Покажите пути отступления армий барклая де толли и багратиона – отступление Багратиона и Барклая-де-Толли. Загадки истории. Отечественная война 1812 года

Содержание

отступление Багратиона и Барклая-де-Толли. Загадки истории. Отечественная война 1812 года

«Чужой среди своих»: отступление Багратиона и Барклая-де-Толли

Объединение двух армий (1-й и 2-й Западной) породило некий конфликт между их главнокомандующими – Петром Ивановичем Багратионом и Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли – приверженцами двух разных тактик ведения войны с Наполеоном.

В частности, как указывалось выше, Барклай-де-Толли использовал «тактику выжженной земли», от которой были не в восторге представители так называемой «русской партии» при дворе, видевшие в нем «немца» и требовавшие его смещения с поста главнокомандующего.

После соединения армий Багратион, можно сказать, добровольно подчинился Барклаю-де-Толли, но вскоре стал открыто обвинять его в неспособности руководить войсками. Тот, позднее, следующим образом описал в журнале действий 1-й армии свои отношения с Багратионом: «Я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия». Считается, что помимо природной горячности Багратиона (он был представителем побочной ветви грузинского царского дома), который стремился к генеральному сражению с французской армией, сыграло роль и то, что Барклай занял де-факто пост главнокомандующего обеими армиями. При этом необходимо учитывать, что в соответствии с традициями того времени чтилось старшинство выслуги. А Барклай-де-Толли немного уступал в этом отношении Багратиону – чин генерала они оба получили в 1809 г., но последний несколько раньше. Багратион в личном письме к генералу Ф. Ростопчину писал: «…между нами сказать, я никакой власти не имею над министром [Барклаем-де-Толли], хотя и старше я его. Государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать обеими армиями, и по сей самой причине он яко министр… Бог его ведает, что он из нас хочет сделать: миллион перемен в минуту, и мы, назад и вбок шатавшись, кроме мозоли на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели… По всему видно, что войска его [Наполеона] не имеют уже такого духа, и где встречаем их, истинно, бьют наши крепко. С другой стороны, он не так силен, как говорили и ныне говорят, ибо, сколько мне известно, ему минута дорога; длить войну для него невыгодно».

Багратион возглавлял партию «горячих голов», которые требовали дать Наполеону генеральное сражение. Также он был очень популярен среди офицеров, особенно молодежи, которая расценивала отступательную стратегию Барклая-де-Толли как национальный позор.

Кроме того, Багратион был сторонником активного привлечения к борьбе с французами широких слоев простого народа. Он был одним из инициаторов партизанского движения. В противостоянии с Барклаем-де-Толли он опять-таки разыгрывал «русскую карту», в своих письмах утверждая, что генералы-немцы погубят Россию. А главнокомандующего, приказывавшего отступать, прямо называл изменником.

В принципе, такой национальный аспект проблемы во многом был обусловлен собственно национальным составом русского генералитета – только 60 % его представителей носили русские фамилии, а каждый третий генерал (33 %) – иностранную фамилию и не был православным.

Уже говорилось о том, что вынужденное отступление вызвало огромное недовольство в стране и армии. Характерным примером отношения в русском обществе к Барклаю являются слова Марии Волковой, московской великосветской дамы, в частном письме от 3 (15) сентября 1812 года: «Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все, что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены». Вместе с тем сам Барклай позже писал в воспоминаниях по поводу отступления: «Я предаю строгому суду всех и каждого дела мои. Пусть укажут другие способы, кои возможно было бы употребить для спасения Отечества».

Для более полного понимания личностей обоих упоминаемых главнокомандующих необходимо кратко отследить их роль в боевых действиях после того, как 29 августа 1812 года в командование всеми войсками вступил М. И. Кутузов.

Барклай-де-Толли остался командующим 1-й Западной армии и в Бородинском сражении командовал правым крылом и центром российских войск. Во время боя он проявил большое мужество и искусство в управлении войсками. По утверждению очевидцев, генерал Барклай-де-Толли намеренно подставлялся под огонь врага, поскольку уже не в силах был выносить молчаливое осуждение армии и общества. Известно, что до Бородина его войска иногда отказывались приветствовать своего главнокомандующего, считая его главным виновником поражений. Ситуация кардинально изменилась после боя. Существуют документально не подтвержденные рассказы, что по ходу битвы под ним было убито и ранено пять лошадей.

Проявленное в Бородинском сражении мужество не свидетельствовало об изменении взглядов Барклая-де-Толли на тактику ведения боевых действий. В частности, он продолжал отстаивать необходимость стратегического отступления и на военном совете в Филях, где решался вопрос о том, дать французам сражение под Москвой либо оставить город без боя, высказался за отступление.

В личном письме жене от 11 (23) сентября (после оставления Москвы) он написал: «Меня нельзя упрекнуть в безучастности, потому что я всегда откровенно высказывал свое мнение, но меня явно избегают и многое скрывают от меня. Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование, в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее….Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

Далее в письме Барклай-де-Толли написал жене о тяжелой моральной обстановке вокруг него. У него так же, как и с Багратионом, не сложились отношения с Кутузовым, который был человеком совсем другого склада характера.

После реорганизации армии Барклай-де-Толли оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, он формально сохранял свой пост, с другой – был фактически отстранен от управления войсками. В итоге, получив в конце сентября 1812 г. отпуск, Барклай-де-Толли отправился в Калугу, затем через Петербург поздней осенью прибыл в свою деревню в Лифляндии. В длинном письме к Александру I он изложил свое видение войны и причины отступления русских армий. В ответе император признал правильность действий главнокомандующего 1-й Западной армией.

На сегодняшний день практически все современные историки признают, что поскольку принципиальная стратегическая линия, которая была намечена Барклаем-де-Толли еще на начальном этапе войны с Наполеоном, не была изменена Кутузовым, то не только преемственность в командовании была сохранена, но и на практике была доказана состоятельность этой модели.

Что касается Багратиона, то он также принимал активное участие в битве при Бородино, где его 2-я Западная армия, составляя левое крыло боевого порядка русских войск, отразила все атаки Наполеона. Там же на поле боя 26 августа (7 сентября) около 12 часов дня осколок ядра раздробил ему берцовую кость левой ноги. В своем рапорте Александру I он упомянул о ранении: «Я довольно нелегко ранен в левую ногу пулею с раздроблением кости; но ни малейше не сожалею о сем, быв всегда готов пожертвовать и последнею каплею моей крови на защиту отечества и августейшего престола…» Вскоре у Багратиона началось гноение раны и гангрена. От ампутации ноги Багратион отказался и умер в результате ранения 12 (24) сентября 1812 года.

Несомненно, что и Барклай-де-Толли и Багратион, несмотря на разные характеры и тактику ведения боевых действий, вошли в историю как выдающие русские военачальники.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

history.wikireading.ru

И. Демченко. Отступление русской армии от Немана до Бородино

Доклад ученика 10 класса ЦПШ «Косинская» 
Демченко Ивана

 

Оглавление

Глава 1. От Немана до Смоленска
Глава 2. Отступление к Бородино

Приложение:
Положение русской армии на 1812 год
Командный состав русской армии

Список источников

 

Глава 1. От Немана до Смоленска

Первые действия

Сразу после переправы французских войск через реку Неман, русское команднование, ожидавшее, что Наполеон будет атаковать армию Барклая-де-Толли, приняв план Карла фон Пфуля приказало начать отступление к Дрисскому лагерю 1-й Западной армии. 2-й Западной армии предписывалось зайти Наполеону в тыл. Первые действия Наполеона показали всю несостоятельность плана Пфуля. Вторжение основных французских войск клином между двумя армиями Барклая и Багратиона поставили под угрозу существование обеих. Перед командованием встала задача скорейшего объединения 1-й и 2-й армий. На военном совете в Дриссе уже через 5 дней после занятия лагеря было принято решение лагерь оставить и войска 1-й армии стали отходить к Витебску. Командующий 2-й армией Багратион получил приказ срочно двигаться на соединение с 1-й армией Барклая-де-Толли, двигаясь через Минск. Также на этом совете был отряжен на Петербургское направление П.Х. Витгенштейн, получившего в подчинение пехотный корпус, численностью около 25 тысяч человек(по данным Карла фон Клаузевица).

 

Бой под Миром

Угроза окружения встала перед 2-ой армией Багратиона, который шел на Минск, уже занятый к тому времени французами. Параллельно русским силам шли силы маршала Даву. Французские войска окружили армию с севера и угрожали окружить ее с юга. Прикрывал армию Багратиона, шедший отдельно корпус под руководством казачьего атамана Матвея Ивановича Платова.

9-10 июля (по новому стилю) произошло сражение с авангардом французской армии под командованием Жерома Бонапарта и польскими уланами Рожнецого. Они были атакованы Платовым с тыла, окружены и перебиты. За два дня боев под Миром было разгромлено 9 уланских полков наполеоновской армии. Эта был первый крупный успех русских в Отечественной войне. Он обеспечил отход армии Багратиона из Западной Белоруссии.

 

Бой под Салтановкой

Благодаря действиям казаков под Миром, Багратион смог дойти до Бобруйска без особых помех со стороны Жерома, войска которого безнадёжно отстали. В Бобруйске Багратион получил приказ идти на соединение с Барклаем к Витебску через Могилёв и Оршу. Однако Даву следовал параллельно Багратиону с севера, отрезая возможные пути к 1-й армии. С неприятелем русские встретились под деревней Салтановка к югу от Могилева. Багратион приказал 7-му пехотному корпусу генерал-лейтенанта Н. Н. Раевского атаковать позиции Даву и по возможности овладеть Могилёвом. Позиция, избранная Даву была очень удобной, благодаря непростому рельефу местности и к тому же они успели хорошо укрепиться в этом районе. На рассвете 23 июля генерал Раевский начал атаку силами двух егерских полков. К середине дня разгорелся бой, нападения и атаки шли с переменным успехом. Ночью 24 июня Раевский получил приказ отступать.

Бой у Салтановки сковал силы Даву и позволил армии Багратиона переправиться через Днепр и продолжать движение к армии Барклая-де-Толли, более того, отступление было прикрыто густой сетью казачьих пикетов. В результате Даву не сразу узнал об отступлении, а когда узнал, не имел представления о направлении отступления. Таким образом, время для преследования было упущено.

 

Отступление армии Барклая-де-Толли

Из-за первоначального отхода русской армии к Дрисскому лагерю, Барклаю-де-Толли пришлось для выхода на Московскую дорогу и для отступления к Витебску совершить фланговый марш длиною в 24 мили практически перед авангардом французов, при этом была большая вероятность подхода основных сил Наполеона, и таким образом отступление к Дрисскому лагерю могло обернуться катастрофой для армии.
Дорога до Витебска заняла у Барклая 10 дней. Карл фон Клаузевиц так пишет об этом переходе «Трудно понять, почему генерал Барклай выполнил свой марш к Витебску столь медленно. Тогда говорили, что это имело целью дать время обозам уйти вперед; эта причина, а также, быть может, смутная идея соразмерять свой марш с маршем неприятеля и не очищать территории в большем размере, чем это оказывается необходимым, могли явиться оправданием такого образа действия. Барклай чуть было не поплатился за такое несвоевременное хладнокровие.»

 

Бой под Островно (Бой под Витебском)

Барклай продвигался к Витебску достаточно медленно, но он не мог допустить, чтобы французский авангард занял Витебск раньше, чем русские пройдут его, для чего он и послал авангард в виде корпуса графа Остермана-Толстого. Под местечком Островно русский корпус наткнулся на густую массу кавалерии под командованием самого Мюрата, который шел впереди Великой Армии. 25 июля Мюрат атаковал Остермана-Толстого и нанес ему чувствительное поражение, так что 26-го пришлось выслать вперед для усиления еще одну дивизию под командой генерала Коновницына. Все эти силы отступили па расстояние нескольких миль от Витебска. В тот же день подошел наконец в Витебск последний корпус генерала Дохтурова с общим арьергардом под командой генерала Палена, и 27-го рано утром Пален был выдвинут вперед навстречу неприятелю на смену оттесненному авангарду. Из книги К.Клаузефица «1812 год»:

«Корпус генерала Палена, при котором он (прим. Клаузевиц) состоял, от самого Полоцка составлял арьергард, но ему почти не пришлось встретиться с неприятелем, так как главные силы его двигались по левому берегу Двины. 26 июля после большого перехода этот корпус прибыл ночью в Витебск и должен был выступить на рассвете по дороге на Сенно, причем его состав был доведен до 14 батальонов, 32 эскадронов и 40 орудий.
Генерал Пален занял со своим корпусом позицию приблизительно в 2 милях от Витебска с правым крылом, опирающимся на Двину.»

Фронт был прикрыт небольшим ручьем. Из-за неблагоприятного ландшафта не удалось расположить выгодно кавалерию, которая вынуждена была терпеть большой урон от артиллерии.

Высоты были заняты пехотой и артиллерией. При большом количестве батальонов, солдат оказалась мало, так как каждый батальон не был полностью укомплектован. При этом желательно было занять не слишком узкий фронт, чтобы сколько-нибудь прикрыть дорогу; это было особенно необходимо, так как в тылу проходила глубокая долина Лучесы; Ландшафт был неудобен не только для кавалерии, но и для остальных войск, т.к. была плохая видимость, что вместе с недостаточном количестве бойцов сделало положение очень плохим. При таких условиях сопротивление не могло быть особенно упорным, и если оно все же длилось от 5 часов утра до 3 часов дня, то это нужно приписать лишь крайне вялому натиску французов.

Это вызывало удивление, так как сам Наполеон прибыл в авангард и лично руководил боем. Но, как позже стало известно, он предполагал, что русская армия продолжает удерживать свою позицию под Витебском, и готовился к большому сражению.

Главную задачу русские войска выполнили. Они прикрыли уход основных сил армии Барклая так аккуратно, что Наполеон узнал об отходе русских лишь 28 июля.

 

Смоленское сражение

После соединения под Смоленском 2-й русской армии Багратиона с основной 1-й армией главнокомандующего Барклая-де-Толли на театре военных действий наступило затишье. Император Наполеон сделал остановку в Витебске для того, чтобы подтянуть тылы и привести в порядок измотанные быстрым наступлением части. Для лучшего фуражирования и обеспечения продовольствием армии Наполеон был вынужден разбросать свои войска на большом пространстве.

Именно под Смоленском впервые пошли серьезные разговоры о том, что пора начинать наступление, этому способствовало разбросанность частей Великой Армии, что давало повод думать, что их можно разбить по частям. Ермолов и Толь склонили на свою сторону Багратиона и стали его убеждать в необходимости перейти в наступление. Наконец, Барклай дал себя убедить, и он двинул всю армию к Рудне, в районе которой рассчитывали встретить центр неприятельской армии.

Наполеон, узнав о выступлении Барклая, переправился на левый берег Днепра (географически в этом месте левый берег соответствует югу) и двинулся к Смоленску. Таким образом он сделал бесполезным выступление Барклая и создал большую угрозу Смоленску.

Смоленск не был застигнут врасплох благодаря 27-й дивизии Неверовского. Генерал Неверовский, узнав о приближении противника, выстроил свою дивизию на дороге перед городом Красный с намерением отстоять город. Однако прибывшие передовые посты казаков сообщили об огромных силах французов.

Генерал Неверовский решил отводить войска. В тыл был отправлен 50-й егерский полк и часть артиллерии, Красный был занят одним батальоном 49-го егерского полка с несколькими пушками, остальная часть дивизии была построена на дороге за городом. 27-я дивизия была еще необстрелянная, впервые участвовала в бою, тем более велика заслуга генерала и его солдат, которые смогли отступать к Смоленску с боем при этом нанося врагу намного большие потери чем терпела сама. Этому способствовало еще и то, что Мюрат, имея достаточное количество пушек, в пылу боя забыл про них, решив задавить дивизию Неверовского одною кавалерию, против которой, однако, русские оборонялись достаточно искусно. Именно подвиг Неверовского дал время Барклаю вернуться к Смоленску.

Раевскому было приказано отправиться на поддержку Неверовского. Раевский миновал Смоленск, присоединил оставшихся солдат Неверовского и занял позицию в 6 километрах от Смоленска по дороге на Красный. Однако перед лицом всей французской армии было решено отступить в Смоленск, имевший хоть какие-то укрепления.

Оборона Смоленска в 1-й день лежала на 7-м корпусе генерала Раевского и остатках дивизии Неверовского.

Вечером 15 августа для Раевского обстановка была такова: перед ним стоял Наполеон со всей свой армией; 1-ая русская армия находилась в 40 верстах от Смоленска; 2-ая русская армия находилась в 30 верстах от города. между Наполеоном и Смоленском — только военные части под командованием Паскевича и Раевского; между корпусом Раевского и русскими армиями больше никого не было. В том числе и в Смоленске войск не было.

Вечером 15 августа Раевский созвал совет, на котором были выявлены слабости русской позиции. Несмотря на то, что правый фланг был защищен Днепром, левый открыт для обходного маневра. В случае обходного маневра конницей и Паскевич и Раевский были бы отрезаны от Смоленска, а город оставался без войск, что позволило бы Наполеону войти в пустой город, а корпус Раевского оказывался в окружении неприятеля. Таким образом, русские в ночь с 15 на 16 августа 1812 года отступили к Смоленску.

16 августа 1812 года русская армия планировала дать сражение в Смоленске и предоставить возможность подойти армиям Багратиона и Барклая-де-Толли к городу. Наполеон же хотел занять Смоленск до возвращения русских армий и атаковать их в тыл. Маршал Ней атаковал русскую конницу. Теснимая она отошла к Смоленску. Французы вынуждены были прекратить преследование, т.к. подверглись сильному орудийному огню со стороны города. Через 3 часа Наполеон направил пехоту в трех направлениях: вдоль Днепра, в направлении Королевского бастиона и в сторону кладбища. Но все их атаки были отбиты. 

Неверовский почувствовав, что атаки стали слабее, ударил в штыки и опрокинул французов. Паскевич приказал неприятеля не преследовать. На левом фланге французов встретили картечью, а потом отбили атакой в штыки. На левый форштадт , где находилась 12 дивизия, в этот раз атаки не было. 

К 9 утра 16 августа французы начали получать подкрепление от подходивших своих дивизий. Наполеон, используя эти войска, начал окружать город. 

Около 12 часов 2-ая армия под командованием князя Багратиона подошла к Катании и навела мосты. Но узнав, что Наполеон уже у самого Смоленска, сняла мосты и двинулась по правому берегу к городу. Завидев русскую армию, Наполеон надеялся, что теперь он сможет дать генеральное сражение здесь под Смоленском. Поэтому более не делал атак на город, а ограничился перестрелкой и стрельбой из орудий, и занимался размещением войск перед генеральным сражением. 

К концу дня 16 августа в авангарде французской армии стояли военные части под командованием Нея, Даву, Понятовского и Мюрата. Силы Богарне позади всех между Корытной и Лубной прикрывали тыл на случай, если покажутся какие-либо русские части. Русские после полудня начали получать подкрепления, а к вечеру подошла 2-ая армия под командованием Багратиона. 

В течении вечера 4-го и ночи с 16 на 17 августа подходили русские войска, в том числе и 1-ая русская армия под командованием Барклая-де-Толли. Все войска оставались на правом берегу Днепра.

Утром 17 августа русская армия планировала дать арьергардный бой и отойти к Дорогобужу. Наполеон стремился навязать противнику генеральное сражение. Таким образом 17 августа 1812 года 2-ая армия под командованием Багратиона отходит к Соловьеву, князь Горчаков остается у речки Колодни и обеспечивает переправу для части армии Багратиона. 1-армия под командованием Барклая-де-Толли прикрывает отступление 2-ой армии.

Утро 17 августа 1812 года прошло в перестрелках. Атак не было. Наполеон ждал, что русские выйдут для генерального сражения. Его надежды рухнули, когда он увидел отступающую 2-ую русскую армии на правом берегу Днепра. В 4 часа вечера Наполеон приказал начать атаку: войска Нея атаковали Красненское предместье вдоль Днепра, Даву – Мстиславское предместье и Молоховские ворота, Понятовского – Раченку. Сражение продолжалось до вечера. Французы постоянно усиливали натиск, но везде не могли достичь успеха. Утомленный бесполезностью атак, Наполеон приказал выдвинуть вперед пушки.

Барклай-де-Толли принял решение оставить Смоленск в ночь с 17 на 18 августа 1812 года. Для прикрытия отхода в Петербургском форштадте были оставлены егеря. Кроме того, войска Дохтурова должны были ликвидировать Днепровский мост.

18 августа французы вошли в пустой Смоленск. Видя отступление русских войск неприятель переправился вброд и выбил русских егерей вблизи Петербургского форштадта и занял в нем несколько улиц. Коновницыну было приказано вернуться и очистить от французов правый берег Днепра, что и было сделано вместе с егерской бригадой Шаховского и отрядом Корфа. Далее егеря рассыпались по правому берегу Днепра, а Корф занял предместье. В течение всего дня 18 августа 1812 года противник не предпринимал серьезных атак. В основном все ограничивалось перестрелкой и орудийным огнем. В то же время, французы активно искали броды.

В результате Смоленского сражения русская армия потеряла от 6 до 10 тысяч человек, французы – от 6 до 15 тысяч. Обе русские армии сумели объединиться и, сохранив боеспособность, отступили к Москве. Чтобы дать возможность всей 1-й армии выйти на Московскую дорогу, 19 августа Барклай-де-Толли провёл кровопролитное оборонительное сражение у Валутиной горы близ реки Колодни.

 

Глава 2. Отступление к Бородино

Бой у Валутиной горы

После Смоленского сражения было решено отступать просёлочными дорогами на восток с выходом на Московскую дорогу. Для ускорения движения войска поделили на две колонны: первая колонна под командованием генерал-лейтенанта Тучкова 1-го, вторая колонна под командованием генерала Дохтурова. Тучков 3-й, выполняя предписание Барклая-де-Толли об отступлении через Бредихино, понимает, что русские войска не успевают выполнить маневр, и могут быть отрезаны Наполеоном от 2-ой армии Багратиона. Он принимает решение не идти на Бредихино, а занять позицию до Лубино.

Эту битву называют ещё сражением при Лубино, так как боевые действия развернулись под деревней Лубино по Московской дороге. Современники также называли эти бои сражением под Заболотьем по названию села между Днепром и Московской дорогой в районе битвы.

В 11 часов 7 (19) августа завязалась перестрелка солдат под командованием генерала Тучкова 3-го с отрядами неприятеля. Она становилась все сильнее с подходами частей Нея. Ней открыл пушечную стрельбу и атаковал кавалерией нашу артиллерию. После этого Тучков 3-ий отошел за Строгань.

В 3 часа Барклай-де-Толли послал на помощь Тучкову 3-му корпус Коновницына, а Графа Орлова-Денисова к Заболотью на наш левый фланг, чтобы отразить атаки Мюрата. Меж тем Багговут и Корф осуществили свой маневр и усилили правое крыло русских – Тучкова 3-его. Весь оставшийся день Мюрат и Ней продолжали атаковать наши позиции вплоть до 9 часов вечера.

В результате французских атак и русских контратак правый фланг устоял и даже сдвинулся немного в сторону противника. Ней контратаковал Тучкова 3-его. Тучков вместе с гренадерами ударил в штыки, но был опрокинут. Как передаёт граф Сегюр, русский генерал слишком увлёкся и оказался среди французов. Он попытался вырваться, подавая команды на французском, однако солдаты заметили его золотые эполеты в отблесках ружейных выстрелов и атаковали.

 

Отступление от Лубино (8 – 22 августа)

Русские войска отошли к Дорогобужу, где их ждала 2-я армия Багратиона. 1-ая армия Барклая-де-Толли стояла в 8 верстах от города в деревне Умолье. Здесь они ждали подкрепления в 50 тысяч, которым командовал Милорадович, и искали позицию, где можно дать генеральное сражение. Стали поступать сведения о том, что французы начинают обходить фланги, и Барклай-де-Толли и Багратион принимают решение отступить за Вязьму.

Во время отступления русской армии было несколько кровопролитных сражений арьергарда русских и авангарда французов. Арьергардом русских командовал Платов.

• 9 (21) августа – бой у деревни Пневная Слобода.
Противник был задержан с 11 часов утра до 6 часов вечера.

• 10 (22) августа – на Соловьевой переправе Платов удерживал французов,
пока они не подтянули артиллерию. После полудня в районе Михалевки
Платов удерживал авангард армии Наполеона до конца дня.

• 13 (25) августа – сражение при селе Лужки, продолжавшееся
с 7 часов утра до 9 часов вечера.

• 15 (27) августа – сражение у реки Осьма
От Царёво Займище до Бородино.

• 18 (29) августа – Кутузов прибыл в Царево Займище, где находилась русская армия.
Осмотрев позицию, Кутузов приказал отступать к Гжатску.

• 19 августа – русская армия заночевала в деревне Ивашковой.

• 20 августа – русские отступили к Дурыкину.

• 21 августа – к Колоцкому монастырю.

• 22 августа – русские начали движение к Можайску. Тогда же Кутузов получил донесение,
что найдена подходящая позиция для генерального сражения недалеко от Можайска.
В этот же день Кутузов поехал осмотреть ее.

Наступает решающий момент Отечественной войны 1812 года. Русские воины знают, что многим не пережить ближайшую битву. Но они готовы принести самую дорогую жертву на алтарь победы. Они знают, что от них зависит будущее России, что они вершат ИСТОРИЮ. Предстоит Бородинская битва.

 

Приложение

Положение русской армии на 1812 год

В 1812 году русские войска состояли из 13 частей:

1-я Западная армия (Император Александр I)

2-я Западная армия (генерал от инфантерии князь П.И. Багратион)

3-я Резервная армия (генерал от кавалерии А.П. Тормасов)

Дунайская армия (адмирал П.В. Чичагов)

Рижский корпус (генерал-лейтенант И.Н. Эссен 1-й)

Финляндский корпус (генерал-лейтенант Ф.Ф. Штейнгель)

1-й резервный корпус (генерал-адъютант барон Е.И. Меллер-Закомельский)

2-й резервный корпус (генерал-лейтенант Ф.Ф. Эртель)

Бобруйский отряд (генерал-майор Г.А. Игнатьев)

Смоленский резервный корпус (генерал-адъютант барон Ф.Ф. Винцингероде)

Калужский резервный корпус (генерал от инфантерии М.А. Милорадович)

27-я пехотная дивизия (генерал-майор Д.П. Неверовский)

Отряд в Сербии (генерал-майор Н.И. Лидерс)

 

Основные силы армии составляли 1-я и 2-я Западные армии. Генеральное сражение именно с этими армиями по замыслу Наполеона должно было положить конец русскому сопротивлению. Армии Чичагова и Тормасова могли противостоять неприятелю только во взаимодействии с Западными армиями (в частности Чичагов со своей армией перекрывал путь Наполеона на реке Березина).

Армия Барклая де Толли насчитывала около 120-136 тысяч человек, а армия Багратиона около 49-57 тысяч человек. Тормасов и Чичагов имели армии сравнимые по численности с армией Багратиона (59 тысяч у Чичагова и 44-49 тысяч у Тормасова), но находились достаточно далеко от ТВД. Стоит отметить, что поскольку Тормасов находился на Украине и смог своим присутствием на правом фланге Наполеона сковать часть войск французского императора, его войска также включаются в численность основных русских сил. Таким образом по усредненным подсчетом русская армия могла выставить против Наполеона около 220 тысяч человек, разделенных на 3 армии.

 

Командный состав русской армии

Александр I: Прибыв к действующей армии, он не объявил М. Б. Барклая-де-Толли главнокомандующим и тем самым принял на себя командование. В ночь на 7(19) июля в Полоцке покинул армию и отбыл в Москву. Александр одобрил план оборонительных военных действий и запретил вести мирные переговоры до того времени, пока хотя бы один вражеский солдат оставался на русской земле.

М.Б. Барклай-де-Толли: В историю военного искусства, по мнению западных авторов, он вошёл как архитектор стратегии и тактики «выжженной земли» — отрезания основных войск противника от тыла, лишения их снабжения и организации в их тылу партизанской войны.

В российской истории он запомнился как полководец, который вынужденно совершал стратегическое отступление перед Наполеоном в Отечественной войне 1812 года и за это несправедливо был подвергнут осуждению современников.

Оценка роли Барклая-де-Толли в войне 1812 года во многом определялась взглядами и влиянием при дворе «русской партии», видевшей в Барклае «немца» и требовавшей его смещения с поста главнокомандующего. Поместное дворянство было не в восторге от его тактики «выжженной земли», которую он вынужден был использовать в оборонительной войне с более сильной армией Наполеона.

П.И. Багратион уже имел опыт участия в войнах против Наполеона. В кампании 1805 года, когда армия Кутузова совершала стратегический марш-манёвр от Браунау к Ольмюцу, Багратион возглавлял её арьергард. Его войска провели ряд успешных боёв, обеспечивая планомерное отступление главных сил. Особенно прославились они в сражении при Шёнграбене.

В Аустерлицком сражении Багратион командовал войсками правого крыла союзной армии, которые стойко отражали натиск французов, а затем составили арьергард и прикрывали отход главных сил.

В кампаниях 1806—07 годов Багратион, командуя арьергардом российской армии, отличился в сражениях у Прейсиш-Эйлау и под Фридландом в Пруссии. Наполеон составил мнение о Багратионе как о лучшем генерале российской армии.

М.И. Кутузов также имел опыт участия в битвах против Наполеона, будучи главнокомандующим одной из русских армий не был сторонником Аустерлицкого сражения. Однако, вопреки мнению Кутузова и по настоянию императоров Александра I и австрийского Франца II, воодушевлённых небольшим численным превосходством над французами, союзные армии перешли в наступление. 20 ноября (2 декабря) 1805 произошло Аустерлицкое сражение. Сражение окончилось полным разгромом русских и австрийцев. Сам Кутузов был ранен осколком в щеку, а также потерял своего зятя, графа Тизенгаузена. Александр, осознавая свою вину, гласно не винил Кутузова и наградил его в феврале 1806 орденом Св. Владимира 1-й степени, однако никогда ему не простил поражения, полагая, что Кутузов намеренно подставил царя.

Назначение главнокомандующим в 1812 году Кутузова вызвало патриотический подъём в армии и народе. Сам Кутузов, как и в 1805 году, не был настроен на решительное сражение против Наполеона. По одному из свидетельств он так выразился о методах, которыми будет действовать против французов: «Мы Наполеона не победим. Мы его обманем.» 17 (29) августа Кутузов принял армию от Барклая-де-Толли в селе Царёво-Займище Смоленской губернии.
Стоит выделить отношение к Кутузову Наполеона, который часто презрительно высказывался о противостоящих ему полководцах, при этом, не стесняясь в выражениях. Характерно, что он избегал давать публичной оценки командованию Кутузова в Отечественной войне, предпочитая возлагать вину за полное уничтожение своей армии на «суровую русскую зиму».

П.Х. Витгенштейн, как и Кутузов с Багратионом уже сталкивался с войсками Наполеона в 1805 году, но большую известность приобретет уже во время Отечественной войны, остановив продвижение французских войск к Петербургу, за что удостоится звания «спаситель града Петрова». По смерти Кутузова в конце апреля 1813 года Витгенштейн будет назначен главнокомандующим русскими и прусскими войсками.

Генерал Беннигсен. Он был одним из старейших генералов русской армии; в данное же время он не был призван ни на какой командный пост, вероятно, потому, что еще помнили, как неудачно он вел кампанию 1807 г. Он находился в Вильно якобы исключительно из вежливости, так как его имения были расположены поблизости, и он поэтому считал неудобным держаться вдали от императора. Однако он, вероятно, стремился получить назначение на какой-либо командный пост.

После поражения в 1806 году Пруссии, большое множество прусских офицеров перешло на русскую службу, среди них были такие известные лица как Карл фон Клаузевиц и генерал Карл фон Пфуль.

Карл фон Клаузевиц, будучи непосредственным участником многих событий войны, оставил мемуары, которые являются ценным источником для исследователей. Из-за незнания русского языка в Бородинской битве участвовал простым солдатом. Также с ним связана одна легенда об одном из проявлений необыкновенных полководческих способностей Клаузевица. Согласно этому повествованию, Клаузевиц был категорически не согласен с позицией прусских войск под Йеной, и нарисовал принцу Альберту и Шарнхорсту, как следует разбить армию Наполеона. После боя доска в качестве трофея досталась Наполеону. Взглянув на чертёж, Наполеон якобы нахмурился и сказал: «Какое счастье, что мне не довелось сразиться с этим страшным человеком. Я был бы без сомнения разбит!». Официальных подтверждений эта легенда не имеет..

Карл фон Пфуль как и Клаузевиц перешел на русскую службу после капитуляции Пруссии.

Карл фон Клаузевиц в книге «1812 год» так говорит о нем

«Он был очень умным и образованным человеком, но не имел никаких практических знаний. Он давно уже вёл настолько замкнутую умственную жизнь, что решительно ничего не знал о мире повседневных явлений. Юлий Цезарь и Фридрих Второй были его любимыми авторами и героями. Он почти исключительно был занят бесплодными мудрствованиями над их военным искусством… с другой стороны, он, вполне естественно, являлся врагом обычного филистерства, поверхностности, фальши и слабости. Та злая ирония, с которой он выступал против этих пороков, свойственных огромному большинству, и создала ему гласным образом репутацию крупного таланта, соединявшего глубину и силы.»

Карл фон Пфуль известен, прежде всего, составленным им планом Отечественной войны 1812 года.

Неудача проекта относительно Дрисского укреплённого лагеря подорвала стратегический авторитет Пфуля. Он был вызван в Петербург, а затем удалился в Англию.

 

Список источников:

1. Карл фон Клаузевиц «1812 год»

2. Интернет-проект «Википедия»

3. Доклады и презентации команд городов: Москвы, Смоленска и Екатеринбурга,
участников Высшей Лиги Открытой Всероссийской Интеллектуальной Олимпиады
«Наше Наследие» 2011/2012 учебного года

 

www.mgl.ru

О «добровольном» подчинении Багратиона Барклаю де Толли. 1812. Всё было не так!

О «добровольном» подчинении Багратиона Барклаю де Толли

Как мы уже говорили, князь П.И. Багратион, командовавший 2-й Западной армией, вовсе не обязан был подчиняться военному министру М.Б. Барклаю де Толли. При этом с самого начала войны Барклай выступал за отступление, то есть за отказ от генерального сражения и за заманивание противника в глубь территории Российской империи. В свою очередь, князь Багратион был сторонником наступательных действий.

Естественно, это порождало проблемы.

Как отмечает Карл фон Клаузевиц, Барклай самым энергичным образом возражал против генерального сражения и «требовал прежде всего соединения обеих армий, в чем он был совершенно прав».

П.И. Багратион же отвергал даже мысль об отступлении[3].

Специально исследовавший этот вопрос А.А. Подмазо пишет:

«По тогдашней практике, общее командование принимал генерал, имевший над всеми старшинство в чине <…> М.Б. Барклай де Толли и П.И. Багратион были произведены в чин генерала от инфантерии в один день (20.03.1809), только Багратион был расположен в приказе выше и, следовательно, имел старшинство в чине перед Барклаем. Исходя из этого, Багратион должен был принять общее командование. Однако в армиях кроме них находились и другие генералы, имевшие над Барклаем и Багратионом преимущество в чине (например, Л.Л. Беннигсен и А. Вюртембергский, кроме того, в армии был брат царя Константин Павлович)».

Естественно, подобное положение привело к тому, что сразу же начались интриги по поводу общего командования.

А.А. Подмазо пишет:

«П.И. Багратион, несмотря на то что он мог требовать подчинения себе младшего по чину, видимо осознав ситуацию, предоставил общее командование над объединенными армиями М.Б. Барклаю де Толли, как военному министру. Это была лишь добрая воля Багратиона, и он в любой момент мог отказаться выполнять приказы Барклая. При этом никаких претензий к нему не могло бы быть предъявлено, так как «Учреждение» наделяло обоих главнокомандующих армиями равными правами и никак не регламентировало принцип их взаимной подчиненности».

Так называемая «добрая воля Багратиона» длилась все 42 дня, которые прошли с момента отъезда императора из армии до приезда М.И. Кутузова. Почему «так называемая»? В этом мы и попытаемся разобраться…

* * *

Историк А.Г. Тартаковский пишет:

«Двойственная позиция царя ставила и самого Барклая в положение крайне двусмысленное, создав, если можно так сказать, военно-юридические предпосылки развязывания борьбы против него в верхах армии после отъезда из нее Александра I. С одной стороны, в глазах множества военных и гражданских лиц Барклай представал в роли предводителя всех русских армий на театре военных действий, а с другой – не имея на то от царя официальных полномочий, был предельно скован в своих полководческих усилиях, будучи к тому же обречен проводить непопулярную в армии и обществе стратегическую линию».

Подобная трактовка является ключевой в понимании того, что происходило в первые месяцы войны 1812 года. Начнем с того, что Барклай после отъезда императора предпринял отступление к Дрисскому лагерю, а потом, после признания его полной негодности для обороны, – к Витебску.

В окрестностях Дриссы Барклаем был оставлен только 1-й корпус генерала П.Х. Витгенштейна. При этом граф Витгенштейн получил приказание прикрывать дорогу на Санкт-Петербург.

Таким образом, 2 (14) июля 1-я Западная армия, вынужденно потеряв из своего состава мощный корпус, насчитывавший примерно 25 000 человек и 120 орудий, перешла за Двину. Движение армии было быстрым. Барклай спешил, так как опасался флангового удара Наполеона.

11 (23) июля 1-я Западная армия вступила в Витебск, о чем Барклай тут же сообщил князю Багратиону.

М.Б. Барклай де Толли

В это время Михаил Богданович написал жене:

«Я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья».

В Витебске Барклай узнал, что князь Багратион со своей армией находится в Могилеве, то есть в ста с небольшим километрах к югу от Витебска. Обрадованный этим, он подумал, что столь необходимое соединение двух армий – это дело почти свершившееся.

В это время П.И. Багратион, тоже получивший приказ императора идти к Витебску (через Минск), туда не пошел. Дело в том, что маршал Даву успел взять Минск и отрезал 2-й Западной армии путь на северо-восток. С юга же наперерез Багратиону шла группировка Жерома Бонапарта, брата Наполеона, которая должна была замкнуть кольцо окружения в районе Несвижа.

Отметим, что корпус Даву в то время насчитывал 40 000 человек, у Жерома было около 70 000 человек, а у князя Багратиона – не более 49 000 человек.

П.И. Багратион

В те дни Петр Иванович писал генералу А.П. Ермолову:

«Куда ни сунусь, везде неприятель. Что делать? Сзади неприятель, сбоку неприятель… Минск занят… и Пинск занят».

В результате он вынужден был идти на Могилев, но и там, после сражения под Салтановкой, имевшего место 11 (23) июля, он не смог прорваться на соединение с Барклаем, а посему пошел к Смоленску кружным путем через Мстиславль.

Естественно, Михаил Богданович ничего этого не знал.

* * *

О сражении под Салтановкой мы еще расскажем, а пока же отметим, что Барклай, ничего не зная о положении Багратиона, умолял того поторопиться. Он писал:

«Глас Отечества призывает нас к согласию. Оно есть вернейший залог наших побед и полезнейших от них последствий, ибо от единого недостатка в согласии даже славнейшие герои не могли предохранить себя от поражения. Соединимся и сразим врага России! Отечество благословит согласие наше!»

Как пишет биограф Барклая С.Ю. Нечаев, твердый в своем намерении, Михаил Богданович «решил удерживать позиции под Витебском, с минуты на минуту ожидая подхода 2-й Западной армии. Его целью было отвлечь внимание французов от Багратиона, чтобы тому было удобнее сблизиться с 1-й Западной армией, а посему он решился принять сражение при Островно».

Это сражение (а точнее – бой одного из корпусов армии Барклая в 25 километрах к западу от Витебска) имело место 13 (25) июля. При этом командующий армией намеревался дать Наполеону и генеральное сражение, думая, что Багратион вот-вот подойдет к Орше.

Однако утром 15 (27) июля от князя Багратиона прибыл поручик Н.С. Меншиков, который привез сообщение о том, что, к сожалению, князь не может пробиться к Орше, а посему он вынужден был перейти Днепр, дабы взять направление на Смоленск.

Получалось, что армия князя Багратиона пошла не в направлении к 1-й Западной армии, а в направлении от нее! Как написал потом в своих «Записках» генерал А.П. Ермолов, «если бы Наполеон сам направлял наши движения, он, конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших».

Естественно, Барклай был крайне недоволен этим, и между ним и Багратионом «возникли недоразумения». Впрочем, «недоразумения» – это еще мягко сказано. Дело в том, что Петр Иванович был уверен, что именно против него были сосредоточены главные силы Наполеона, а посему он требовал, чтобы Барклай атаковал противника, дабы отвлечь на себя часть сил, действовавших против 2-й Западной армии. В результате Багратион был возмущен действиями Барклая, а Барклай – действиями Багратиона.

Для Барклая же все это могло означать лишь одно – нужно было вновь начинать отступление, ибо без войск Багратиона у его армии не было ни малейшего шанса на успех. Да и вообще – раздельное действие одной из двух русских армий против главных сил Наполеона было бы полной стратегической нелепостью.

Соответственно Барклай 15 (27) июля доложил императору Александру:

«Я принужден против собственной воли сего числа оставить Витебск».

Очевидно, что Барклай теперь должен был идти к Смоленску, чтобы там соединиться с армией Багратиона. Как пишет Карл фон Клаузевиц, Барклай в последнюю минуту изменил свое решение дать генеральное сражение под Витебском, и «в данном случае это явилось истинным счастьем, и мы вправе сказать, что русская армия <…> была спасена».

Наполеон, узнав об отходе русских только утром следующего дня, был взбешен, так как все его планы строились на том, чтобы разбить русские армии по отдельности, не дав им соединиться.

Генерал Арман де Коленкур рассказывает:

«Нельзя представить себе всеобщего разочарования и, в частности, разочарования императора, когда на рассвете стало несомненным, что русская армия скрылась, оставив Витебск. Нельзя было найти ни одного человека, который мог бы указать, по какому направлению ушел неприятель, не проходивший вовсе через город.

В течение нескольких часов пришлось подобно охотникам выслеживать неприятеля по всем направлениям, по которым он мог пойти. Но какое из них было верным? По какому из них пошли его главные силы, его артиллерия? Этого мы не знали».

* * *

20 июля (1 августа) главные силы 1-й Западной армии уже были в Смоленске и стали там лагерем.

В то же время и князь Багратион тоже двигался к Смоленску с юго-запада. В результате, как ни стремился Наполеон разбить русские армии порознь, добиться этого ему не удалось – 22 июля (3 августа) 1-я и 2-я Западные армии соединились в районе Смоленска, и это стало первой большой неудачей Наполеона в войне 1812 года.

Казалось бы, Барклай и Багратион наконец-то встретились и теперь все должно было бы пойти для русских по гораздо более удачному сценарию.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский рассказывает:

«При свидании главнокомандующих все объяснилось; недоразумения кончились <…> Князь Багратион был старше Барклая де Толли в чине, но от Барклая де Толли, как облеченного особенным доверием монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны, и ему, как военному министру, были также известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю де Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством».

Первая встреча двух командующих продолжалась недолго, и, как говорят, они расстались довольные друг другом. Например, Барклай после этого написал императору Александру:

«Долгом почитаю доложить, что мои сношения с князем Багратионом самые лучшие».

А князь Багратион написал в тот же адрес так:

«Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении Отечества».

Казалось бы, все наладилось. Но, к сожалению, это только казалось…

* * *

На самом деле все разговоры о совместных дружных действиях и единоначалии в соединенной армии – это была явная попытка выдать желаемое за действительное.

Прекрасно осведомленный о реальном положении дел начальник штаба Барклая генерал А.П. Ермолов потом в своих «Записках» рассказывал:

«Соединение с князем Багратионом не могло быть ему приятным; хотя по званию военного министра на него возложено начальство, но князь Багратион по старшинству в чине мог не желать повиноваться».

Поясним. По возрасту Багратион был моложе Барклая, а генералами от инфантерии они стали в один день, однако боевой опыт князя был значительно больше. К тому же генерал-майором Багратион стал в феврале 1799 года, а генерал-лейтенантом – в 1805 году, после сражения при Шенграбене. Для сравнения: Барклай был пожалован в генерал-майоры в марте 1799 года, зато вот генерал-лейтенантом он стал лишь в апреле 1807 года, после сражения при Прейсиш-Эйлау. На этой-то разнице и строились доводы Петра Ивановича. Более того, он справедливо считал себя учеником А.В. Суворова, вместе с которым он возвратился из Итальянского похода, как пишет А.П. Ермолов, «в сиянии славы, в блеске почестей».

После соединения двух армий под Смоленском оба они были командующими армиями, оба имели одинаковые воинские звания. При этом Барклай, как мы знаем, был еще и военным министром России. И в первое время князь Багратион, несмотря на их полную непохожесть, заявил, что готов служить дальше под начальством Барклая.

Карл фон Клаузевиц по этому поводу так и пишет:

«Когда Барклай прибыл в Смоленск, Багратион заявил, что весьма охотно будет служить под его начальством».

Охотно будет служить под его начальством? На самом деле, как подчеркивает А.Г. Тартаковский, «подчинение это было чисто символическим и эфемерным, что обнаружилось буквально через несколько дней».

Да и Карл фон Клаузевиц оговаривается, что единение двух генералов «было недолговечным, потому что скоро выявилось различие во взглядах, и на этой почве возникли недоразумения».

* * *

И если бы дело было только в различиях во взглядах. На самом деле Барклай и Багратион были людьми совершенно разными.

Вот, например, что писал о них в своих «Записках» тогдашний губернатор Москвы граф Ф.В. Ростопчин:

«Источник <…> ссор заключался в том, что князь Багратион был старше Барклая в чине, но последний опирался на свое звание военного министра и тотчас же, после соединения его армии с армией князя Багратиона, взял над ней начальство. Так как оба они очень дорожили мнением Москвы, то часто писали мне письма, полные жалоб друг на друга. Но Барклай, будучи более благоразумным, сохранял и более достоинства; между тем как князь Багратион говорил глупости о своем товарище и хотел выставить его то человеком бездарным, то изменником. Барклай был человек благородный, но осмотрительный и методичный: он сделал карьеру благодаря своим личным достоинствам, всегда служил отлично, был покрыт ранами. Забота его состояла лишь в том, чтобы сохранить армию, вести свое отступление в полном порядке. Храбрости он был испытанной и часто изумлял своим хладнокровием (в опасности). Багратион же, одаренный многими качествами, присущими хорошему генералу, был слишком необразован для того, чтобы иметь главное начальство над армией <…> Он все хотел сражаться, потому что Барклай избегал сражения, и если бы он командовал армией, то подверг бы ее опасности, а может быть, и погубил».

А вот мнение об этом секретаря императрицы Н.М. Лонгинова, выраженное в одном из писем к графу С.Р. Воронцову:

«Барклай, исполнитель <…> немец в душе, привлекший ненависть всех русских генералов, у коих он был недавно в команде, соединяющий гордость с грубостью, положил за правило никого не видеть и не допускать <…> Солдаты главнокомандующего не видели и не знали, кроме [как] в деле против неприятеля, где он всегда оказывал много храбрости и присутствия духа. Но все, что касалось до распоряжений прежде и после дела при беспрерывном отступлении после успехов, казалось непонятным, а о движениях неприятеля не иначе узнавали, как когда оные были уже произведены в действо, тогда как наши казались ему известными. До Смоленска винить Барклая нельзя (он исполнял предписанный план) <…>

Князь Багратион, хотя и неуч, но опытный воин и всеми любим в армии, повиновался, но весьма неохотно Барклаю, который его моложе, хотя и министр. Впрочем, он долг свой исполнил и соединился с ним, несмотря на все препятствия и трудности. После Смоленска он писал государю, что он готов повиноваться даже и Барклаю, но что сей командовать не способен и все солдаты ропщут <…>

В Дриссе узнали, что неприятель устремился на Смоленск, в военном совете положено туда [же] идти. Государь потерял голову и узнал, что война не есть его ремесло, но все не переставал во все входить и всему мешать. Граф Аракчеев уговорил его ехать в Багратионову армию с собою. Лишь коляски тронулись с места, он велел ехать в Смоленск, а не в Витебск и объявил ему, что ему должно ехать в Смоленск и Москву учредить новые силы, а что в армии присутствие его не только вредно, но даже опасно. Говорят, что Аракчеев взялся быть исполнителем общего желания всех генералов <…> Ненависть в войске до того возросла, что, если бы государь не уехал, неизвестно, чем все сие кончилось бы».

Как видим, ситуация сложилась пренеприятнейшая.

Дипломатичный генерал Н.П. Михневич, один из авторов 7-томного сочинения «Отечественная война и русское общество», излагает ее так:

«Соединением 1-й и 2-й Западных армий под Смоленском положение наше делалось, по-видимому, лучше, чем оно было в начале войны; оставалось только одно неудобство – разделение власти между обоими главнокомандующими; хотя Багратион и принял решение подчиниться Барклаю де Толли, но в трудные минуты это должно было сказаться невыгодным образом».

Неудобство – это слишком мягко сказано.

* * *

В своих «Воспоминаниях» русский офицер-артиллерист А.С. Норов пишет:

«Соединясь под Смоленском с армиею Барклая, Багратион с ним искренно примирился, когда оба главнокомандующие выяснили друг другу причины своих действий и разномыслий. Характер князя Багратиона был слишком откровенный, а потому, объезжая вместе с Барклаем ряды его армии, которую тот ему представил, он бы не стал несколько раз протягивать ему руку в виду всего войска, чему я был самовидцем».

Да, князь Багратион на людях протягивал руку Барклаю, но на самом деле он тут же начал показывать свое полное несогласие с решениями Барклая. Более того, он стал писать налево и направо письма, в которых Барклай обвинялся во всех существующих и несуществующих бедах русской армии.

Как пишет биограф Багратиона Е.В. Анисимов, князь «имел серьезный недостаток как полководец и человек – в какой-то момент он оказывался не в состоянии взвешенно и хладнокровно проанализировать ситуацию, в которой оказывались другие, и торопился с осуждением: он не хотел и допустить, что в своем поведении Барклай руководствуется иными мотивами, кроме трусости, бездарности, нерешительности или измены».

На самом деле отступление уже давно всем надоело, и это не подлежит сомнению. Вот, например, слова офицера русской артиллерии Н.Е. Митраевского:

«Носились слухи, что неприятельская армия так многочисленна, что нам нет возможности не только разбить ее, но даже остановить. Грустны были для нас такие известия. Мы ясно видели, что уже не ретируемся, как следует, но отступаем или, лучше сказать, бежим перед неприятелем и сами не знаем куда».

Но дело было не только в том, что русские армии «бежали перед неприятелем», в то время как солдаты и офицеры рвались в бой. Рваться в бой, будучи уверенным в победе, – это одно. Но и уверенности такой не наблюдалось. Напротив, повсюду царила растерянность, если не сказать еще более жестко.

Граф Ф.В. Ростопчин в те дни писал:

«Неприятель уже занял Минск, Могилев и Витебск. Страх распространился по Москве».

А вот мнение русского офицера Ф.Н. Глинки:

«Отступление армий наших продолжалось далее и далее. Все пространство между Вязьмой и Гжатском отдано неприятелю, который час от часу становился дерзостнее и наступал сильнее. Все окрестное дворянство, оставляя поместья свои, удалялось большею частью в замосковные губернии <…> Ужас предшествовал неприятелю; опустошение сопровождало его <…> С горьким, неизъяснимым чувством прискорбия солдаты наши видели землю русскую, объятую пламенем; видели храмы божии разрушаемые, иконы и алтари обесчещенные и веру отцов своих поруганную. С горестью видели они себя принужденными уступать хищному неприятелю села, города и целые области. Они разделили скорбь, повсюду распространявшуюся; они видели и слезы сограждан своих <…> Обе армии одушевлены, преисполнены были единым желанием – желанием стать твердою ногою на одном месте и, выдержав решительный бой, умереть или спасти Отечество. Есть случаи, в которых люди охотно жертвуют своею жизнью! Жертва эта тем важнее и благороднее, чем более клонится к пользе и спасению сограждан. Так и во время отступления армии каждый воин желал лучше умереть, нежели заслужить укорительное нарекание потомства».

Благородная жертва… Лучше умереть… Но такие рассуждения были простительны для обычного солдата или офицера. Барклай же, несший на себе груз ответственности за главную русскую армию, облеченный особым доверием императора и как военный министр знавший о состоянии и расположении резервов, позволить себе подобного не мог. И представить себе невозможно, как же тяжело приходилось ему в те драматические для России дни…

* * *

А тем временем П.И. Багратион написал императору:

«Дерзаю надеяться на беспредельное милосердие твое, что безуспешность в делах наших не будет причтена в вину мне, из уважения на положение мое, не представляющее вовсе ни средств, ни возможностей действовать мне инако, как согласуя по всем распоряжениям военного министра, который со стороны своей уклоняется вовсе следовать в чем-либо моим мнениям и предложениям».

Таким образом, «вулканический» князь сразу же расставил все точки над «i»: он отказывался признавать свою ответственность за происходившее, виня во всем Барклая.

При этом самого Михаила Богдановича он заверял:

«Я на все согласен, что угодно Вашему Высокопревосходительству делать для лучшего устройства наших сил и для отражения неприятеля, и теперь при сем повторяю вам, что мое желание сходственно вашим намерениям».

Прямо скажем – не совсем порядочно так поступать…

Но, как говорится, и это еще не все. Наблюдая за продолжавшейся не первый день напряженностью в отношениях двух командующих армиями, некоторые русские генералы (прежде всего Л.Л. Беннигсен, М.И. Платов, Д.С. Дохтуров и др.) начали делать все, чтобы подтолкнуть князя Багратиона к еще более решительным действиям, направленным против ненавистного многим Барклая де Толли.

Таким образом, можно говорить о том, что в армии сложился некий «генеральский заговор». Присутствие императора еще как-то его сдерживало, но потом недовольные генералы стали практически открыто говорить о том, чтобы силой лишить Барклая командования.

Столкновения среди генералитета – в то время это было обычное дело.

Историк В.И. Безотосный по этому поводу пишет:

«Редко какая кампания обходилась без личных стычек и мелочных обид на коллег среди военачальников. Ничего удивительного в этом не было – в любые времена и во всех странах генеральская среда всегда отличалась повышенной профессиональной конкуренцией и столкновением честолюбий. Борьба в недрах генералитета в 1812 году велась в нескольких плоскостях и в разных направлениях. Она затрагивала многие аспекты, а в зависимости от ситуации и актуальности возникающих проблем видоизменялась и принимала самые разные формы. На клубок профессиональных, возрастных, социальных и национальных противоречий накладывал заметный отпечаток груз личных претензий и неудовольствий генералов друг другом. Обычные служебные столкновения в военной среде в мирное время в стрессовый период боевых действий чрезмерно накалялись и искали выход, что и приводило к формированию группировок недовольных генералов».

Но одно дело – служебные столкновения и недовольство (куда же без этого), и совсем другое дело – обвинение в измене. И вот тут-то горячий по натуре князь Багратион «развернулся» во всю мощь. Как ни странно, этот далеко не самый русский по национальности человек во всем видел исключительно злой умысел иностранцев, и больше всего его раздражали «немцы». По его мнению, в 1812 году вся главная квартира была «немцами наполнена так, что русскому жить невозможно, да и толку никакого нет».

Удивительно, но князь Багратион искренне считал себя русским, а Барклая – немцем. И это тем более удивительно, что Михаил Богданович немцем не был по определению (его дед, выходец из старинного шотландского рода, стал российским подданным аж в 1710 году).

Конечно, нелепо сейчас рассуждать на тему, кто был более русским – Барклай или Багратион. Это глупо и неконструктивно. Но дело тут даже не в этом; просто ничто не дает права одному заслуженному генералу столь откровенно грубо отзываться о другом заслуженном генерале.

К сожалению, подобные рассуждения были чужды князю Багратиону, который, кстати, и говорил по-русски с сильным акцентом, и писал с массой грамматических ошибок.

А однажды в приступе гнева он написал графу Ф.В. Ростопчину:

«Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству, но генерал – не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества… Я, право, с ума схожу от досады».

Естественно, подобные слова рано или поздно дошли до Михаила Богдановича. Не могли не дойти. В результате между двумя генералами имела место весьма бурная сцена.

– Ты – немец! – кричал князь Багратион. – Тебе все русское нипочем!

– А ты – дурак, – отвечал ему Барклай де Толли, – и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским.

А генерал Ермолов в это время стоял у дверей и никого не пропускал, уверяя, что командующие очень заняты важным совещанием.

* * *

К сожалению, слово «немец» оказалось ключевым в судьбе М.Б. Барклая де Толли.

Вот что пишет по этому поводу генерал-майор, философ и декабрист М.А. Фонвизин:

«При всех достоинствах Барклая де Толли, человека с самым благородным, независимым характером, геройски храброго, благодушного и в высшей степени честного и бескорыстного, армия его не любила за то только, что он – немец!»

Это просто бред какой-то… Не любили за то, что он немец… Можно подумать, что герой битвы при Эйлау Л.Л. Беннигсен и «спаситель Петрова града» П.Х. Витгенштейн были 100-процентные русские… Или министр иностранных дел К.В. Нессельроде, адмирал И.Ф. Крузенштерн, комедиограф Д.И. Фонвизин и декабрист В.К. Кюхельбекер? Или та же София-Августа-Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбургская, более известная как Екатерина Великая? Или, в конце концов, все прочие правители дома Романовых?

Публицист и издатель Н.И. Греч с сожалением пишет:

«У нас господствует нелепое пристрастие к иностранным шарлатанам, актерам, поварам и т. п., но иностранец с умом, талантами и заслугами редко оценяется по достоинству: наши критики выставляют странные и смешные стороны пришельцев, а хорошее и достойное хвалы оставляют в тени».

У него же читаем:

«Чем лифляндец Барклай менее русский, нежели грузинец Багратион? Скажете: этот православный, но дело идет на войне не о происхождении Святого Духа! Всякому свое по делам и заслугам <…> Дело против Наполеона было не русское, а общеевропейское, общее, человеческое, следственно, все благородные люди становились в нем земляками и братьями. Итальянцы и немцы, французы (эмигранты) и голландцы, португальцы и англичане, испанцы и шведы – все становились под одно знамя».

Впрочем, даже автор этих весьма разумных строк практически в том же абзаце добавляет:

«Разумеется, если русский и иностранец равного достоинства, я всегда предпочту русского».

Равного достоинства… Но как, простите, сравнивать достоинства тех же Барклая и Багратиона? На каких весах их взвешивать? Да и нужно ли это делать?

К сожалению, в 1812 году, во время затянувшегося отступления русских армий, никто такими вопросами не задавался…

М.А. Фонвизин поэтому рассуждает так:

«В то время, когда против России шла большая половина Европы под знаменами Наполеона, очень естественно, что предубеждение против всего нерусского, чужестранного сильно овладело умами не только народа и солдат, но и самих начальников. Притом Барклай де Толли с холодной и скромной наружностью был изранен, был с перебитыми в сражении рукою и ногою, что придавало его особе и движениям какую-то неловкость и принужденность; не довольно чисто говорил он и по-русски, и большая часть свиты его состояла из немцев: все это было, разумеется, достаточно в то время, чтобы не только возбудить нелюбовь армии к достойному полководцу, но даже внушить обидное подозрение насчет чистоты его намерений. Не оценили ни его прежних заслуг, ни настоящего искусного отступления, в котором он сберег армию и показал столько присутствия духа и мудрой предусмотрительности».

Не просто к сожалению – к несчастью, Михаил Богданович почти не имел в русской армии приверженцев.

Британский генерал Роберт Вильсон, состоявший в 1812 году наблюдателем при штабе русской армии, отмечал, что генералы «находились в открытом несогласии» с Барклаем из-за того, что тот «допустил врага захватить столько провинций и не принял каких-либо серьезных мер для обороны на линии Днепра».

По его словам, «Барклай уже не пользовался никаким доверием», а «недовольство было всеобщим».

Если же брать отдельно генералов, то все лучшие из них были или против Барклая, или совершенно к нему равнодушны. Многие, например А.П. Ермолов и Н.Н. Раевский, ему просто завидовали. По словам все того же М.А. Фонвизина, генералы Ермолов и Раевский «по высоким качествам, отличным способностям и характеру не могли удовлетвориться второстепенными ролями».

Тем не менее, несмотря ни на что, Барклай продолжал исполнять свой план, который заключался в том, чтобы искусным отступлением завлечь Наполеона с его огромной армией в самое сердце России и там, получив подкрепления, организовать ему погибель.

К сожалению, армия не понимала действия Михаила Богдановича, и даже не пыталась понимать.

А.С. Пушкин в стихотворении 1835 года «Полководец» написал о Барклае:

О, вождь несчастливый! Суров был жребий твой:

Всё в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчанье шел один ты с мыслию великой,

И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою.

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

Историк С.П. Мельгунов констатирует:

«Игру вели на фамилии, на «естественном предубеждении» к иностранцу во время войны с Наполеоном. Любопытную и характерную подробность сообщает в своих воспоминаниях Жиркевич[4], он лично слышал, как великий князь Константин Павлович, подъехав к его бригаде, в присутствии многих смолян утешал и поднимал дух войска такими словами: «Что делать, друзья! Мы не виноваты… Не русская кровь течет в том, кто нами командует… А мы и болеем, но должны слушать его. У меня не менее вашего сердце надрывается»…

Какой действительно трагизм! <…> Человек, беззаветно служивший родине и, быть может, спасший ее «искусным отступлением, в котором сберег армию», вождь, как никто заботившийся о нуждах солдат, не только не был любим армией, но постоянно заподозревался в самых низких действиях. И кто же виноват в этой вопиющей неблагодарности? Дикость черни, на которую указывает Пушкин, или те, кто сознательно или бессознательно внушал ей нелюбовь к спасавшему народ вождю?»

* * *

А пока же князь Багратион, только что писавший, что на все согласен, что угодно Барклаю делать, и что его желание «сходственно» его намерениям, все продолжал и продолжал разжигать страсти, обзывая Барклая «чухонцем» и настаивая на своем старшинстве. В связи с этим еще раз напомним, что оба они были произведены в генералы от инфантерии в один день и одним приказом – 20 марта 1809 года.

Сейчас это выглядит смешным, но фамилия Багратион просто по алфавиту стояла в приказе выше фамилии Барклай де Толли. Бред какой-то! Но этого было достаточно для того, чтобы князь повсеместно заявлял, что он «старее министра» по службе, а посему именно он должен командовать.

* * *

Немного забегая вперед, скажем, что так продолжалось вплоть до самого назначения главнокомандующим М.И. Кутузова.

Вот, например, отрывок из письма Багратиона графу А.А. Аракчееву:

«Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть <…> И все от досады и грусти с ума сходят…

Ох, грустно, больно, никогда мы так обижены и огорчены не были, как теперь… Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем».

В данном контексте небезынтересно будет мнение писателя и историка С.Н. Глинки, который писал так:

«На челе Барклая де Толли не увяла ни одна ветка лавров его. Он отступал, но уловка умышленного отступления – уловка вековая. Скифы – Дария, а парфяне римлян разили отступлениями. Не изобрели тактики отступлений ни Моро, ни Веллингтон <…> Не изобрел этой тактики и Барклай на равнинах России <…>

Снова повторяю: не завлечение Наполеона затрудняло Барклая де Толли, но война нравственная, война мнения, обрушившаяся на него в недрах Отечества. Генерал Тормасов говорил: «Я не взял бы на себя войны отступательной» <…>

Перетолкование газетных известий о военных действиях вредит полководцам. Но если это вредно в войну обыкновенную, то в войну исполинскую, в войну нашествия, разгул молвы, судящей по слуху, а не по уму, свирепствует еще сильнее. Напуганное, встревоженное воображение все переиначивало. Надобно было отступать, чтобы уступлением пространства земли обессиливать нашествие. Молва вопияла: «Долго ли будут отступать и уступать Россию!» <…>

Нашествию нужно было валовое сражение <…> Но России отдачей земли нужно было сберегать жизнь полков своих. Итак, Барклаю де Толли предстояли две важные обязанности: вводить, заводить нашествие вдаль России и отражать вопли молвы. Терпение его стяжало венец».

В самом деле, стоять на своем Барклаю становилось все труднее и труднее. Давили на него со всех сторон, и давление это с каждым днем становилось все более и более сильным.

Тем не менее в письме императору Михаил Богданович заявил о том, что он будет и дальше уклоняться от сражения, «чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия».

Безусловно, подобная позиция вызывала в армии крайнюю степень неудовольствия. Больше всех усердствовал, конечно же, князь Багратион: он не скрывал своего негодования и не жалел обидных упреков. В результате уже никто не верил словам Михаила Богдановича, а отдельные остряки начали за глаза звать вместо «Барклай де Толли» – «Болтай да и только».

Князь Багратион писал в те дни графу Ф.В. Ростопчину:

«Продолжаются прежние нерешительность и безуспешность <…> Далее же что будет, вовсе не знаю, не могу даже поручиться и за то, что не приведет [Барклай. – Авт.] неприятеля до Москвы. Скажу в утешение, армия наша в довольно хорошем состоянии, и воины русские, горя истинной любовью к своему отечеству, готовы всякий час к отмщению неприятеля за его дерзость, и я ручаюсь, что они не посрамят себя».

При этом князь был абсолютно уверен, что выражает мнение всей армии. Всей – не всей, но известно, например, что в районе Дорогобужа, когда Барклай проезжал вдоль идущих по дороге полков, он вдруг услышал, как какой-то солдат крикнул:

– Смотрите, вот едет изменщик!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

military.wikireading.ru

Соединение Первой и Второй западных армий в Смоленске



21 июля (2 августа) 1812 года

Утром 2-го августа, на сутки опередив основные силы Второй западной армии, в дом смоленского губернатора примчался Багратион. Вместе с ним прибыли корпусные начальники Н.Н. Раевский, М.М. Бороздин, командиры дивизий И.Ф. Паскевич, И.В. Васильчиков, М.С. Воронцов. Барклай де Толли уже дожидался Багратиона. На повестке дня были два вопроса: о едином главнокомандующем двух армий и о генеральном сражении, которого добивался Наполеон и ждала русская элита.

Вопрос о едином командовании
В ходе отдельного отступления двух армий между Багратионом и Барклаем де Толли разгорелся спор, практически перешедший в открытую вражду. Тем не менее, утром 3-го августа Барклай де Толли отправил Александру I письмо, в котором сообщил, что наладил отношения с Багратионом. Во многом это произошло из-за того, что Багратион согласился подчиниться Барклаю.

С первых дней войны в армиях не было единого главнокомандующего. Обе армии отступали отдельно, согласования в их действиях были минимальными. Такая ситуация неминуемо бы привела объединенные армии к гибели, и опытный Багратион это прекрасно понимал. Поэтому он согласился признать главнокомандующим армий Барклая, хотя должность военного министра официально не ставила Барклая выше Багратиона.

Так или иначе, две армии соединились, и у них де-факто появился единый главнокомандующий. Но это лишь частично решало стоящие перед войсками задачи. Армиям удалось избежать окружения и уничтожения, но вопрос о месте, роли и времени генерального сражения все еще стоял на повестке дня.


Схема соединения русских армий под Смоленском

Вопрос о генеральном сражении
Объединение двух армий логически предшествовало генеральному сражению. В дни пребывания армий у Смоленска боевой дух сильно возрос, солдаты были уверены, что долгое отступление наконец окончилось и теперь, когда нога захватчиков ступила на исконно русскую землю, командование не будет откладывать генеральное сражение.

Генерального сражения также ждали в Москве и Петербурге. Во время отступления армий среди столичного дворянства очень быстро стал распространяться страх «второго издания» тильзитского мира и присоединения России к континентальной блокаде на еще более кабальных условиях. Дворянство обвиняло Александра в неспособности защитить жизненно важные интересы империи. В стране назревал политический кризис, особенно опасный в военное время.

Ситуация в корне изменилась, когда в обеих столицах узнали о соединении войск. Александр I, практически потерявший надежду на такой успех, написал Барклаю, что соединение армий в Смоленске произошло «противно всякому вероятию». В таком положении Барклай де Толли никак не мог продолжить отступление, хотя стратегическая обстановка требовала именно этого. Наполеон по-прежнему слишком силен для того, чтобы разбить его войска в генеральном сражении. Более того, Барклай де Толли прекрасно понимал, что успех до сих пор сопутствовал русским только потому, что обе армии всеми силами старались избежать решающей битвы, которой так жаждал французский император.

Непозволительно было давать такому противнику, как Наполеон, того, что он хочет. Но сейчас желания политической элиты и влиятельных бюрократов из императорской Главной квартиры во главе с великим князем Константином совпадали с желаниями неприятеля.

Наступательный план Толя и возвращение к обороне
Генерал Толь спланировал наступательную операцию соединенных русских войск, исходя из того, что французские войска оказались растянуты на обширной территории. Кавалерия Мюрата находилась в Рудне, в Лиозно, позади нее, располагался 3-й пехотный корпус Нея; 4-й пехотный корпус находился между Велижем и Суражем; большая часть корпуса Нея растянулась между Витебском и Бабиновичами, а гвардия находилась в Витебске. Толь предлагал прорвать центральную группировку Наполеона у Витебска, и разбить Великую армию по частям. Барклай де Толли понимал, что Наполеону удастся в кротчайшие сроки стянуть все войска к одному из флангов, но так как Багратион поддержал эту идею, Барклай созвал 6 августа военный совет для обсуждения плана Толя. Кроме Барклая де Толли на совете присутствовали П.И. Багратион, А.П. Ермолов, Э.Ф. Сен-При, К.Ф. Толь, М.С. Вистицкий, великий князь Константин и Л.А. Вольцоген. Все кроме Вольцогена поддержали план Толя, и Барклаю пришлось его одобрить, но с условием не отходить от Смоленска более трех переходов.7-го августа русские войска перешли в наступление. Но едва войска сделали один переход, как Барклай получил разведданные о том, что войска Наполеона сосредоточились у Поречья и готовятся обойти русские армии с правого фланга. Чтобы избежать этого, Барклай выдвинул Первую армию к Поречью, а Багратиону приказал занять позицию на Руднинской дороге.

Таким образом, обе армии заняли две основные дороги от Витебска на Смоленск, тем самым фактически перейдя к обороне. В течение нескольких последующих дней Барклай де Толли совершал руднинские маневры, которые вызывали острую критику генералитета, и особенно великого князя Константина. Тем не менее, русской армии пришлось отказаться от наступательного плана.

Наполеон тем временем, дав своим войскам необходимую стратегическую паузу, намеревался на сей раз уже полностью уничтожить обе русские армии под Смоленском и победоносно завершить кампанию 1812 года.

Код для размещения ссылки на данный материал:

1812.nsad.ru

Смоленское сражение июля 1812 — История России

СМОЛЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Смоленское сражение 1812, 4-6 (16-18) августа, оборонительные боевые действия русских войск в районе Смоленска против наполеоновских войск во время Отечественной войны 1812. Планы Наполеона сводились к тому, чтобы отрезать первую М.Б. Барклая-де-Толли и вторую П.И. Багратиона армии от Москвы, заняв Смоленск, и разбить армии в генеральном сражении, не допустив их соединения.

Наполеон выступил к Смоленску из Витебска во главе 180-тысячной армии, переправился на левый берег Днепра с целью выйти в тыл первой и второй армиям. Упорная оборона пехотной дивизии Д.П. Неверовского 2 (14) августа у села Красного задержала превосходящий в пятикратном размере французский авангард И. Мюрата и М. Нея на сутки. Это позволило подтянуть к Смоленску корпус генерала Н.Н. Раевского (13-15 тыс.), который отразил атаки французского авангарда (22 тыс.), а к вечеру первая и вторая соединившиеся русские армии (около 120 тыс.) расположились на высотах правого берега Днепра. Главнокомандующий генерал М.Б. Барклай-де-Толли, стремясь сохранить армию, уступавшую в силах противнику, решил, вопреки мнению генерала П.И. Багратиона, оставить Смоленск. Особое мужество и героизм проявили войска, оставленные для обеспечения безопасного отхода основных сил русской армии – 6-й корпус генерала Д.С. Дохтурова, усиленная дивизия П.П. Коновницына (20 тыс). Остатки отряда Неверовского влились в 13-тысячный отряд Раевского, которым также была поручена защита Смоленска.

4 (16) августа в 6 часов утра Наполеон начал штурм. Город оборонялся в первой линии дивизией Раевского. Ночью по приказу Барклая корпус Раевского, имевший громадные потери, был сменен корпусом Дохтурова. В четыре часа утра 5 (17) августа битва под стенами Смоленска возобновилась, и почти непрерывный артиллерийский бой длился 13 часов, до пяти часов вечера. Русские войска упорно отражали атаки противника. В ночь с 5 (17) на 6 (18) по приказу Барклая были взорваны пороховые склады, первой армии было приказано покинуть город, войска Дохтурова отошли на правый берег Днепра. 6 (18) августа перестрелка продолжалась, русские арьергарды не допустили переправы противника через Днепр, взорвав днепровский мост. Потери французской армии составили 20 тыс. человек, русской – 10 тыс. человек. Русские сражались с большим воодушевлением, не считая себя побежденными. Последним в городе оставался арьергард под предводительством генерала П.П. Коновницына и полковника К.Ф. Толя, отчаянно обороняясь, продолжал задерживать неприятеля.

7 (19) августа в четыре часа утра маршал Даву вошел в город. Картина погибающего, охваченного пожаром Смоленска, произвела на французов угнетающее впечатление. К продолжавшимся пожарам прибавились начавшиеся грабежи со стороны солдат наполеоновской армии. Из 15 тыс. жителей после Смоленского сражения в городе осталось только тысяча, остальные погибли и бежали из города, присоединившись к отступавшей русской армии. После Смоленской битвы Наполеон стал искать мира. Разочарование французов – от офицеров штаба до простых солдат – было велико, вместо удобных квартир, отдыха в большом городе после долгих походов, великая армия вступила в выгоревший город.

 

ИЗ РАПОРТА КНЯЗЯ БАГРАТИОНА

ВОЕННОМУ МИНИСТРУ ГЕНЕРАЛУ БАРКЛАЮ ДЕ ТОЛЛИ

(22 июля 1812 года)

Наконец соединением обеих армий совершили мы желание России и достигли предназначенной нам государем императором цели. Собрав столь знатное количество отборных войск, получили мы над неприятелем ту поверхность, которую имел он над разделенными нашими армиями; наше дело пользоваться сей минутой и с превосходными силами напасть на центр и разбить его войска в то время, когда он, быв рассеян форсированными маршами и отделен ото всех своих способов, не успел еще собраться, – идти на него теперь; полагаю я идти почти наверное. Вся армия и вся Россия сего требуют, и так, приняв все ремеслу нашему сродные предосторожности, я покорнейше прошу ваше превосходительство, невзирая на пустые движения неприятеля, идти решительно на центр, где мы найдем, конечно, самые большие  его силы, но зато ударом сим разрешим судьбу нашу, которая частыми движениями на левый и правый его фланг тем не менее может быть разрешена, что он после неудачи имеет всегда пункт, куда собрать рассеянные свои войска.

 

БОЙ ЗА СМОЛЕНСК

Генерал Раевский вполне чувствовал опасность своего положения, ибо обе наши армии находились тогда от Смоленска в 40 верстах и прежде следующей ночи нам нельзя было ожидать подкрепления. Он отправил к главнокомандующим курьеров с донесением о силах неприятеля, расположившихся перед его корпусом; к князю же Багратиону присовокупил, что спасение наших армий зависит от упорной защиты Смоленска вверенным ему отрядом.

Перед рассветом Раевским была получена от князя Багратиона следующего содержания записка: «Друг мой! Я  не иду, а бегу; желал бы иметь крылья, чтобы поскорее соединиться с тобою. Держись. Бог тебе помощник». <…> Неприятель повел главные  атаки на наш правый фланг, примыкающий к левому берегу Днепра, в том, конечно, предположении, чтобы уничтожить наше левое крыло, захватить Днепровский мост  и отрезать наше отступление по оному! Но пути господни неисповедимы! Все атаки неприятеля отражены были с неимоверным присутствием духа и гибельной для него потерею, в особенности же в оврагах, которые они стремились  перейти, с тем, чтобы завладеть крепостными бастионами, примыкающими к берегу Днепра. Артиллерия наша наносила им ужасное поражение, а батальоны Орловского пехотного и прочих полков по распоряжению генерала Паскевича, опрокидывали неприятельские колонны обратно в стремнины, ими проходимые, которые под конец завалены были неприятельскими трупами. <…> Генерал Раевский, видя, что неприятельские колонны, прекратив огонь, начали располагаться на ночлег, подъехал к победоносным войскам генерала Паскевича и обняв сего последнего, сказал ему, сколько я могу припомнить, следующие достопамятные  слова: «Иван Федорович! Сей победоносный день принадлежит к блестящей вашей истории. Воспользуйясь предусмотрительными вашими советами, мы, при помощи всевышнего, спасли не только что Смоленск, но гораздо более и драгоценнее – обе наши армии и дражайшее отечество!»

В. Харкевич. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Вильна, 1900-1907. СПб., 2012

 

САЛТАНОВКА

10 (22) июля 1812 года 7-й пехотный корпус генерала Раевского сосредоточился у деревни Салтановка. Всего под его командованием было 17 тыс. человек при 84 орудиях. Русским войскам противостоял 26-тысячный корпус маршала Даву. Раевский поручил 26-й дивизии И.Ф. Паскевича обойти позицию французов слева по лесным тропам, сам же он намеревался одновременно атаковать основными силами по дороге вдоль Днепра. Паскевич с боем вышел из леса и занял деревню Фатово, однако неожиданная штыковая атака 4 французских батальонов опрокинула русских. Завязался бой с переменным успехом; французам удалось остановить натиск Паскевича на своем правом фланге. Обе стороны разделял ручей, протекающий в этом месте по окраине леса параллельно Днепру.

Сам Раевский атаковал фронтальную позиции французов 3 полками в лоб. Смоленский пехотный полк, наступая по дороге, должен был овладеть плотиной. Два егерских полка (6-й и 42-й) в рассыпном строю обеспечивали наступление на плотину. В ходе атаки колонну Смоленского полка в правый фланг опасно контратаковал батальон 85-го французского полка. Командир Смоленского пехотного полка полковник Рылеев был тяжело ранен картечью в ногу. В критический момент боя Раевский лично возглавил атаку, повернул колонну и отбросил французский батальон за ручей.

Очевидец боя, барон Жиро из корпуса Даву, так рассказал о его начале: «Налево у нас был Днепр, берега которого в этом месте очень топки; перед нами находился широкий овраг, в глубине которого протекал грязный ручей, отделявший нас от густого леса, и через него перекинут был мост и довольно узкая плотина, устроенная, как их обыкновенно делают в России, из стволов деревьев, положенных поперек. Направо простиралось открытое место, довольно бугристое, отлого спускавшееся к течению ручья. Вскоре я прибыл к месту, откуда наши аванпосты перестреливались с неприятельскими, выставленными по ту сторону оврага. Одна из наших стрелковых рот поместилась в Деревянном доме у въезда на плотину, проделала в нем бойницы и сделала из него таким путем нечто в роде блокгауза, откуда стреляли по временам во все, что показывалось. Несколько орудий были поставлены наверху оврага так, чтобы стрелять ядрами и даже картечью в неприятеля, который попытался бы перейти его. Главные силы дивизии были построены в открытом месте направо от дороги и налево примыкали к дивизии Компана. <…> До десяти часов ничего не произошло серьезного, так как неприятель почти не показывался; но в этот именно час мы вдруг увидали выходящими из лесу, и сразу в несколько местах, весьма близких друг от друга, головы колонн, идущих сомкнутыми рядами, и казалось, что они решились перейти овраг, чтобы добраться до нас. Они были встречены таким сильным артиллерийским огнем и такой пальбой из ружей, что должны были остановиться и дать себя таким образом громить картечью и расстреливать, не двигаясь с места, в продолжение нескольких минут; в этом случае в первый раз пришлось нам признать, что русские действительно были, как говорили про них, стены, которые нужно было разрушить».

К полудню к месту боя прибыл маршал Даву и взял командование на себя. Все попытки французов обойти отряд Раевского оставались безуспешными. Известный историк Е.В. Тарле писал: «23 июля Раевский с одним (7-м) корпусом в течение десяти часов выдерживал при Дашковке, затем между Дашковкой, Салтановкой и Новоселовым упорный бой с наседавшими на него пятью дивизиями корпусов Даву и Мортье». В наиболее тяжелый и казалось безвыходный момент боя у деревни Салтановка, генерал Раевский взяв за руки своих двух сыновей, старшему из которых, Александру, едва исполнилось семнадцать лет, и пошел с ними в атаку. Сам Раевский это опровергал – его младшему сыну было всего одиннадцать, но сыновья действительно находились в его войсках. Тем не менее, героизм генерала поднял колонны русских солдат, а имя генерала после этого боя стало известно всей армии.

На следующий день Даву, укрепив позиции, ожидал нового нападения. Но Багратион, видя невозможность прорыва через Могилев, переправил армию через Днепр и форсированным маршем двинулся к Смоленску. Когда Даву наконец спохватился, 2-я армия была уже далеко. План Наполеона окружить русскую армию  или навязать ей генеральное сражение не удался. Подвиг Раевского остался запечатлен на полотне художника Н.С. Самокиша, созданном им в 1912 году – к столетию победы русского оружия над Наполеоном.

100 великих полководцев – Имя Победы

 

ИЗ ЗАПИСКИ ГЕНЕРАЛА ПАСКЕВИЧА

О ДЕЙСТВИЯХ 27-Й ДИВИЗИИ ПОД ГОРОДАМИ КРАСНЫМ И СМОЛЕНСКОМ 4 (16) АВГУСТА 1812 ГОДА

«…У неприятеля было 15 тысяч кавалерии. Она обошла Неверовского и атаковала его левый фланг. Харьковский драгунский полк, видя атаку, сам бросился вперед, но был опрокинут и преследуем 12 верст. Затем батарея осталась без прикрытия. Неприятель на нее кинулся, опрокинул и захватил пять орудий, остальные семь ушли по смоленской дороге. Казаки также не выдержали. Итак, Неверовский с самого начала сражения остался без артиллерии, без кавалерии, с одною пехотою.

Неприятель окружил его со всех сторон своею конницею. Пехота атаковала с фронта. Наши выдержали, отбили нападение и начали отходить. Неприятель, увидев отступление, удвоил кавалерийские атаки. Неверовский сомкнул свою пехоту в каре и заслонился деревьями, которыми обсажена дорога. Французская кавалерия, повторяя непрерывно атаки на фланги и в тыл генерала Неверовского, предложила, наконец, ему сдаться. Он отказался. Люди Полтавского полка, бывшего у него в этот день, кричали, что они умрут, но не сдадутся. Неприятель был так близко, что мог переговариваться с нашими солдатами. На пятой версте отступления был самый большой натиск французов; но деревья и рвы дороги мешали им врезаться в наши колонны. Стойкость нашей пехоты уничтожала пылкость их нападения. Неприятель беспрестанно вводил новые полки в дело, и все они были отбиты. Наши без различия полков смешались в одну колонну и отступали, отстреливаясь и отражая атаки неприятельской кавалерии».

 

ИЗ ЖУРНАЛА БАРКЛАЯ ДЕ ТОЛЛИ

«Многие громогласно объявили, что обеим армиям надлежало остаться в Смоленске и атаковать неприятеля, вероятно для окончания войны одним разом в случае неудачи; ибо я не понимаю, что случилось бы тогда с армиею, имеющей в тылу крутые берега Днепра и пылающий город. (Все сии лица, любящие осуждать и назначать, что надлежало исполнять, нашлись бы в крайне затруднительном положении и лишились бы даже присутствия духа, если бы увидели себя на месте главнокомандующего и имели на собственной ответственности защищения не только городов, но и всего государства. Легко предполагать распоряжения, не обнимая  общего соображения и не взирая на будущее, особенно же при уверении, что мы сами не обязаны исполнять оных и отвечать за последствия)».

 

НЕСНОСНОЕ МЕСТО

«Вот уже пять дней, как Наполеон с главной квартирой пошел вслед за армией по Московской дороге; итак, тщетно мы ожидали, что войска наши останутся в Польше и, сосредоточив силы свои, станут твердою ногою. Жребий брошен; русские ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и, нет сомнения, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Несколько дней раздача провианта становится весьма беспорядочной: сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, люди питаются одной говядиной, от скота отнятого у жителей и окрестных деревень. Но и мясо надолго не хватает, так как жители при нашем приближении разбегаются и уносят с собою все, что только могут взять и скрываются в густых, почти неприступных, лесах. Солдаты наши оставляют свои знамена и расходятся искать пищи; русские мужики, встречая их поодиночке или несколько человек, убивают их дубьем, копьями и ружьями.

Собранный, в небольшом количестве, провиант в Смоленске отправлен на возах за армией, а здесь не остается ни одного фунта муки; уже несколько дней нечего почти есть бедным раненым, которых здесь в госпиталях от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме мертвых трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот просит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет. Нововыдуманные лазаретные фуры еще за 50 миль отсюда, даже те фуры, на которых уложены самые необходимые предметы, не успевают за армией, которая нигде не останавливается и идет вперед ускоренным маршем.

Прежде, бывало, ни один генерал не вступит в сражение, не имея при себе лазаретных фур; а теперь все иначе: кровопролитнейшие сражения начинают, когда угодно, и горе раненым, зачем они не дали себя убить? Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран; теперь у них нет ни лоскутка, и самые легкие раны делаются смертельными. Но всего более голод губит людей. Мертвые тела складывают в кучу, тут же, подле умирающих, на дворах и в садах; нет ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить; нестерпимая вонь на всех улицах, она еще более увеличивается от городских рвов, где до сих пор навалены большие кучи мертвых тел, а также множество мертвых лошадей покрывают улицы и окрестности города. Все эти мерзости, при довольно жаркой погоде, сделали Смоленск самым несносным местом на земном шаре».

Письма французского офицера из г. Смоленска в 1812 году

 

СМОЛЕНСК ПОСЛЕ ВЗЯТИЯ

«5 сентября. Мы получили приказание отправить из Смоленска в армию всех, кто только в состоянии идти, даже и тех, которые еще не совсем выздоровели. Не знаю, зачем присылают сюда детей, слабых людей, не совсем оправившихся от болезни; все они приходят сюда только умереть. Несмотря на все наши старания очищать госпитали и отсылать назад всех раненых, которые только в состоянии вытерпеть поездку, число больных не уменьшается, а возрастает, так что в лазаретах настоящая зараза. Сердце разрывается, когда видишь старых, заслуженных солдат, вдруг обезумевших, поминутно рыдающих, отвергающих всякую пищу и через три дня умирающих. Они смотрят, выпучив глаза, на своих знакомых и не узнают их, тело их пухнет, и смерть неизбежна. У иных волосы становятся дыбом, делаются твердыми, как веревки. Несчастные умирают от паралича, произнося ужаснейшие проклятья. Вчера умерли два солдата, пробывшие в госпитале только пять дней, и со второго дня до последней минуты жизни (они) не переставали петь.

Даже скот подвержен внезапной смерти: лошади, которые сегодня кажутся совсем здоровыми, на другой день падают мертвыми. Даже те из них, которые пользовались хорошими пастбищами, вдруг начинают дрожать ногами и тотчас падают мертвыми. Недавно прибыли пятьдесят телег, запряженных итальянскими и французскими волами; они, видимо, были здоровы, но ни один из них не принял корма: многие из них упали и через час околели. Принуждены были оставшихся в живых волов убить, чтобы иметь от них хоть какую-нибудь пользу. Созваны все мясники и солдаты с топорами, и – странно! – несмотря на то, что волы были на свободе, не привязаны, даже ни одного не держали, ни один из них не пошевельнулся, чтобы избежать удара, как будто они сами подставляли лоб под обух. Таковое явление наблюдалось неоднократно, всякий новый транспорт на волах представляет то же зрелище.

В то время как я пишу это письмо, двенадцать человек спешат поскорее отпрячь и убить сто волов, прибывших сейчас с фурами девятого корпуса. Внутренности убитых животных бросают в пруд, находящийся посредине той площади, где я живу, куда также свалено множество человеческих трупов со времени занятия нами города. Представьте себе зрелище, какое у меня перед глазами, и каким воздухом должен я дышать! Зрелище до сих пор вряд ли кем виденное, поражающее ужасом самого храброго и неустрашимого воина, и, действительно, необходимо иметь твердость духа выше человеческого, чтобы равнодушно смотреть на все эти ужасы».

Наполеон в России в воспоминаниях иностранцев. М., 2004 

histrf.ru

КУТУЗОВ, БАРКЛАЙ-ДЕ-ТОЛЛИ И БАГРАТИОН В ВОЙНЕ 1812 ГОДА

  Генерала-фельдмаршала, князя Смоленского М. И. Кутузова очень часто называют одним из лучших полководцев в истории России. Практически в одиноком ряду с ним среди полководцев Отечественной войны 1812 года стоят фигуры Багратиона и Барклая-де-Толли. Многих ли других полководцев “грозы 12-го года” мы знаем?  Ну разве что кто-то что-то слышал об атамане Платове, о Беннигсоне, Тормасове, Раевском.
    Впрочем, сейчас речь не о них, а о тех трех полководцах, которые считаются главными во всей истории 1812 года, а также об их взаимоотношениях и отношении к ним их сослуживцев – соратников. Об этом не пишут в учебниках истории, не говорили об этом и во время празднования 200-летия победы России в Отечественной войне.
    Считаю необходимым заполнить этот пробел в российской истории.

    Так уж получилось, что, к сожалению, отношения между нашими героями-полководцами Отечественной войны 1812 года были далеко не самыми лучшими.

Князь П. И. Багратион, генерал от инфантерии

   Командующий одной из трех основных армий России князь Багратион буквально ненавидел своего непосредственного начальника – военного министра и главнокомандующего графа Барклая-де-Толли. Он всеми силами пытался разжечь недовольство им в военных кругах и в окружении императора Александра. Вот строки из его письма генерал-губернатору Москвы Ф. М. Ростопчину: “Без хвастовства скажу, что я дрался лихо и славно. Господина Наполеона не только не пустил, но и откатал… Барклай отдал даром преславную позицию”.

Ф. М. Ростопчин

   Нужно сказать, что действия Барклая критиковал не только Багратион. Беседуя со взятым в плен в сражении при Ватутиной Горе генералом Тучковым, Наполеон высказал ему свое недоумение действиями Барклая-де-Толли при защите Смоленска: “Зачем оставил он Смоленск? Зачем довел этот прекрасный город до такого несчастного положения? Если он хотел его защищать, то для чего же не защищал его далее? Он мог бы удерживать его еще очень долго. Если же он намерения этого не имел, то зачем же останавливался и дрался в нем: разве для того, чтобы разорить город до основания? За это бы его во всяком другом государстве расстреляли”.

Генерал-фельдмаршал, граф М. Б. Барклай-де-Толли

    И действительно, подойдя к Смоленску, русские армии, наконец сумевшие соединиться, неожиданно для всех приняли бой в городе, после чего так же неожиданно оставили Смоленск. А командовал объединившимися армиями именно Барклай.
    Не удивительно, что Багратион сразу же написал об этом могущественному Аракчееву: “Неприятель ворвался к нам без единого выстрела, мы начали отходить, не ведаю за что… Я клянусь Вам моей честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленска… Ваш министр, может быть, хороший по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, а ему отдали судьбу всего нашего Отечества! Я, право, с ума схожу от досады…”.

Смоленск 17 августа 1812 года

    Впрочем, и сам Багратион вовсе не являлся гением военного искусства. Вот как оценивал обеих генералов император Александр в одном из писем своей сестре, великой княгине Екатерине Павловне: “Что лучше, чем руководствоваться убеждениями? Именно они заставили меня назначить Барклая главнокомандующим первой армией за его заслуги в прошлых войнах против французов и шведов. Именно они говорят мне, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним в этой кампании и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении, при котором меньше, чем когда-либо, я мог считать его способным быть во главе объединенных армий, соединившихся под Смоленском. Хотя я и не вынес большого удовлетворения и от того немного, что высказал в мое присутствие Барклай, но все же считаю его менее несведущим в стратегии, чем Багратион, который ничего в ней не смыслит”.

Император Александр Павлович Романов

   Именно недовольство этими генералами заставило императора назначить верховным главнокомандующим всеми армиями М. И. Кутузова. Интересно, что за день до его прибытия к армии Багратион писал тому же Растопчину следующее: “Хорош и сей гусь, который назван князем и вождем! Если особенного он повеления не имеет, чтобы наступать, я Вас уверяю, что тоже приведет к вам [Наполеона], что и Барклай.., теперь пойдут у вождя нашего сплетение и интриги”.Генерал-фельдмаршал М. И. Голинищев-Кутузов, князь Смоленский

   И действительно, без интриг не обошлось. Дело в том, что начальником штаба к  Кутузову назначили генерала Л. Л. Беннигсона, который считался не менее опытным военачальником.
Граф, генерал от кавалерии Л. Л. Беннигсен

   М. И. Кутузов не отличался особой терпимостью по отношению к конкурентам, что проявилось уже в ходе подготовки к Бородинскому сражению. Осматривая возможные позиции, Кутузов вместе со свитой генералов обнаружил одну, напоминавшую безукоризненную позицию, выбранную Наполеоном под Аустерлицем.    Увы, о ней высоко отозвался Беннигсен. Поступиться принципами Кутузов не мог, и высоко оцененную конкурентом позицию не одобрил. Им была выбрана Бородинская позиция, которая являлась далеко не самой лучшей.  Нужно отметить и то, что не обращая внимания на советы “конкурентов”, Кутузов в то же время прислушивался к далеко не лучшим рекомендациям своих любимчиков, например, полковника К. Ф. Толя, предложившего включить Курганную батарею в линию нашей обороны, тогда как тот же Беннигсен предлагал вынести ее вперед. Кутузов поддержал Толя, за что во время Бородинской битвы расплачивались своими жизнями простые солдаты, вынужденные перестраиваться под огнем французской артиллерии и непрерывными атаками наполеоновской конницы.

Наполеоновская конница

 А участники сражения с другой стороны, удивлялись допущенным Кутузовым ошибкам в тактике ведения боя. Так, один из наполеоновских военачальников Ф. Сегюр утверждал, что русская кавалерия “двигалась сплошной массой, в которой наши ядра прорезали глубокие и широкие борозды… Эта инертная масса просто позволяла убивать себя в течение долгих двух часов… Это была ужасная бойня; наши артиллеристы, зная цену храбрости, восхищались слепым, непоколебимым мужеством своих врагов”.  Во время Бородинского сражения погибло более тысячи офицеров и генералов и десятки тысяч солдат. Говорить о том, что это была победа, как о том докладывал в Петербург Кутузов, просто не приходится. Тем более, после Бородина русская армия продолжила отступление и сдала Наполеону Москву.
 Следует упомянуть и о том, что во-многом из-за неприязненных отношений среди командующих русской армией не был выполнен план полного пленения наполеоновской армии при ее отступлении из России, составленный императором Александром. Наполеону в неимоверно трудных, почти безнадежных для него обстоятельствах, удалось выйти из окружения значительно превосходящих его сил в районе реки Березины, переправиться и уйти от преследования.

 Таким образом, победа над великой армией Наполеона была достигнута, и в этом я совершенно уверен, не столько военным “гением” наших полководцев, сколько мужеством и самоотверженностью народа России. Впрочем, это справедливо и в отношении Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг.

   Сергей Воробьев.

sergeyurich.livejournal.com

Отечественная война 1812 – Смоленское сражение 1812 г


Смоленское сражение 1812 года — оборонительное сражение объединённой русской армии 16—17 августа с армией Наполеона за Смоленск.

После соединения 3 августа под Смоленском 2-й русской армии Багратиона с основной 1-й армией главнокомандующего Барклая-де-Толли на театре военных действий наступило затишье. Багратион добровольно подчинился в интересах дела командующему более крупной армией Барклаю-де-Толли, но фактически царило двуначалие.

Император Наполеон сделал остановку в Витебске для того, чтобы подтянуть тылы и привести в порядок измотанные быстрым наступлением части. Для лучшего фуражирования и обеспечения продовольствием армии Наполеон был вынужден разбросать свои войска на большом пространстве.

С другой стороны, русские войска после соединения сил также получили передышку. В глазах большинства офицеров объединённой армии следовало прекратить отступление и действовать наступательно. К такой мысли подталкивало разбросанное положение войск Наполеона. В Витебске находился сам Наполеон с Гвардией и дивизией 1-го корпуса, в Сураже — корпус вице-короля Италии Евгения Богарне, в Половичах — 2 дивизии 1-го корпуса, в Лиозно — 3-й корпус маршала Нея, в Рудне — 3 кавалерийских корпуса маршала Мюрата, в Орше — корпус генерала Жюно, около Расасны — 1-й корпус маршала Даву, в Могилёве — корпус польского генерала Понятовского.

Главнокомандующий Барклай-де-Толли был сторонником дальнейшего отступления, но под общим давлением генералитета и, не имея более в оправдание разделения армии, отдал приказ о наступлении на кавалерийские корпуса Мюрата, расположенные по сведениям разведки в Рудне — маленьком городке в 68 км к западу от Смоленска.

План наступления против значительно превосходящей французской армии не всеми воспринимался однозначно. Клаузевиц, лично наблюдавший описываемые события как офицер русской армии, трезво оценивал шансы на успех.

«Хотя это наступление русских едва ли привело бы к действительной их победе, то есть к такому сражению, в результате которого французы были бы вынуждены, по меньшей мере, отказаться от дальнейшего продвижения или даже отойти на значительное расстояние, но всё же оно могло развиться в отчаянную схватку… Всё предприятие в целом дало бы в конечном результате несколько блестящих стычек, значительное число пленных и, быть может, захват нескольких орудий; неприятель был бы отброшен на несколько переходов, и, что важнее всего, русская армия выиграла бы в моральном отношении, а французская — проиграла бы. Но добившись всех этих плюсов, всё же, несомненно, пришлось бы или принять сражение со всей французской армией, или продолжить своё отступление.»

Наступление на Рудню Барклая-де-Толли

Наступление на Рудню Барклая-де-Толли


8 августа началось движение главных сил русской армии от Смоленска на Рудню. Предполагалось обнаружить там центр французской позиции. В случае успешного исхода дела было запланировано развить успех и обрушиться на левый фланг французов, расположенный в Сураже и имеющего передовые посты в Велиже и в Поречье.

Для прикрытия на случай неожиданного движения французов с их правого фланга в Красном (в 45 км к юго-западу от Смоленска) был оставлен отряд генерал-майора Оленина, которому в подкрепление направлены свежеукомплектованная 27-я пехотная дивизия Неверовского и Харьковский драгунский полк. К северу от Смоленска, в районе Велижа и Поречья действовал специально сформированный летучий отряд барона Винценгероде.

В расстоянии небольшого перехода от Рудни войска были остановлены на отдых. На ближних подступах к Рудне казаки генерала Платова столкнулись с сильным французским отрядом и опрокинули его, вселяя надежду на успех всего дела. Отовсюду приходили известия об опрокинутых французских пикетах. Затем пришла новость об отражении французами казачьего набега на Поречье (к северу от Смоленска). Это известие сильно обеспокоило Барклая-де-Толли. Не имея надёжных сведений о расположении французских корпусов, он остановил продвижении к Рудне и перевёл всю 1-ю армию на пореченскую дорогу. Там Барклай-де-Толли простоял ещё 4 дня. Если бы Наполеон имел в Поречье сильные войска, то они могли бы отрезать 1-й армии дорогу к отступлению. Выяснив, что слухи о сосредоточении французов в Поречье оказались ложными, Барклай всё-таки решился на продвижение к Рудне 13—14 августа.

Скоро передовые казачьи разъезды сообщили, что французы оставили Поречье, а также Рудню и Велиж. Более того, местные жители сообщили, что французы 14 августа переправились на левый берег Днепра возле Расасни (географически в этом месте левый берег соответствует югу), то есть основную русскую армию и французов разделял теперь Днепр. Удар русских был направлен в пустоту.

Современники крайне резко отзываются об осторожной медлительности главнокомандующего Барклая-де-Толли, упустившего шанс нанести французам хотя бы частичное поражение. Авторитет Барклая-де-Толли в войсках сильно пошатнулся, усилился его разлад с Багратионом.



Наступление Наполеона

Наполеон Бонапарт

Из перехваченного личного письма одного из русских офицеров Наполеон узнал о готовившемся наступлении, и поэтому заранее составил план ответных действий. План предусматривал объединение разрозненных корпусов, переправу всех сил через Днепр и захват Смоленска с юга. В районе Смоленска Наполеон мог либо переправиться снова на правый берег, и перерезать русским дорогу на Москву, либо втянуть русских в генеральное сражение, если Барклай-де-Толли решит защищать город. Из Смоленска Наполеон мог также перерезать дорогу на Москву перед Дорогобужем, совершив обходный манёвр без переправы через Днепр.

При известии об успехе генерала Платова около Рудни французы начали обходной манёвр, и вышли всей армией в 180 тысяч солдат к Красному. По мнению Клаузевица, Наполеон совершил здесь крупнейшую ошибку в Русском походе 1812 года. Наполеон мог двинуться всей армией, которая в полтора раза превышала силы русских, на Смоленск прямой дорогой со стороны Витебска, не переправляясь через Днепр. Французская армия, находясь на правом берегу Днепра, гораздо сильнее угрожала Московской дороге, чем при переходе её на левый берег, где Смоленск (на левом берегу) и река на известном участке прикрывают эту дорогу. Смоленск был бы взят без боя.

Основной целью Наполеона было создать условия для генерального сражения. Все предыдущие манёвры приводили лишь к отодвиганию русской армии на восток, что в общем ухудшало стратегически положение Наполеона. Возможно, именно «нерешительность» Барклая-де-Толли, за которую он подвергся чуть ли не травле современников, спасла русскую армию. Если бы русские увлеклись наступлением на Рудню и дальше, разбивая мелкие отряды, у них в тылу оказалась бы вся армия Наполеона.

                  Из мемуаров Наполеона:
 

«Упрекают меня, что я не маневрировал в 1812 году: я сделал под Смоленском тот же манёвр, как и под Регенсбургом, обошёл левое крыло русской армии, переправился чрез Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде неприятеля… Если б мы застали Смоленск врасплох, то, перешедши Днепр, атаковали бы в тыл русскую армию и отбросили её на север.»

14 августа. Бой под Красным

Генерал Неверовский

Генерал Неверовский, узнав о приближении противника, выстроил свою дивизию на дороге перед городом Красный с намерением отстоять город. Однако прибывшие передовые посты казаков сообщили об огромных силах французов.

Генерал Неверовский решил отводить войска. В тыл был отправлен 50-й егерский полк и часть артиллерии, Красный был занят одним батальоном 49-го егерского полка с несколькими пушками, остальная часть дивизии была построена на дороге за городом.

Маршал Ней стремительной атакой выбил из города егерей, которые потеряли все орудия. 15-тысячная кавалерия маршала Мюрата прошла через город и атаковала позиции Неверовского (6 тысяч солдат). Харьковские драгуны в отчаянной контратаке понесли большие потери и были вынуждены отойти. Пехота, отбив первые атаки, построилась в каре и начала медленное движение к Смоленску.

Дивизия шла по дороге на Смоленск, заслоняясь придорожным лесом с флангов, иногда останавливаясь и отгоняя залпами французскую кавалерию. Французы охватили дивизию с двух сторон и с тыла, захватили часть посланной назад артиллерии, но остановить дивизию не могли. После атак углы каре расстраивались, тогда солдаты, оставшиеся вне рядов, падали под саблями вражеской кавалерии.

Русских спасало отсутствие сильной артиллерии у французов. Отступление генерала Неверовского — один из самых широко известных эпизодов Отечественной войны. Недавно сформированная пехотная дивизия, наполовину состоящая из новобранцев, смогла спастись посреди моря неприятельской кавалерии, хотя и потеряла примерно 1500 солдат. Свой урон французы оценивают в 500 человек.


Сражение под Красным. Подвиг генерала Неверовского

Через 12 километров дорога вышла к деревне, где рвы и придорожный лес исчезли, и дальнейший путь лежал по открытой местности, на которой господствовала кавалерия. Дивизия была окружена и не могла двигаться вперёд. Оставалось пройти ещё 5 километров, чтобы соединиться с 50-м полком, находившимся впереди за речкой. Неверовский оставил здесь заслон, который был отрезан и погиб, прикрывая отход дивизии. За километр от речки открыли огонь 2 уцелевшие пушки. Французы, думая, что к русским прибыло подкрепление, прекратили преследование.

Своим сопротивлением 27-я дивизия задержала продвижение французов, что дало время для организации обороны Смоленска.


 

Начальное расположение войск



Вид на Смоленск в 1814 году с правого берега Днепра

Во время боя под Красным русская армия совершала ряд запутанных манёвров на рудненской и пореченской дорогах. 7-й корпус генерал-лейтенанта Раевского находился в Смоленске и должен был выступить, однако из-за задержки 2-й гренадерской дивизии принца Карла Мекленбургского, выступил только в 8 вечера, и успел к счастью пройти всего 15 километров.

На следующий день, 15 августа, Багратион получил послание от Неверовского о произошедшем бое и, оценив обстановку, начал разворачивать войска на Смоленск. Раевскому было приказано отправиться на поддержку Неверовского. Раевский миновал Смоленск, присоединил оставшихся солдат Неверовского и занял позицию в 6 километрах от Смоленска по дороге на Красный. Однако перед лицом всей французской армии было решено отступить в Смоленск, имевший хоть какие-то укрепления.

В ночь на с 15 на 16 августа Раевский с 15 тысячами занял предместья Смоленска. Из госпиталей было взято несколько сотен выздоравливающих и легкораненых. Барклай-де-Толли и Багратион находились в 30—40 км от города, и могли оказать поддержку лишь на следующий день.

Смоленск с населением 15 тысяч жителей располагался на склоне левого (южного) берега Днепра, на правом берегу находилось только Петербургское предместье. Ещё при царе Борисе Годунове город был окружен стеной из белого камня и кирпича высотой 7—8 м и толщиной не менее 3 м, с несколькими проломами и 3-мя воротами. Были также полуразрушенные земляные укрепления бастионного типа. Предместья из деревянных построек опоясывали город с юга полукольцом от Днепра до Днепра. Однако ни стены, ни укрепления не имели необходимых фортификационных сооружений для размещения артиллерии, поэтому оборонительные бои произошли преимущественно в предместьях.



16 Августа

Генерал Раевский

Утром 16 августа, в 8 часов, со стороны Красного показались 3 колонны французов под командованием маршала Нея. Как пишет в мемуарах французский генерал Сегюр: «Вид Смоленска воспламенил пылкий энтузиазм маршала Нея, не без основания на ум приходили чудеса войны с Пруссией, когда целые крепости падали перед саблями нашей кавалерии.»

Французы, полагая в городе только потрёпанную дивизию Неверовского, с ходу попытались атаковать Смоленск, но откатились, потеряв целый батальон. Основной удар пришёлся на Красненское предместье и королевский бастион (пятиугольное насыпное укрепление, построенное ещё польским королём Сигизмундом III в юго-западном углу), которые защищала дивизия Паскевича. К полудню появилась вся армия Наполеона и начался обстрел города. Обстрелу подвергались в основном старые стены крепости, так что русские войска, расположенные в основном в предместьях и во рву, окружающему город, не понесли больших потерь от огня.

К 4-м часам дня к Смоленску подтянулся корпус маршала Даву. Атак на Смоленск в этот день не производилось, кроме беспокоящего обстрела. Наполеон готовил войска к генеральному сражению в поле перед городом.

Около 5 часов дня на противоположном (правом) берегу Днепра показалась 2-я армия Багратиона. Ближе к вечеру Раевский получил подкрепления в виде 2-й кирасирской и 2-й гренадерской дивизий. К вечеру прибыл к Смоленску и Барклай-де-Толли с войсками.

Позиция для генерального сражения в районе Смоленска была невыгодна для русской стороны. Имея значительно превосходящие силы, Наполеон мог обойти русскую армию с востока, вынудив её отступать по неподготовленной дороге на север, или вступить с меньшими силами в сражение с предсказуемым результатом. Вечером Барклай-де-Толли, опасаясь быть отрезанным от Московской дороги, решил отправить армию Багратиона к Валутину для защиты путей отхода. С оставшимися 75 тысячами войск Барклай-де-Толли мог наблюдать за развитием событий с правого берега Днепра, ничем не рискуя.

Сражение за Смоленск по замыслу Барклая-де-Толли превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон.

Благодаря случайной задержке корпуса Раевского и мужеству солдат Неверовского, первый день сражения стал русской победой.



17 августа


Битва за Смоленск

Корпус Раевского в ночь с 16 на 17 августа был сменён 6-м корпусом генерала-от-инфантерии Дохтурова, которому дополнительно придали 27-ю дивизию Неверовского, 3-ю дивизию Коновницына и одну бригаду дивизии Колюбакина. Войска разместили резервы под прикрытием стен в каменном городе, русская артиллерия в большом числе заняла земляные бастионы перед стенами крепости. Для поддержки обороняющихся на высотах правого берега Днепра были установлены сильные батареи. Город на левом берегу прекрасно просматривался с высот другого берега.

Утром Наполеон, зная о присутствии всей русской армии, ожидал выхода противника в поле для генерального сражения. Когда ему донесли об отходе армии Багратиона, он лично прибыл на Шеин остров наблюдать передвижение русских войск. После этого он приказал найти брод для переправы и последующего удара в стык русских армий с целью их разъединить. После того, как броды не были найдены, причём несколько лошадей утонуло, он приказал начать бомбардировку и в 1 час дня повёл атаку на город с разных сторон. Французы овладели предместьями, однако не могли продвинуться дальше старой крепостной стены. Наполеон велел артиллерии пробить брешь в стене, но эта попытка не удалась, хотя местами палили из пушек почти в упор. По воспоминаниям графа Сегюра, осколки 12-фунтовых ядер рикошетили в ров перед стеной, вынуждая русских покинуть это укрытие. Снаряды зажгли предместья и постройки в самом городе. Атакующие французы несли большие потери.

Из мемуаров бригадного генерала графа Сегюра

Развёртывая штурм, наши атакующие колонны оставляли длинный и широкий след из крови, раненых и мёртвых. Говорили, что один из батальонов, повёрнутый флангом к русским батареям, потерял целый ряд в своём подразделении от единственного ядра. Двадцать два человека пали разом.

Большая часть французской армии наблюдала за штурмом с окружающих высот и аплодировала атакующим колоннам, стараясь поддержать их морально.

Около 2 часов дня Наполеон приказал польскому корпусу Понятовского атаковать Малаховские ворота и восточные предместья вплоть до Днепра. Поляки легко захватили предместья, но усилия их проникнуть в город остались бесплодными. Понятовский приказал было большой батарее стрелять по мосту на Днепре, чтобы прервать сообщения русских армий, но русская артиллерия из-за реки поддержала городские орудия и заставила поляков прекратить обстрел. По воспоминаниям генерала Ермолова, инспектировавшего в тот день войска в Смоленске, поляки понесли особенно тяжёлые потери от русского огня.


Французские колонны штурмуют Смоленск

Войска корпуса маршала Даву при содействии поляков повели настойчивый приступ против Малаховских ворот, переходя через сухой ров и оттесняя русских в город. Русская армия уже не контролировала предместья, сражалась в пределах крепостных стен. Французы укрылись под стенами от артиллерийского огня, но несли потери от ружейного. На помощь Дохтурову была послана 4-я пехотная дивизия герцога Евгения Вюртембергского, что помогло выправить ситуацию. Егерский полк 4-й дивизии вышел за пределы стен и прицельным обстрелом ослабил натиск французов. За Смоленск сражалось до 25 тысяч русских солдат. К 8-ми вечера Наполеон отозвал войска, так и не прорвавшиеся в крепость.

Французы установили против города 100 орудий и открыли бомбардировку. Город загорелся, по улицам двигались повозки тысяч беженцев, покидавших город. В церквях третьи сутки подряд шла служба.

Уже в темноте была отражена ещё одна атака французов. Смоленск и мост через Днепр оставались в русских руках. За этот день русские потеряли 4 тысячи человек.



18 августа

На военном совете в ночь с 17 на 18 августа высказывались различные варианты дальнейших действий. Рассматривалось продолжение обороны, а возможно даже наступление на французов. Однако было сочтено нецелесообразным продолжать оборону сгоревшего города.

                      Клаузевиц комментирует обстановку на 18 августа:

Барклай достиг своей цели, правда, чисто местного характера: он не покинул Смоленска без боя… Преимущества, которыми располагал здесь Барклай, заключались, во-первых, в том, что это был бой, который никоим образом не мог привести к общему поражению, что вообще легко может иметь место, когда целиком ввязываются в серьёзный бой с противником, обладающим значительным превосходством сил… Потеряв Смоленск, Барклай мог закончить на этом операцию и продолжить своё отступление.

Фабер-дю-Фор. Около стен Смоленска.

В ночь с 17 на 18 августа 1-я русская армия отошла к северу по дороге к Поречью, а Дохтуров успел очистить Смоленск и уничтожить мост. С утра 18 августа французы под прикрытием артиллерийских батарей перешли Днепр бродом около моста и заняли выгоревшее Петербургское предместье. Русский арьергард безуспешно попытался выбить французов, под охраной которых сапёры быстро восстанавливали мост.

Багратион оставил свою позицию на Валутиной горе и двинулся на Дорогобуж по Московской дороге, к Соловьевой переправе через Днепр, освобождая путь 1-й армии. Армия Барклая-де-Толли выходила на Московскую дорогу кружным путём, сначала на север к Поречью, потом свернула на юг и вышла на Московскую дорогу. Из Смоленска Московскую дорогу прикрывал арьергард в несколько тысяч человек под командой генерал-майора Тучкова 4-го, на который сильно насел французский авангард под командованием маршала Нея.

Чтобы дать возможность всей 1-й армии выйти на Московскую дорогу, 19 августа Барклай-де-Толли провёл кровопролитное оборонительное сражение у Валутиной горы близ реки Колодни.

Педантично по-военному дал оценку Смоленскому сражению Карл фон Клаузевиц:

Здесь мог произойти лишь частный бой, который не мог внести изменения в общее положение обеих сторон, выражавшееся в наступлении французов и отступлении русских… Бои под Смоленском, как мы видели, приняли форму и оборот, вполне отвечавшие для русских смыслу кампании 1812 г., однако, даны они были большей частью из побочных сражений и без отчётливого понимания перспектив этой кампании.



Итоги Смоленского сражения

Памятник защитникам Смоленска


20—22 августа разрушенный Смоленск очистили от трупов. Эту неблагодарную задачу Наполеон поручил 8-му Вестфальскому корпусу как наказание за промедление в сражении у Валутиной горы.

 

25 августа Наполеон в карете выехал из Смоленска. Уже в Дорогобуже начались пожары; Вязьма покинута жителями, а через 2 часа после вступления французов и здесь вспыхивают пожары. Гжатск совершенно пуст. Вся местность, через которую проходит Великая Армия, опустошена отчасти жителями, отчасти самим неприятелем. Именно развёртывание всенародной войны Клаузевиц туманно назвал: «форма и оборот, вполне отвечавших для русских смыслу кампании».

В надписи на 8-й стене галереи воинской славы храма Христа Спасителя указано, что русские потеряли в Смоленском сражении 2 генералов убитыми и 4 ранеными, 6 тысяч нижних чинов выбыло из строя. Потери в 6 тысяч солдат приводит генерал-квартирмейстер полковник Толь. Барклай-де-Толли написал о том, что в наиболее ожесточённый день битвы, 17 августа, русские потеряли 4 тысячи. Если ограничивать Смоленское сражение 16—17 августа и не считать раненых в госпиталях Смоленска (потери в более ранних сражениях), то потери русской стороны согласно достоверным свидетельствам, составляют около 6 тысяч человек. В это число не входит потеря 1500 солдат дивизии Неверовского при отступлении из Красного 14 августа.

 

По многочисленным воспоминаниям французов, в горевшем Смоленске погибло много русских раненых, эвакуированных в город ранее из разных мест. Оставшиеся в живых были лишены медицинской помощи, так как даже на раненых французов не хватало перевязочных материалов.

Потери французов советские историки указывают в 20 тысяч человек, следуя за Клаузевицом, который дал такую оценку на основании сокращения численности Великой Армии за время от Смоленска до Бородино. Оценка Клаузевица очень неточная из-за больших небоевых потерь французской армии на марше. Инспектор смотров при Главном штабе Наполеона, барон Денье, оценил потери Наполеона в 12 тысяч человек. Его показания можно принять за наиболее достоверные, так как через него проходили рапорты корпусных командиров о потерях. Именно на его цифрах основывается наиболее распространённая оценка потерь французской армии при Бородино, хотя она и оспаривается многими историками как заниженная.

Главный французский медик Ларей оценил потери своей армии в 1200 убитых и 6 тысяч раненых, однако его сведения о потерях при Бородино оказались сильно заниженными. Возможно, то же самое наблюдается и при оценке им потерь в Смоленске.

Следует отметить, что французская историография оценивает потери Франции в 6-7 тысяч, России — в 12-13 тысяч.

war1812.my1.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о