Эмиль Золя «Творчество»
Художника обидеть может каждый…
На сегодняшний день для меня это самый неоднозначный роман из всего ругон-маккарского цикла. Чётко расслоившийся в моём личном восприятии на два смысловых пласта: на поверхности лежит история жизни Клода (как главного героя романа) и близких ему людей — любовницы и затем жены Кристины, друзей Сандоза, Дюбюша и ещё многих других персонажей книги, а в глубине мерцает и выбулькивает на поверхность творческая составляющая — сам Клод принадлежит к художникам, Сандоз стал успешным писателем, а архитектор Дюбюш перестал быть таковым и превратился в простого обывателя.
И в моём восприятии первая — бытописательная и лирико-драматическая — линия жизни Клода и его друзей-приятелей была куда интереснее и увлекательнее и переживательнее, нежели вот эти главы рассуждений персонажей романа о сути и предназначении творчества. Хотя конечно трудно начисто отчленить первую линию от второй, потому что весь быт Клода в общем-то буквально пропитан потугами и затем уже просто муками творчества, когда художник пытается поймать сюжет и выразить его на холсте доступными ему способами и в присущей лично ему творческой манере, и не находит должной оценки своим картинам практически ни у кого — ни у супруги, ни у друзей по живописному цеху, ни у взыскательной и острой на словцо парижской публики.
И вся личная драма и в конце-концов и трагедия и Клода, и Кристин неотделима от творческих усилий Клода и от невозможности передать зрителям всё то, что чувствует внутри себя художник.
Но тут можно порассуждать уже о зависимости художника (да и вообще практически любого творческого человека) от внешней оценки — как всё-таки важно любому творящему что-то человеку получать обратную связь в виде слов похвалы и хорошо бы ещё при этом и финансовой поддержки! И при этом получается, что художник (в расширительном толковании этого слова, потому что тут же и актёры, и певцы-композиторы и все прочие скульпторы и другие творцы) начинает становиться зависимым от этой оценки, и легко попадает в соблазн начать творить в угоду прихотливой публике — петь те песни, которым рукоплещет плебс, писать на полотнах то, что легко и охотно воспринимает обыватель и покупает богач, ставить и играть те спектакли, на которые охочи люди в своей массе — (и тут мы сразу вспоминаем «Хлеба! И зрелищ!»). И как раз Клод не пошёл по этому пути (но может быть у него просто не получилось уловить вот эти запросы публики или не вышло угодить «любителям живописи»?.
.) и не стал «певцом толпы», и потому был не понят и отвергнут. И только после трагического финала пара друзей пытается в личном разговоре отдать должное неповторимой авторской творческой манере художника, однако, взглянув на часы, быстро прекращает свой разговор и расходится по своим делам — из чего понятно, что даже после смерти Клода никто не озаботится попыткой поднять его имя на должную высоту. Жил человек, творил и после себя ничего не оставил…
Что касается рассуждений и размышлений о сути и предназначении творчества, то тут у Золя всё получилось (для меня лично) и скучновато и нудновато, и я с облегчением дожидался окончаний всех этих разглагольствований и переходов к следующим содержательно-смысловым частям и главам романа.
Тем не менее оценка книги будет достаточно высокой, потому что язык Золя по-прежнему великолепен. И пойдём по циклу дальше, отправимся к «Человеку-зверю».
| Главная Избранные Случайная статья Познавательные Новые добавления Обратная связь FAQ Биография Эмиля Золя Писатель Эмиль Золя родился 2 апреля 1840 года в Париже и рос в итальянско-французской семье. Свое детство и школьный период Эмиль провел в Экс-ан-Провансе. Когда ему еще не исполнилось 7 лет, скончался отец и семья оказалась в очень непростом финансовом положении. В начале 1862 года Эмиль устраивается на работу в издательство «Ашет». Здесь он неплохо зарабатывает и может свое свободное время тратить на литературные занятия. Он читает запоем, следит за новыми изданиями, пишет рецензии на последние книжные новинки для журналов и газет, заводит знакомство с популярными писателями, пробует себя в прозе и поэзии. В издательстве Золя проработал примерно 4 года и уволился, надеясь, что сможет прожить за счет своего литературного таланта. И в 1864 г. он издает дебютную книгу «Сказки Нинон», объединившую рассказы разных лет. Этот период творчества отличается влиянием романтизма. В романах «Исповедь Клода», «Завещание умершей», «Марсельские тайны» показаны история возвышенной любви, противопоставление реальности и мечты, передан характер идеального героя. Особенного внимания заслуживает роман «Исповедь Клода». Это жесткая и слабо завуалированная автобиография. Приблизительно в 1868 году у Эмиля возникла идея написания серии романов, которые были бы посвящены одной семье — Ругон-Маккарам. Судьбы этих людей исследовали уже несколько поколений. Первые книги из серии не очень заинтересовали читателей, но 7 том «Западня» был обречен на большой успех. Он не только приумножил славу Золя, но и его состояние. И все последующие романы серии поклонники творчества этого французского писателя встретили с огромным энтузиазмом. Двадцать томов большого цикла «Ругон-Маккары» — это самое главное литературное достижение Золя. Но ранее он еще успел написать «Терезу Ракен». После своего ошеломляющего успеха Эмиль издал еще 2 цикла: «Три города» — «Лурд», «Рим», «Париж»; а также «Четыре Евангелия» (всего было 3 тома). Таким образом Золя стал первым романистом, который создал серию книг о членах одной семьи. В этот период эстетические и политические взгляды Золя окончательно устанавливаются. Республиканец и демократ сотрудничает с оппозиционной печатью, пишет и распространяет статьи, разоблачающие французскую военщину и реакционный режим Наполеона. Когда Золя вмешался в скандальное дело Дрейфуса, это стало сенсацией. Эмиль был убежден, что офицера французского генерального штаба Альфреда Дрейфуса, который по национальности был евреем, в 1894 г. несправедливо осудили за продажу военных секретов Германии. Так писатель разоблачил армейское руководство, указав на их ответственность за судебную ошибку. Золя оформил свою позицию в виде открытого письма и с заголовком «Я обвиняю» послал его президенту республики. За клевету литератора приговорили к году тюрьмы. Но Эмиль сбежал в Англию и вернулся на родину в 1899 году, когда Дрейфуса наконец-то оправдали. Золя стал вторым после Виктора Гюго в рейтинге популярности французских писателей. Но 28 сентября 1902 года писатель из-за несчастного случая скоропостижно скончался в собственной парижской квартире. Он отравился угарным газом. Но, скорее всего, это подстроили его политические враги. Эмиль Золя был страстным защитником гуманизма и демократии, за что и поплатился своей жизнью. Творчество Золя научно, его отличает стремление поднять литературное «производство» на уровень научных знаний своего времени. Его творческий метод получил обоснование в специальной работе — «Экспериментальный роман» (Le roman expérimental , 1880). Здесь видно, насколько последовательно художник проводит принцип единства научного и художественного мышления. «„Экспериментальный роман“ есть логическое следствие научной эволюции нашего века», говорит Золя, подводя итог своей теории творческого метода, являющейся перенесением в литературу приёмов научного исследования (в частности Золя опирается на работы знаменитого физиолога Клода Бернара). Эмиль Золя – самый успешный писатель Франции к 70-м гг. 19 в., когда сложился натурализм. Был лично знаком с Гонкурами, Альфонсом Доде, И.С.Турегневым. Вокруг него формируется Миданская школа (купил дом в Мидане). Был корреспондентом «Вестника Европы», его романы быстро переводились. Первые романы относятся к середине 60-х гг. «Тереза Ракен» — хотел дать клинический анализ угрызений совести. В основе романа любовный треугольник – отношения между главной героиней, ее мужем и любовником, художником Лораном. Как Золя трактует эту ситуацию? Поставил задачу изучать не характер, а темперамент. Все поступки из-за поведения крови, все физиологически объяснимо. Характер формируется (у реалистов в центре), а темперамент заложен изначально. Тереза и Лоран хотят устранить ее мужа. Разница между Терезой и ее мужем не в том, что у них разные характеры, не во внешних причинах, а в том, что они люди разных темпераментов, два биологических организма. Тереза –страстная натура с капелькой креольской крови Камилл (муж ее) – слабый, бледный человек Муж становится преградой. Наступает страх разоблачения, самоубийство Терезы и Лорана. В 80-е годы окончательно формируется концепция экспериментального (научного) романа Золя. Суть концепции: Утверждал, что натурализм в литературе существовал всегда. Стремление к точности. Но в 19 в. сложились наиболее благоприятные обстоятельства для его развития. Важные научные открытия. Дарвин дал толчок становлению такого взгляда (+ Клод Бернар + Луи Пастер и др.). Роман должен измениться, стать научным. Эксперимент есть сознательно вызванное наблюдение. Наблюдение – самый ценный дар писателя, а не воображение, как считали романтики. Предыдущая2Следующая |
Золя в России стал известным и читаемым быстрее, чем на своей родине.
Ей приходится в 1852 году вернуться в Париж для того, чтобы наблюдать за судебным процессом с кредиторами против компании покойного мужа. В ходе судебного разбирательства компания, основанная отцом писателя, была признана банкротом.
Это был человек очень энергичный, полный смелых технических замыслов. Семья переехала на юг Франции, в небольшой городок Экс, где инженер Золя разрабатывал проект строительства общественного канала. В 1847 году Франсуа Золя умер от воспаления легких, и семья оказалась в крайне тяжелом положении. Эмиль получил среднее образование в казенном колледже Экса. Здесь он подружился с Полем Сезанном, будущим знаменитым художником-импрессионистом.
В это же время молодой литератор разрабатывает идею создания романов под общим названием «Ругон-Маккары», в которых будет воплощена концепция нового направления в литературе — натурализма. Золя вместе с братьями Гонкур становится теоретиком натурализма, основные идеи которого были изложены им в работах «Экспериментальный роман» и «Романисты-натуралисты».
В 1880 году при участии Золя вышел в свет сборник новелл молодых писателей «Меданские вечера», где впервые была опубликована новелла «Пышка» еще никому не известного Ги де Мопассана.
Реакция властей была незамедлительна: Золя был исключен из Французской академии, его привлекли к суду, который приговорил писателя к году тюремного заключения и денежному штрафу. Не дожидаясь исполнения решения суда, Золя уехал в Лондон и вернулся во Францию только после победы дрейфусаров.Модель художника | The New Yorker
The New Yorker , 7 ноября 2005 г., стр. 62
ЖИЗНЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ об Эмиле Золя и Поле Сезанна. Когда Эмиль Золя и Поль Сезанн перестали разговаривать друг с другом, они дружили уже 34 года. Они встретились в 1852 году в своей школе в Экс-ан-Провансе, когда им было 12 и 13 лет, и оба лелеяли воспоминания об их общем детстве. Когда в 17 лет Золя вместе с матерью переехал в Париж, молодой писатель и начинающий художник поддерживали страстную переписку. Золя убедил Сезанна присоединиться к нему в Париже, и, оказавшись там, Сезанн помог Золя понять работы Мане, Моне и Писсарро. В 1863 году они вместе отправились в Салон отказа, чтобы увидеть «Деженер на траве» Мане. Золя написал свои первые искусствоведческие работы в защиту Мане и импрессионистов. Прошло двадцать лет, и Золя заработал свое состояние и свою репутацию, в то время как Сезанн продолжал бороться. Этот период в жизни Золя стал вновь доступен теперь, когда издательство Nouveau Monde Editions опубликовало 12 томов его полного собрания сочинений (еще 9 томов).ожидаются), расположенные в хронологическом порядке; проект находится под руководством Анри Миттерана и включает в себя журналистику и переписку наряду с романами. «Нуво Монд» только что выпустил том, в котором самым непосредственным образом затрагивается вопрос о том, что случилось с дружбой между Золя и Сезанна. Весной 1885 года Золя объявил, что напишет «L’Oeuvre», 14-й роман из цикла «Ругон-Маккар». Это известие было воспринято импрессионистами с некоторым трепетом. Сезанн появился в роли художника Клода Лантье в более раннем романе Золя «Парижский желудок». Золя сделал Лантье центральным героем своего нового романа, и только после того, как в апреле 1886 года он отправил готовую книгу Сезанна, художник понял, что стал объектом жестокого разоблачения. Описывает сюжет книги. У Лантье есть модель, которая становится его любовницей, и у пары неожиданно появляется сын. В отличие от Сезанна, Лантье становится небрежным и насмехается над своей любовницей; тем временем их маленький сын умирает, и художник рисует его бездыханное тело. В конце книги художник вешается. В дружбе немаловажно открыть один из самых обсуждаемых романов года, чтобы найти персонажа, очень похожего на вас, изображаемого как неверного любовника, фатально нерадивого отца, объекта насмешек и неудачника как художника. . Сразу же после получения книги Сезанн написал Золя записку с благодарностью, после чего ни один из мужчин больше не писал и не разговаривал друг с другом. «L’Oeuvre» обострил многие старые дружеские отношения. Эдмон де Гонкур кричал о плагиате. Летом 1885 года, накануне «Творения», Сезанн нанес свой обычный визит в дом Золя в Медане — без любовницы Гортензии Фике и сына, которым не были рады с тех пор, как Золя женился на своей любовнице Александрине и стал респектабельный. Летом 1885 года Сезанн влюбился в женщину в Эксе, и Золя включил этот роман в свой роман. В апреле 1886 года Сезанн женился на Гортензии, через три недели после того, как прочитал книгу Золя. В 1879 г., Золя оправился от смерти как своего наставника Гюстава Флобера, так и его матери, и его художественная литература стала озабочена вырождением. При жизни Александрина Золя не могла иметь детей, и в 1888 году Золя завел любовницу и зачал от нее ребенка. «L’Oeuvre» в основном о тревогах художественного наследства. Описывает, как Золя вымещал свое разочарование на своих друзьях-художниках в конце 1870-х и начале 1880-х годов. Вероятность того, что Сезанн был гением, была для Золя, пожалуй, невыносимой, особенно по мере того, как росли его сомнения в собственных работах. Потеря Сезанна оставалась одним из самых страшных его страхов. Упоминает роль Золя в деле Дрейфуса. Золя умер от удушья, отравленного угарным газом из забитого дымохода, когда ему было 62 года. Когда известие о его смерти дошло до Сезанна, он заперся в своей мастерской, и весь день слышались причитания внутри.
Просмотреть статью
Неразлучные, Поль Сезанн и Эмиль Золя, «Возвращение родного»
Искусствовед Джон Бергер говорит, что регион, в котором художник проходит годы своего становления, играет важную роль в формировании его или ее видения. Это, безусловно, имело место как для художника Поля Сезанна, так и для писателя Эмиля Золя.
В школьные годы они сформировали блестящий союз, и их «развратные прогулки» приобрели мифическое измерение, которое должно было питать их творчество до конца их жизни.
Когда они познакомились в пансионе в средней школе, в колледже Бурбон в Эксе, Поль Сезанн был высоким, жестоким и вспыльчивым, прямым, как крестьянин, а Эмиль Золя, на год младше, был маленьким и бледным с шепелявостью и затравленный взгляд. Золя сказал, что тогда он был способен только «любить и плакать», что сделало его подходящей мишенью для хулиганов. Другие ученики называли его маменькиным сынком и издевались над ним, пока Сезанн не бросился защищать его.
Как позже объяснил Сезанн своему биографу Жоахиму Гаске:
Золя ни на что не обращал внимания. Он мечтал. Он был упорно нелюдим — меланхоличный молодой нищий. Вы знаете, вид, который дети ненавидят. Без всякой причины они изгнали его. И действительно, так началась наша дружба. Вся школа, большие мальчики и маленькие, устроили мне взбучку, потому что я не обращал внимания на их забвение. Я бросил им вызов, я все равно пошел и поговорил с ним. Молодец. На следующий день он принес мне большую корзину яблок. Вот они, яблоки Сезанна! Они датируются давно.
Во всем, кроме крови, они стали братьями. Благодаря своему защитнику Золя остался нетронутым, хотя над этой странной парой насмехались. «Это просто ДРУГИЕ, Эмилу», — заверил Сезанн Золя своим громким голосом с провансальским акцентом.
Они предложили свою дружбу Жану Батисту Байю, легкомысленному, хотя и лишенному воображения мальчику, который позже стал инженером. Золя был лидером их троицы, вдохновляя их заявлениями о том, что они поэты и духовные братья, «неразлучные», связанные вечной дружбой. Он дал Сезанну видение более грандиозной жизни, чем та, которую планировал для него его отец. В своем самом автобиографическом романе L’Ouvre ( Шедевр ) (1886), Золя описывает, как, несмотря на их разные темпераменты и происхождение,
они были связаны внезапно и навсегда, увлеченные тайной близостью, все еще смутной мукой общего честолюбия , пробуждение высшего разума посреди жестокой давки отвратительных болванов, которые их били.
Они не были отличниками, но работали добросовестно; по иронии судьбы именно Золя первым проявил творческий потенциал, выиграв школьную художественную премию. Колледж Бурбон — неприступное здание, растянувшееся вдоль улицы Кардинале. По Золя в Шедевр , им управляла «ужасная, гротескная, прискорбная кавалькада злобных и многострадальных фигур». В трапезной пахло протухшим жиром. И единственный раз, когда «неразлучные» присоединялись к «другим», была забастовка в знак протеста против отвратительной еды, которую им подавали.
«Неразлучные» считали себя чужаками, ненавидящими улицы города, где они изнывали, как орлы в клетке. Они ненавидели однообразие провинциальной жизни: запоем местные газеты, бесконечные игры в домино, одни и те же прогулки по одним и тем же дорогам. Не для них была эта унылая жизнь, которая только разлагала бы их мозги.
Открытие земли
В свободное время они бродили по сельской местности, часто исчезая на несколько дней. В отличие от других мальчишек, которые бесконечно играли в карты в кафе, они жаждали свежего воздуха и начинали гулять в четыре утра, будя друг друга камешками, брошенными в закрытые окна.
Их любимыми местами были холмы Сен-Марк и Сент-Бом и плотина Толонет, построенная отцом Золя. За плотиной простирались очертания сахарной головы горы Сен-Виктуар. Летом они отправлялись к реке Арк, чтобы часами плавать, как рыбы, в ее глубоких заводях, а затем ложились совершенно голыми на раскаленную землю, чтобы высохнуть. Зимой они ездили в деревушки и ели омлеты в тавернах. Осенью они притворялись, что охотятся, но обычно заканчивали тем, что лежали на спине под деревом, задрав носы, обсуждая свою любовь и делясь мечтами. Долгие переходы прерывали начало и конец каждого дня. Как описывает Золя в Шедевр :
Их глаза увлажнились при воспоминании об этих дебошах ходьбы! Они видели белые дороги, бесконечные, покрытые слоем пыли, как густой снегопад. Они следовали за ними всегда, всегда, счастливые слышать, как хрустят их большие башмаки, затем они мчались по полям, по красной земле, нагруженные железом, и снова и снова скакали; и свинцовое небо, ни тени, ничего, кроме карликовых маслин или миндальных деревьев с тонкими листьями; и при каждом возвращении восхитительное оцепенение усталости, торжествующее хвастовство тем, что мы прошли еще больше, чем в прошлый раз, наслаждение от того, что уже не чувствуешь, что собираешься идти, и что мы идем вперед только благодаря обретенным силам, хлестая друг друга какими-то ужасными войсковая песня, которая потрясла их, как со дна сна.
Это почти языческое объятие природы было удивительно современным. Хотя мальчики не знали о таких событиях, примерно в то же время Руссо прозвучал призыв вернуться к природе. В Англии Харди называл чувство оторванности от земли «болью модернизма», точно так же, как Вордсворт рассматривал поэта как жреца природы. В Америке в 1855 году Уолт Уитмен начал писать свои рапсодии природы «Песнь открытой дороги».
Мальчики страстно занимались литературой и искусством, которые открывали их миры. Они поклонялись Виктору Гюго за его романтические пьесы, стихи и романы, а также за его революционную позицию против Наполеона III. Они разыгрывали его драмы в стихах, Сезанн визжал голосом королевы Испании. Золя, будущего борца за правду и справедливость, особенно привлекала приверженность Гюго свободе и демократии. Он призвал друзей дать обет бедности. Он уже формировал свою привязанность к темам, которые должны были определить дело его жизни.
Он брал с собой потрепанный сборник стихов во время их долгих походов по сельской местности и читал вслух Сезанна и Байля длинные отрывки из меланхолических рапсодий поэта-романтика Альфреда де Мюссе, которые подпитывали их юношеские фантазии.
Сезанн начал брать свой альбом для рисования, часто останавливаясь, чтобы нарисовать то, что привлекло его внимание. Отец подарил ему первую коробку красок; это было несколько иронично, поскольку он отчаянно хотел, чтобы его сын преуспел в респектабельной профессии, в юриспруденции или банковском деле. Но до поры до времени карандаш и краски давали мирную заботу, помогавшую успокоить его бурные вспышки.
Из трех «неразлучных» Сезанн был наименее уверен в себе. «Жизнь, — сказал он, — ужасна». И, похоже, это действительно было для него так. Он всегда боролся с приступами депрессии и неуверенности в себе. Его арт-дилер Амбруаз Воллар сказал, что он был человеком с «жестоким и чрезмерно чувствительным характером». Он взрывался нервным гневом, если ему противоречили или не соглашались с чужим мнением, а иногда и вовсе без веской причины. При этом он может уничтожить одну из своих картин или оскорбить своих друзей и уйти. После этого ему будет очень стыдно. В промежутках между вспышками он был удивительно щедрым и добрым. Казалось, он то ли ревел от ярости, то ли сиял от радости.
Золя был разумен не по годам. Когда ему было семь лет, смерть его отца оказала катастрофическое влияние на состояние его семьи. Франсуа Золя, инженер-строитель, начал строительство плотины, которая дала Эксу первое постоянное водоснабжение (она используется до сих пор). Но через шесть месяцев после начала строительства он умер от плеврита. Затем Эмиль стал свидетелем того, как несколько городских чиновников выманили у его матери деньги, которые должны были принадлежать им, в результате чего они остались в нищете.
Мальчик вырос в человека, который стремился добиться признания, чтобы отомстить властям, работал не покладая рук и без радости, одержимый страхом неудачи.
В The Masterpiece персонаж Сандос, основанный на Золе. Он кричит:
Когда я рожаю, мне нужны щипцы, и даже ребенок всегда кажется мне монстром. Возможно ли быть настолько лишенным сомнений, чтобы иметь абсолютную веру в себя?
Он усердно работал над «бесконечной пыткой» письма. Однако законченный роман не приносил ему удовлетворения. Он нашел его «отталкивающим», так как это только напомнило ему о беспорядке и сложности его создания. Неудивительно, что дикие экспедиции, свобода и товарищество его юности так ярко сияли для него в те дни, когда, как он позже напишет Байлю, «то, что мы искали, было богатством сердца и духа».
Расставания
В 1858 году Золя и его мать были вынуждены уехать в Париж, чтобы искать финансовую поддержку у друзей и семьи. Огромные участки города находились в процессе сноса по приказу барона Османа, чтобы освободить место для более упорядоченного города. Это был темный, хаотичный беспорядок, звенящий звуками кувалд и кирок, и чрезвычайно угнетающий.
Золя провел последние годы своего обучения в лицее Сен-Луи, где его высмеивали за его провинциальные манеры и он был болезненно несчастен. Он искал спасения, читая Рабле, Монтеня и Жорж Санд. Тоскуя по запаху лаванды и тимьяна, он отчаянно тосковал по дому и писал Сезанну и Байю в Экс, которые готовились к выпускному экзамену и с нетерпением ждали лета, надеясь, что Золя присоединится к ним.
Мальчики обменялись откровениями. Байе написал Золя о своей обиде на Сезанна, и Золя, всегда миротворец, ответил:
Когда он причиняет тебе боль, ты должен винить не его сердце, а злого демона, который затемняет его мысли. У него золотое сердце, и он друг, способный понять нас, он такой же сумасшедший, как и мы, и такой же мечтатель.
Сезанн признался Золя, что влюблен в
женщину, о которой я вам говорил. Я не знаю, кто она. Иногда я вижу ее на улице, когда еду в свой монотонный колледж. Я достиг стадии тяжелых вздохов, но вздохов, которые внешне не выдают себя. Это мысленные вздохи.
Летом 1858 и 1859 года Золя вернулся в Экс на четырехмесячный отпуск, и «неразлучные» возобновили свои прогулки, выйдя рано утром на тихие лесные тропинки, готовые к новым приключениям.
Борьба
Во внеурочное время Сезанна все больше увлекали курсы живописи и рисунка, на которые он записался и которые начали подавать надежды. Он поделился с матерью своими надеждами на артистическое будущее, и она всячески его поддерживала. Но после окончания колледжа давление со стороны отца было сильным.
Месье Сезанн выбрался из крайней нищеты, чтобы стать совладельцем успешного банка в городе. Он был так же одержим зарабатыванием денег, как его сын любил растрачивать их по пустякам, настолько же несентиментален и упорядочен, насколько его сын был романтичен и хаотичен. Он говорил Полу: «Молодой человек, молодой человек, подумайте о будущем. С гениальностью умираешь, с деньгами живешь!» Золя заметил, что единственный человек, которого его друг когда-либо боялся, — это его отец. Когда он настоял на своем, Сезанн зарегистрировался на юридическом факультете в Эксе в 1858 году. Он без труда сдал первый экзамен, но он ненавидел его и мечтал стать художником и присоединиться к Золя в Париже.
Золя тоже чувствовал себя не очень хорошо. Серьезный приступ энцефалита разрушил его надежды сдать экзамен на степень бакалавра. Обеспокоенный тяжелым финансовым положением своей матери, он развалился на куски со второй попытки и получил унизительный ноль по литературе. Он писал Полу: «Я невежда!» К этому времени он и его мать жили на промерзшем чердаке. Друг семьи нашел ему должность клерка на таможне. «Мне суждено сгнить на соломе офисного кресла», — писал он Сезанну. Но после описания унылости своих дней он представил картину того, что произошло после того, как он вышел из офиса:
Встряхиваюсь, как мокрая птица, закуриваю трубку, дышу, живу. Я прокручиваю в уме длинные стихи, длинные драмы, длинные романы. Я жду лета, чтобы найти выход своему творческому духу.
Его мужественные оптимистичные письма вдохновляли и пугали Сезанна. «У меня мало иллюзий, Пол, — писал он. — Я знаю, что могу только заикаться. Но я найду способ».
В течение следующих двух лет Золя поддерживал для Сезанна возможность уйти и присоединиться к нему в Париже. В письме за письмом он спрашивал его, когда же он найдет в себе мужество противостоять отцу? Когда он приедет в Париж? Он испробовал несколько подходов, чтобы вытащить своего друга из ловушки.
Я говорю себе, что, какими бы ни были наши обстоятельства, мы будем придерживаться одних и тех же чувств, и это утешает меня… Я чувствую некоторую гордость за то, что понял вас, оценил вашу истинную ценность. Покончим со злыми и завистливыми; так как большинство людей глупы, то насмешник не будет на нашей стороне, но что за беда, если вам доставляет столько же удовольствия пожимать мою руку, сколько мне доставляет вашу.
Париж
Сезанн никогда не мог прямо противостоять своему отцу, отчасти потому, что сомневался в его таланте. Но он был настойчив и обычно изматывал его в процессе истощения. Месье Сезанн видел, что мальчик ужасно несчастен, и его жена сказала ему, что так дальше продолжаться не может. В конце концов он согласился дать своему сыну небольшое пособие, и в 1861 году Сезанн приехал в Париж. Он первым делом бросился к Золя, который написал Байю:
Я видел Пола!!! Я видел Пола: ты понимаешь это? Вы понимаете мелодию, заключенную в этих словах?
Тем не менее, друзей разлучали их разные занятия. Сезанн был измучен часами рисования, и у него не было сил выходить по вечерам. Утро он проводил в школе рисования Academie Suisse, а остаток дня в мастерской своего сокурсника по искусству Виллевьеля. Когда они встретились, Сезанн казался замкнутым и рассеянным. Без постоянного потока писем друзья потеряли связь со своей внутренней жизнью.
Сезанн ненавидел «черный грязно-дымный» Париж, а преподавание в художественной школе казалось посредственным. Он чувствовал себя неловко и одиноко, подавленный размерами города. Даже его вино было «отвратительным». Через несколько недель после приезда он написал другу домой:
Я думал, что, покинув Экс, я оставлю далеко позади преследовавшую меня скуку. Все, что я сделал, это сменил место, и скука последовала за мной. Я оставил родителей, друзей, некоторые привычки: вот и все… Я видел, наивно упоминать, и Лувр, и Люксембург, и Версаль… Это огорчает, шикарно впечатляет, сокрушает.
Вскоре он возвращался в Экс, а Золя писал Бэйлю:
Убедить Сезанна в чем-либо — все равно, что уговорить башни Нотр-Дама станцевать кадриль . . . он сделан из одного твердого, неизменного куска. . .
По возвращении Сезанна в Экс отец устроил его в свой банк, но в свободное время он продолжал рисовать. Новизна возвращения домой вскоре прошла. Банковское дело было так же отвратительно, как и закон, и он понял, что ему нужны оба места: Париж для учебы и Прованс для благополучия.
Золя устроился упаковщиком в Librarie Hachette с зарплатой, позволяющей чуть лучше поесть, купить сюртук и переехать в более тихое и чистое жилье. Его рвение и трудолюбие привлекли внимание издателя Хашетт, который дал ему первую возможность публикации, и отсюда он начал свой стремительный взлет. Золя не отказался от своего друга. Его энтузиазм был непоколебим. Он помог заманить Сезанна обратно в Париж во второй раз, и именно тогда он встретил жизненно важных художественных наставников, Писсарро, Ренуара и Моне.
Окончания
Когда они стали старше, непонимание и разногласия охладили их дружбу. Золя был политическим животным, нюхом на тенденции, куда дул ветер. Его интересовали социальные преобразования, происходящие в то время, и, как и Бальзак ранее в том же столетии, он блестяще задокументировал появление нового массового общества. Он вырос проницательным, очень богатым, внешне более выдержанным (хотя, как и Сезанн, его всегда калечила неуверенность в себе). Париж стал его домом, его миром. Он отбросил свой юношеский обет бедности и влюбился в мещанские удобства.
Сезанну было наплевать на политику или социальные перемены, и буржуазные манеры Золя разочаровали его. В «Исповедь Клода» Золя ответил на разочарование друга:
Вас раздражает отсутствие у меня мужества, вы обвиняете меня в том, что я позарился на бархат и бронзу, что я не принимаю святой бедности поэта. Увы! Я люблю парчовые портьеры, канделябры, мрамор, на котором резец оставил отпечаток своих могучих ласк. Я люблю все, что блестит, все, что имеет красоту, изящество и богатство.
Никогда не получая признания, которого он слишком жаждал, Сезанн становился все более «содрогающимся и терзаемым» и оставался неизлечимо богемным. Ему никогда не было спокойно в Париже. Экс оставался его духовным домом. Золя приходил в отчаяние из-за ветхой одежды своего друга, из-за его вспыльчивости, из-за его упрямо-провинциальных манер.
Похоронный звон по их дружбе прозвучал после того, как Золя использовал Сезанна в качестве главной модели для Клода Лантье, встревоженного художника в его романе Шедевр, 14 -й из его серии Les Rougon-Macquart . По ходу романа картины Лантье болезненно отвергаются, он сходит с ума и кончает жизнь самоубийством. Сезанн написал вежливую записку, поблагодарив Золя за бесплатный экземпляр романа, и больше никогда с ним не разговаривал. Он сказал Воллару:
Нельзя просить человека рассуждать здраво об искусстве живописи, если он просто ничего о нем не знает. Но, ей-богу, как он смеет говорить, что художнику конец, потому что он написал одну плохую картину? Когда картина не реализована, вы бросаете ее в огонь и начинаете другую.
Вот последняя глава этой дружбы, описанная в этой истории.
Неизгладимые впечатления
Хотя их дружба длилась недолго, их юношеский опыт дикой свободы в земле Прованса продолжал поддерживать их и вдохновлять на работу.
Золя черпал из этих воспоминаний и наиболее ярко воспроизводил их в Шедевр и в своем первом романе Признание Клода (1865). И как его биограф Ф.У.Дж. Хеммингс отмечает, что время, проведенное с Сезанна и его друзьями, коллегами-художниками Дега, Моне, Писсарро и Ренуаром, научило его смотреть глазами художника. Он стал обращать внимание на визуальную силу изображения в своем письме, стараясь дать читателю точную картину места, его настроения и атмосферы, вплоть до направления света. Часто говорят, что его романы были предшественниками кино.
Сезанн больше всего выиграл от своего раннего близкого контакта с природой. Их детские путешествия горели в нем и питали его искусство до конца его жизни. Дни, проведенные в купании в реке под тенью дерева, остались для него символом товарищества и чувства почти духовного единства с другими, чего он никогда не испытывал во взрослом возрасте. В письме к Золя он писал:
Помните ли вы, как та сосна, стоявшая у Арки, закинула свою волосатую голову над зияющей у ее ног бездной, та сосна, чья листва укрывала наши тела от ярости солнца? Ах, да хранят его боги от страшных ударов топора лесоруба!
Он неоднократно воспроизводил это воспоминание в череде картин с купальщиками.
Область вокруг Экс-ан-Прованса была страной Сезанна. Здесь он чувствовал себя как дома и изо всех сил старался быть достойным интерпретатором в красках его света, пространства и цвета:
Все пропадает, разваливается, не так ли? Природа всегда одна и та же, но ничто в ней, являющееся нам, не длится долго. Наше искусство должно передать трепет ее постоянства вместе с ее стихиями, видимость всех ее изменений. Это должно дать нам вкус ее вечности.
Поддерживая жажду «неразлучных» к свежему воздуху, он утверждал, что картины, созданные в помещении, никогда не сравнимы с теми, что созданы на пленэре. «Каждый день я езжу в деревню, — сказал он, — виды прекрасны, и поэтому я провожу время здесь более приятно, чем где-либо еще».
В процессе рисования, сказал он, человек, становится мыслящим, живым существом внутри меня. Я становлюсь единым целым со своей картиной… мы сливаемся в радужном хаосе.
Музыка
Aequinance, Medieval Tune, Hurdy-Gurdy with Organ, Андрей Виноградов, композиция, аранжировка на колесной лире
Мне не удалось выяснить музыкальные предпочтения Золя. По общему мнению, Сезанн не был музыкально одарен и мало интересовался уроками музыки. Но они оба достаточно освоились, чтобы играть в школьном оркестре: Сезанн на корнете и Золя на кларнете. По словам Золя, однажды ночью, когда друзья пели под окном серенаду молодой женщине, они подняли такой «ужасный» шум, что ее «возмущенные родители» вылили на них воду из семейных кувшинов.
Воллар сказал, что, хотя Сезанн не особенно увлекался музыкой, он имел сентиментальную привязанность к шарманке, поэтому я выбрал это прекрасное произведение.
Андрей Виноградов играет на современной шарманке (альт) работы Вольфганга Вайхзельбаумера. Он исполняет смесь этнических мелодий (русских, болгарских, македонских, сербских, греческих, австрийских), современной классической музыки, джазовых импровизаций и аутентичных русских духовных песнопений. Вы можете услышать больше на его канале YouTube.
Connections
Реалистичные произведения Эмиля Золя привлекли внимание Томаса Харди, который искал способы углубить свою работу, как описано здесь.
Через шестьдесят лет после того, как Сезанн впервые приехал в Париж, где он часами изучал в Лувре художников, которыми восхищался (в частности, Диего Веласкеса и Караваджо), молодого Эрнеста Хемингуэя потянуло изучать работы Сезанна в Люксембургском музее. Как и Золя, он выучил у Сезанна визуальный язык, который можно было использовать в своих произведениях. В Перемещаемый праздник он написал:
Если бы я шел по разным улицам к Люксембургскому саду днем, я мог бы пройти через сады, а затем пойти в Люксембургский музей, где были великие картины, которые сейчас в основном перенесены в Лувр и Же де Пом. Я ходил туда почти каждый день на Сезанна, чтобы увидеть Мане, Моне и других импрессионистов, о которых я впервые узнал в Художественном институте в Чикаго. Из картины Сезанна я узнал кое-что, что сделало написание простых правдивых предложений далеко не достаточным для того, чтобы истории приобрели то измерение, которое я пытался в них вложить. Я многому у него научился, но не был достаточно красноречив, чтобы объяснить это кому-либо. К тому же это был секрет.
Когда гаснет свет, он навещает свою подругу и наставницу Гертруду Стайн в ее доме неподалеку. У нее на стенах висело несколько работ Сезанна, а Хемингуэю особенно понравилась акварель Мон-Сент-Виктуар. Моника Гехлават предполагает, что он научился визуально структурировать свои рассказы, наблюдая за тем, как Сезанн использовал пустое пространство для изображения самых ярких участков картины. Это привело к тому, что наблюдатель приблизился к этой части пейзажа. Хемингуэй воспроизвел этот подход в своем рассказе «Большая река с двумя сердцами», убрав все точки зрения, кроме сенсорного фокуса Ника.