  ему  будет  угодно".  -  "Постой,  -  сказал
старик, опуская ставень, - я те сына вышлю; он те проводит".  Владимир  стал
дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал  стучаться.  Ставень  поднялся,
борода показалась. "Что те надо?" - "Что  ж  твой  сын?"  -  "Сейчас  выдет,
обувается. Али ты прозяб? взойди погреться". -  "Благодарю,  высылай  скорее
сына".
     Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною и пошел вперед, то  указывая,
то отыскивая  дорогу,  занесенную  снеговыми  сугробами.  "Который  час?"  -
спросил его Владимир. "Да уж скоро  рассвенет",  -  отвечал  молодой  мужик.
Владимир не говорил уже ни слова.
     Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина.  Церковь  была
заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал  на  двор  к  священнику.  На
дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!
     Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим,  что-то  у
них делается.
     А ничего.
     Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в  колпаке  и
байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате.  Подали  самовар,  и
Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от  Марьи  Гавриловны,  каково  ее
здоровье и как она почивала.  Девчонка  воротилась,  объявляя,  что  барышня
почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де  сейчас  придет  в
гостиную. В  самом  деле,  дверь  отворилась,  и  Марья  Гавриловна  подошла
здороваться с папенькой и с маменькой.
     "Что  твоя  голова,  Маша?"  -  спросил  Гаврила  Гаврилович.   "Лучше,
папенька", - отвечала Маша. "Ты, верно, Маша, вчерась  угорела",  -  сказала
Прасковья Петровна. "Может быть, маменька", - отвечала Маша.
     День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город  за
лекарем. Он приехал к вечеру и нашел  больную  в  бреду.  Открылась  сильная
горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
     Никто в доме не знал  о  предположенном  побеге.  Письма,  накануне  ею
написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь
гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленький  улан
были скромны, и недаром. Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал,
даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более,  чем  полудюжиною
заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама  в  беспрестанном  бреду  высказывала
свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать,  не
отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что  дочь  ее  была
смертельно влюблена во Владимира Николаевича и что,  вероятно,  любовь  была
причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями,
и наконец единогласно  все  решили,  что  видно  такова  была  судьба  Марьи
Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что  жить
не с богатством, а с человеком,  и  тому  подобное.  Нравственные  поговорки
бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя  мало  что  можем
выдумать себе в оправдание.
     Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в
доме Гаврилы Гавриловича. Он  был  напуган  обыкновенным  приемом.  Положили
послать за ним и объявить ему неожиданное  счастие:  согласие  на  брак.  Но
каково  было  изумление  ненарадовских  помещиков,  когда  в  ответ  на   их
приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что
нога его не будет никогда в их доме,  и  просил  забыть  о  несчастном,  для
которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней  узнали  они,
что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
     Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она  никогда  не
упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его  в  числе
отличившихся и тяжело  раненных  под  Бородиным,  она  упала  в  обморок,  и
боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако,  слава  богу,  обморок  не
имел последствия.
     Другая печаль ее посетила:  Гаврила  Гаврилович  скончался,  оставя  ее
наследницей всего  имения.  Но  наследство  не  утешало  ее;  она  разделяла
искренно горесть  бедной  Прасковьи  Петровны,  клялась  никогда  с  нею  не
расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных  воспоминаний,  и
поехали жить в ***ское поместье.
     Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому  не
подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе  друга;
Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал:
он умер  в  Москве,  накануне  вступления  французов.  Память  его  казалась
священною для  Маши;  по  крайней  мере  она  берегла  все,  что  могло  его
напомнить: книги, им некогда прочитанные, его  рисунки,  ноты  и  стихи,  им
переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее  постоянству  и  с
любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец  восторжествовать  над
печальной верностию этой девственной Артемизы.
     Между тем война со славою была кончена. Полки наши  возвращались  из-за
границы. Народ бежал им навстречу. Музыка  играла  завоеванные  песни:  Vive
Henri-Quatre {1}, тирольские вальсы и арии из Жоконда.  Офицеры,  ушедшие  в
поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе,  обвешанные
крестами. Солдаты весело разговаривали между  собою,  вмешивая  поминутно  в
речь  немецкие  и  французские  слова.  Время  незабвенное!  Время  славы  и
восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество!  Как  сладки
были слезы свидания! С  каким  единодушием  мы  соединяли  чувства  народной
гордости и любви к государю! А для него какая была минута!
     Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность
их исчезла. Восторг их был истинно упоителен, когда,  встречая  победителей,
кричали они: ура! И в воздух чепчики бросали.
     Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине  обязан  он
был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
     В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в*** губернии
и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но  в  уездах  и
деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих  местах
офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо  было
в его соседстве.
     Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна  все
по-прежнему окружена была искателями. Но все должны  были  отступить,  когда
явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и
с интересной бледностию, как  говорили  тамошние  барышни.  Ему  было  около
двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в  свои  поместья,  находившиеся  по
соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При
нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с
ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы: Se amor non e; che
dune?.. {2}
     Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот
ум, который  нравится  женщинам:  ум  приличия  и  наблюдения,  безо  всяких
притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей  Гавриловной  было
просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры  его
так за нею и следовали. Он  казался  нрава  тихого  и  скромного,  но  молва
уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во  мнении
Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы  вообще)  с  удовольствием
извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
     Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более
интересной бледности, более  перевязанной  руки)  молчание  молодого  гусара
более всего подстрекало ее  любопытство  и  воображение.  Она  не  могла  не
сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно, и он, с своим умом
и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким  же  образом  до
сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала  его  признания?  Что
удерживало его?  робость,  неразлучная  с  истинною  любовию,  гордость  или
кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою.  Подумав  хорошенько,
она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить
его большею внимательностию и, смотря по  обстоятельствам,  даже  нежностию.
Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала  минуты
романического объяснения. Тайна, какого роду ни  была  бы,  всегда  тягостна
женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по  крайней  мере
Бурмин  впал  в  такую  задумчивость  и  черные  глаза  его  с  таким  огнем
останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута,  казалось,  уже
близка. Соседи говорили о свадьбе,  как  о  деле  уже  конченном,  а  добрая
Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее  наконец  нашла  себе  достойного
жениха.
     Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая  гранпасьянс,  как
Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду,
- отвечала старушка, - подите к ней, а я вас  буду  здесь  ожидать".  Бурмин
пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
     Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках  и  в
белом  платье,  настоящей  героинею  романа.  После  первых  вопросов  Марья
Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая  таким  образом
взаимное замешательство, от которого  можно  было  избавиться  разве  только
незапным и  решительным  объяснением.  Так  и  случилось:  Бурмин,  чувствуя
затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая  открыть
ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу
и потупила глаза в знак согласия.
     "Я вас люблю, - сказал  Бурмин,  -  я  вас  люблю  страстно..."  (Марья
Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже.) "Я поступил неосторожно,
предаваясь милой привычке,  привычке  видеть  и  слышать  вас  ежедневно..."
(Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux {3}.) "Теперь уже поздно
противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный  образ
отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне  еще  остается  исполнить
тяжелую обязанность,  открыть  вам  ужасную  тайну  и  положить  между  нами
непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала, - прервала с живостию
Марья Гавриловна, - я никогда не могла  быть  вашею  женою..."  -  "Знаю,  -
отвечал он ей тихо, - знаю, что некогда вы любили,  но  смерть  и  три  года
сетований... Добрая, милая  Марья  Гавриловна!  не  старайтесь  лишить  меня
последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие,  если
бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую,
что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
     Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
     - Я женат, - продолжал Бурмин, - я женат уже четвертый год и  не  знаю,
кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!
     - Что вы говорите? - воскликнула Марья Гавриловна, - как  это  странно!
Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость.
     - В начале 1812 года, -  сказал  Бурмин,  -  я  спешил  в  Вильну,  где
находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел  было
поскорее  закладывать  лошадей,  как  вдруг  поднялась  ужасная  метель,   и
смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное
беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и  толкал.  Между  тем
метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать  и  поехал  в
самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что  должно  было  сократить  нам
путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал  мимо  того  места,
где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в  незнакомой  стороне.
Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали в  деревню;
в деревянной церкви был огонь. Церковь  была  отворена,  за  оградой  стояло
несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" - закричало несколько
голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался? - сказал мне
кто-то, - невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать
назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из  саней  и  вошел  в  церковь,
слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном
углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу, - сказала эта, - насилу  вы
приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко  мне
с вопросом: "Прикажете  начинать?"  -  "Начинайте,  начинайте,  батюшка",  -
отвечал  я  рассеянно.  Девушку  подняли.  Она  показалась  мне   недурна...
Непонятная, непростительная ветреность... я стал  подле  нее  перед  налоем;
священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту  и  заняты
были только ею. Нас  обвенчали.  "Поцелуйтесь",  -  сказали  нам.  Жена  моя
обратила ко мне бледное  свое  лицо.  Я  хотел  было  ее  поцеловать...  Она
вскрикнула: "Ай, не он! не он!" - и упала без памяти. Свидетели устремили на
меня  испуганные  глаза.  Я  повернулся,  вышел  из  церкви   безо   всякого
препятствия, бросился в кибитку и закричал: "Пошел!"
     - Боже мой! - закричала  Марья  Гавриловна,  -  и  вы  не  знаете,  что
сделалось с бедной вашею женою?
     - Не знаю, - отвечал Бурмин, -  не  знаю,  как  зовут  деревню,  где  я
венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало  полагал
важности в преступной  моей  проказе,  что,  отъехав  от  церкви,  заснул  и
проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда
со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой
подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.
     - Боже мой, боже мой! - сказала Марья Гавриловна, схватив его  руку,  -
так это были вы! И вы не узнаете меня?
     Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...

Самые популярные произведения

Метель
Барышня-крестьянка
«Поедем, я готов; куда бы вы, друзья...»
«Всем красны боярские конюшни...»

ouc.ru

А.С. Пушкин «Метель»

Литература, 6 Класcы
  • 1 класс
  • 2 класс
  • 3 класс
  • 4 класс
  • 5 класс
  • 6 класс
  • 7 класс
  • 8 класс
  • 9 класс
  • 10 класс
  • 11 класс
  • ЕГЭ
Предметы
  • Алгебра
  • Геометрия
  • Математика
  • Информатика
  • Обществознание
  • ОБЖ

web-dev01.interneturok.ru

А.С. Пушкин «Метель». Видеоурок. Литература 6 Класс

На этом уроке мы познакомимся  с повестью Александра Сергеевича Пушкина «Метель», которая входит в цикл «Повести Белкина». Обсудим главных героев, их судьбы, а также рассмотрим некоторый символический смысл и отсылки к другим произведениям автора, встречающиеся в тексте.

Повесть «Метель» является одним из пяти произведений, которые входят в цикл «Повести Белкина». Кроме того, в этот цикл входят «Выстрел», «Гробовщик», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка» (рис. 1). Эти произведения были созданы в знаменитую Болдинскую осень 1830 года.

Рис. 1. Иллюстрации Н. Ярыгина к повестям «Станционный смотритель» и «Метель» (Источник) 

Пушкин приехал в Болдино осенью 1830 года решить вопрос с деньгами на свадьбу. Он предполагал пробыть там не более месяца, но в губернии бушевала страшная болезнь – холера, и никого не выпускали из-за карантина. Поэтому он пробыл там практически всю осень. За это время он написал более сорока произведений, среди них «Повести Белкина».

Цикл повестей имеет такое название, так как авторство Пушкин приписал провинциальному помещику Ивану Петровичу Белкину. Повести Белкина рассказаны как занимательные истории об обычных людях простого звания. А автор-собиратель – такой же простой человек из той же социальной среды. Через героев видна Россия, с ее реальными заботами, каждодневным бытом. Когда рассказчик из той же социальной среды, что и его герои, это придает достоверность произведению. Вспомните: вы уже встречались с такими произведениями. Например, «Вечера на хуторе близ Диканьки», авторство которых Н.В. Гоголь приписал пасечнику Рудому Паньку.

Повесть Александра Сергеевича Пушкина «Метель» предваряет эпиграф из баллады Василия Андреевича Жуковского «Светлана». Вспомним, что такое эпиграф.

Эпиграф – это небольшой текст, предваряющий произведение, в нем может быть сформулирована тема, сжато выражена основная идея или сформулирована проблема.
Ниже приведен эпиграф из повести «Метель».

 

Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой...
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокой.


Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы...

 

Главные, несущие основную нагрузку слова – метелица, вран, даль. Все они являются символами трагических событий, которые каким-то образом связаны с метелью. Слово «вдруг» имеет большое значение, так как многое в жизни происходит случайно. Почему повесть названа «Метель»? В метель попадают три героя. Метель – это та стихия, которая внезапно врывается в их жизнь и меняет судьбу каждого.

Герои повести: Марья Гавриловна – богатая невеста, Владимир – бедный армейский прапорщик, и Бурмин – гусарский полковник. Автор с иронией относится к Марии Гавриловне и Владимиру:

«Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и, следовательно, была влюблена. Её избранник был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуске в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстью и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

Наши любовники были в переписке, и всякий день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни (рис. 2). Там они клялись друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые, конечно, будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников и скажут им непременно: “Дети! придите в наши объятия”».

Рис. 2. Шмаринов Д.А. (1907–1999). Иллюстрации к повести «Метель» (Источник) 

Марья Гавриловна очень хотела, чтобы ее отношения с Владимиром развивались, как во французском романе, где один беден, а другой богат, и это препятствует их любви. Владимир очень подходил для этой роли. Все это было похоже на игру, но когда же игра заканчивается и становится страшно за героев? Конечно же, когда Марье Гавриловне снится пророческий сон, ведь смерть Владимира станет реальностью.

«Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросилась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим.»

Страшно за героев становится, когда Маша понимает, что последний раз видит своих родителей. Она не хочет покидать отчий дом. Несмотря на вещие сны, на жалость к родителям и чувство вины перед ними, Маша все-таки отправляется в церковь. Описание метели – печальное предзнаменование для беглянки.

«Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял вожжи, и лошади полетели.»

Пушкин назвал Марью Гавриловну молодой преступницей. Почему? Дело в том, что Марья Гавриловна преступила нравственный христианский закон, повелевающий чтить волю родителей. Состояние Владимира схоже с чувствами лирического героя стихотворения Пушкина «Бесы» (рис. 3).

Бесы

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин...

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!...» – «Нет мочи

Коням, барин, тяжело;

Вьюга мне слипает очи;

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня;

Вон – теперь в овраг толкает

Одичалого коня;

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

 

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали... «Что там в поле?» –

«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин...

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре...

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

Рис. 3. Иллюстрация к стихотворению «Бесы». Художник: Н. Каразин. 1898 год (Источник) 

Куда «привели бесы» Владимира, когда метель утихла? (на красивую равнину, «устланную белым волнистым ковром» – это словно предвестие судьбы «бедного армейского прапорщика», который будет смертельно ранен под Бородином и успокоится навеки).

Чем закончится похищение Марьи Гавриловны? Утром она встанет и придет к завтраку, а вечером сляжет в горячке. Родители решат дать молодым возможность обвенчаться, но Владимир пришлет полусумасшедшее письмо, в котором попросит о нем забыть навсегда. (Здесь автор нарушает последовательность повествования: мы не знаем, что произошло в церкви. Для чего? Автор создает интригу, чтобы вызвать еще больший интерес к повествованию.)

Какие исторические события заслоняют собой историю Марьи Гавриловны и Владимира? Война 1812 года, битва при Бородине, где Владимир будет ранен, а затем умрет уже в Москве накануне вступления французов; окончание войны, возвращение из похода наших полков, боевых офицеров, «обвешанных крестами».

Далее автор повествует об отношениях Марьи Гавриловны и гусарского полковника Бурмина.
«Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась.

Бурмин был в самом деле очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.»

Герои тянулись друг к другу, она видела, что небезразлична ему, но не понимала, что удерживает его от объяснения. Скоро тайну раскрыл сам Бурмин, и мы узнаем, что произошло четыре года назад. Александр Сергеевич Пушкин сохранил интригу до конца произведения. Бурмина тоже закружила метель, и он оказался в той самой церкви, где Владимира ждала Марья Гавриловна. Вот что он рассказывает:

«Буря не утихала; я увидел огонек и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» – закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался? – сказал мне кто-то, – невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу, – сказала эта, – насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошел ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» – «Начинайте, начинайте, батюшка», – отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна... Непонятная, непростительная ветреность... я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», – сказали нам. Жена моя обратила ко

interneturok.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *