Пир философия – Пир (Платон) — Википедия

краткое содержание. "Пир" Платона: анализ

В статье мы рассмотрим диалог «Пир», представим его краткое содержание. «Пир» Платона относится к жанру симпосий (застольных бесед). Зачатки данного жанра встречаются в литературе Древней Греции еще задолго до появления на свет этого философа. Во время Троянской войны, например, герои Гомера едят, пьют и ведут «беседу взаимную», о чем рассказывается в «Иллиаде». А в «Одиссее» путешествия главного героя произведения представлены с помощью его собственного рассказа о них на пиру у Алкиноя, царя феаков. Описание пира, сделанное Ксенофаном - поэтом и философом - в своей элегии, стало также хрестоматийным.

Смысл названия диалога

Гости после обильной трапезы обращались к вину. Именно поэтому слово «симпосион», использующееся для обозначения слова «пир», переводится как «совместное питье». По-гречески название «Пира» Платона также звучит как «Симпосион». Беседы эллинских интеллектуалов за чашей вина часто обращались к эстетическим, этическим и философским темам. Одноименный «Пир», философский диалог, также создал Ксенофонт, знаменитый современник Платона и его друг.

Основная тема и идея

Какова же мысль автора? Вкратце проанализируем произведение, прежде чем представить его краткое содержание. «Пир» Платона - диалог, главная тема которого - рассуждения о любви и благе. Согласно ряду свидетельств, он в древности имел подзаголовки «Речи о любви», «О благе» и др. Нельзя точно сказать, когда было создано это произведение. Считается, что самая вероятная его датировка – 379 год до н. э.

Платоновская философия уже задолго до создания этого диалога выдвинула учение об идеях. Платону было довольно просто объяснить, в чем заключается суть материальных вещей. Намного труднее было сформулировать идею человеческой души. Книга «Пир» (Платон), краткое содержание которой нас интересует, как раз посвящена разъяснению этого вопроса. Философ считает, что идея души человека – в вечном стремлении к добру и красоте, в любовной тяге к ним. Завершая анализ диалога Платона «Пир», отметим, что он состоит из короткого вступления и заключения, а также из семи речей участников пиршества, с помощью которых раскрывается главная мысль.

Вступление

Платон во вступлении к своему диалогу описывает встречу Аполлодора с Главконом. Последний просит Аполлодора рассказать о пире, который давался около 15 лет назад в доме поэта Агафона. На этом пире велись разговоры о любви. Аполлодор же говорит, что он сам не участвовал в нем, однако может передать диалоги, которые велись там, со слов Аристодема, одного из участников.

Далее Аполлодор рассказывает о том, как Аристодем случайно повстречался с Сократом на улице. Философ шел на ужин к Агафону и решил пригласить его с собой. Павсаний, один из присутствующих на пиру, после его начала предложил участникам произнести речь в честь бога любви Эрота.

Речь Федра

В своем выступлении Федр сказал о том, что Эрот, согласно уверениям Парменида и Гесиода, - самое древнее из божеств. У него даже нет родителей. Даваемая Эротом сила не сравнима ни с какой другой. Влюбленный не бросит предмет страсти на произвол судьбы, а любимый благороден тем, что он предан любящему.

Речь Павсания

Он обращает внимание на то, что не всегда любовное влечение является возвышенным. Оно может быть и низменным. Павсаний считает, что есть два Эрота, поскольку богинь Афродит, которых многие признают его матерью, также две. Афродита Небесная – старшая из них, это дочь Урана. Младшая же (Афродита Пошлая) – дочь Дионы и Зевса. Таким образом, имеется два Эрота – пошлый и небесный – которые сильно отличаются друг от друга.

Благородная небесная любовь – чувство к мужчине, который умнее и прекраснее женщины. Такую любовь нельзя назвать легкомысленной похотью. Это благородное и достойное чувство. Тому, кто охвачен им, все позволено, но лишь в сфере ума и души, ради совершенства и мудрости, а не ради тела. Такой человек совершает бескорыстные поступки.

Речь Эриксимаха

Далее один забавный эпизод описывает Платон («Пир»). Краткое содержание его следующее. Очередь говорить после Павсания должна была перейти к Аристофану, известному комедиографу. Однако тот был очень пьян и не справился с икотой. Слово было передано врачу Эриксимаху.

В своей речи он говорит, что не только в человеке живет Эрот. Он есть и во всей природе. То, что есть два Эрота, даже необходимо, поскольку сутью жизни является поддержание чувств в гармонии. То же самое можно сказать о медицине. В ней задача врача заключается в обеспечении равновесия здорового и больного начал. То же самое можно сказать и о музыке, о ее гармонии ритма и звука. Это же касается и погоды. Различные природные силы (влажность и сухость, холод и тепло) только тогда делают год изобильным, когда они «сливаются» (в акте любви) друг с другом «гармонично» и «рассудительно». Даже гадания и жертвоприношения – акты гармонического единения богов и людей.

Речь Аристофана

Тем временем икота Аристофана проходит, и он берет слово. Именно его речь далее описывает Платон («Пир»). Краткое содержание слов комедиографа сводится к сочиненному им мифу о том, что люди, которые населяли землю в древние времена, были андрогинами – одновременно женщинами и мужчинами. У них было по 4 ноги и руки, 2 лица, смотревших в противоположные стороны, 2 пары ушей и т. д. Когда такой человек торопился, он передвигался, перекатываясь колесом на 8-ми конечностях.

Так как андрогины были очень сильны и возмущали своим бесчинством Зевса, тот повелел Аполлону рассечь на 2 половины каждого из них. Женская и мужская половины были разбросаны по земле. Однако воспоминание о прежней связи породило в людях стремление искать друг друга для того, чтобы восстановить былую полноту.

Аристофан заключает, что Эрот – стремление половин друг к другу для восстановления первоначальной их природы и целостности. Однако это возможно, только если они чтут богов, поскольку в случае нечестия боги способны рассечь людей на еще более мелкие части.

Переходим к речи Агафона и представляем ее краткое содержание. "Пир" Платона - диалог, который происходит в доме именно этого человека.

Речь Агафона

Речь на пиру после Аристофана держит стихотворец Агафон, хозяин дома. С поэтическим пылом он восхваляет следующие свойства Эрота: гибкость тела, нежность, вечную молодость. По словам Агафона, бог любви не терпит никакого насилия в вызываемой им страсти. Чувствуя грубость в чьей-либо душе, он навечно покидает ее. Эрот дает храбрость, рассудительность, справедливость, мудрость человеку. Агафон считает, что любовь – самый достойный из вождей. Именно за ним должны следовать все люди.

Речь Сократа

Книга «Пир» (Платон), пожалуй, наиболее интересна именно речью Сократа. Слова, произнесенные Агафоном, вызвали бурную реакцию собравшихся. Сократ тоже хвалит ее, однако так, что в его речи улавливается и сдержанное противоречие поэту. Философ иронично замечает, что похвальная речь – приписывание ее предмету огромного количества прекрасных качеств, не задумываясь о том, обладает ли этот предмет ими или нет. Философ заявляет, что намерен говорить лишь правду об Эроте.

Сократ в своей речи прибегает к майевтике – диалектическому методу, излюбленному им. Автор описывает, как, ведя диалог с Агафоном и задавая тому вопросы, искусно связанные между собой, философ постепенно вынуждает собеседника отказаться от того, что он только что произнес.

Сократ говорит, что любовь – пылкое стремление человека к чему-либо. Однако страстно желать можно лишь тогда, когда испытываешь в этом нужду. Необходимо то, чего нет у тебя самого. Поскольку Эрот – любовь к благу и красоте, то из этого следует, что сам он лишен блага и красоты. Это, однако, не означает, что этот бог безобразен и зол, ведь ему неизбывно присуща тяга к благому. Скорее, Эрот находится где-то посередине между двумя этими крайностями. У него нет полноты жизни, поэтому он стремится к ней. А если он не обладает этой полнотой, то его нельзя назвать и богом. Таким образом, гений любви – это что-то среднее между смертным и бессмертным существом. Пребывая между богами и людьми, Эрот связывает с божественной природой человеческую.

Сократ далее рассказывает миф о том, как этот бог был зачат. Это произошло на дне рождения Афродиты в саду Зевса. В зачатии участвовали бог Порос (Богатство), заснувший от хмельного нектара; и нищая Пения (Бедность). Эрот, появившийся на свет от этой связи, беден, груб и некрасив, подобно матери. Однако он устремлен к полноте, к совершенному и прекрасному, благодаря свойствам своего отца. Эрот стремится ко всевозможным благим качествам: не только к красоте, но также и к героизму и храбрости. Он ищет мудрости, поэтому посвящает свою жизнь философии, оставаясь посередине между невежеством и мудростью. Ведь если бы Эроту удалось познать суть бытия, то он бы начал владеть ею, а значит и прекратил бы стремиться к ней, как считает Сократ.

Эротической иерархией, описанной им, продолжается диалог Платона «Пир». Философия Сократа в отношении любви складывается в целую систему. Он располагает проявления этого чувства по мере увеличения их духовных качеств. Влюбившись лишь в тело, мы через некоторое время обретаем идею Красоты, которая объединяет все прекрасные тела в единый манящий символ. Однако через нее человек постепенно начинает любить больше душу, а не тело. Так появляется образ Прекрасной Души. Разум (высшая часть нашего существа) через некоторое время благодаря этой тяге обретает жажду к наукам и мудрости. От отдельных наук человек затем переходит к идее Прекрасного, которая является пределом желаний всех людей.

Речь Алкивиада

Продолжим описывать диалог Платона «Пир», краткое содержание которого дается в обзоре. Далее автор говорит о том, как на пир врывается Алкивиад. Он пьян, его окружает ватага гуляк. Гостям на пиру едва удается объяснить Алкивиаду суть разговоров. Ему предлагают высказать свое мнение по поводу Эрота. Однако, ознакомившись с содержанием речи предыдущего оратора, тот целиком с ним соглашается. В его словах не получает дальнейшего развития тема любви в произведении Платона «Пир». Поскольку ему нечего прибавить насчет Эрота, Алкивиад решает произнести речь в честь великого философа Сократа.

Он сравнивает внешность философа с силенами (спутниками Диониса) и с Марсием, уродливым сатиром. Однако Алкивиад замечает, что, когда он слушает Сократа, его сердце бьется сильнее, а из глаз у него льются слезы. Это же происходит и со множеством других людей. Сократ заставляет своими речами жить по-новому и избегать недостойных поступков. В божественных словах философа можно отыскать ответы на все вопросы, которыми задаются те, кто жаждет достичь наивысшего благородства.

Безупречно и поведение Сократа. Алкивиад участвовал вместе с ним в военном походе и поразился героизмом философа и его большой физической выносливостью. Сократ в бою спас ему жизнь, а затем скромно отказался от награды за это. Этот человек не похож на других людей как древних, так и современных.

Платон, передавая в своем произведении речь Алкивиада, подводит нас к мысли о том, что именно в Сократе воплощены черты «бездомного», «не обутого», «грубого», «некрасивого», «бедного», но неотделимого от стремления к «совершенному» и «прекрасному» гения. На этом заканчиваются философские рассуждения в диалоге Платона «Пир», краткий пересказ, анализ и общие сведения о котором изложены в этой статье. Нам осталось описать лишь финал этого произведения.

Заключение

После речи Алкивида представлено небольшое по объему заключение, которым завершается диалог Платона «Пир». Краткое содержание его не представляет большого интереса с точки зрения философии. В нем рассказано о том, как гости пиршества постепенно расходятся. На этом заканчивается описанное нами краткое содержание. «Пир» Платона – произведение, к которому и сегодня обращаются многие философы.

fb.ru

Диалог Платона «Пир» — не слишком короткий аналитический конспект

Диалог Платона «Пир» — один из наиболее интересных, с этической точки зрения, диалогов, где философ пытается объяснить и возвысть феномен любви, в образе древнегреческого Бога — Эрота. Сегодня, на «Свободной философии» я попытаюсь осуществить анализ диалога Платона «Пир», используя исключительно первоисточник и собственные историко-философские «познания».

Структурно диалог поделен на 7 отдельных речей, авторами которых являются следующие действующие лица: Аполлодор, Федр, Павсаний, Эриксимах, Аристофан, Агафон, Флквиад и, конечно, Сократ, устами которого провозглашаются самые приемлимые для других утверждения и предположения по поводу функций и онтологической сущности Эрота.

В «Пире» можна легко заметить уже привычное позитивное отношение к Сократу и более критическое, часто достаточно саркастическое и иногда даже необоснованно негативное отношение к его оппонентам и даже поклонникам. Поэтому стоит заметить, что «Пир» подчеркивает важность философии Сократа для формирования взглядов Платона. В диалоге Платона «Пир» самой важной в исконно философском ракурсе выступает проблематика любви в антропологически-онтологическом ракурсе, тоесть в человеческом бытии, как единственного полноценного ( ведь в диалоге идет речь и о животной любви) субъекта любви.

«На банкет к людям достойным, достойный приходит без приглашения», — пословица, на которую обратил внимание Сократ, прийдя на пир.

Всем известно, что Сократ был одним из противников поэзии и особенно критиковал Гомера. В «Пире» без этого тоже не обошлось, ведь именно одному из фрагментов Эллиады противопоставляется приведенная пословица, а именно — характеристикам двух царей: Менелая (менее достойного в поэме) и Агамемнона ( соответственно более достойного).

Но хватит о глобальных сходствах в художествено-философском стиле Платона, вернемся к этической и философской проблематике диалога «Пир». «Ты полностью прав, что стоит пытаться пить в меру. Я и сам вчера выпил лишнего», — слова Аристофана обращенные к Павсанию, которые подымают первую этическую проблему в диалоге, характерную для всего греческого мира тех времен — проблему алкоголя, внимание на которую обращали многие протоэтики античности, среди которых можно выделить Анахарсиса скифского из Северного Причерноморья, который считал, что все проблемы греков именно от их чрезмерного пьянства.

Дальше речь идет именно об алкоголе: «Что опьянение тяжело людям, это мне, как врачу, яснее ясного. Мне и самому неохота больше пить, и другим я не советую, особенно если они еще не оправились от похмелья», — говорит Эриксимах, а мы из этих слов понимаем, что уже в то время проблема алкоголизма обратила на себя внимание и со стороны медицины.

Несмотря на то, что проблеме алкоголя уделяется достаточно внимания, она, конечно, не является основной в произведении, ведь тем абемеды, начавшейся за столом касалась поклонения и восхваления Бога любви — Эрота: «…пусть Федр положит начало и произнесет свое похвальное слово Эроту!», — этими словами Сократ начинает обсуждение основной тематики, которую сам Федр и предложил, говоря о неправильности игнорирования этого божества:»…мне попалась книга, в которой восхвалялись полезные качества соли, но и другие подобные вещи не раз бывали воспеваемыми предметами, а Эрота до сих пор никто еще не отважился достойно воспеть, и этот великий Бог остается в пренебрежении! «.

Речь Федра: Древнее происхождение Эрота

«Гесиод говорит, что сначала возник Хаос, а следом Гея, всеобщее безопасное вместилище, с нею Эрот…», — эту цитату приводит Федр, утверждая тем самым первопохождение Эрота. Кроме того приводится мысль известного философа — Парменида: «Парменид говорит о порождаюзей силе, и о том, что первым из всех Богов она создала Эрота». Порождающая сила по Пармениду — перводвигатель всего сущего.

«Как один из древнейших Богов, Эрот явился для нас источником самых больших благ. Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем влюбленность, а для влюбленного — чем взаимность», — так говорит Федр, утверждая то, что самые древние Боги a-priori давали людям лишь самое лучшее.

Дальше идут рассуждения о роли любви в жизни, ее влиянии на человеческое существование: «Чему же она (любовь) должна их (людей) учить? Четстолюбивой воле к прекрасному, без чего ни государство, ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые свершения», «И если Гомер говорит, что некоторым героям смелость дают Боги, то влюбленным ее дает не кто иной, как Эрот».

В завершение своей речи Федр, опять обращаясь к Гомеровым поэмам, восхваляет любовь и ее небесного покровителя и делает следующий вывод: «Итак, я утверждаю, что Эрот — самый древний, самый уважаемый и самый могучий из Богов Он способен лучше остальных наделить человека доблестью и подарить ему блаженство при жизни и после смерти».

Речь Павсания: Два Эрота

«Все, что мы сейчас делаем, пьем ли, поем ли, говорим — прекрасно не само по себе, а смотря по тому, как это делается и происходит: если дело делается прекрасно и правильно, оно становится прекрасным, а если неправильно, то наоборот — безобразным. То же самое и с любовью: не всякий Эрот прекрасен и достоен похвал, а лишь тот, который «заставляет» прекрасно любить», — говоря так Павсаний утверждает, что существует два Эрота, которые «работают» с двумя Афродитами.

В сути своей это обычный дуализм доброго и злого, перенесенное на мифологическое мировоззрение, который проявляется не только в любви, но и во всем остальном, но своей речью Павсаний актуализирует дуализм любви, указывая ее не абсолютную идеальность, выводя от сюда ее негативные характеристики: чрезмерную похоть и страсть.

Можно также считать, что такой подход к критике любви основан на желании самого Платона возвысить собственную «идею блага».

Интересным также есть следующий тезис: «Ниодно действие не бывает ни прекрасным, ни безобразным само по себе: если оно делается прекрасно — оно прекрасно, если же безобразно — безобразно!». Тут определяется некоторая зависимость любви от неизвестного внешнего «двигателя», который у Павсания проявляется в двух Эротах, а для нас, в современном пониманию, может выступать в контексте субъективной оценки любого действия.

Речь Эриксимаха: Эрот «разлит» во всей природе

«Искусство врачевания показывает мне, что живет он (Эрот) не только в человеческой душе и влечении к прекрасному, но и во многих других проявлениях, и вообще во многом в мире: в телах любых животных, в растениях, во всем сущем, ибо он Бог большой, удивительный и всеобъемлющий, и принимает участие во всех делах людей и Богов», — такими словами начинается речь Эриксимаха, котороый дальше сравнивает «здоровое» и «больное» человеческое начало с двумя Эротами, приведенными Павсанием. Свой тезис о присутствии Эрота во всем сущем, Эриксимах подтверждает примерами из медицины, музыки (используя слова Гераклита), ремесел и даже из обряда жертвоприношения.

Речь Аристофана: Эрот, как стремление человека к первоначальной целосности

«Мне кажется, что люди абсолютно не осознают истиной мощи любви, ведь если бы они ее поняли, они бы строили ей самые величественные храмы и приносили бы ей самие величественные жертвы, а между тем ничего подоюного не делается, хоть все это стоит делать в первую очередь. Ведь Эрот — самый человеколюбивый бог, он помогает людям и лечит болезни, исцеление кот которых было бы самы большим счастьем для ода человеческого», — такова мысля Аристофана, который пытается в своей речи донести слушателям понимание истинной силы любви. Дальше он говорит, что когда-то существовало не 2, а 3 пола. Третими были «андрогины», которые осуществляли смесь мужского и женского. Все люди имели в два раза больше конечностей чем сейчас: 4 ноги, 4 руки, 4 уха, 2 лиц и т.д…

Прародителями человека были: солнце — мужчин, земля — женщин, а месяц, объединяющий солнце и землю, был прародителем андрогинов. Но те люди угрожали Богам, из-за чего Зевс разделил их пополам, сказав, что разделит еще раз, если люди опять попытаются победить Богов (отсыл к Вавилонской башне). Лишнюю кожу Аполон стягивал посредине и связывал. Так появился живот и пупок. «Вот из каких древних времен людям характерно влечение друг к другу, которое объединяет бывшие части одного целого», — объясняет Аристофан, приводя много веселящих, но интересных аргументов. Но вывод Аристофана о понятии любви может в целом удовлетворить и многих современных ученых: «Любовью стоит считать стремление к целостности».

Речь Агафона: Идеальность Эрота

Агафон обращает внимание на необходимость исследования свойств Эрота, среди которых он выводит: молодость, нежность, гибкость, красоту, справедливость, рассудительность, смелость («Ведь не Арес (смелый Бог войны) владеет Эротом, а Эрот владеет Аресом, в виде любви к Афродите») и мудрость: «Те, чьим учителем оказался этот Бог, достигли великой славы, а те кого Эрот не коснулся, исчезли в неизвестности. Ведь искусство стрельбы из лука и медицину Аполлон открыл тогда, когда его вела любовь и страсть, поэтому его тоже можно считать учеником Эрота, который стал наставником Муз в искусстве, Гефеста — в кузнечном деле, Афины  в шитье, Зевса — в искусстве руководить Богами и людьми».

Реакция Сократа на все предыдущие речи

«Я был слишком самонадеян, когда предполагал, что выскажу хорошую речь, поскольку знаю верный способ восхвалить предмет. Оказывается, умение высказать хорошую речь состоит совсем не в этом! А в том, чтобы приписать предмету как можно больше прекрасных качеств, не думая о том, наделен он ими или нет: не беда значит, даже если и соврешь. Очевидно, был договор, что каждый из нас должен лишь делать вил, что восхваляет Эрота, а не восхвалять его на самом деле. Поэтому вы, наверное, и приписываете ему все, что угодно, любые качества и заслуги, лишь бы только выставить его в лучшем свете — перед теми, конечно, кто не знает его, но совсем не перед людьми, которые его знают.»

Речь Сократа: цель Эрота — владение благом

Сократ очевидно не доволен столь однобоким анализом сущности деятельности Эрота и высказывает вот такие мысли по этому поводу, задавая Агафону следующий вопрос: «Есть ли Эрот обязательно любовь к кому-то или нет?». Дальше в ходе диалога Сократ задает еще один вопрос: «Захотел бы, например, сильный быть сильным?». На что все соглашаются, что нет, ведь у сильного нет недостатка в силе. Сократ же анализируя этот вопрос рассматривает его как временную проблему, доказывая, что сильный хочет быть сильным и в будущем, то есть желает и дальше обладать тем, что он уже имеет. Из этого выходит следующий вывод: «Во первых, Эрот — это всегда любовь к кому-то или чему-то, а во вторых — предмет ее — то, в чем нуждаешся».

«Не так ли?», — спрашивает Сократ, и продолжая рассуждения делает вывод, что Эрот не может быть красивым и прекрасным, ведь будучи любовью, которая a priori есть процессом поиска прекрасного, в самом Эроте его нет, потому что он нуждается в этом.

На самом деле, Сократ тут противоречить сам себе, ведь сначала говорилось, что человек, который уже имеет что-то прекрасное всегда (и иногда даже сильнее чем тот кто не имеет) желает это сберечь. Так и Эрот, будучи невероятно прекрасным, однозначно нуждается как минимум таким остаться.

Тем не менее, дальше в речи Сократа он исправляется, приводя мысль о среднем состоянии между крайностями: «Признавая то, что Эрот не прекрасный и не добрый, не думай, что он обязательно должен быть безобразным и злым, а считай, что он находится где-то посредине между этими крайностями».

Таким образом аргументируется  объективность существования и деятельности Эрота, который выступает источником самой точной сили, ведь его сила не подвластна любым крайностям. Это подтверждается и дальше, когда Сократ, соглашаясь с Диотимой (мудрой женщиной с которой ему довелось общаться), утверждает, что Эрот — это не Бог, ведь все Боги обязательно блаженны и прекрасны, но он — великий гений, что-то среднее между смертным и бессмертным. Такие гении служат связующим звеном между Богами и людьми и именно благодаря им человек может соединиться с божественным миром. Это касается пророчеств, молитв, жертвоприношений и т.д. Дальше приводится отрывок  рассказа Диотимы о похождении Эрота, где можно увидеть несколько особенностей любви, которые есть и останутся актуальными навсегда и в целом воплощаются в «середине между двумя крайностями».

Да и вообще вся речь Сократа основывается именно на теории существования Эрота, как «великого гения»: бедного материально и багатого духовно, мертвого и живого, уродливого и прекрасного, доброго и злого в одно и тоже время, который больше всего стремится к прекрасному. «Счастливые являются таковы потому, что владеют благом», — говорит Диотима, и Сократ, соглашаясь с ней, понимает, что жажда к прекрасному у Эрота — не что иное, как желание владеть прекрасным — единственным благом, которое сможет сделать его счастливым.

В рассказе Диотимы много внимания уделяется беременности и рождению: «Рождение — это та толика бессмертия и вечности, которая дается смертному существу. Но, если любовь, как мы согласились, есть стремлением к вечному владению благом, то рядом с ним нельзя не желать бессмертия, а занчит любовь — стремление к бессмертию тоже». Этой жаждой к бессмертию объясняются также невероятные процессы у животных, связанные с рождением потомства: «Смертная природа стремится стать по возможности бессмертной и вечной, но достичь этого она может только одним путем — размножением, оставляя новое вместо старого».

Диотима говорит о возможности человека быть «беременным духовно» и вынашивать то, что и должна вынашивать душа — ум, мудрость и всякое добро.

«Если стремится к идеи прекрасного, глупо думать, будто красота у всех тел не одинакова», — в этих словах проявляется исключительно Платоническое понимание бытия. Тут и идеи, и глобальное, широкое восприятия любых явлений, как следствие или проекцию из идеального мира. Тем более, дальше Диотима говорит о невероятном благе, которое дастся лишь тому, кто пройдет весь путь понимания истинной красоты: от одной личности к разнообразию наук.

Речь Алкивиада: Панегирик Сократу

Алкивиад сравнивает Сократа с сатирами и флейтистами, воспевая его острый ум и безграничную мудрость.

Выводы

Хорошим выводом к конспекту пира Платона станут слова Хелен Хейз, первой леди американского театра: «история любви не имеет никакого значение… В этой жизни важно лишь одно — умеете ли вы любить?». Кроме того стоит отметить, что данный диалог служит скорее призывом изучать любовь, чем аргументацией ее, как философско-этической категории и поэтому он служил фундаментом для дальнейших исследований в этом направлении, а не был отброшен, как другие исследование того же времени.

К стати, диалог «Пир» — один из первых трудов об изучении феномена любви. Но нужно заметить, что кроме любви в диалоге обсуждаются следующие проблемы: алкоголизм — присущий всем древним грекам, проблемы политической иерархии (хоть и не слишком заметно), а также проблемы социально-военного характера, то есть восприятия военных действий мирным населением, что сейчас представляется особенно актуальным.

В общем же «Пир» — прекрасный пример высоко-художественной древнегреческой литературы и философии, прекрасная социально-историческая справка, а также — одна из первых работ, направленных на изучение проблемы любви, что делает его бесценным в историко-этическом ракурсе.

freephilosophy.net

Анализ произведения Платона «Диалоги. Пир»

 

Анализ  произведения Платона «Диалоги. Пир» 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 Платон является одним из родоначальников европейской философии. Его труды, дошедшие до нас, несут в себе его идеи, и высшей из его идей является идея блага. Диалог «Пир», который я хотела бы проанализировать в своем эссе не является исключением. Здесь Платон показывает, что любовь также является благом.

Этот  диалог представляет собой застольную беседу, в которой семь человек  восхваляют бога любви Эрота. Каждый из последующих ораторов продолжает и дополняет речь предыдущего. Последним выступает Сократ, который, как мы можем заметить, является носителем идей самого Платона. Рассмотрим речи всех участников беседы подробнее.

Следует заметить, что диалог представляет собой рассказ в рассказе и начинается с того, что Аполлодор, от лица которого ведется повествование, встречает своего друга, который просит его рассказать ему, что было на пиру у Агафона. Аполлодор же объясняет, что сам может пересказать беседу только со слов присутствовавшего на пиру Аристодема. Далее следует уже сам рассказ Аристодема.

Собравшись  в честь трагического поэта Агофона, гости сначала обедают, пьют и  едят. Беседа же происходит, когда гости  сыты, за вином. Они решают воздать  хвалу богу любви Эроту, сочтя, что  ему уделяют недостаточно внимания и относятся с недостаточным почтением.

Первым  говорит Федр, являющийся своего рода виновником возникновения этой темы. В начале своей речи Федр говорит  о древнейшем происхождении Эрота, а соответственно и древнейшем происхождении  любви. Он говорит в своей речи, что никто не может быть настолько самоотверженным, храбрым и отважным, как влюбленные. Федр восхваляет как влюбленных, так и любимых, которые идут на жертвы ради своих почитателей. В конце своей речи Федр произносит такие слова: «Итак, я утверждаю, что Эрот – самый древний, самый почтенный и самый могущественный из богов, наиболее способный наделить людей доблестью и даровать им блаженство при жизни и после смерти».

Следующим речь произносит Павсаний. Продолжая  речь Федра, он не соглашается с ним в том, что Федр воспевал «Эрота вообще», когда следовало бы сказать, что Эротов два. В своей речи Павсаний говорит что существует Эрот пошлый и Эрот небесный. Первый дает начало любви, которой любят люди ничтожные. Такие люди, прежде всего, любят тело, но не душу. Это ведет к тому, что любовь их недолговечна, как и предмет их воздыхания, ведь стоит телу потерять красоту, состариться, и любовь такого человека уйдет. Второй же Эрот, небесный, дает начало любви к душе. Павсаний также говорит, что такая любовь имеет лишь мужское начало, это любовь к юношам, поскольку тогда считалось, что любовь к женщине сама по себе является чем-то пошлым. И вот именно такая любовь является истинной.

Следующим слово берет Эриксимах. Опять  же, продолжая речь Павсания, он соглашается с тем, что Эрот двойственен, однако вводит новую идею, идею того, что Эрот живет не только в человеке, но и во всей природе. Он говорит о том, что Эрот настолько могущественен, что ведет к благу как людей, так и богов.

Речь  Аристофана отличается от предыдущих. Он выдвигает идею о том, что стремление человека к любви, это стремление к целостности. Аристофан рассказывает миф о том, что в давние времена люди были не двух полов, а трех. Существовали андрогины, сочетавшие в себе признаки и мужского и женского пола. Такие люди стали слишком сильны и угрожали бокам, и тогда Зевс решил разделить их на половины. И это стало причиной того, что люди стремятся найти свою половину в другом человеке, и это и именуется любовью. Это чувство охватывает каждого, кому посчастливилось встретить свою половину.

Агафон, говорящий следующим, единственный, кто посчитал должным восхвалять не то чувство, которое приносит Эрот, а самого бога. Он говорит о качествах, присущих Эроту: о его нежности, красоте, добродетельности, храбрости. О том, что Эрот хороший поэт и искусен в ремеслах. И всеми качествами, которыми обладает сам этот бог, он наделяет и тех, кто служит ему, всех любящих и любимых. Надо также заметить, что все, кто служит ему, делают это добровольно, так как с насилием этот бог не имеет ничего общего.

После речи Агафона наступает очередь  Сократа высказать свое мнение. Сократ предваряет свою речь вопросами, обращенными  к Агафону. С помощью логических умозаключений он приводит всех к  тому, что Эрот никак не может быть ни красивым, ни добрым, так как красота и доброта – это то, к чему он сам стремится. А стремиться к тому, чем уже обладаешь бессмысленно. Мы видим, что Сократ не дает идее «успокоиться», он постоянно продвигает ее вперед. Как будто в доказательство своим речам он приводит разговор, состоявшийся у него когда-то с женщиной, которая, по его словам, сделала его столь сведущем в любви, Диотимой. Эта женщина и показывает Сократу, Что Эрот не является какой-либо крайностью, он ни добрый, ни злой, ни красивый, ни безобразный. Она рассказывает историю зачатия Эроса, которая и определяет такое  его состояние. Он был зачат бедной и некрасивой Пенией и прекрасным богом Поросом на пире в честь рождения Афродиты. Отсюда его любовь и стремление к прекрасному.

Для людей, как говорит Сократ, это прекрасное является благом, поэтому люди и  стремятся к тему, стремятся любить. А благом они хотят обладать вечно, поэтому можно сказать, что стремление к прекрасному – есть стремление к вечному. Это объясняет Диотима на примере стремления людей к продолжению рода. Ведь продолжение рода – это своеобразная надежда на бессмертие, а потому дети – это прекрасно. Так же как и тело, душа тоже стремится к освобождению от бремени, в этом ей помогают знания. Ведь и ученые, и философы, оставляя за собой свои учения, рассчитывают не быть забытыми, а это тоже своего рода бессмертие. Душа каждого человека отвечает на конечность существования, а потому прекрасное – есть то, что мы порождаем, припоминая исчезающее.

После того как Сократ заканчивает свою речь на пиру появляется еще один гость – Алкивиад. Он является поклонником Сократа. Когда Алкивиаду предлагают вознести, также как сделали все присутствующие, хвалу Эроту, он ссылается на чрезмерное опьянение, но, тем не менее, согласился воздать хвалу Сократу.

В речи Алкивиада мы можем увидеть все, о чем говорили до этого остальные  гости. Рассказывая о своей любви  к Сократу, он выставляет и его  и себя приверженцами той самой  «небесной» любви. Об этом свидетельствует  и желание Алкивиада быть рядом с Сократом лишь потому, что тот может его очень многому научить, и то, что Сократ всем своим поведением давал понять, что его интересует не тело, а душа Алкивиада. Также то, что Сократ не раз спасал Алкивиада в сражениях, показало, каким преданным может быть не только любящий, но и любимый человек.

Итак, подводя  итог, можно сказать, что Сократ как  никто другой стремится к истине. Это он показал и в своем  выступлении, выслушав все точки  зрения, а после высказав свою, совершенно иную. Его стремление к истине мы видим и по тому, с какой жадностью он слушал Диотиму, впитывал новые знания. А на этом пиру он хотел еще и донести истину до своих друзей.

Ключевым  вопросом в этом диалоге можно  назвать вопрос «Что такое прекрасное?». На этот вопрос Сократ также дает ответ. Прекрасное – это то, что мы делаем, чтобы остаться существовать, пусть даже в памяти людей, или в собственных детях.

stud24.ru

3. «Пир» Платона как первый образец философского дискурса

Реконструкция происхождения античной философии и науки показывает, что становлению последней предшествовали два процесса: изобретение рассуждений, то есть нового способа построения знаний (в рассуждении на основе одних знаний путем умозаключений получались другие, как уже известные, так и новые, как правильные, так и противоречивые) и формированиепроцесса познаниясначала отдельный предметов (любви, души, музыки, движения тел и т. д.), затем более общих вещей (неба, космоса, божества). И рассуждения и познание появляются одновременно и частично в связи со становлением античной личности, то есть человека переходящего к самостоятельному поведению, пытающегося самостоятельно выстраивать свою жизнь. В одной из первых работ Платона его любимый герой Сократ утверждает, что он не простой человек, что сам ставит себя на определенное место в жизни и стоит там насмерть. На излете античности Сократу вторит Апулей. В «Апологии или Речи в защиту самого себя от обвинения в магии» он так формулирует кредо своей жизни: “Не на то надо смотреть, где человек родился, акаковы его нравы, не в какой земле, апо каким принципам решил он прожить свою жизнь”)612. Именно рассуждение позволяло приводить в движение представления другой личности, направляя их в сторону рассуждающего (это было необходимо, поскольку каждая личность видит все по-своему и, как правило, не так как общество в целом). Например, Сократ сначала склоняет своих слушателей принять нужные ему знания, а именно, что смерть есть или сладкий сон или общение с блаженными лицами, а затем, рассуждая, приводит слушателей к представлениям о смерти как блага.

Установка же на познание складывается потому, что античная личность хочет понять, что существует на самом деле (что есть «сущее»), поскольку знание сущего она рассматривает как условие своего спасения. Последнее понимание просматривается в следующих рассуждениях Платона: "Когда душа ведет исследование сама по себе, она направляется туда, где все чисто, вечно, бессмертно, и неизменно, и так как она близка и сродни всему этому, то всегда оказывается вместе с ним, как только остается наедине с собой и не встречает препятствий. Здесь наступает конец ее блужданиям, и в непрерывном соприкосновении с постоянным и неизменным она и сама обнаруживает те же свойства. Это ее состояние мы называем размышлением»613.

Иначе говоря, задачу спасения (понимаемую не религиозно, а эзотерически) главные участники нового дискурса (Сократ, Парменид, Платон, Аристотель) связали с познанием, понимаемым как получение знаний о сущем путем рассуждений(размышлений, доказательств)614. Однако, как мы уже говорили, рассуждать можно было по-разному, в частности, парадоксально. Если софисты пытались закрепить и оправдать практику получения парадоксов и свободной, ничем не ограниченной мысли, утверждая, что только человек - «мера знания о вещах» (Протогор), то ряд античных мыслителей, начиная с Парменида, выступили против этой практики и попытались преодолеть возникшие проблемы.

Уже Сократ показал, что ошибки в рассуждениях возникают потому, что рассуждающий по ходу мысли меняет или исходное представление или же переходит от одного предмета мысли к другому, нарушая, так сказать, предметные связи. Вот, пример элементарного софистического рассуждения: “у человека есть козел, у которого есть рога, следовательно, у человека есть рога”. Здесь в первой посылке связка “есть” - это одно отношение (имущественной принадлежности, то есть козел принадлежит человеку), а во второй - другое отношение (рога козла - это не его имущество, а часть его тела). Чтобы при подобных подменах и отождествлениях не возникали парадоксы, Сократ стал требовать, во-первых, определения исходных представлений (в данном случае нужно определить, что такое человек, козел и рога), во-вторых, сохранения (неизменности) в рассуждении заданных в определении характеристик предмета615.

Однако, как эти требования могли выглядеть для античного человека, вглядывающегося в реальность, пытающегося схватить сущность явлений? Вероятно, как выявление в действительности твердых, неизменных оснований вещей. Но это как раз и есть платоновская идея, то есть Платон сузил сущее Парменида до идеального объекта, заданного в определении. С одной стороны, идея - это неизменная сущность, предмет мысли, сохраняющийся неизменным в ходе рассуждения, с другой - это то, что задано определением. Интересно, что Аристотель четко отрефлексировал этот момент616.

Идеи вводились Платоном, чтобы нормировать рассуждения. В “Пармениде” Платон пишет, что “не допуская постоянно тождественной себе идеи каждой из существующих вещей, человек не найдет, куда направить мысль, и тем самым уничтожит саму возможность рассуждений”617. Хотя мысль Платона вращается вокруг вещей и идей, мы должны сказать, что он пытается построить нормы рассуждений. Но решение его онтологическое, ему кажется, что человек будет правильно рассуждать, именно это он и называет размышлением, если будет знать, как устроена подлинная реальность (мир идей) и затем в рассуждении будет исходить из этого знания.

Рассматривая в диалоге Парменид отношения между единым и многим, Платон одновременно решает важную задачу нормирования рассуждений, разворачивающихся по поводу какого-нибудь предмета. До изобретения рассуждений знания, относящиеся к определенному предмету, например любви, объединялись на схемах, задающих этот предмет, чаще же просто относились к этому предмету. Например, в античной мифологии любовь истолковывалась как действие богов любви - Афродиты и Эрота, а также как страсть (умопомрачение). С формированием рассуждений возникла сложная проблема: знания о предмете получались в разных рассуждениях и часто выглядели совершенно различными, спрашивается, как же их объединять, чтобы не получались противоречия? Вот здесь и потребовалась особая норма. С точки зрения Платона, предмет задается как единое, а отдельные его характеристики - это многое, причем «единое есть многое». В данном случае задача нормирования рассуждения и нормирования деятельности познания, ведь единое – это и есть своеобразная норма познаваемого предмета (например, любви) еще не разошлись. У Аристотеля такая дифференциация уже налицо. В первой «Аналитике» он дает нормы для рассуждений, во второй – для познания.

Одной из первых удачных попыток формирования научного предмета можно считать «Пир» Платона. Платон, создавая «Пир», решал две основные задачи: создавал представление о любви, пригодные для становящейся античной личности, и стремился получить непротиворечивые знания. Понимание любви в ранней греческой культуре существенно отличается от того, которое намечает и развивает Платон. Любовь в это время понимается преимущественно как страсть, кроме того, считалось, чтобы возникла любовь, необходимо внешнее действие - или богини Афродиты или ее сына, бога любви Эрота.

Могло ли Платона устроить подобное понимание любви? Вероятно, нет. Идеал Платона как личности, отмечает Мишель Фуко, - забота человека о себе, сознательная работа, нацеленная на собственное изменение, преобразование, преображение (уж если человек, подобно Сократу, действует самостоятельно и противоположно традиции, то он вынужден делать и самого себя). То есть полная противоположность любви-страсти. Опять же такая любовь - полная противоположность представлениям Платона о том, что забота о себе, включая, естественно, любовные отношения, обретает свою форму и завершение в самопознании, что самопознание так же, как и любовь, должно привести к открытию, обнаружению в человеке божественного начала. А раз так, обычная любовь-страсть - это не путь к Благу, не забота о себе.

И вот Платон начинает удивительное мероприятие: с одной стороны, он критикует (блокирует) обычное, распространенное в культуре понимание любви, с другой - создает новое понимание (концепцию) любви, соответствующую его пониманию жизни философа как личности. Для этого он дает любви различные определения: «любовь – это разумное поведение», «это поиск своей половины», «стремление к целостности», «вынашивание духовных плодов» (стремление к прекрасному, благу, бессмертию). Сегодня мы бы сказали, что Платон конструирует любовь как идеальный объект, приписывая ему определенные свойства. При этом Платон решает четыре основные задачи: создает понимание любви для становящейся античной личности, объясняет наблюдаемые факты (например, что влюбленные стремятся друг к другу или что любовь является более прочной, если основывается не на страсти, а на духовных устремлениях), строит о любви непротиворечивое знание, реализует в отношении любви ряд собственных идеалов618.

Осознает он только третью задачу, назовем ее условно «логической». Поясняя в диалоге "Федр" примененный им метод познания любви, включающий два вида мыслительных способностей, Платон пишет, что одна - «это способность, охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно, чтобы, давая определение каждому, сделать ясным предмет поучения». Рассуждая об Эроте, Платон именно так и поступил: «сперва определил, что он такое, а затем, худо ли, хорошо ли, стал рассуждать; поэтому-то рассуждение, - говорит Платон, - вышло ясным и не противоречило само себе»619.

Если «логический» аспект своих построений, как мы видим, Платон четко осознает, то три других, назовем их условно «вызовами времени» (в данном случае, это необходимость создать представления о любви для становящейся античной личности), «дескриптивный» (описание-объяснение фактов, наблюдаемых в любви) и «персоналистический» (убеждение Платона, что для любви необязательна чувственная сторона дела, семья, брак и даже женщина) им не обсуждаются как норма философской работы,хотя обсуждаются по содержанию (иначе, откуда бы я их взял). Естественно, не осознает Платон и то, что все свои построения он предпринимает в рамках и под давлением культурной ситуации, состоящей в том, что идет работа, направленная на создание социальных условий для формирующейся античной личности, а также то, что большую роль в его построениях сыграло разъяснение Платоном новых представлений о любви для непонимающих слушателей, то есть процесс коммуникации. Эти четыре момента (культурную ситуацию, процесс коммуникации, вызовы времени и персоналистические характеристики) выявил именно я, Вадим Розин из далека современности, решая свои задачи, придерживаясь новоевропейского видения действительности.

С точки зрения самого Платона, свойства любви он извлекает из двух источников – «логического» и, условно говоря, «феноменологического» (припоминания идеи любви), с моей же - ситуация значительно более сложная. Создавая новое понимание любви, Платон действует под давлением культурной ситуации, отвечая на вызовы времени, старается мыслить непротиворечиво, стремится реализовать свои идеалы, разъяснить свои взгляды для аудитории слушателей и скептиков, вовлечь их в новое видение и понимание. При этом я допускаю, что какие-то важные стороны дела я еще не увидел.

Поставим такой вопрос: существовала ли в природе любовь, заданная концепцией Платона? Что Платон описывает: существующие в его культуре формы любви и связанные с ними качества человека или...? Очевидно, что к моменту создания «Пира2 платоновской любви и соответствующих психических свойств нового человека еще не было. Но они вскоре появились, поскольку концепция Платона не только приглянулась тем философствующим и просто образованным грекам, которые тянулись к новому, но и стала для них руководством в практике любви. Иначе говоря, мы можем предположить, что платоновская любовь как важный аспект современного платоновскому окружению нового человека была конституирована усилиями самого Платона и других участников нового дискурса. Средствами подобного конституирования выступили философские знания и концепции, диалоги типа «Пир», наконец, практические образцы новой платонической любви, распространившиеся в греческой жизни в пятом и четвертом веках до нашей эры.

Для нашего исследования сухой остаток таков: философское осмысление некоторого явления предполагает построение идеального объекта, который и объективируется как объект изучения; при этом необходимо обеспечить непротиворечивость мышления, ответить на вызовы времени, объяснить наблюдаемые факты, реализовать собственные ценности, учесть взгляды других философов (критически отнестись к ним, с чем-то согласиться или то и другое).

studfiles.net

Определение философа в «Пире» Платона

IV

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ФИЛОСОФА В «ПИРЕ» ПЛАТОНА

Мы не знаем с достоверностью, употреблял ли Сократ в своих беседах слово philosophia. Во всяком случае, если это было так, он, вероятно, вкладывал в это слово общепринятый в то время смысл, т. е. использовал его, как и другие, для обозначения общей культуры, которую софисты и все прочие могли передавать своим ученикам. Таков, к примеру, смысл слова philosophia в тех редких случаях, когда оно употребляется в «Меморабилиях»A воспоминаниях о Сократе, собранных его учеником Ксенофонтом. И все же именно под влиянием личности и учения Сократа Платон в своем «Пире» придаст слову «философ», а значит, и слову «философия» новый смысл.

«Пир» Платона

«Пир», вместе с «Апологией», представляет собой величественный памятник, воздвигнутый Сократу, — памятник, созданный с удивительным мастерством. В этом диалоге Платон с присущим ему искусством сочетает философские темы и мифологические символы. Как и в «Апологии», теоретическая часть сведена здесь к минимуму: лишь на некоторых страницах, впрочем, чрезвычайно важных, речь идет о созерцании Прекрасного; в основном же диалог посвящен описанию образа жизни Сократа, который предстает как образец философа. Определение философа [1], сформулированное в ходе диалога, приобретает при этом наглядный смысл.

Итак, фигура Сократа является в диалоге центральной. Диалог построен как повествование некоего Аристодема, рассказывающего, как Сократ пригласил его пойти с ним на пир к поэту Агафону, празднующему свою победу в состязании трагедий. Сократ приходит туда, однако, с запозданием, потому что по дороге он остановился и долго стоял неподвижно, предаваясь своим мыслям. Участники пира по очереди выступают с похвальным словом Эроту. Выступление Сократа занимает почти столько же времени, сколько речи всех предыдущих ораторов, вместе взятых. Когда в конце пира появляется Алкивиад, пьяный, с венком на голове, поддерживаемый флейтисткой, он произносит длинный панегирик Сократу, раскрывая перед нами разные стороны его личности. Под конец Сократ остается один, безмятежный, с ясной головой, посреди заснувших сотрапезников, хотя выпил он больше других.

Бодрствуют еще только Агафон, Аристофан и Сократ, которые пьют из большой чаши, передавая ее по кругу слева направо, причем Сократ ведет с ними беседу […] Сократ вынудил их признать, что один и тот же человек должен уметь сочинить и комедию и трагедию […] Сперва уснул Аристофан, а потом, когда уже совсем рассвело, Агафон. Сократ […] встал и ушел. Придя в Ликей и умывшись, Сократ провел остальную часть дня обычным образом.

Концовка диалога дала пищу воображению поэтов. Здесь сразу приходят на ум стихи Гёльдерлина о мудреце, который в состоянии вынести всю полноту счастья, ниспосланного Богом:

У каждого своя мера.
Тяжело снести несчастие, еще тяжелее — счастье.
Но был мудрец, что умел
С полудня до полуночи
И до утренней зари
Светлым оставаться на пиру [2].

С той же ясностью мысли, с какой Сократ покинет пир, он примет и смерть, замечает Ницше:

Он пошел на смерть с тем же спокойствием, с каким он, по описанию Платона, как последний сотрапезник, покидает при брезжущем рассвете дня пир, чтобы начать новый день, между тем как за его спиной на скамьях и на земле остаются заспавшиеся гости, чтобы грезить о Сократе, этом истинном эротике. Умирающий Сократ стал новым, никогда дотоле невиданным идеалом для благородного эллинского юношества [3].

Как хорошо показал Д. Бабю [4], в построении диалога, который должен изобразить реального Сократа и заодно его идеализировать, имеют значение малейшие детали. Собравшиеся на пир наметили себе программу, определяющую и как они будут пить, и на какую тему каждый из них произнесет речь. Темой будет Эрот. В диалоге, повествующем о пире, на котором присутствовал Сократ, рассказывается о том, как пирующие справились со своей задачей, в каком порядке следовали их речи и что говорили ораторы. Согласно Д. Бабю, пять предшествующих речей — Федра, Павсания, Эриксимаха, Аристофана и Агафона — представляют собой диалектическое развитие темы, подготавливающее восхваление Эрота Диотимой, жрицей из Мантинеи, речь которой приведет Сократ, когда настанет его очередь.

По ходу диалога, и в особенности в речах Диотимы и Алкивиада, в облике Эрота и Сократа появляются все новые и новые общие черты. И если под конец они и вовсе сближаются, то причина этого проста: и Эрот, и Сократ воплощают в себе, первый — в мифологической форме, второй — исторически, образ философа. Таков глубинный смысл диалога.

Эрот, Сократ и философ

Восхваление Эрота Сократом явно строится в собственно сократической манере. Это значит, что Сократ не будет, по примеру других сотрапезников, держать речь, в которой скажет, что Эрот обладает таким-то и таким-то совершенством. Он не станет говорить сам, поскольку ничего не знает, а заставит говорить других, и в первую очередь Агафона — того, кто непосредственно перед ним произнес похвальное слово Эроту и как раз провозгласил, что Эрот красив и нежен. Для начала Сократ задает Агафону вопрос: есть ли любовь желание того, чем обладают, или же она есть желание того, чем не обладают? Если признать, что любовь есть влечение к тому, чем не обладают, и если любовь есть влечение к прекрасному, то не следует ли отсюда, что сама любовь не может быть прекрасной, поскольку она не обладает красотой? Вынудив Агафона согласиться с этим заключением, Сократ опять-таки не станет излагать собственную теорию Любви, а перескажет то, что поведала ему об Эроте мантинейская жрица Диотима, с которой он когда-то беседовал. Поскольку Эрот зависим от чего-то другого, и притом от того, чего он лишен, он не может быть богом, как ошибочно полагают все восхвалявшие его до Сократа сотрапезники; это всего лишь daimon, гений, нечто среднее между богами и людьми, между бессмертными и смертными [5]. Эрот не только занимает срединное положение между двумя противоположными сферами реальности, но и служит посредником: гений общается и с богами, и с людьми, он причастен посвящениям в таинства и заклинаниям, исцеляющим болезни души и тела, он передает людям, бодрствующим либо спящим, волю богов. Чтобы разъяснить Сократу смысл такого представления об Эроте, Диотима рассказывает ему миф о рождении этого гения [6]. В день, когда родилась Афродита, боги собрались на пир. Только они отобедали, как пришла просить подаяния Пенúя («Бедность», «Нужда»). Порос (что означает «Средство», «Способ», «Богатство»), охмелев от нектара, уснул в саду Зевса. Пения прилегла к нему, чтобы избыть свою бедность, родив дитя от Пороса. Так она зачала Эрота. Происхождение этого гения, говорит Диотима, объясняет его природу и нрав. Зачатый в день рождения Афродиты, он любит красивое. Сын Пении, он всегда беден, вечно терпит нужду, вечно скитается. Сын Пороса, он горазд на выдумки и лукав.

Мифологическое описание Диотимы благодаря искусству Платона, не чуждому тонкой шутке, приложимо разом и к Эроту, и к Сократу, и к философу. Прежде всего, к вечно нуждающемуся Эроту:

Он всегда беден и вопреки распространенному мнению совсем не красив и не нежен, а груб, неопрятен, не обут и бездомен; он валяется на голой земле, под открытым небом, у дверей, на улицах.

Однако, будучи достойным сыном Пороса, этот любящий Эрот — «искусный ловец»:

Он расставляет сети благородным душам, он храбр, дерзок и силен […] он непрестанно строит козни, он жаждет разумности и достигает ее, он всю жизнь занят философией, он искусный чародей, колдун и софист3*.

Но описание это приложимо и к другому любящему — Сократу, такому же босоногому ловцу [7]. В конце диалога Алкивиад опишет Сократа во время военного похода на Потидею: в зимнюю стужу расхаживающего босиком, покрытого грубым плащом, не спасающим от холода. В начале диалога мы узнаем, что, отправляясь на пир, Сократ по такому случаю умылся и обул сандалии. Его босые ноги и старый плащ были излюбленной темой комических поэтов [8]. Сократ, каким его изображает комедиограф Аристофан в своих «Облаках», — тоже достойный сын Пороса: «дерзкий, бойкий на язык, наглый, бесстыжий […] изворотливый, хитрая бестия» [9]. В похвальном слове Сократу Алкивиад также упоминает о его дерзости, а еще до него, в начале диалога, о том же говорил и Агафон [10]. Для Алкивиада Сократ тоже сущий колдун [11], завораживающий души своими речами. Что же до выносливости Эрота, то ее мы узнаем в портрете Сократа-воина, нарисованном Алкивиадом: он легко переносит холод и жажду, не поддается страху, не пьянеет от вина, мужественно терпит лишения [12].

Но изображение Эрота-Сократа — это и портрет философа, поскольку, сын Пороса и Пении, Эрот беден и не выходит из нужды, но умеет ловко восполнить свою бедность и нужду, свою ущербность. Для Диотимы Эрот есть, таким образом, фило-соф, потому что он находится посредине между мудростью и невежеством. Платон [13] не определяет здесь, что он подразумевает под мудростью. Он только дает понять, что речь идет о состоянии трансцендентном, так как поистине мудры одни только боги [14]. Можно предположить, что мудрость представляет собой совершенное знание, отождествляемое с добродетелью. Но, как мы уже сказали и еще раз повторим в дальнейшем , в греческой традиции знание, или sophia, — это не столько чисто теоретическое знание, сколько умение — умение достойно жить; признаки такой мудрости мы находим не в теоретических познаниях философа Сократа, а в самом его образе жизни, описанном в Платоновом «Пире».

По словам Диотимы, есть две категории существ, которые не занимаются философией: с одной стороны, боги и мудрецы, потому что они уже мудры, и, с другой стороны, невежды, потому что они считают себя мудрыми:

Из богов никто не занимается философией и не желает стать мудрым (sophos), поскольку боги и так уже мудры; да и вообще тот, кто мудр, к мудрости не стремится. Но не занимаются философией и не желают стать мудрыми опять-таки и невежды. Ведь тем-то и скверно невежество, что человек и не прекрасный, и не совершенный, и не умный вполне доволен собой. А кто не считает, что в чем-то нуждается, тот и не желает того, в чем, по его мнению, не испытывает нужды.

Но Сократ спрашивает: «Так кто же, Диотима, стремится к мудрости, коль скоро ни мудрецы, ни невежды философией не занимаются?» И Диотима отвечает:

Занимаются ею те, кто находится посредине между мудрецами и невеждами, а Эрот к ним и принадлежит. Ведь мудрость — это одно из самых прекрасных на свете благ, а Эрот — это любовь к прекрасному, поэтому Эрот не может не быть философом, то есть любителем мудрости, а философ занимает промежуточное положение между мудрецом и невеждой. Обязан же он этим опять-таки своему происхождению: ведь отец у него мудр (sophos) и богат, а мать не обладает ни мудростью, ни богатством.

Здесь тоже мы узнаем в Эроте черты не только философа вообще, но и Сократа, который по видимости ничего не знал и был подобен невеждам, но в то же время сознавал свое незнание: таким образом, он отличался от невежд тем, что, зная о своем незнании, стремился к знанию, хотя, как мы убедились , его представление о знании было далеким от обычных понятий. Итак, Сократ и вообще философ есть Эрот: не обладая ни мудростью, ни красотой, ни благом, он стремится к мудрости, красоте, благу. Он есть Эрот, что означает Стремление — не пассивное ностальгическое томление, а властное побуждение, достойное того «искусного ловца», каким является Эрот.

Казалось бы, нет ничего проще и естественнее этого промежуточного положения философа. Он находится посредине между знанием и неведением. Напрашивается вывод, что, усердно занимаясь философией, он решительно преодолеет невежество и достигнет мудрости. Однако все гораздо сложнее.

За противопоставлением мудрецов, философов и невежд проглядывает строгая логическая схема деления понятий, открывающая далеко не столь оптимистическую перспективу. Действительно, противопоставив мудрых и не-мудрых, Диотима тем самым установила между ними отношение противоречия, не допускающее ничего промежуточного: можно быть либо мудрым, либо не мудрым, среднего не дано. С этой точки зрения, нельзя сказать, что философ — это нечто промежуточное между мудрым и не-мудрым, ибо если он не «мудр», то он с необходимостью «не-мудр». И значит, ему никогда не достичь мудрости. Но не-мудрых Диотима подразделяет на два вида: есть такие, которые не знают о своей не-мудрости, — это невежды, и такие, кто сознает собственную не-мудрость, — это философы. Заметим теперь, что в категории не-мудрых невежды, не сознающие своей не-мудрости, составляют противоположность мудрым4* и с этой точки зрения, т.е. в рамках отношения противоположности, философы являются чем-то промежуточным между мудрыми и невеждами, поскольку они суть не-мудрые, знающие о своей не-мудрости: они ни мудрецы, ни невежды. Это деление сопоставимо с другим, весьма распространенным в школе Платона, — различением «благого» и «не благого». Между этими двумя понятиями нет никакой середины, так как они находятся в отношении противоречия, но в том, что не является хорошим, можно различать то, что не хорошо и не дурно, и то, что дурно. В этом случае будет установлено отношение противоположности между хорошим и дурным, и между ними окажется нечто промежуточное, а именно «ни хорошее, ни дурное» [17] Подобные логические схемы в школе Платона играли весьма важную роль [18]. Они служили для различения таких понятий, которые не предполагают градации, и таких, которые допускают различные степени качества. Понятия «мудрое», «благое» абсолютны. Они исключают какие-либо вариации: нельзя быть более или менее мудрым, более или менее благим. Но то, что является промежуточным, — «ни хорошее, ни дурное» или «философ» — допускают градацию: философ никогда не достигнет мудрости, но он может все более приближаться к ней. Итак, в «Пире» показано, что философия есть не мудрость, а способ существования и дискурс, определяемые идеей мудрости.

После платоновского «Пира» этимологическое содержание слова philosophia: «любовь, стремление к мудрости» — становится, таким образом, самой программой философии. Можно сказать, что с Сократом, каким он предстает в «Пире», философия окончательно приобретает в истории человеческой мысли свою характерную окраску, ироническую и трагическую одновременно. Ироническую — поскольку истинным философом всегда будет тот, кто знает о своем незнании, знает, что он не мудр, и кого, следовательно, нельзя назвать ни мудрым, ни несмысленным, кто не находит своего места ни среди невежд, ни среди мудрецов, не принадлежит всецело ни миру людей, ни миру богов — неприкаянный и бесприютный, как Эрот и Сократ. Трагическую — потому что странное это существо терзаемо желанием достичь недоступной, но неодолимо влекущей к себе мудрости. Подобно Кьеркегору [19], христианину, который хотел быть христианином, но знал, что христианин один лишь Христос, философ знает, что он не может достичь своего идеала, что ему не дано стать тем, чем он страстно желает быть. Таким образом, Платон полагает непреодолимое расстояние между философией и мудростью. Философия определяется через то, чего она лишена, через недосягаемую, трансцендентную норму, которая, однако же, в известном смысле является ее собственной внутренней нормой. Платонизму созвучны знаменитые слова Паскаля: «Ты не искал бы Меня, если б уже Меня не нашел» [20]. «Никак не причастное благу, — скажет Плотин, — не может и искать блага» [21]. Вот почему Сократ изображен в «Пире» одновременно как тот, кто утверждает, что вовсе не обладает мудростью, и как человек, чей образ жизни вызывает восхищение. Ибо философ — это не только промежуточное звено, но и посредник, вроде Эрота. Он приоткрывает людям мир богов, мир мудрости. Он как те фигурки силенов [22], которые снаружи выглядят забавными и смешными, а внутри таят изваяния богов. Так, Сократ и жизнью своей, и своими речами, оказывающими магическое и поистине демоническое действие, побуждает Алкивиада поставить под вопрос самого себя и признаться себе, что ради того существования, какое он ведет, и жить-то на свете не стоит. Мимоходом отметим, вслед за Л. Робеном [23], что и само литературное произведение, написанное Платоном и носящее название «Пир», похоже на Сократа: это тоже силен, скрывающий под иронией и юмором глубочайшие понятия.

Не один только Эрот утрачивает в «Пире» прежнее достоинство и лишается своего ореола, переходя из разряда богов в разряд гениев. Нечто подобное происходит и с философом: теперь это уже не тот, кто восприемлет от софистов готовое знание, а тот, кто сознает одновременно свою ущербность и свое влечение к прекрасному и благому.

Таким образом, философ, обретающий в «Пире» самосознание, предстает, как Сократ , человеком, о котором нельзя сказать ни что он всецело принадлежит миру, ни что он всецело от мира отчужден. Как убедился Алкивиад в походе на Потидею, Сократ обладает способностью оставаться счастливым при любых обстоятельствах. Он умеет насладиться достатком и превосходит всех в искусстве пить не пьянея; когда же приходится терпеть лишения, он стойко переносит голод и жажду и чувствует себя так же хорошо, как и тогда, когда всего вдоволь. Сократ столь же легко переносит холод, ничего не боится, проявляет редкое самообладание в бою. Он безразличен ко всему, что прельщает других, — наружной красоте, богатству и вообще какому бы то ни было внешнему превосходству. В его глазах все это ничто. Более того, он может полностью погрузиться в размышления, отрешившись от всего окружающего. Во время экспедиции в Потидею товарищи по оружию однажды видели, как он целый день простоял на одном месте, о чем-то раздумывая. То же происходит с ним и в начале диалога, чем и объясняется его опоздание на пир. Возможно, Платон тем самым дает понять, что Сократ был посвящен мантинейской жрицей в мистерии любви и научился созерцать подлинно прекрасное; тот, кто достигнет такого созерцания, вещает жрица из Мантинеи, станет вести жизнь, ради которой только и стоит жить на свете, и через это обретет высшее достоинство (arete), истинную добродетель [25]. Итак, философия теперь являет себя как некий опыт любви, о чем мы еще будем говорить ниже. Таким образом, Сократ оказывается существом, которое, не будучи богом, ибо у него облик обыкновенного человека, в то же время возвышается над людьми: это именно daimon, сочетающий в себе божественную и человеческую природу. Но подобное сочетание неизбежно сопряжено с некоторой странностью, с нарушением равновесия, быть может, даже с внутренним разладом.

Определение философа, данное в «Пире», будет иметь первостепенное значение для всей истории философии. Для стоиков, например, как и для Платона, философ по самой своей природе отличен от мудреца, и в свете этого противопоставления, основанного на отношении противоречия, философ нимало не отличается от простых смертных. Если человек упал в воду, говорят стоики, неважно, на какую он погрузился глубину, — все равно он утонул [27]. Между мудрым и не-мудрым есть специфическое сущностное различие: только не-мудрый бывает таковым в большей или меньшей степени, мудрец же соответствует абсолютному совершенству, не допускающему степеней. Но тот факт, что философ не-мудр, не означает, что он ничем не выделяется среди других людей. Философ сознает свое состояние не-мудрости, он жаждет мудрости, он старается приблизиться к мудрости, которая в представлении стоиков есть особое трансцендентное состояние, достигаемое лишь внезапным преображением. Да и что такое мудрец? Он или вообще не существует, или встречается чрезвычайно редко. Итак, философ может совершенствоваться, но всегда лишь в пределах своей не-мудрости. Он стремится к мудрости асимптотически, никогда ее не достигая.

У других философских школ не будет столь строгого теоретического разграничения философии и мудрости, но в общем мудрость останется идеалом, вдохновляющим философа, и, что самое главное, философия будет рассматриваться как упражнение в мудрости и, следовательно, как некоторый образ жизни. Эта идея сохранится на протяжении столетий; мы встречаем ее у Канта , она неявно присутствует у всех философов, которые, исходя из этимологии, определяют философию как любовь к мудрости. В том, что переняли философы у Сократа, каким он изображен в Платоновом «Пире», самое скромное место принадлежит его иронии и юмору, — который обнаруживает и танцующий Сократ в «Пире» Ксенофонта [29]. Они, как водится, лишили себя того, чего им как раз больше всего не хватало. Это чутко уловил Ницше:

Превосходство Сократа над основателем христианства заключалось в его веселой серьезности и мудрости, полной плутоватой шутливости, что представляет лучшее душевное состояние человека [30].

Исократ

Противопоставление философии и мудрости мы находим и у современника Платона оратора Исократа. Прежде всего, мы отмечаем у него эволюцию в понимании философии в сравнении с эпохой софистов:

Философия […] воспитала нас для общественной жизни и смягчила наши нравы; она научила нас отличать несчастья, вызванные невежеством, от вызванных необходимостью, одних — остерегаться, другие — мужественно переносить. Эта философия была открыта нашим городом [31].

Философия остается славой и гордостью Афин, однако содержание ее существенно изменилось. У Исократа говорится уже не только об общей культуре и о научных познаниях, но и о таком воспитании, которое готовит к жизни, влияет на человеческие отношения и дает силу противостоять превратностям судьбы. Но что особенно важно — Исократ устанавливает основополагающее различие между понятиями sophia (или episteme) и philosophia:

Так как не в природе человеческой обладать знанием (episteme), достигнув какового мы ведали бы, что надлежит делать или говорить, то в пределах возможного мудрецами (sophoi) почитаю я тех, которые благодаря своим догадкам в большинстве случаев способны прийти к правильному решению; философами же (philosophoi) я называю тех, что проводят время свое в занятиях, помогающих им как можно скорее приобрести такую способность суждения [32].

Итак, Исократ различает, прежде всего, идеальную мудрость, episteme, которая мыслится им как совершенное умение поступать правильно, коренящееся в способности выносить абсолютно непогрешимые суждения; затем, практическую мудрость (sophia) — умение, приобретаемое благодаря основательному совершенствованию способности суждения и позволяющее в любой конкретной ситуации принимать разумные, но гипотетические решения; наконец, само совершенствование способности суждения, которое есть не что иное, как философия. Впрочем, речь идет о философии иного типа, нежели та, что получила развитие у Платона. Здесь можно было бы говорить о гуманизме в классическом смысле слова. «Исократ глубоко убежден, что, овладевая ораторским мастерством, человек может меняться к лучшему, если трактует он о "предметах возвышенных и прекрасных, значимых для человечества и имеющих отношение к общему благу"» [33]. Таким образом, философия для Исократа есть искусство хорошо говорить, неотделимое от искусства достойно жить.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Об употреблении термина philosophia и родственных ему слов у Платона см.: М. Dixsaut. Le Naturel philosophe. Paris, 1985. назад
2. Hölderlin. Le Rhin, trad. G. Bianquis. Paris, 1943, p. 391 — 3931*. назад
3. Ницше. Рождение трагедии, § 132*. назад
4. D. Babut. Peinture et dépassement de la réalité dans le «Banquet» de Pla-ton. — «Revue des études anciennes», t. 82,1980, p. 5 — 29. Статья воспроизведена в сб.: Parerga. Choix d'articles de D. Babut. Lyon, 1994, p. 171 — 196. назад
5. Пир, 202 е. назад
6. Пир, 203 а и cл. назад
7. Пир, 174 а, 203 c – d и 220 b. См.: V. Jankélévitch. L’Ironie, p. 122-125. назад
8. Примеры можно найти у Диогена Лаэртского: О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, II, 27 —28. назад
9. Аристофан. Облака, 445 и cл. назад
10. Пир, 175 е и 221 е. назад
11. Пир, 215 с. назад
12. Пир, 220 a – d. назад
13. Пир, 203 е и cл. назад
14. См.: Федр, 278 d. назад
17. См.: Платон. Лисид, 216 d, 218 b 1. назад
18. H.-J. Krümer. Platonismus und hellenistische Philosophie. Berlin, 1971, S. 174-175, 229-230. назад
19. Кьеркегор. Мгновение, § 10. — Kierkegaard. Oeuvres complètes, t. XIX, p. 300-301. назад
20. Паскаль. Мысли, § 553 по Брюнсвику (Classiques Hachette)5*. назад
21. Плотин. Эннеады, III, 5 (50), 9, 44, р. 142 Hadot6*. назад
22. Пир, 215 b – c. назад
23. L. Robin. Notice, dans Platon. Le Banquet. Paris, 1981 (1-re éd. 1929), p. CV, n. 2. назад
25. Пир, 211 d – 212 а. назад
27. Цицерон. О пределах добра и зла, III, 14, 48. назад
29. Ксенофонт. Пир, II, 17 – 19. назад
30. Ницше. Человеческое, слишком человеческое. Странник и его тень, § 867*. назад
31. Исократ. Панегирик, § 478*. назад
32. Исократ. Об обмене, § 271. назад
33. I. Hadot. Arts libéraux et philosophie dans la pensée antique. Paris, 1984, p. 16 –18. назад

platoakademeia.ru

Платон как учитель человечества - часть 5

Безбрежная свобода в демократическом государстве, разрушая человеческое в человеке, подтачивает и основу самого государства. «Когда во главе государства, где демократический строй и жажда свободы, доведется встать дурным виночерпиям ( вспомним Б.Н. Ельцина в 1990-е гг.), государство это сверх должного опьяняется свободой в неразбавленном виде, а своих должностных лиц карает, если те недостаточно снисходительны и не представляют всем полной свободы, и обвиняют их в мерзком олигархическом (при ельцинизме - коммунистическом.) уклоне… Граждан, послушных властям, там смешивают с грязью как ничего не стоящих добровольных рабов, зато правители, похожие на подвластных, подвластные похожие на правителей, там уважаются и восхваляются как в частном, так и в общественном обиходе… отец уподобляется ребенку и страшится своих сыновей, а сын значит больше отца… переселенец уравнивается с коренным гражданином, а гражданин с переселенцем…и с чужеземцами… учитель боится школьников и заискивает перед ними, а школьники ни во что не ставят своих учителей и наставников… купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели… лошади и ослы привыкли выступать здесь важно и с полной свободой, напирая на встречных, если те не уступают им дороги !» (Платон «Государство»).

Но «все чрезмерное обычно вызывает резкое изменение в противоположную сторону» (Платон «Государство»). Так, чрезмерный коллективизм тимократической формы правления привел к резкому индивидуализму и возникновению денежной олигархии. «А ненасытное стремление к богатству и пренебрежение всем, кроме наживы, погубили олигархию» (Платон «Государство»). Подобным же образом «чрезмерная свобода… и для отдельного человека и для государства обращается не во что иное, как в чрезмерное рабство… тирания возникает… не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство» (Платон «Государство»). Население демократического государства разделяется на три части. «Одну часть составят… трутни: они возникают здесь хоть и вследствие своеволия, но не меньше, чем при олигархическом строе… Но здесь они много ядовитее, чем там… самые ядовитые из трутней произносят речи и действуют, а остальные устраиваются ближе к помосту, жужжат и не допускают, чтобы кто-нибудь говорил иначе… при таком государственном строе всем, за исключением немногого, распоряжаются подобные люди» (Платон «Государство»).

Вторую часть населения демократического государства составляют деловые люди, организаторы продуктивной экономики. «Из дельцов самыми богатыми большей частью становятся самые упорядоченные по своей природе… С них-то трутням всего удобнее собрать побольше меду… Таких богачей обычно называют сотами трутней». «Третий разряд составляет народ – те, кто трудится своими руками, чужды делячества, да и имущества у них немного. Они всего многочисленнее и при демократическом строе всего влиятельнее, особенно когда соберутся вместе». Этой силой народа пользуются в своих эгоистических интересах трутни, стравливая народ с богатыми деловыми людьми (кулаками, национальной буржуазией). Поскольку власти, состоящие большей частью из трутней – коррумпированных чиновников, «имеют возможность отнять собственность у имущих и раздать ее народу, оставив, правда, большую часть себе», начинается борьба между богатыми и бедными. «Те, у кого отбирают имущество, бывают вынуждены защищаться… И хотя бы они не стремились к перевороту, кое-кто все равно обвинит их в кознях против народа ив стремлении к олигархии… В конце концов, когда они видят, что народ, обманутый клеветниками, готов не со зла, а по неведению расправиться с ними, тогда они волей-неволей становятся уже действительными приверженцами олигархии. Они тут не при чем: просто тот самый трутень (профессиональный политик) ужалил их, и от этого в них зародилось такое зло… Начинаются обвинения, судебные разбирательства… тяжбы… А… народ… привык особенно отличать кого-то одного, ухаживать за ним и его возвеличивать… Значит, уж это-то ясно, что когда появляется тиран, он вырастает именно из этого корня, то есть как ставленник народа» (Платон «Государство»).

Ставленник народа постепенно превращается в тирана. «Имея в руках чрезвычайно послушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников? Напротив… он станет привлекать их к суду по несправедливым обвинениям и осквернит себя, отнимая у человека жизнь: своими нечестивыми устами и языком он будет смаковать убийство родичей. Карая изгнанием и приговаривая к страшной казни, он будет сулить отмену задолженности и передел земли. После всего этого разве не суждено такому человеку неизбежно одно из двух: либо погибнуть от руки своих врагов, либо же стать тираном и превратиться из человека в волка? ... Он – тот, кто подымает восстание против обладающих собственностью… Если он потерпел неудачу, подвергая изгнанию, а потом вернулся – назло своим врагам, - то возвращается он уже как законченный тиран… Если те, кто его изгнал, не будучи в состоянии его свалить снова и предать казни, очернив в глазах граждан, то они замышляют его тайное убийство» (Платон «Государство»).

Общество, первоначально сплоченное ставленником народа, начинает вновь разрушаться из нутрии. Как демократическое общество подтачивалось ростовщичеством, так и тираническое общество разъедают подозрения, доносы, провокации. Если тиран «заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и в отрицании его правления, то таких людей он уничтожит под предлогом, будто они предались неприятелю. Ради всего этого тирану необходимо постоянно будоражить всех посредством войны… Между тем и некоторые из влиятельных лиц, способствовавших его возвышению, станут открыто, да и в разговорах между собой выражать ему свое недовольство всем происходящим – по крайней мере, те, кто…посмелее… Чтобы сохранить за собою власть, тирану придется всех их уничтожить, так что в конце концов не останется никого ни из друзей, ни из врагов, кто бы на что-то годился… тирану надо зорко следить за тем, кто мужественен, кто великодушен, кто разумен, кто богат. Благополучие тирана основано на том, что он поневоле враждебен всем этим людям и строит против них козни, пока не очистит от них государство… Он связан… необходимостью либо обитать вместе с толпой негодяев, либо проститься с жизнью… чем более он становится ненавистен гражданам своими этими действиями, тем больше требуется верных телохранителей… он отберет у граждан рабов, освободит их и сделает своими копейщиками»(Платон «Государство»). Тиран вынужден больше заботиться о «чужеземном сброде », чем о гражданах своего государства. «Эти его сподвижники будут им восхищаться, его общество составят эти новые граждане, тогда как люди будут ненавидеть и избегать его» (Платон «Государство»).

В конечном счете, тиран оказывается заложником собственных трутней и чужеземных «доброжелателей» и подстрекателей. «Народ тогда узнает… что за тварь он породил, да еще и любовно вырастил; он убедится, насколько мощны те, кого он пытается выгнать своими слабыми силами… Тиран… отнимает оружие у своего отца» (Платон «Государство»), т. е. у породившего его народа. «Значит, тиран – отцеубийца и плохой кормилец для престарелых… и народ из подчинения свободным людям попадает в услужение к деспотической власти и свою не устремленную свободу меняет на тяжкое и горькое рабство – рабство у рабов» (Платон «Государство»).

Прочитав эти фрагменты из восьмой главы «Государства» Платона, можно увидеть, что политическая жизнь России в ХХ в. в большей степени развивалась по Платону, чем по Марксу, и платоновская философия истории имеет для человечества более важное эвристическое значение, чем марксистский миф об отмирании классов и государства. Для сегодняшней России платоновская философия истории приобретает особую злободневность, если на идеи Платона посмотреть не с позиций традиционно приписываемой ему циклично-круговой парадигмы философии истории (что в основном соответствует действительности) или линейно- прогрессивной парадигмы (элементы которой также можно найти в его трудах), а с позиций бинарной парадигмы, к которой он тяготел, хотя бы имплицитно. Главное у Платона – это не смена форм государственного правления: формы – это только этапы развития одного и того же типа государства – коллективистского или индивидуалистического. Формы государств, описанные Платоном в блестящей литературной форме, долгое время скрывали от исследователей его творчества типическое содержание этих форм и диалектику их развития. Основное философско-историческое открытие Платона – это выделение двух типов развития государства-общества – коллективистского и индивидуалистического. Здесь Платон, как и Демокрит, всецело следует принципам бинарной диалектики инь – ян, в то время уже хорошо известным в Китае. (Впрочем, открытия Демокрита и Платона были сделаны без китайского влияния. По крайней мере, свидетельства о таком влиянии отсутствуют.)

История России подтверждает платоновскую модель всемирно-исторического развития: здесь, как и в античной Греции, уже тысячу лет идет борьба двух начал – коллективистского и индивидуалистического, а сменяющие друг друга формы правления удивительно напоминают описанные Платоном. Россия также пережила три этапа коллективистского развития – аристократическую республику с вечевыми и земскими началами, аристократическую монархию, ибо «царская Россия была… самым социалистическим государством мира», и советскую тимократию. В 1990-е гг. в России наиболее ярко стали проявляться характерные черты индивидуалистического развития. Под флагом демократии Россия пережила ельцинское олигархическое правление и сегодня стремительно движется к демократии или тирании.

mirznanii.com

Пир поэзии и философии | Anthropology

[45]

В своей архаичной форме поэзия явилась как ритмическая, магико-приподнятая речь — неотъемлемый атрибут коллективно-общинной жизни. Бесспорно, древние люди говорили также и прозой. Но в прозе меньше магии, в ней оседала обыденность. Поэзия становилась празднично-ритуальным, обрядово-коллективным феноменом, неизменно сопутствующим охоте, рыболовству, войне, уборке урожая. Как часть искусства, она создает знаково-символическую форму всех, сколько-нибудь заметных, социальных явлений. В основе любой общественной традиции лежит первоначальный изоморфизм, соответствие ритмов трудовых актов и ритмов магико-ритуальных, обрядово-поэтических и музыкальных. Схватывание и изображение этих ритмов коллективной жизни (а в ней и через нее — космических ритмов) — залог общезначимости поэзии, ее символов, образов и идеалов. Отсюда — появление художественных эмоций, формирование страстей. Вначале поэзия была неразрывна с магией. Их объединяли поиски ритмов, соответствий, эмоций, образов, движений, звуков и т.д., но потом пути разошлись. Поэзия оставалась за теми, кто понимал, что иллюзия искусства служит им не заменой действительности, а лишь символической, эмоционально-художественной компенсацией (сублимацией) или дополнением к действительности, одной из форм ее проявления. Чары искусства служили и служат эстетическому удовольствию.

Стремление (воля к…) получить удовольствие от потребления культурной ценности, в культурной форме, т.е. способом, инстинктивно не закрепленным, а зафиксированным традицией и нормой, такое стремление уже в седой древности делается общераспространенным и заразительным. История людей с этих пор становится историей борьбы именно за культурные удовольствия, за ценности, недостаток или несовершенство которых являются источником почти всех(!) движущих людьми интересов. Отныне человека интересует не само по себе насыщение потребности, а лишь та или иная его культурно сублимированная форма. Т.е. важнее ритуал еды, например, пир, чем сама физиология. Подобно тому, как из 32 букв алфавита формально возможно бесконечное число слов, так и на основе ограниченного числа основных видов «инстинктивных удовольствий» формально возможно неограниченное количество их сублимаций, [46] или культурно-ценностных ориентаций, выраженных в обрядах, ритуалах, привычках. Воля человека обрела, таким образом, неограниченный источник своего могущества.

Культурные формы поведения потому закрепились в общественной и исторической традиции, что являлись действенной формой разрешения каких-то общественных противоречий и проблем. Так застолье — лучшее средство снятия разногласий. Пир — форма согласия, гармонизация интересов, настройка на положительные эмоции. Пир — образ блага и образ красоты. Пиршество есть ритуал, который формирует как моральную норму, например, добро, так и эстетическую норму, например, прекрасное.

О миссии прекрасного. Вспоминается старый спор: будет ли Аполлон Бельведерский также прекрасен, если на земле не останется ни одного ценителя его красоты?

Красота природы сама по себе невыразительна. Это, так сказать, вещь в себе. Поэт наделяет эту красоту языком, озвучивает ее, осмысляет, придает ей культурное значение, форму. Природа реальная и природа искусственная, художественно выраженная, это разные вещи, две разные природы. Скульптура бога Аполлона прекрасна. Красота и создается, и воспринимается. Скульптура сохраняется надолго. Но не навечно. Лишь воспринимающий, оценивающий продлевает красоту, делает ее долговечной. Если Аполлон останется без пригляда, то со временем он разрушится и исчезнет. Исчезнет и прекрасное. Впрочем, здесь сохраняется лазейка (а почему бы нет?) той точки зрения, что Аполлон будет некоторое время прекрасен, пока не разрушится мрамор, хотя людей, его ценителей, не будет на земле уже тысячу лет. Но стоит нам обратится к словесности, как все сомнения отпадают. Останутся ли прекрасными стихи, когда на земле уже не будет ни одного слушателя? Утвердительный ответ абсурден.

Поэт — созидатель и ценитель прекрасного. Объективным основанием прекрасного служит форма предмета, гармонирующая со своим содержанием, т.е. позволяющая максимально развиться, вылиться своему содержанию, не уродующая его. Гармония, симметрия, равновесие, баланс и некоторые другие свойства явлений мира могут служить внешним основанием для оценки художественного образа, как прекрасного. Объективным внутренним основанием прекрасного служит связь человека с определенными свойствами [47] явлений мира (баланс, гармония, равновесие и т. д.). Созерцая гармонию внешнего мира, человек необходимым образом устраивает (вначале бессознательно) гармонию внутри самого себя и внутри общества. Сталкиваясь с гармоничными природными вещами, в которых части согласованы внутри целого, человек создает прекрасные их копии (мимесис. — Следуем за Аристотелем в его «Поэтике»!). Создание прекрасного образа требует от художника умения согласовывать его части между собой и с целым. Так, сложная гармония открытых систем формируется на основании устойчивости разных, неравновесных частей, где присутствует баланс разновеликих и разных по качеству элементов. Эти сложные гармонии и балансы служат оригиналами при создании прекрасных копий. Природа не создает прекрасного, но создает (весьма условное понятие в отношении природы!) гармоничное, не создает совершенного (идеального), но позволяет каждой вещи пройти высшую для нее фазу естественного развития. Так же точно, она не создает безобразного, а создает дисгармоничное, несбалансированное. В природе реально противостоят друг другу состояния и хаоса, и порядка. Миссия художника — создать копию того, что отвечает этим природным состояниям вещей, создать прекрасную или безобразную форму (в художественном смысле).

Когда же образ создан, то художник озабочен лишь тем, как совместить его с конкретными вкусами своих современников. Что он изберет? Либо следовать законам красоты, т. е. соответствовать естественной гармонии, либо следовать моде. Как разрешить дилемму? Возникает понятие художественного канона (в науке и философии — парадигма). Канон — это набор самых удачных типов художественной деятельности, комплекс идеалов, которым надо подчиняться для того, чтобы противоречия между подражанием природе и вкусами эпохи не были разрушительными для индивидуального творчества (для экзистенциальной нормы). Поскольку почти любой художник творит в рамках какого-то канона, к которому он приходит случайно, интуитивно (опять же в соответствии со своей экзистенциальной нормой), постольку его идеалы становятся известны зрителям или слушателям.

Когда поэт говорит о «родстве душ», он имеет в виду сходство вкусов и идеалов между читателем и писателем. Так, Лермонтов часто жалуется на отсутствие понимания его творчества [48] со стороны публики: «И вряд ли есть родство души». Но он лукавит. Если бы его не слушали, то и поэзия не состоялась бы.

Главной социальной определяющей деятельности поэта выступает требование общества. Это требование гласит: «Необходимо питать наши вкусы и, по возможности, их развивать». «Питать» — это создавать «зрелище». А развивать вкусы? С этим гораздо сложнее. Миссия прекрасного как раз и состоит преимущественно в том, чтобы развивать вкусы общества за счет подвижнической деятельности художников. Недаром в Предисловии к «Герою нашего времени» Михаил Юрьевич предлагал «горькие лекарства» взамен сомнительных сладостей, которыми закормили неискушенную публику и «испортили ей желудок». Он видел развитие вкусов там, где мало кто предполагал, и не видел его там, где трудились в поте лица многие. Если в обществе выработался вкус к определенным «сладостям», то эти «сладости» есть не что иное, как образы, созданные в определенном каноне и отвечающие определенного (низкого) уровня идеалам публики. Нравиться может (как правило!) лишь то, что соответствует моему идеалу (идеальному образу предмета эстетического потребления). Я любуюсь тем, что мне по вкусу и плачу за это деньги. Неразвитые идеалы большинства публики создают определенный дискомфорт для творчества гения. У художника определенно портится характер, или нрав, как выражались раньше. «Не верь, не верь себе, мечтатель молодой, / Как язвы бойся вдохновенья!» — это по поводу испортившегося характера Михаила Юрьевича. Идти на компромиссы со вкусами разношерстной публики и даже со вкусами самой образованной части общества, светской, он никак не хотел и не мог. Вот и получается — миссия прекрасного через испорченный характер гения.

Выше приведенный кусок текста написан в ставшей традицией манере. Менторство философии и науки в отношении других форм и видов творчества стало нормой, которая тяжела. Но ведь на самом деле поэзия древнее, музыка древнее, и старшинство за ними. Первый голос — им. В российской культуре с начала 19 века поэзия и литература вообще занимали по праву первое место. Вся мода шла от них. Кажущаяся легкость, с какой Пушкин овладел вниманием образованного общества, это легкость перворожденного, вступающего в свои права. Потом пришел черед модернизма Лермонтова, который стал фиксатором конфликтов, накопителем проблем, [49] индикатором прорех, знаменосцем возможностей, которые, увы, транжирятся человеком, или поколением, или народом, или человечеством в целом, с невероятным легкомыслием и невежеством. Поэзия стала истинными щупальцами времени. Ее язык — циферблат, растекшийся в пространстве жизни, заполнивший все низины и ямы. Обозначь, прежде всего, боль, а уж радость сама найдет дорогу! В искусстве, особенно высоком, достаточно выразить конфликт, противоречие, зафиксировать боль, чтобы тем самым снять их. По Аристотелю — это катарсис. Миссия прекрасного, высокохудожественного, в том, чтобы устроить возвышенный пир, пусть и во время чумы.

Может ли отвечать философия требованиям такого «симпозиума»? Вполне. Идут ли в философию несостоявшиеся ученые, как в литературную критику несостоявшиеся поэты? Может быть. Не столь важно, «звучит» философия или «светится» на экране дисплея, когда подключаешься к Интернету, главное, чтобы состоялся возвышенный пир.

anthropology.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *