Переводы поэм гомера на русский язык: Русские переводы Гомера

Содержание

Русские переводы Гомера

Полные переводы «Илиады»:

Полные переводы «Одиссеи»:

 

Классические переводы

Фрагменты из «Илиады» переводил ещё Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765).

Первый полный русский перевод «Илиады» Гомера, сделанный прозой, и не с греческого, а с латинского языка, выполнил Кирьяк Андреевич Кондратович (1703 — около 1790) около 1760 г. «Перевод Гомеровых Илиады и Одиссеи» так и остался в рукописи, среди огромного количества ненапечатанных трудов Кондратовича.

Гомер. «Иллиада» в переводе Кирьяка Андреевича Кондратовича. 1758 год. Писарский список с правкой.
Предисловие переводчика рукой К. Кондратовича(?).
Здесь у героев есть отчества, а Агамемнон надевает на себя «тонкое полукафтанье и епанчу, и опоясывается мечом с серебряными гвоздочками».

Прозаические переводы «Илиады» и «Одиссеи» («Одиссея. Героическое творение Омира». (с еллиногреческого языка)) Пётра Екимовича Екимова вышли в свет в 1776 и 1778 гг.

соотвественно. Екимов переводил с древнегреческого языка, и у него есть удачные выражения, некоторые из которых использовал в своём переводе Гнедич.

​Ермилу Ивановичу Кострову (1755-1796) принадлежит первый большой стихотворный перевод «Илиады», сделанный александрийским стихом (русский гекзаметр). В 1787 г. были напечатаны первые шесть песен «Илиады», а в 1811 — песни VII—IX (п. I—VI, 1787; п. VII—IX, «Вестник Европы» 1811).

Иван Иванович ​Мартынов (1771-1833) перевёл «Илиаду» и «Одиссею» прозой в начале XIX века. В 1823-29 годах Мартынов издал 26 томов переводов греческих классиков — Софокла, Гомера, Геродота, Пиндара и других. Все переводы снабжены обширными историко-филологическими объяснениями. Стихи переведены прозой, кроме Анакреонта, переданного белыми стихами. Считается, что литературное достоинство его переводов невелико.

Николай Иванович Гнедич (1784 — 1833) продолжил дело Кострова, и в 1809 г. издал 7-ю песню «Илиады», переведенную тем же размером, а в 1813 г. дописал 11-ю песнь. Стремление приблизиться к стилю оригинала, придерживаясь принципов немецких переводчиков (например, Фосса), привело Гнедича, начавшего было переводить «Илиаду» александрийским стихом, к использованию гекзаметра. Только в 1829 г. вышло полное издание «Илиады» размером подлинника. Достоинства перевода Гнедича — чрезвычайная близость к подлиннику и вместе с тем сжатость и выразительная энергия языка; но «высокий» стиль перевода, обилие архаизмов и славянизмов являлись несколько устаревшими уже для его времени.

Крылов И.А. Перевод начала 1-й песни «Одиссеи». Вяземский П.А. «Сюда!»
Список [1845 г.] рукой Н.В. Гоголя. Л. 1лб – заметка Гоголя:
«Я смеялся, что Крылов сам, по словам Быстрова, говорил, что Экзаметр ему не дал, — и прибавлял: «Я не могу сладить с этим Голиафом».

​Василий Андреевич Жуковский (1783 — 1852) перевёл «Одиссею» в 1849 году с немецкого подстрочника. В 1849-1850 гг. он также перевёл первую и вторую песни «Илиады», при жизни Жуковского эти неоконченные переводы не публиковались.

​Русский филолог и популяризатор классической древности Борис Иванович Ордынский (1823 — 1861) перевел «народным» языком 12 рапсодий «Илиады» («Отечественные Записки», тома 86-88, 1853 г.). Эта попытка перевода считается совершенно неудачной.

Перевод «Илиады» Николая Максимовича Минского (1855 — 1937) впервые опубликован в 1896 году издательством Солдатёнкова. Поскольку перевод Гнедича к концу XIX века уже казался устаревшим, появилась потребность в переводе «Илиады» менее архаичным литературным языком. Перевод Минского, более близкий и к современному языку, и к современному ему состоянию филологической науки, считается вполне удачным, но уступает сжатой выразительности Гнедича.

​В 1912 году Алексей Евгеньевич Грузинский (1858 — 1930) попытался осовременить перевод «Илиады» Гнедича, однако осовременивание это, по общему мнению литературоведов, было проведено очень непоследовательно и часто в ущерб стилю и точности перевода Гнедича.

В 1940 году профессор Московского университета Сергей Иванович Радциг (1882 — 1968) опубликовал небольшие отрывки перевода (23 стиха «Илиады» и 31 стих «Одиссеи») в своей работе «История древнегреческой литературы».

В 1949 году опубликован перевод «Илиады» Викентия Викентьевича Вересаева (1867 — 1945), который неоднократно переиздавался и считается наиболее удачным в ХХ веке. В 1953 году опубликован также его перевод «Одиссеи».

​Перевод «Одиссеи» Павла Александровича Шуйского (1878 — 1955) опубликован в 1948 г. Его же перевод «Илиады» до сих пор не издан. Пока оцифрована только первая песнь «Илиады» в переводе Шуйского, и его комментарии к ней.

 

Самиздат

В 1980-х годах ​российско-израильский писатель, переводчик и публицист Исраэль Шамир (р. 1947) выполнил русский прозаический перевод «Одиссеи» с английского перевода Лоуренса Аравийского.

​Александр Аркадьевич Сальников (р. 1963). Перевод «Илиады» (2011) и  «Одиссеи» (2015) классическим гекзаметром.

Борис Алексеевич Ефремов. «Одиссея. (Попытка приблизить перевод Жуковского к современному литературному языку)» (2016 г.)

Емельянов Юрий Евгеньевич. «Илиада Гомера в переводе с русского на русский» (2009 г.)

Пётр Борисович Прихожан (1940 — 2010). «Новая Илиада (По мотивам Гомера)».

Николай Иванович Вашуткин. «Илиада. Гомер. Гнедич».

Казанский Аркадий Аркадьевич. «Илиада» и «Одиссея».

Гомер в России: переводы и иллюстрации

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;
Старца великого тень чую смущенной душой.

Эти пушкинские строки приходят на ум всякому, открывающему томик «Илиады».

Первые упоминания Гомера мог встретить еще древнерусский читатель в житийной литературе византийского происхождения. Ломоносов представил в своем «Кратком руководстве к красноречию» первые на русском языке стихотворные переводы фрагментов «Илиады» в качестве примеров, иллюстрирующих положения риторики. Широкую же известность в среде русской читающей публики Гомер приобрел в конце XVIII века, когда появились две прозаические части «Омировых творений» Петра Екимова, а также написанный шестистопным ямбом перевод первых девяти песен Ермила Кострова. Классическим, выдержавшим множество переизданий, признан перевод, выполненный библиотекарем Императорской публичной библиотеки Николем Ивановичем Гнедичем (на выставке представлено первое издание 1829 г.), он же является автором поэмы «Рождение Омера». Специалисты отмечают, что его переводу гекзаметром свойствены точность в передаче гомеровского строя речи, историческая выверенность. В конце XIX века «Илиаду» перевел один из главных идеологов русского декадентства и символизма Николай Минский, в 40-е гг. XX в. – писатель и врач Викентий Вересаев, который перевел также вторую эпическую гомеровскую поэму – «Одиссею».

Наиболее знаменитый поэтический перевод «Одиссеи», разумеется, принадлежит Василию Андреевичу Жуковскому, считавшему этот труд вершиной своего переводческого творчества. Кроме того, на выставке экспонируются и поэтический перевод профессора Свердловского университета Павла Шуйского 1948 г., и прозаический перевод Ивана Мартынова 1826-27 гг. Другой представленный прозаический перевод «Одиссея, или странствия Улисса» 1815 г., согласно указанию на титульном листе, выполнен секретарем Императорской Академии наук Петром Соколовым. Однако автор монографии «Гомер в русских переводах XVIII-XIX веков» А.Н. Егунов, анализируя стилистические особенности перевода, приходит к выводу, что настоящим автором этого перевода был упомянутый выше Петр Екимов, Соколов же лишь выполнил работу редактора. Пробу пера в переводе первых строк поэмы предпринял и еще один библиотекарь Публичной библиотеки — И.А. Крылов (отрывок приведен в книге «Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова» авторства его коллеги, академика Михаила Лобанова).

На экспозиции можно ознакомиться также с наиболее интересными иллюстрациями гомеровских поэм за более чем две сотни лет, на протяжении которых Гомера читают и любят в России. Одно из древнейших из известных на Руси изображений Гомера — фреска в Благовещенском соборе Московского Кремля, представляющая Гомера в числе «еллинских мудрецов». В XIX веке издания «Илиады» и «Одиссеи», выходившие в России, сопровождались воспроизведением рисунков зарубежных графиков — англичанина Джона Флаксмана, немца Фридриха Преллера. Также на выставке представлена копия портрета семи героев «Илиады», исполненного первым русским профессором гравирования, академиком Николаем Уткиным. В XX веке «Илиаду» иллюстрировал ученик Фаворского Михаил Пиков, «Одиссею» — известный книжный график Геннадий Епифанов. Не менее богата история осмысления гомеровских поэм средствами станковой живописи: на различные сюжеты великого слепца писали свои полотна автор знаменитой картины «Про­ща­ние Гек­то­ра и Анд­ро­ма­хи» Антон Лосенко, художники Александр Иванов, Николай Ге, Валентин Серов.

Сравнивая различные варианты переводов и иллюстраций, можно обрести своего Гомера. Ибо, как сказал поэт-сентименталист Михаил Никитич Муравьев, «двадцать столетий протекли по лицу земли, а я нахожу, что самые сокровенные чувствования сердца моего столько же живы в творениях Гомера, как будто происходят во мне самом».

Русский Гомер. Илиада. Одиссея. Перевод. Сальников

Русские переводы «Илиады»

Первый полный стихотворный перевод «Илиады» Гомера на русский язык был осуществлён Николаем Гнедичем.

Список полных русских переводов «Илиады»

(Указаны стихотворные переводы, выполненные гекзаметром)

Гнедич Николай Иванович — перевод 1829 г.

Минский Николай Максимович — перевод 1896 г.

Вересаев Викентий Викентьевич — перевод 1949 г.

Сальников Александр Аркадьевич — перевод 2011 г.

Список всех русских переводчиков «Илиады»

(Указаны авторы как полных, так и неполных переводов, выполненных как в стихах, так и в прозе)

Ломоносов Михаил Васильевич (1711-1765) — поэт, писатель, крупный ученый. Впервые фрагменты из «Илиады» Гомера переводил ещё Михаил Ломоносов.

Кондратович Кирьяк Андреевич (1703 — около 1790) — переводчик XVIII века. Первый полный русский перевод «Илиады» Гомера, сделанный прозой, и не с греческого,а с латинского языка, исполнил К. Кондратович около 1760 году. «Перевод Гомеровых Илиады и Одиссеи» так и остался в рукописи, среди огромного количества ненапечатанных трудов Кондратовича.

Екимов (Акимов, Якимов) Пётр Екимович (???? )… в гимназии специализировался в греческом и латинском языках…. В России интерес к «Илиаде» с достаточной определенностью обнаружился в XVIII веке, когда появился первый прозаический опыт перевода «Илиады» П.Е. Екимовым. Перевод «Илиады» П. Екимова вышел в свет в 1776 и в 1778 гг. Екимов переводил с древнегреческого языка, и в его переводе есть удачные выражения, некоторые из которых использовал Гнедич в своём переводе.

Костров Ермил Иванович (1755-1796) — талантливый переводчик и поэт. Костров Е. И. создал первый большой стихотворный перевод: в 1787 г. напечатал первые шесть песен «Илиады» в стихотворном переложении, сделанном александрийскими стихами (русский гекзаметр): (п. I—VI, 1787; п. VII—IX, «Вестник Европы» 1811).

Мартынов Иван Иванович (1771-1833) — переводчик  греческих и латинских классиков. И. Мартынов перевёл «Илиаду» прозой в начале XIX века. В 1823-29 годах Мартынов издал 26 томов переводов греческих классиков — Софокла, Гомера, Геродота, Пиндара и других. Все переводы снабжены обширными историко-филологическими объяснениями. Стихи переведены прозой, кроме Анакреонта, переданного белыми стихами. Считается, что литературное достоинство его переводов невелико.

Кронеберг Иван Яковлевич (1788-1838) — русский эстетик, переводчик, литературный критик, филолог, педагог. В 1826 году И. Кронеберг опубликовал разбор всех песен «Илиады».

Гнедич Николай Иванович (1784 — 1833) — русский поэт, наиболее известный как переводчик на русский язык «Илиады». Николай Гнедич продолжил дело Кострова и в 1809 г. издал 7-ю песню «Илиады», переведенную тем же размером, а в 1813 г. дописал 11-ю песнь. Стремление наиболее тесно приблизиться к стилю оригинала, придерживаясь принципов немецких переводчиков (например, Фосса), привело Гнедича, начавшего было переводить «Илиаду» александрийским стихом, к использованию гекзаметра. Только в 1829 г. вышло полное издание «Илиады» размером подлинника. Достоинства перевода Гнедича (изд. 1-е, Санкт-Петербург, 1829; неоднократно переиздавался) — чрезвычайная близость к подлиннику и вместе с тем сжатость и выразительная энергия языка; но «высокий» стиль перевода, обилие архаизмов и славянизмов являлись несколько устаревшими уже для его времени.

Жуковский Василий Андреевич (1783 — 1852) – русский поэт, почётный член, а затем и академик Петербургской Академии наук. В. Жуковский перевёл лишь первую и вторую песни «Илиады» с 1849 г. по 1850 г. (с 2-го по 17-е октября 1849 г. Жуковский работал над II песнью; после почти годового перерыва, в августе 1850 г. переведена вся I песнь). При жизни Жуковского эти неоконченные переводы не публиковались.

Ордынский Борис Иванович (1823 — 1861) — русский филолог, преподавал древние языки, был талантливым популяризатором классической древности. Б. Ордынский перевел (простонародным простым языком) 12 рапсодий «Илиады» («Отечественные Записки», тома 86-88, 1853 г.) Попытка Ордынцева перевести «Илиаду» русским «народным» языком считается совершенно неудачной.

Минский (псевдоним; наст. фамилия Виленкин) Николай Максимович (1855 — 1937) — поэт, религиозный философ, переводчик. Впервые перевод «Илиады» в исполнении Минского опубликован в 1896 году издательством Солдатёнкова. Поскольку перевод Гнедича к концу XIX века уже оказался устаревшим, то появилась потребность дать перевод «Илиады» в упрощенном виде, без всяких славянизмов и на основе только современного русского литературного языка. Такой перевод и предпринял Н. Минский. Перевод Минского ближе и к современному языку и к современному состоянию филологической науки, считается вполне удачным, но уступает сжатой выразительности Гнедича.

Грузинский Алексей Евгеньевич (1858 — 1930) – историк литературы, литературовед, этнограф и педагог. В 1912 году А. Грузинский попытался «подновить» «Илиаду» в переводе Гнедича более современным языком, но это  «подновление» по мнению литературоведов было проведено очень непоследовательно и часто в ущерб силю языка и точности перевода Гнедича.

Радциг Сергей Иванович (1882 — 1968) — русский и советский филолог-классик, переводчик, профессор Московского университета. В 1940 году С. Радциг опубликовал небольшие отрывки перевода (23 стиха Илиады и 31 стих Одиссеи) в своей работе «История древнегреческой литературы».

Вересаев (псевдоним; наст. фамилия Смидович) Викентий Викентьевич (1867 — 1945) – русский писатель, переводчик. В 1949 году опубликован его перевод «Илиады» Гомера, который считается наиболее удачным в ХХ веке и неоднократно переиздавался.

Шуйский Павел Александрович (1878 — 1955) – русский филолог. П. Шуйский известен переводами Гомера. Его перевод «Одиссеи» опубликован в 1948 г. Но его перевод «Илиады» до сих пор не издан. Пока оцифрована только первая песня «Илиады» в переводе Шуйского, и его комментарии к ней.

Сальников Александр Аркадьевич (1963 г.р.) — поэт, писатель, драматург. В 2010 — 2011 годах А. Салдьников работал над традиционным переводом «Илиады» классическим гекзаметром.

По отзывам многих читателей перевод «Илиады» А. Сальникова уже отмечен как лучший и наиболее удобный для чтения.

Русские переводы «Одиссеи»

Первый полный стихотворный перевод «Одиссеи» Гомера на русский язык был осуществлён Василием Жуковским. 

Список полных русских переводов «Одиссеи»

(Указаны стихотворные переводы, выполненные гекзаметром)

Жуковский Василий Андреевич — перевод 1849 г.

Вересаев Викентий Викентьевич — перевод 1945 г.

Шуйский Павел Александрович — перевод 1848 г. 

Сальников Александр Аркадьевич — перевод 2015 г.

Список всех русских переводчиков «Одиссеи»

(Указаны авторы как полных, так и неполных переводов, выполненных как в стихах, так и в прозе)

Екимов (Акимов, Якимов) Пётр Екимович, перевёл прозой «Одиссея. Героическое творение Омира». (с еллиногреческого языка), 1788 г.

Мартынов Иван Иванович (1771-1833) — переводчик  греческих и латинских классиков. И. Мартынов перевёл «Одиссею» прозой в начале XIX века, 1826-1828 гг.

Жуковский Василий Андреевич (1783 — 1852) – русский поэт, почётный член, а затем и академик Петербургской Академии наук. Жуковский перевёл «Одиссею» в 1849 году с немецкого подстрочника.

Радциг Сергей Иванович (1882 — 1968) — русский и советский филолог-классик, переводчик, профессор Московского университета. В 1940 году С. Радциг опубликовал небольшие отрывки перевода (23 стиха Илиады и 31 стих Одиссеи) в своей работе «История древнегреческой литературы».

Вересаев (псевдоним; наст. фамилия Смидович) Викентий Викентьевич (1867 — 1945) – русский писатель, переводчик. В 1953 году опубликован его перевод «Одиссеи» Гомера.

Шуйский Павел Александрович (1878 — 1955) – русский филолог. Его перевод «Одиссеи» опубликован в 1948 г. 

Исраэль Шамир (1947 г.р.) — российско-израильский писатель, переводчик и публицист. Перевод «Одиссеи» выполнен в 1980-х годах с перевода поэмы на английский язык Лоуренсом Аравийским. Перевод выполнен прозой.

Амелин Максим Альбертович (1070 г.р.) — русский поэт, переводчик, литературный критик и издатель. В 2013 году опубликовал стихотворный перевод первой песни «Одиссеи». 

Сальников Александр Аркадьевич (1963 г.р.) — поэт, писатель, драматург. В 2015 году опубликовал новый современный стихотворный перевод «Одиссеи».

Ефремов Борис Алексеевич (1944 г.р.) — журналист, опэт, прозаик, критик. Опубликовал перевод «Одиссеи» в 2016 г.

Необычные переводы «Илиады» и «Одиссеи»

(Указаны авторы не совсем обычных «переводов» на русский язык «Илиады» и «Одиссеи» Гомера. В основном переводы стихотворные, но сделаны не гекзаметром)

Стариковский Григорий Геннадьевич (1971 г.р.) – поэт, переводчик, эссеист. Преподает латынь и мифологию. Перевёл четыре песни «Одиссеи» в 2016 г., не гекзаметром.

Казанский Аркадий Аркадьевич, «Илиада» и «Одиссея», переводы 2017 года, построенные пятистопным анапестом с постоянным чередованием женских и мужских окончаний строф, по подобию строя «Божественной комедии» Данте, с разбивкой на строфы по три строки, где первая и третья строка каждого трёхстишия рифмуется со второй строкой предыдущего трёхстишия.

Глава VIII ГОМЕР В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Интерес к поэзии Гомера перенесен был к нам вместе с усвоением византийской культуры. Наша культура, соприкасаясь с западной, быстро стала с ней на один уровень. Вместе с этим то, что интересовало книжных людей на Западе, нашло живой отклик и у нас. Это видно из того что в XII веке митрополиту Клименту Смолятичу приходится оправдываться против обвинения в увлечении «еллинской мудростью», именно- Гомером, Аристотелем и Платоном,[1] хотя., по видимому, он все-таки не знал их в подлиннике. Во многих сочинениях, которые переводились или переделывались На славянский язык, нередко упоминались или даже пересказывались произведения Гомера. Назовем, например, «Хронику» Иоанна Малалы VI века, которая была переведена на славянский язык уже в X веке. В ней целиком вся пятая книга посвящена рассказу «О троянских временах». Среди повестей, занесенных к нам в XI-XII веках и пользовавшихся большим успехом, была «Александрия», нечто вроде исторического романа об Александре Македонском. Тут в разных местах делаются ссылки на Гомера и упоминаются герои «Илиады».
В XV веке занесен был к нам югославский перевод «Притчи о Трое». К тому же веку относится переделка этого сюжета под названием «Притчи о кралех». Источником для всех этих обработок послужил так называемый «Дневник Троянской войны», относящийся к III веку н. э, приписанный греку Диктису и фригийцу (т. е. троянцу) Дарету. Отрывок этого сочинения найден в 1907 г. на египетском папирусе III века н. э. Полностью это сочинение известно в латинской обработке «Ephemeris belli Troiani» и «Historia de excidio Troiae». В этой притче рассказываются отдельные эпизоды из Троянского цикла, начиная с рождения Париса, о похищении Елены, об Ифигении («Цветане») и т. д. Повесть кончается рассказом о возвращении и смерти Агамемнона и мщении за него Ореста. Из того же источника берет свой сюжет «Повесть о создании и пленении Тройском и о конечном разорении, еже бысть при Давиде, царе июдейском», представляющая изложение всего троянского цикла.[2] «Написа же повесть о Тройском пленении творец Омир»- сказано в конце этой «Повести». Это показывает, что подлинного Гомера автор не имел перед собою, а пользовался различными переработками. На Западе вся история Троянской войны была еще раз переработана на латинском языке в XIII веке итальянцем Гвидо де Колумна под названием «История разрушения Трои» (Historia destructions Troiae). Это сочинение в XV веке попало и к нам и получило у нас широкое распространение. При Петре I оно было напечатано в числе первых книг, напечатанных гражданским шрифтом, в 1709 г., и за сто с лишним лет — до 1817 г. выдержало шесть изданий. Оно называлось: «История, в ней же пишет о разорении града Трои фригийского царства и о создании его и о великих ополчительных бранех, как ратовашася о ней царие и князи вселенныя и чего ради толико и таковое царство траянских державцев низвержеся и в поле запустения положися».[3]
В «Повести о взятии Царьграда» в 1453 г. Нестора — Искандера XVI века отмечают явные следы не только этих повестей,[4] но и непосредственно гомеровской поэзии. Есть ссылки на Гомера и в летописях, но эти ссылки, по мнению исследователей, скорее всего взяты из какого-нибудь сборника вроде «Пчелы».[5] Несомненные отклики поэзии Гомера встречаются в житийной литературе, именно — в «Четьих Минеях», как митрополита Макария (ср. житие Михаила Клопского), так и Димитрия Ростовского (ср. житие Патрикия Прусского, Екатерины, Василия Великого и др.). А Иван Грозный в письмах к Курбскому сравнивает его с предателями Трои. Максим Грек свободно цитировал и Гомера, и Гесиода, и философов (Платона и Аристотеля), и историков и т. д.
В XVII веке в России заметно усилилось культурное движение, стала больше сознаваться необходимость образования, открывались греческие и латинские школы и даже устраивались театральные представления. Естественно, что среди образованных людей того времени повысился интерес к античной культуре и литературе, в частности и к Гомеру. Среди рукописей, привезенных с Афона Арсением Сухановым по распоряжению Никона, были и произведения Гомера, Гесиода, Эсхила и др. Симеон Полоцкий, один из славных представителей литературы конца XVII века, человек с весьма широким образованием и прекрасно знавший западную литературу, в своем стихотворении «Орел российский», прославляя царя Алексея Михайловича, сравнивает его с орлом. Он обращается по классическому образцу к Музам — Каменам и заявляет, что никто из прежних писателей не мог бы достойным образом выполнить эту задачу:

Омир преславный в стихотворении
Не могл бы пети о сем явлении.

Мелетий Смотрицкий пытался даже ввести в нашу поэзию «метрическое» стихосложение, гексаметры, подобные гомеровским, основанные на количестве слогов.
В XVIII веке русская литература переживала свою пору классицизма. Вместе с этим возобновился интерес и к Гомеру. Любопытно, однако, что знакомство с Гомером в русском переводе началось в это время не с «Илиады» и «Одиссеи», а с пародийной поэмы, случайно приписанной Гомеру, — с «Войны лягушек и мышей». Перевод этого произведения был издан под заглавием: «Омиров бой жаб и мышей, изданный Илиею Копиевичем (Копиевским) в Амстердаме у Ивана Тессинга на русском и латинском языке» — в 1700 г. Перевод этот был неполный и изобиловал полонизмами. Новый перевод этой поэмы вышел в Петербурге в 1772 г. под заглавием: «Омирова Ватрахиомахия, то есть война мышей и лягушек, перевел с латинского стихами Василий Рубан». Несколько попыток перевода на русский язык «Илиады» в начале XVIII века остались ненапечатанными.[6] Широкое распространение получила в рукописных списках книга под названием: «Случаи Телемаховы, сына Улиссова», помеченная 1724 годом. Это — первая попытка перевода на русский язык нравоучительного романа Фенелона (1651-1715) «Les aventures de Telémaque». Перевод этот, по видимому, принадлежит Андрею Хрущову, который был казнен вместе с А. П. Волынским, известным кабинет-министром при Анне Иоанновне.
В это время знатоками античного мира были у нас А. Д. Кантемир (1709-1744), Петр Буслаев (1700 — L755) и др., у которых знакомство с Гомером обнаруживается в различных образах, заимствованных из его поэм. Но особенно хорошо знали Гомера В. К. Тредияковский и М. В. Ломоносов. Крупной заслугой Тредиаковского была попытка создания русского героического гексаметра. Хотя искусственность и тяжеловесность его стихов вызвала много насмешек, и говорили даже что он приковал этот стих к позорному столбу, однако такие наши писатели, как Радищев, Дельвиг и Пушкин, относились с уважением к его опыту, и в настоящее время попытка Тредиаковского получила справедливую и высокую оценку.
Точно так же не мог обойти Гомера и наш гениальный ученый М. В. Ломоносов, прекрасно знавший оба древних языка и давший в своих переводах много образцов из произведений античных авторов. Ломоносов упоминает произведения Гомера, как образец художественного творчества, в статье «О пользе книг церковных в Российском языке». Говоря здесь о поэзии и непреходящей ценности произведений античной литературы, он так определяет их значение: «Последовавшие поздние потомки, великою древностью и расстоянием мест удаленные, внимают им с таким же движением сердца, как бы их современные одноземцы. Кто о Гекторе и Ахиллесе читает у Гомера без рвения?» В своей «Риторике» он представляет «Илиаду» и «Одиссею» как образцы «смешанных вымыслов», которые «состоят из правдивых вещей или действий, однако таким образом, что через разные выдуманные прибавления и отмены с оными много разнятся». Ломоносов пробовал даже сам переводить Гомера, и памятником этого остаются 55 стихов из восьмой, девятой и тринадцатой песен «Илиады».[7] Вводя в нашу поэзию тоническое стихосложение, Ломоносов дал образцы гекгаметра; однако переводы из Гомера сделаны ямбами, частью нерифмованными. И задумав эпическую поэму о Петре I, Ломоносов стал писать ее, в духе своего времени, по образцу не Гомера, а Вергилия.
Сумароков в своей «Эпистоле о стихотворстве» 1747 г. среди поэтов, достойных славы, в первую очередь называет Гомера. Тредиаковский возмущался тем, что Сумароков, прославляя Екатерину, вспоминает «баснословна» Гомера и «ложных богов». Впрочем, сам он в своей «Тилемахиде» отдал обильную дань Гомзру и через посредство Фенелона пользовался сюжетом из Гомеровой «Одиссеи». Ко времени Екатерины относятся первые печатные переводы Гомера с греческого на русский язык, именно; к 1776-1778 гг. относится первый прозаический перевод «Илиады» Петра Екимова, изданный Академией Наук, а затем к 1778 г. — стихотворный перевод «Одиссеи», сделанный Петром Соколовым. Вскоре после этого, в 1787 г., сделана была первая попытка стихотворного перевода «Илиады», шесть песен в переводе так называемыми александрийскими стихами — Ермила Кострова. Они были напечатаны в «Вестнике Европы» за 1811 год. Песни VII, VIII и часть песни I найдены были в его бумагах. Перевод этот, несмотря на все его неточности, пользовался большим успехом среди современников, особенно нравился его «превыспренний» тон. В. В. Капнист приветствовал его такими стихами:

Седьмь знатных городов Европы и Асии
Стязались кто из них Омира в свет родил?
Костров их спор решил:
Он здесь в стихах своих
России Отца стихов установил.

Да и сам Гнедич, начиная свою работу над Гомером, находился всецело под влиянием этого труда.
Александрийский стих в поэтике французского классицизма, господствовавшего тогда в нашей литературе, признавался обязательной формой эпической поэзии, и перевод Кострова надолго закрепил у нас эту форму стиха.
Тему об Ахиллесовом гневе, как типичный сюжет для эпической поэмы, упоминает и Сумароков в своей «Эпистоле», и Богданович в «Душеньке». Автор «Россиады» Херасков, подражавший в этой поэме Вергилию, в другой своей поэме «Владимир» откликается на недавнюю находку «Слова о полку Игореве», сравнивая ее автора с Гомером. Державин считает Гомера образцом художественного вкуса. Гомеру наряду с другими величайшими мировыми поэтами придавал высокое значение автор «Путешествия из Петербурга в Москву» (1790 г.) А. Н. Радищев. Под видом разговора с неизвестным писателем, повстречавшимся ему на станции в Твери, Радищев пишет: «Омир, Виргилий, Мильтон, Расин, Волтер, Шекеспир, Тассо и многие другие читаны будут, доколе не истребится род человеческий». Замечательно, что уже Радищев почувствовал натянутость установившейся в его время наклонности поэтов к применению ямбических стихов для эпической поэзии и высказал мысль, что поэмы Гомера надо переводить не ямбами, как Костров, а гексаметрами, чтобы приблизить перевод к подлиннику. Карамзин в 1796 г. перевел александрийскими стихами отрывок из песни VI «Илиады» под названием «Гектор и Андромаха». В 1808 г. отрывок из песни VII «Илиады» о единоборстве Гектора с Аяксом перевел Мерзляков. В противоположность своим предшественникам, он первый сделал свой перевод гексаметрами. Несколькими годами позже (в 1815 г.) Капнист сделал попытку перевода нескольких отрывков из «Илиады» размерами простонародной речи,[8] но эта попытка успеха не имела, и Державин отнесся к ней совершенно отрицательно.
Особой силы интерес к Гомеру достигает в начале XIX века. Он усилился в связи с развитием романтического направления в литературе. Уже Батюшков под влиянием Шиллера пишет стихотворение «Судьба Одиссея». Он же переводит из Мильвуа стихотворение «Гезиод и Омир соперники», где дана переделка античного сказания о состязании Гомера с Гесиодом. Пушкин еще юношей прочитал обе поэмы Гомера в французской переводе Битобе и в стихотворении «Городок» в число любимых поэтов называет Гомера. В 1823-1825 гг. появился прозаический перевод «Илиады», а в 1826-1828 гг. прозаический же перевод «Одиссеи» Мартынова. Полный прозаический перевод «Илиады», сделанный в 1820-1830 гг. по заказу Александра I профессором Петербургского университета Димитрием Поповым, хранится в Публичной библиотеке вмени Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.[9]
Но высший интерес к Гомеру нашел свое завершение в переводе «Илиады» Гнедича, который в полном виде появился в 1829 г. Для Гнедича этот перевод был действительно трудом всей жизни. Он потратил на него двадцать лет — с 1809 по 1829 г. Этот труд надо рассматривать не только как важное литературное явление, приобщившее наше общество и нашу литературу к одному из величайших произведений мировой поэзии и обогатившее нашу литературную речь новыми образами и выражениями, но и как результат большой научно-исследовательской работы, поскольку автор, занимаясь им, производил ценные изыскания для более глубокого понимания текста. Читая в литературных кругах отдельные части своего перевода, а также печатая их в различных повременных изданиях, он сумел заинтересовать своим делом многих друзей и знакомых и нашел у многих из них живой отклик. Выдающиеся знатоки античного мира С. С. Уваров и А. Н. Оленин[10] приняли участие в его работе и помогли ему специальными исследованиями по языку и археологии. Н. И. Гнедич прекрасно знал греческий язык и воспользовался для своего перевода лучшими научными изданиями текста. Первоначально он задался целью довести до конца начатый перевод Кострова и перевел пять песен (VII-XI), но, изучая глубже источники, он по совету С. С. Уварова[11] начал всю работу заново и стал переводить «Илиаду» гексаметром, по нескольку раз перерабатывая отдельно публикуемые ее части. Но и после издания полностью всего перевода Гнедич продолжал над ним работать для последующих изданий, и после его смерти найдено было много новых поправок в его личном экземпляре.
Характеризуя весь труд Гнедича в целом, весьма важно отметить те принципы, которыми он руководствовался. Он изложил их главным образом в предисловии к изданию 1829 г. Интересен его глубокий исторический подход, которого часто нехватало даже выдающимся ученым. «Надобно переселиться в век Гомера, сделаться его современником, жить с героями и царями-пастырями, чтобы хорошо понимать их». И он стремился дать в своем переводе подлинного, неприкрашенного Гомера, для чего «переводчику Гомера должно отречься от раболепства перед вкусом гостиных, перед сею утонченностию и изнеженностию обществ, которых одобрения мы робко ищем, но коих требования и взыскательность связывает, обессиливает язык». И свою задачу Гнедич понимал весьма широко: «Надо переводить нравы так же, как и язык». Он видел в мире гомеровских героев эпоху «юности человечества» и искал способов выразить его отличительные особенности. Стараясь передать текст Гомера так, как он его понимал, Гнедич путем кропотливых изысканий вырабатывал стих и соответствующий этому язык, в котором обыкновенные слова сочетаются с редкими и своеобразными архаизмами и славянизмами. «Отличительные свойства поэзии, языка и повествования Гомерова, — говорит он в предисловии, — суть простота, сила и важное спокойствие».
Потративши столько труда на изучение Гомера, Гнедич, что и естественно, не мог обойти и волновавший весь ученый мир в то время вопрос о происхождении гомеровских поэм. Этим вопросом Гнедич интересовался уже при начале своей работы. Отклики на него можно видеть в его поэме «Рождение Гомера» и в примечаниях к ней, в предисловии к переводу издания 1829 г., а также в заметках из его записной книжки. Он был знаком с сочинениями Вико, Вуда, Вольфа, Чезаротти, Фосса и др. и вынес отрицательное мнение о новой теории. «Сей скептицизм нашего времени, — писал он, — поднял из мрака гипотезы софистов александрийских, дабы ввести в сомнение то, о чем свидетельствует целый свет древний. Но сомнение далеко еще от истины». Полный негодования против этих «книжников», богатых завистью, но духом обедневших», он писал в своей поэме:

Гомера слава им представилась мечтой.
Тяжелым бременем, для одного безмерным,
И заблуждением гордясь неимоверным,
Они бессмертное наследие певца
Терзают и делят меж многими певцами.

Это — ясный ответ на «теорию малых песен» (см. выше стр. 116 сл.), О впечатлении, которое произвел перевод Гнедича в литературных кругах, лучше всего свидетельствует знаменитое двустишие Пушкина, относящееся к 1830 г.

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущенной душой.

Появление перевода Гнедича открыло новый мир перед русскими читателями. Пушкин это прекрасно выразил в стихотворении «С Гомером долго ты беседовал один» (1832). В глазах Пушкина потускнели теперь французские классики и Вергилий с его знаменитой «Энеидой». При сравнении с «Илиадой» она уже стала казаться Пушкину «немного тощей», а сам ее автор «чахоточным». Еще раньше, едва познакомившись с отрывками из нового перевода «Илиады» гексаметром, Пушкин обращается к Гнедичу с такими стихами:

О ты, который воскресил
Ахилла призрак величавый,
Гомера музу нам явил
И смелую певицу славы
От звонких уз освободил —
(Письмо к Гнедичу от 24 марта 1821 г.).

Вместе с Пушкиным переживали увлечение Гомером и Дельвиг, и Кюхельбекер и др. Интересовался Гомером и Крылов, который даже перевел отрывки из песни I «Илиады» и песни I «Одиссеи».
Точно так же был захвачен интересом к поэзии Гомера и Гоголь. Особенно ясно обнаруживается у него влияние Гомера во второй редакции «Тараса Бульбы» и в «Мертвых душах», которые он писал во время своего пребывания в Италии. В числе немногих любимых книг, какие были у него в это время в Риме, Анненков[12] называет «Илиаду» в переводе Гнедича (подлинника Гоголь не знал). В ожидании перевода «Одиссеи», над которым в то время работал Жуковский, Гоголь в письме к Языкову говорит, что «вся Россия приняла бы Гомера, как родного». Он высказывал уверенность, что «Одиссея» «произведет у нас влияние, как вообще на всех, так и отдельно на каждого». В последние годы жизни, когда Гоголь был во власти мистических и славянофильских настроений, он видит в Гомере средство нравственного возрождения. «На страждущих и болеющих от своего европейского совершенства, — пишет он, — «Одиссея» подействует. Много напомнит она им младенчески прекрасного, которое (увы!) утрачено, но которое должно возвратить себе человечество, как свое законное наследство».[13] Влияние гомеровского стиля с его богатыми сравнениями, повторениями и эпитетами можно видеть у Гоголя в «Тарасе Бульбе», написанном первоначально в 1833-1834 гг. и в окончательном виде опубликованном в 1841 г. Сюда принадлежат, например, такие места: «Как плавающий в небе ястреб, давши много кругов сильными крылами, вдруг останавливается распластанный на одном месте и бьет оттуда стрелой на раскричавшегося у самой дороги самца-перелела, так Тарасов сын Остап налетел вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею веревку». Или еще более обстоятельное сравнение при описании смерти Кукубенка. Любопытно трафаретное повторение вопросов Тараса: «А что, паны, есть еще порох в пороховницах? Не ослабела ли казацкая сила? Не гнутся ли казаки?» Самое описание битвы в виде ряда сцен единоборства между отдельными героями с чертами эпического гиперболизма, с речами героев, с отступлениями биографического характера, с сравнениями и эпитетами (например, земля-«глухоответная»), — все это живо напоминает Гомера. Все эти места, столь типичные для эпического стиля, появились впервые именно во второй редакции. Таким образом, было бы недостаточно видеть в этом отклики лишь русских народных песен и, в частности — украинских «Дум», которыми много пользовался Гоголь при работе над своей повестью. Не меньшее, если даже не большее, воздействие поэзии Гомера на Гоголя видно в «Мертвых душах». Здесь важны не отдельные частности, не внешние черты стиля (в которых также видно влияние Гомера), а прежде всего самая концепция произведения. Письма Гоголя к друзьям из времени его работы над «Мертвыми душами» полны рассуждений, касающихся «Одиссеи» в переводе Жуковского. Он пишет даже, что это дело он принимает так близко к сердцу, как свое собственное, и успех его рассматривает как успех собственного произведения. Самый перевод он характеризует со свойственным ему увлечением, как «венец всех переводов, когда-либо совершавшихся на свете, и венец всех сочинений, когда-либо сочиненных Жуковским».[14] В содержании поэмы, хотя и сказочном, он видит глубокое общечеловеческое значение и думает, что в ней содержится много поучительного. Разница культуры, разница мировоззрений, даже религии не может помешать этому, и всякий человек, пишет он, «извлечет из «Одиссеи» то, что ему следует из нее извлечь… то есть, что человеку везде, на всяком поприще, предстоит много бед, что нужно с ними бороться, — для того и жизнь дана человеку, — что ни в каком случае не следует унывать, как не унывал и Одиссей». Если вдуматься в тот смысл, который Гоголь влагает в «Одиссею», можно заметить, что это его толкование живо напоминает сюжет «Мертвых душ», словно из «Одиссеи» он заимствовал основную концепцию своего произведения — показать,, всю громаднонесущуюся жизнь» под углом зрения своего героя. Идею постепенного усовершенствования человека он предполагал провести в трех частях своей поэмы, как назвал он свое произведение, вызвав этим недоумение Белинского и многих других.
Не прошел Гоголь и мимо «гомеровского вопроса», высказав крайне отрицательное отношение к новым теориям. «Как глупы немецкие умники, — пишет он в одном из писем, — выдумавшие, будто Гомер -· миф, а все творения его — народные песни и рапсодии!» Особенное символическое значение приобретает для него образ самого Гомера: «слепец, лишенный зрения, общего всем людям, и вооруженный тем внутренним оком, которого не имеют люди!»
Достоевский также был под обаянием Гомера. То, что под конец его жизни было выражено им в речи о Пушкине, в ранние годы он уже связывал с Гомером. В письме к брату своему Михаилу Михайловичу 1840 г. (таким образом, даже ранее Гоголя) он писал, возражая против сопоставления Гомера с Виктором Гюго: «Гомер (баснословный человек, может быть, как Христос, воплощенный богом и к нам посланный) может быть параллелью только Христу, а не Гюго. Вникни в него, брат, пойми «Илиаду», прочти ее хорошенько (ты ведь не читал ее, признайся). Ведь в «Илиаде» Гомер дал всему древнему миру организацию и духовной и земной жизни, совершенно в такой же силе, как Христос — новому».
Высокого ценителя поэзия Гомера нашла в лице Белинского, который во многих своих статьях ставит его в образец как «бессмертного, вечно юного старца», как «простодушного гения», который «сосредоточил в лице своем всю современную мудрость», и особенно противопоставляет его наивную простоту и жизненность «нарядному щеголю» Вергилию. «»Илиада» и «Одиссея», — замечает он, — будучи национально-греческими созданиями, в то же время принадлежат всему человечеству». Он с большой чуткостью отметил высокое художественное значение таких сцен, как расставание Ахиллеса с Брисеидой в песни I, тоска Ахиллеса об убитом Патрокле в песни XXIII, встреча Приама с Ахиллесом в песни XXIV «Илиады», У Белинского мы находим замечательную характеристику поэмы Гомера: «Читая Гомера, вы видите возможную полноту художественного совершенства; но она не поглощает всего нашего внимания; не ей исключительно удивляетесь вы: вас более всего поражает и занимает разлитое в поэзии Гомера древнеэллинское мироощущение и самый этот древнеэллинский мир. Вы на Олимпе среди богов, вы в битвах среди героев; вы очарованы этой благородной простотой, этой изящной патриархальностью героического века народа, некогда представлявшего в лице своем целое человечество; но поэт остается у вас как бы в стороне, и его художество вам кажется чем-то уже необходимо принадлежащим к поэме, и потому вам как будто не приходит в голову остановиться на нем и подивиться ему». Вместе с Гнедичем, Гоголем и Жуковским Белинский протестует против отрицания единого авторства поэм.[15]
Пример Гнедича увлек затем Жуковского, который в 1842-1849 гг., не зная греческого языка, но пользуясь при работе деятельной помощью ученого Грасгофа в Дюссельдорфе, сделал полный перевод «Одиссеи». Еще ранее, в 1828 и в 1829 и затем в 1849-1851 гг. он перевел отдельные отрывки из песен I, VI, XVII-XX «Илиады». Увлекшись на склоне лет поэзией Гомера, он писал в 1845 г. И. В. Киреевскому: «Он [Гомер] — младенец, постигнувший все небесное и земное и лепечущий об этом на груди у своей кормилицы-природы. Это — тихая светлая река без волн, отражающая чистое небо, берега и все, что на берегах живет и движется; видишь одно верное отражение, а светлый кристалл отражающий как будто не существует. В письме к С. С. Уварову в 1847 г. Жуковский писал: «Перешедши на старости в спокойное пристанище семейной жизни, мне захотелось повеселить душу первобытною поэзиею, которая так светла и тиха, так животворит и покоит, так мирно украшает все нас окружающее, так не тревожит и не стремит ни в какую туманную даль… Муза Гомера озолотила много часов моей устарелой жизни». Жуковский придавал такое значение своему переводу, что называл его своим «лучшим, главным поэтическим произведением» (письмо от 11 ноября 1847 г.).[16]
Изменились времена: романтическое направление сменилось реалистическим. Но и тогда критик нового революционно-демократического направления — Чернышевский — признает высокие качества Гомера. Он видит в нем поэта «детски простого душой».[17] Отмечая относительность всех суждений о красоте, он указывает, что для понимания Гомера, как и всякого другого поэта прошлых времен, надо представить себе окружающие условия. «Если мы не перенесемся мыслью в патриархальное общество, песни Гомера будут оскорблять нас цинизмом, грубым обжорством, отсутствием нравственного чувства». С той же точки зрения он отмечает, что, хотя Гомер служит образцом[18] для новой эстетики, его «поэмы бессвязны».[19] В этом взгляде, по видимому, сказываются отклики западных теорий о дробном составе поэм.
Высокую оценку поэзии Гомера находим мы у Тургенева и Льва Толстого. Еще в 1840 г., находясь в Германии, Тургенев в письме от 8 сентября выражает сожаление, что не взял с собою Гомера. «Душа желает поплавать в эпическом море», — пишет он. (Он имеет в виду известный перевод Фосса.) Вот что писал Тургенев в своем ответе на магистерском экзамене в 1841 г.: «Поэмы Гомера представляют нам настоящий, лучше сказать, единственный образец эпической поэзии: и все, что желали бы мы встретить в подобного рода стихотворениях, в изобилии встречается нами в «Илиаде» и «Одиссее»: простота, сила, вдохновение, самое привлекательное описание древних нравов и обычаев, самое живое описание битв и много другого, чего нельзя исчерпать в немногих словах». Интересно, что, написав свои рассказ «Певцы», помещенный в «Записках охотника», он вспоминает Гомера. В письме к П. Виардо от 27 октября (7/XI) 1850 г. он говорит: «Детство всех народов сходно,, и мои певцы напомнили мне Гомера».
Понять Гомера, даже еще не читая его в подлиннике, сумел Л. Н. Толстой. В пору, когда он усердно изучал греческий язык, он уже уловил, как мало передают подлинную сущность Гомера все имеющиеся переводы. В письме к Фету от декабря 1870 г. он так представляет отношение между Гомером и его переводчиками: «Пошлое, но невольное сравнение: отварная дистиллированная вода и вода из ключа, ломящая зубы, с блеском и солнцем и даже соринками, от которых она еще чище и свежее. Можете торжествовать: без знания греческого нет образования».
И в наши дни А. М. Горькому гомеровский образ «презренного Ферсита» казался еще вполне жизненным в буржуазной журналистике.[20]
Как ни говорил Гнедич о простоте Гомера, он все-таки не передал ее надлежащим образом, и его перевод грешит излишней высокопарностью, а обилие архаизмов и славянизмов затрудняет понимание его языка. Уже Пушкин после восторженного отзыва о нем испытал разочарование. Перевод Жуковского, несмотря на то, что сделан не с подлинника, довольно близок к нему и значительно проще, чем перевод Гнедича. Однако оба эти перевода, сыгравшие важную роль в ознакомлении с поэзией Гомера и ставшие классическими, соответствовали взглядам своего времени на технику перевода и в настоящее время нуждаются· в уточнении и обновлении.
В 50-х годах XIX века сделал попытку перевести «Илиаду» (песни I-XII) языком и размером наших былин проф. Ордынский.[21] Однако эта попытка придать греческому произведению облкк иной культуры,, естественно, не имела успеха. Тогда же П. М. Леонтьев, знакомя нашу публику с знаменитым трудом Грота «История Греции», поддерживал отстаиваемую им теорию «основного ядра» (Пропилеи, т. II, отд. II,. стр. 1-99, М., 1857). В 60-х» годах обстоятельное исследование о Гомере написал наш выдающийся ученый Ф. Ф. Соколов в статье «Гомеровский вопрос» (Журн. Мин. Нар. Проев., 1886, №№ 11 и 12,. Труды Ф. Ф. Соколова, СПб., 1910, стр, 1-148), где он весьма обстоятельно и убедительно отстаивает точку зрения «единства». Другие наши ученые держались по преимуществу теории «основного ядра» (см. выше,, стр. 118 сл.). В 1896 г. выпустил новый перевод «Илиады» Н. Н. Минский (4-е изд. в 1935 г.). Написанный более современным языком, он уступает по точности Гнедичу и вместе С тем не передает величавости подлинника.
В наше время делалось и делается много попыток перевода отдельных мест из поэм Гомера и даже попыток полного их перевода, но они· не имеют серьезного научного значения. Недавно скончавшийся наш маститый писатель В. В. Вересаев на основе перевода Гнедича сделал новый перевод «Илиады», который отредактирован проф. И. И. Толстым. Перед самою своею смертью Вересаев успел закончить и перевод «Одиссеи» — совершенно независимо от перевода Жуковского.


[1] См. Н. К. Гудзий. История древней русской Литературы, М., 1945, стр. 96.
[2] А. Н. Пыпин. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских, СПб., 1857, стр. 306—316.
[3] А. Н. Пыпин. Указ. соч., стр. 61 сл.; А. С. Орлов. Переводные повести феодальной Руси и Московского государства XIIXVII вв., Л., 1934, стр. 43—45.
[4] А. С. Орлов. Древняя русская литература, М. —Л., 1937, стр. 263, 273 сл.
[5] А. Н. Пыпин. Указ, соч., стр. 50 сл.
[6] А. Н. Пыпин. История русской литературы, т. III, изд. 4–е, СПб., 1911, стр. 396.
[7] См. П. Шуйский. Русские переводы Илиады, „Лит. критик“, 1935, № 10 стр. 163.
[8] Чтения в Беседе любителей русского слова“, 1815, кн. 17
[9] Указание проф. С. И. Соболевского.
[10] Археологические труды А. Н. Оленина, т. I, в. I, СПб,, 1877.
[11] „Письмо к Н. И. Гнедичу о греческом гексаметре“, „Чтения в Беседе любителей русского слова“, 1813, кн. XIII.
[12] П. В. Анненков. Гоголь в Риме. Воспоминания и критические очерки, т. I, М., 1877, стр. 200.
[13] „Выбранные места из переписки с друзьями“, т. VII.
[14] Письма, т. III, стр. 11.
[15] Ср. В. Р. Лобанов. Белинский в его воззрениях на античный мир. Гермес, 1911, стр. 168-172, 190—194 и 216—221.
[16] О переводе Жуковского см. С. П. Шестаков, Жуковский, как переводчик Тонера (Чтения в Обществе любителей русской словесности при Казанском университете), Кавань, 1902; П. Н. Чербяев, Как ценили перевод „Одиссеи“ Жуковского современные в последующие критики“. Филол. записки, 1902, вып. IIIII.
[17] Чернышевский, О поэзии. Избранные философские сочинения. М., 1938, стр. 439.
[18] Чернышевский, Эстетические отношения искусства к действительности. Избранные философские сочинения, стр. 333.
[19] Там же, стр. 334.
[20] А. М. Горький, О литературе, стр. 452.
[21] Отечественные записки, 1853, тт. 86—88.

Ссылки на другие материалы: 

Гомер

Переводы Гомера 👍 | Школьные сочинения

Древнерусский читатель мог найти упоминания о Гомере (Омире, как его называли на Руси, следуя византийскому произношению) уже в “Житии” первоучителя Кирилла, а о троянской войне прочесть в переведенных уже в киевскую эпоху византийских всемирных хрониках. Первая попытка стихотворного приложения небольших фрагментов гомеровских поэм принадлежит Ломоносову. Тредиаковский перевел гекзаметром – тем же стихотворным размером, которым писал Гомер роман французского писателя Фенелона “Приключения Телемаха”, написанный по мотивам

“Одиссеи”, а точнее “Телемахии”, о которой упоминалось выше. “Телемахия” Тредиаковского содержала ряд вставок – прямых переводов с греческого.

Во второй половине XVIII века поэмы Гомера переводил Ермил Костров. В XIX веке были сделаны ставшие классическими переводы “Илиады” Гнедичем и “Одиссеи” Жуковским. По поводу перевода Гнедича Пушкин написал гекзаметром сначала такую эпиграмму: “Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера Боком одним с образцом схож и его перевод”.

Потом Пушкин тщательно вымарал эту эпиграмму и написал следующую: “Слышу умолкнувший звук

божественной эллинской речи Старца великого тень чую смущенной душой”. После Гнедича перевод “Илиады” был осуществлен еще и Минским, а затем, уже в советское время – Вересаевым, однако эти переводы были не столь удачны. Переводом же “Одиссеи” после Жуковского долгое время никто не занимался и все же через почти 100 лет после Жуковского “Одиссею” перевел Шуйский, а затем и Вересаев, но опять же, эти переводы не получили столь широкого распространения и признания.

VI. Заключение Поэмы “Илиада” и “Одиссея”, приписываемые слепому старцу Гомеру, оказали огромнейшее, ни с чем не сравнимое влияние на всю историю античной культуры, а позже и на культуру нового времени.

Огромное мастерство слагателя этих поэм, их эпохальность, красочность, колорит привлекает читателя и поныне, несмотря на огромную временную пропасть, лежащую между ними. К сожалению, великое множество вопросов, связанных с поэмами Гомера, еще не разрешены, и вряд ли будут разрешены уже когда-нибудь. Особенно остро стоит вопрос об авторстве этих поэм, но ничего действительно определенного на этот вопрос ответить нельзя, как нельзя было ответить и сто и тысячу лет назад.

При написании этой работы мы не ставили себе цель ответить на какие-либо вопросы, а просто попытались сделать некий небольшой общий обзор на тему о Гомере и его поэмах.

Полный перевод на русский илиады гомера. Анализ «Илиады» Гомера. Античные схолии к Илиаде

Илиада Гомера — полномасштабное художественное открытие, сделанное в колыбели мировой культуры — Древней Греции. Поэт воспел величественным гекзаметром (поэтическим размером) события троянской войны — противостояния греков и троянцев. Это одна из первых эпических поэм в истории человечества. Основу произведения составляет мифология, поэтому читателю представляется двухуровневая композиция, где ход борьбы на земле предопределен на Олимпе. Тем интереснее наблюдать характеры не только людей, но и Богов.

В 13 веке до н.э из северной части Греции пришли могущественные племена ахейцев, которые распространились по греческой земле, заняв южное побережье и острова эгейского моря. Микены, Тиринф и Пилос — крупнейшие города, в каждом из которых был свой царь. Ахейцы хотели заполучить малую Азию на восточном побережье, но там располагалось Троянское государство, столицей которого была Троя (Илион). Троянцы мешали свободной торговле греков в малой Азии, так как именно через Илион проходили товарные пути ахейцев. Жажда заполучения восточного побережья и свободного выхода для торговли и стала причиной войны 1200 года до н.э. Кровопролитная борьба вошла в историю под названием Троянская, а ее участниками стали ахейцы и троянцы. Троя была окружена стеной с зубцами, благодаря которой на осаждение этого города греки потратили 10 лет. Тогда ахейцы соорудили огромного коня, впоследствии названного Троянским, в знак преклонения царю Илиона, а ночью из деревянного дара вышли греческие воины, которые открыли ворота города и Троя пала.

Исследователи и ученые долгое время черпали сведения о событиях Троянской войны из трудов Гомера. История стала основой поэмы «Илиада».

Тематика и проблематика

Уже в первых строках поэмы Гомер раскрывает тематику «Илиады». Одна из тем — гнев Ахилла. Проблема ненависти выдвинута автором в своеобразной манере: он приветствует воинственность противоборствующих сторон, но в то же время сетует на бездумные потери. Недаром богиня раздора играет отрицательную роль в произведении. Так автор выражает свое стремление к миру. «Гнев Ахилла» направляет ход войны, поэтому мы полноправно можем назвать его эмоциональную возбужденность стержневой основой произведения. В ней сосредоточена человеческая слабость: мы не можем устоять, когда нами завладевает агрессия.

Впервые герой пылает ненавистью к Агамемнону. Вождь греков силой забирает Брисеиду – пленницу Ахилла. Герой отныне не учувствует в сражениях, таково наказание царю. Греки сразу начинают терпеть поражения одно за другим, а Ахилл не вступает в бой, даже когда Троянцы вплотную подходят к его лагерю. Агамемнон возвращает Брисеиду герою, в шатер заносят дары в качестве извинений, но Ахилл не смотрит на них. Светлые чувства не успевают занять голову героя, сюжетная линия вновь вспыхивает гневом Ахилла, на этот раз из-за убийства его друга Патрокла. Поскольку Ахилл не участвовал в сражениях, а греческая армия несла серьезные потери – Патрокл вызвался помочь воинам, облачившись в доспехи полубога, получив его воинов и колесницу. Жажда воинской славы помутняет сознание юного Патрокла, и, вступая в схватку с Гектором, он умирает.

Ахилл жаждет мести, теперь он объединяется с Агамемноном, ведь ни что так не сближает, как общий враг. Герой вызывает Гектора на бой, пронзает шею мечом и жестоко обходится с телом врага, привязав его к своей колеснице и протащив до самого лагеря. За свою жестокость он расплачивается сполна, ведь тоже падает на поле боя по воле богов. Так автор порицает агрессию и своенравие человека.

Тема чести главным образом раскрывается через противостоящих воинов Гектора и Ахилла, а смерть Троянского предводителя является предзнаменованием падения Трои. Поступок Ахилла по отношению к телу Гектора является бесчестьем, поэтому наказывается богами. Зато к троянскому воину были обращены должные почести, ведь он, по мнению Гомера, был человеком чести до конца.

Тема судьбы тоже затронута автором. Герои Гомера не имеют свободы воли, все они — заложники своей судьбы, предначертанной богами. Жители Олимпа полностью контролируют жизнь людей, выясняя через них свои отношения. Мифологическое сознание современников Гомера так представляло себе мир — через призму мифа. Ни одно действие не считали они случайным, везде находя божий промысел.

Проблематика произведения вмещает в себя основные человеческие пороки: зависть, мстительность, честолюбие, жадность, блуд и так далее. Эти преступные страсти одолевают даже богов. Все начинается с зависти, мстительности и себялюбия богинь, продолжается благодаря честолюбию, гордыне, жадности и похоти людей, а заканчивается их жестокостью, хитростью и глупостью. Каждое из этих качеств — проблема, которая, тем не менее, вечна. Автор считает, что пороки родились вместе с людьми и исчезнут они тоже, как явления одного порядка. В дурных чертах он видит не только негатив, но и источник многогранности жизни. Поэт несмотря ни на что воспевает людей такими, какие они есть.

В каком переводе лучше читать?

Перевод «Илиады» Гомера, безусловно, можно считать тяжелым творческим трудом, каждый автор старался «дотронуться» до событий Древней Греции, чтобы в полной мере передать и приблизить читателя к оригинальной поэме. Существует 3 авторских перевода, пользующихся спросом среди читателей – А.А.Сальникова, В.В.Вересаева и Н.И. Гнедича.

  1. Н.И. Гнедич стремился своим переводом приблизиться к Гомеровскому стилю, он хотел передать атмосферу эпохи, используя высокий стиль, и, на наш взгляд, у него это получилось. «Илиада» Гнедича написана гекзаметром, наполнена архаизмами и славянизмами. Именно в этом переводе читатель может прочувствовать выразительность языка и погрузиться «с головой» в Древнегреческий мир, несмотря на то, что текст достаточно сжатый. Данный перевод довольно тяжело читается из-за обилия устаревших слов, рассчитан на «искушенного читателя».
  2. В.В Вересаев заменил слова «очи», «брег», «в сонмах» на более простые и разговорные. Часть его перевода взята от Жуковского и Гнедина, и автор не скрывал этого, он считал, что хорошо написанные фрагменты других переводчиков можно использовать в своих трудах. Данный перевод читается легче, чем у Н.И. Гнедича и рассчитан на «неискушенного читателя».
  3. В переводе А.А. Сальникова появляется ровность ритма стихотворного произведения. Текст адаптирован для современного читателя и не составляет труда в прочтении. Данный перевод лучше всего подойдет для понимания сюжета «Илиады».
  4. Суть произведения

    В «Илиаде» Гомера описывается ход Троянской войны. Начинается все на свадьбе Пелея и Фетиды (родители Ахилла), на которой богиня раздора бросает золотое яблоко для «прекраснейшей». Это служит предметом спора между Герой, Афиной и Афродиотой, которые просят троянского царевича Париса рассудить их. Он отдает яблоко Афродите, так как та пообещала ему красивейшую из жен. Тогда-то Гера и Афина становятся непримиримыми врагами Трои.

    Поводом к войне послужила обещанная Афродитой прекраснейшая из жен Елена, которая была увезена Парисом от ее законного мужа Менелая. Он впоследствии соберет почти всю Грецию на войну против своего обидчика. Против Трои воюет Ахилл, но не ради восстановления справедливости и воссоединения семьи, он приехал в Трою за славой, ведь именно эта война разнесет его имя далеко за пределы Греции.

    Сражения проходят под пристальным наблюдением Богов, которые, как марионетками, управляют людьми, верша исход битвы.

    Ахилл был призван на войну Агамемноном, но он не воин своего Царя. Их взаимная ненависть друг к другу приносит первую роковую ссору. Ход войны меняется после того, как Агамемнон силой забирает Брисеиду, принадлежавшую, в виде воинского трофея, герою. Силы Троянцев резко начинают перевешивать после выхода из сражений Ахилла. Только смерть Патрокла возбуждает в герое настоящую жажду мщения. Он вонзает меч в горло Гектора (сын Троянского царя, убийца Патрокла), привязывает его тело к колеснице и едет так до своего лагеря. Месть затмевает разум героя.

    Царь Трои Приам просит отдать тело сына, взывая к чувствам Ахилла, ему удается пробудить сострадание в душе героя, и тот отдает тело, пообещав столько дней мира, сколько понадобится для погребения Гектора. Поэма заканчивается картиной погребения Троянского сына.

    Главные герои

    1. Ахилл – сын от последнего брака бога и земной женщины (Пелей и Фетида). Обладал невероятной силой и выносливостью, слабое место было скрыто в пятке. Один из главных героев Троянской войны, сражался со стороны Греции под формальным предводительством Агамемнона.
    2. Агамемнон – микенский царь. Корыстолюбивый. Его ссора с Ахиллом является центральным конфликтом «Илиады».
    3. Гектор – сын Троянского царя, пал от руки Ахилла. Настоящий защитник Трои, через данного персонажа раскрывается тема чести.
    4. Елена – виновница войны, дочь Зевса, жена Менелая.
    5. Зевс – бог громовержец, вершит исход войны.
    6. Приам – Троянский царь.
    7. Патрокл – друг Ахилла, которого он учит военному делу. Погибает от руки Гектора.
    8. Брисеида – наложница Ахилла, влюбляется в героя. Стала поводом ссоры Агамемнона и Ахилла.
    9. Менелай — муж Елены.
    10. Парис — царевич Трои, похититель Елены.

    Чем заканчивается поэма?

    «Илиада» Гомера заканчивается картиной погребения Гектора (сына Приама). В его лице видится предзнаменование падения Трои, хотя еще множество событий произойдет, прежде чем стены города будут захвачены.

    Скорбь Троянского Царя о сыне была велика, он готов рисковать своей жизнью, чтобы проститься с Гектором. Приам проникает в шатер Ахилла незамеченным, об этом позаботились боги. Царь привозит дары. Аполлон просил героя усмирить свою жестокость, но гнев за смерть друга не утихает. Троянский царь падает на колени и взывает к чувствам сострадания Ахилла, ведет речь об отце героя Пелее, который так же ждет сына с войны живым, а Приам теперь одинок, ведь Гектор был его единственной надеждой. Самоотверженность и отчаянье, которые поставили на колени Царя перед воином, трогают потаенные уголки души Ахилла. Царь просит тело сына, чтобы похоронить с почестями, они вместе плачут, гнев утихает, и герой отдает Гектора Приаму. Ахилл так же обещает столько дней мира и военного бездействия, сколько потребуется для погребения Троянского вождя по всем правилам.

    Над телом павшего воина плачет Троя. Погребальный костер оставляет лишь прах от тела Гектора, который помещается в урну и опускается в могилу. Сцена заканчивается поминальным пиром.

    Значение «Илиады» в культуре

    Гомер поэмами «Илиада» и «Одиссея» открывает новую литературную страницу в истории.

    В «Илиаде» сливаются воедино история и мифы, боги очеловечиваются, а люди прекрасны, как боги. Тема чести, поднятая здесь Гомером, потом неоднократно поднимется другими писателями. Поэты средних веков стали переделывать поэмы «на свой лад», дополнив «Илиаду» «Троянскими сказаниями». Эпоха ренессанса принесла большое число переводчиков, интересующихся творчеством Гомера. Именно в этот период произведение набирает популярность и за одно столетие принимает облик, приближенный к тому тексту, который мы можем прочитать сейчас. В век просвещения появляется научный подход к поэме, ее содержанию и автору.

    Гомер не только открыл литературную страницу в истории, но и вдохновил и до сих пор вдохновляет читателей. От «Илиады» и «Одиссеи» появятся художественные приемы, став основой творчества Старого Света. А Образ слепого автора плотно войдет в представления о писателе Европейского типа.

    Интересно? Сохрани у себя на стенке!

Желающие изучать Гомера должны начать, конечно, с изучения самого текста. Не владеющие греческим языком должны начать изучение русских переводов, которые, между прочим, обладают высокими качествами, так что ими по праву может гордиться русская литература.

«Илиаду» полностью впервые перевел известный русский писатель и представитель пушкинской школы Н. И. Гнедич в 1829 г. Последние издания этого перевода появились уже в советское время. Это: Гомер, Илиада, перевод Н. И. Гнедича. Редакция и комментарий И. М. Троцкого при участии И. И. Толстого. Статьи песнь Ф. Преображенского, И. М. Троцкого и И. И. Толстого, Academia. M.-Л., 1935. В том же 1935 г. это издание появилось в этом же издательстве в большом формате и улучшенном виде. Недавно перевод Гнедича появился целиком в собрании собственных стихотворений этого переводчика в большой серии «библиотека поэта»: Н. И. Гнедич, Стихотворения. Вступительная статья, подготовка текста и примечания И. Н. Медведевой, Л., 1956. Перевод Гнедича вызвал большую литературу, так как в свое время он явился замечательным образцом переводческого искусства и не утерял своего значения до настоящего времени. Гнедичу удалось при достаточной близости к подлиннику воспроизвести бодрую гомеровскую жизнерадостность и героизм, которые совместились здесь с высокой и пышной, хотя в то же самое время и легкой торжественностью. Современного читателя Гнедича оттолкнет, может быть, только обилие славянизмов, которые, однако, при более глубоком историческом подходе обнаруживают высокий художественный стиль, нисколько не мешающий легкости и подвижности речевой техники перевода. О том, что перевод Гнедича основан на винкельмановской оценке античности и на поэтике пушкинской школы, читатель может убедиться, познакомившись со специальной работой А. Кукулевича «Илиада» в переводе Н. И. Гнедича в «Ученых записках Ленинградского государственного университета», № 33, серия филологической науки, выпуск 2, Л., 1939. Филологическую и стилистическую характеристику перевода Гнедича в сравнении с греческим подлинником дает И. И. Толстой в статье «Гнедич как переводчик «Илиады», напечатанной в указанном выше издании перевода Гнедича в 1935 г., страница 101–106 (в примечаниях к переводу Гнедича в этом издании указываются расхождения Гнедича с подлинником).

К сожалению, новейшее переиздание Гнедича не содержит тех аннотаций Гнедича к каждой песни «Илиады», без которых изучение поэмы весьма затрудняется. Аннотации эти составлены Гнедичем весьма внимательно, даже с пометкой номеров стихов для каждой отдельной темы. Поэтому приходится рекомендовать и иметь в виду также и старое издание Гнедича. Таково — «Илиада» Гомера, перевод Н. И. Гнедича, редактированный С. И. Пономаревым, издание 2, Спб., 1892. В этом издании содержатся также полезные статейки Пономарева и самого Гнедича. Тот же перевод — М., Спб., 1904, Спб., 1912.

Поскольку перевод Гнедича к концу XIX в. уже оказался устаревшим, то появилась потребность дать перевод «Илиады» в упрощенном виде, без всяких славянизмов и на основе только современного русского литературного языка. Такой перевод и предпринял Н. И. Минский в 1896 г. Последнее переиздание этого перевода: Гомер, Илиада, перевод Н. И. Минского. Редакция и вступительная статья песнь Ф. Преображенского, М., 1935. Перевод Минского отличается прозаическим характером и часто производит впечатление подстрочника. Тем не менее для тех, кто не понимает или не любит славянизмов Гнедича, перевод этот имеет большое значение и сыграл в свое время немалую роль. Научный анализ этого перевода можно найти в рецензии С. И. Соболевского в «Журнале Министерства Народного Просвещения», 1911, № 4 (отд. 2), страница 346–360.

Наконец, в последнее время появился еще третий полный русский перевод «Илиады»: Гомер, Илиада, перевод В. Вересаева, М.-Л., 1949. Перевод Вересаева пошел еще дальше Минского. Воспользовавшись многими удачными выражениями Гнедича и Минского, Вересаев тем не менее понимает Гомера чересчур фольклорно и старается пользоваться разного рода народными и псевдонародными выражениями, отчасти даже не совсем пристойного характера. Правда, слишком возвышенный и слишком торжественный стиль «Илиады» является в настоящее время большим преувеличением. Но многочисленные натуралистические и даже бранные выражения, которыми изобилует перевод Вересаева, встретили критику со стороны С. И. Радцига в его рецензии в «Советской книге», 1950, № 7. сравните также рецензию М. Е. Грабарь-Пассек и Ф. А. Петровского в «Вестнике древней истории», 1950, № 2, страница 151–158.

Что касается «Одиссеи», то ее классический перевод принадлежит В. А. Жуковскому и сделан в 1849 г. Последние его переиздания относятся уже к советскому времени: Гомер, Одиссея, перевод В. А. Жуковского. Статья, редакция и комментарий И. М. Троцкого при участии И. И. Толстого. Асаdemia, M.-Л., 1935. То же самое издание было повторено в большом формате. Имеется также другое издание: Гомер, Одиссея. Перевод В. А. Жуковского, редакций и вступительная статья П. Ф. Преображенского, ГИХЛ, М., 1935. В самое последнее время появилось в роскошном виде издание — Гомер, Одиссея, перевод В. А. Жуковского, М., 1958 (подготовка текста В. П. Петушкова, послесловие и примечания С. В. Поляковой). Издание это сделано по последнему прижизненному изданию В. А. Жуковского и сверено с рукописью и корректурой переводчика. Кроме того, в тексте В. А. Жуковского произведена транслитерация согласно современному произношению греческих имен, поскольку в переводе самого Жуковского многие имена писались еще архаическим способом. Это издание необходимо считать лучшим из всех изданий «Одиссеи» после смерти В. А. Жуковского. Весьма важно также и то, что в этом издании печатаются перед каждой песнью поэмы составленные В. А. Жуковским подробные аннотации, весьма облегчающие изучение поэмы. Из новых изданий этого перевода аннотации сохранены только в издании — «Одиссея» Гомера в переводе В. А. Жуковского, издание «Просвещение», СПб. (год не указан).

Перевод этот до самого последнего времени был единственным, так как его высокое художественное достоинство никогда не подвергалось сомнению. Все знали, что перевод этот отражает на себе стиль сентиментального романтизма. Но все прощали Жуковскому эту особенность его перевода, поскольку всех пленила его яркая красочность и выразительность, его легкий и понятный русский язык, его постоянная поэтичность и доступность. Тем не менее Жуковский допускал слишком большую неточность в своем переводе, внося не принадлежащие Гомеру эпитеты, разные выражения и даже целые строки и сокращая другие. Научное представление об особенностях перевода Жуковского можно получить по статье С. Шестакова «В. А. Жуковский как переводчик Гомера», напечатанной в «Чтениях в обществе любителей русской словесности в память А. С. Пушкина», XXII. Казань, 1902. сравните также статью И. И. Толстого «»Одиссея» в переводе Жуковского», напечатанную в указанном выше издании, 1935.

Но в переводе Жуковского было еще и то, что стали понимать отчетливо только в советское время, а именно идеология и картины старого московского боярства и слабое понимание подлинного гомеровского и чисто языческого героизма. Учитывая все эти особенности перевода Жуковского, П. А. Шуйский впервые почти через 100 лет решился состязаться с Жуковским, после которого никто не решался перевести «Одиссею» заново: Гомер, Одиссея, перевод (размером подлинника) П. А. Шуйского под редакцией А. И. Виноградова. Свердловск. 1948. Действительно, Шуйский избежал упомянутых особенностей перевода Жуковского; однако, стремясь к буквальной передаче подлинника, Шуйский постоянно впадает в излишний прозаизм, причем с поэтической точки зрения сильно страдает также и техника его стиха. Перевод Шуйского нашел для себя отрицательную оценку в рецензии Ф. А. Петровского и М. Е. Грабарь-Пассек в «Вестнике древней истории», 1950, № 3, страница 151–158. Несколько менее сурово судит о переводе Шуйского А. А. Тахо-Годи в статье «О новом переводе «Одиссеи» в «Учен. записках Московского областного педагогического института», т. XXVI, страница 211–225. М., 1953. Этот автор указывает на заслуги Шуйского по сравнению с Жуковским. Однако он отмечает также прозаизм, неудачное стихосложение, а главное, ориентировку переводчика на устаревший текст, который теперь до неузнаваемости исправляется новейшими редакторами в связи с прогрессом филологической науки.

Наконец, имеется и еще один перевод «Одиссеи», принадлежащий упомянутому выше В. Вересаеву и обладающий теми же особенностями, что и его перевод «Илиады»: Гомер, Одиссея, перевод В. Вересаева. Редакция И. И. Толстого, М., 1953.

Имеет значение также издание: Гомер. Поэмы, сокращенное издание. Подготовка текста поэм, пересказ мифов троянского цикла, примечания и словарь А. А. Тахо-Годи, вступительная статья и научная редакция А. И. Белецкого, Детгиз, М.-Л., 1953. Издание это, созданное для юношества, имеет преимущество, которое как раз важно для начинающих. Кроме прекрасной статьи А. И. Белецкого, здесь дается пересказ всех главнейших мифов о Троянской войне, без которого невозможно разобраться в сюжете поэм. И, кроме того, текст «Илиады» и «Одиссеи» расположен здесь не в порядке самих поэм (порядок этот, как сказано выше, довольно запутанный), но в порядке протекания самих событий, нашедших для себя изображение в этих поэмах. Поэтому начинающие изучать Гомера получают здесь как бы единое и цельное, вполне последовательное развертывание сюжета.

Таким образом, русские переводы Гомера имеются в достаточном количестве, и каждый из этих переводов по-своему обладает всеми чертами большой переводческой культуры. Тот, кто не владеет греческим языком, должен воспользоваться указанными выше рецензиями на эти переводы. Эти рецензии, несомненно, помогут ему как ориентироваться в стиле этих переводов, так и в степени близости их к греческому подлиннику.

Время и место создания «Илиады» и «Одиссеи»

Всё это указывает на родовой характер гомеровского общества, которое находится на грани разложения и перехода к рабовладельческому строю. В поэмах «Илиада» и «Одиссея» уже налицо имущественное и социальное неравенство, разделение на «лучших» и «худых»; уже существует рабство, которое, правда, сохраняет патриархальный характер: рабы – в основном пастухи и домашние слуги, среди которых есть привилегированные: такова Евриклея, няня Одиссея; таков пастух Евмей, который действует вполне самостоятельно, скорее, как друг Одиссея, чем как раб его.

Торговля в обществе «Илиады» и «Одиссеи» уже существует, хотя она еще мало занимает мысли автора.

Следовательно, создатель поэм (олицетворенный в личности легендарного Гомера) – представитель греческого общества VIII–VII вв. до н. э., находящегося на грани перехода от родоплеменного быта к государственному.

Материальная культура, описанная в «Илиаде» и «Одиссее», убеждает нас в том же: автор хорошо знаком с употреблением железа, хотя, стремясь к архаизации (особенно в «Илиаде»), указывает на бронзовое вооружение воинов.

Поэмы «Илиада» и «Одиссея» написаны в основном на ионийском диалекте, с примесью эолийских форм. Это означает, что местом создания их была Иония – острова Эгейского моря или Малая Азия. Отсутствие же в поэмах упоминаний о городах Малой Азии свидетельствует об архаизаторских стремлениях Гомера, воспевающего древнюю Трою.

Композиция «Илиады» и «Одиссеи»

Гомер сочувствует в поэме «Илиаде» воинам обеих враждующих сторон, но агрессивность и грабительские стремления греков вызывают у него осуждение. Во II книге «Илиады» поэт вкладывает в уста воина Терсита речи, клеймящие алчность военачальников. Хотя описание внешности Терсита указывает на стремление Гомера выразить свое осуждение его речам, однако речи эти весьма убедительны и по существу в поэме не опровергнуты, значит, мы можем предполагать, что они созвучны мыслям поэта. Это тем более вероятно, что упреки, брошенные Терситом Агамемнону , почти аналогичны тяжким обвинениям, которые предъявляет ему же Ахилл (ст. 121 сл.), а тот факт, что Гомер сочувствует словам Ахилла, сомнения не вызывает.

Осуждение в «Илиаде» войны, как мы видели, звучит не только в устах Терсита. Сам доблестный Ахилл, собираясь вернуться в войско, чтобы отомстить за Патрокла, говорит:

«О, да погибнет вражда от богов и от смертных, и с нею
Гнев ненавистный, который и мудрых в неистовство вводит!»
(Ил., кн. XVIII , ст. 107–108).

Очевидно, что если бы прославление войны и мести было целью Гомера, то действие «Илиады» завершилось бы убиением Гектора, как это было в одной из «киклических» поэм. Но для Гомера важно не торжество победы Ахилла, а моральное разрешение его гнева.

Жизнь в представлении поэм «Илиада» и «Одиссея» настолько привлекательна, что Ахилл, встреченный Одиссеем в царстве мертвых, говорит, что он предпочел бы тяжелую жизнь поденщика царствованию над душами умерших в преисподней.

В то же время, когда нужно действовать во имя славы родины или ради близких людей, герои Гомера презирают смерть. Сознавая свою неправоту в том, что он уклонился от участия в боях, Ахилл говорит:

«Праздный, сижу пред судами, земли бесполезное бремя»
(Ил., кн. XVIII, ст. 104).

Гуманизм Гомера, сострадание человеческому горю, восхищение внутренними достоинствами человека, мужеством, верностью патриотическому долгу и взаимной привязанностью людей достигает ярчайшего выражения в сцене прощания Гектора с Андромахой (Ил., кн. VI , ст. 390–496).

Художественные особенности «Илиады» и «Одиссеи»

Образы гомеровских героев до некоторой степени статичны, т. е. характеры их освещены несколько односторонне и остаются неизменными от начала и до конца действия поэм «Илиада» и «Одиссея», хотя каждый персонаж имеет свое лицо, отличное от других: в Одиссее подчеркивается изворотливость ума, в Агамемноне – надменность и властолюбие, в Парисе – изнеженность, в Елене – красота, в Пенелопе – мудрость и постоянство жены, в Гекторе – мужество защитника своего города и настроение обреченности, так как должен погибнуть и он, и его отец, и его сын, и сама Троя.

Односторонность в изображении героев обусловлена тем, что большинство из них предстает перед нами только в одной обстановке – в бою, где не могут проявиться все черты их характеров. Некоторое исключение составляет Ахилл, так как он показан в отношениях с другом, и в битве с врагом, и в ссоре с Агамемноном, и в разговоре со старцем Приамом, и в других ситуациях.

Что касается развития характера, то оно еще недоступно «Илиаде» и «Одиссее» и вообще литературе доклассического периода Древней Греции. Попытки такого изображения мы находим лишь в конце V в. до н. э. в трагедиях Еврипида .

Что же касается изображения психологии героев «Илиады» и «Одиссеи», их внутренних импульсов, то о них мы узнаем из их поведения и из их слов; кроме того, для изображения движений души Гомер использует весьма своеобразный прием: вмешательство богов. Например, в I книге «Илиады», когда Ахилл, будучи не в силах стерпеть оскорбление, вынимает меч, чтобы напасть на Агамемнона, кто-то сзади вдруг хватает его за волосы. Оглянувшись, он видит Афину, покровительницу треков, которая не допускает убийства.

Подробность, детальность описаний, характерные для «Илиады» и «Одиссеи», особенно проявляются в таком часто употребляемом поэтическом приеме, как сравнение: гомеровские сравнения иногда настолько развернуты, что превращаются как бы в самостоятельные рассказы, оторванные от основного повествования. Материалом для сравнения в поэмах служат чаще всего природные явления: животный и растительный мир, ветер, дождь, снег и т. п.:

«Он устремился как лев горожитель, алкающий долго
Мяса и крови, который, душою отважной стремимый,
Хочет на гибель овец, в их загон огражденный ворваться;
И, хотя перед оградою пастырей сельских находит,
С бодрыми псами и копьями стадо свое стерегущих,
Он, не изведавши прежде, не мыслит бежать из ограды;
Прянув во двор, похищает овцу, либо сам под ударом
Падает первый, копьем прободенный из длани могучей.
Так устремляла душа Сарпедона, подобного богу»
(Ил., кн. XII , ст. 299–307).

Иногда эпические сравнения поэм «Илиады» и «Одиссеи» призваны создать эффект ретардации , т. е. замедления хода повествования путем художественного отступления и отвлечения внимания слушателей от основной темы.

«Илиаду» и «Одиссею» роднят с фольклором и гиперболы: в XII книге «Илиады» Гектор, атакуя ворота, швыряет в них такой камень, который и два сильнейших мужа с трудом приподняли бы рычагами. Голос Ахилла, бегущего вызволить тело Патрокла, звучит, как медная труба, и т. п.

О песенно-народном происхождении поэм Гомера свидетельствуют также так называемые эпические повторы: отдельные стихи повторяются полностью или с небольшими отклонениями, и таких стихов в «Илиаде» и «Одиссее» насчитывается 9253; таким образом, они составляют третью часть всего эпоса. Повторы широко применяются в устном народном творчестве потому, что они облегчают певцу импровизацию. В то же время повторы – моменты отдыха и ослабления внимания для слушателей. Повторы облегчают и восприятие слышимого. Например, стих из «Одиссеи»:

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос»
(пер. В. А. Жуковского).

переключал внимание аудитории рапсода на события следующего дня, означая, что наступило утро.

Часто повторяемая в «Илиаде» картина падения воина на поле битвы нередко выливается в формулу с трудом валимого дровосеками дерева:

«Пал он, как падает дуб или тополь серебрянолистный»
(пер. Н. Гнедича).

Иногда словесная формула призвана вызывать представление о громе, который возникает при падении облаченного в металлические доспехи тела:

«С шумом на землю он пал, и взгремели на мертвом доспехи»
(пер. Н. Гнедича).

Когда боги в поэмах Гомера спорят между собой, бывает, что один говорит другому:

«Что за слова у тебя из ограды зубов излетели!»
(пер. Н. Гнедича).

Повествование ведется в эпически бесстрастном тоне: в нем нет признаков личного интереса Гомера; благодаря этому создается впечатление объективности изложения событий.

Обилие в «Илиаде» и «Одиссее» бытовых деталей создает впечатление реалистичности описываемых картин, но это так называемый стихийный, примитивный реализм.

Приведенные выше цитаты из поэм «Илиада» и «Одиссея» могут дать представление о звучании гекзаметра – поэтического размера, придающего несколько приподнятый торжественный стиль эпическому повествованию.

Переводы «Илиады» и «Одиссеи» на русский язык

В России интерес к Гомеру начал понемногу проявляться одновременно с усвоением византийской культуры и особенно возрос в XVIII в., в эпоху русского классицизма.

Первые переводы «Илиады» и «Одиссеи» на русский язык появились во времена Екатерины II : это были либо прозаические переводы, либо стихотворные, но не гекзаметрические. В 1811 г. были опубликованы первые шесть книг «Илиады» в переводе Е. Кострова александрийским стихом, который считался обязательной формой эпоса в поэтике французского классицизма, господствовавшего в то время в русской литературе.

Полный перевод «Илиады» на русский язык размером подлинника был сделан Н. И. Гнедичем (1829), «Одиссеи» – В. А. Жуковским (1849).

Гнедичу удалось передать и героический характер повествования Гомера, и некоторый его юмор, но его перевод изобилует славянизмами, так что уже к концу XIX в. он стал казаться слишком архаичным. Поэтому опыты перевода «Илиады» возобновились; в 1896 г. вышел новый перевод этой поэмы, сделанный Н. И. Минским на основе более современного русского языка, а в 1949 г.– перевод В. В. Вересаева, еще более упрощенным языком.

2. Оригинал и перевод. Вдобавок для русского читателя встает проблема языка и перевода — кто ж у нас знает древнегреческий. Раньше его изучали в классических гимназиях, но классическое образование сильно ужали еще в царской России, и поделом: нужно было освободить учебное время для современных языков и для дисциплин, необходимых в реальной жизни, — физики, химии, биологии, для расширения математики. Латынь осталась в юридических и медицинских вузах, а древнегреческий — только в университетах на классических отделениях филологических факультетов. Так что — перевод.

Само собой понятно, что художественное поэтическое произведение требует художественного поэтического перевода. Все мы знаем, что это очень трудно, но все же возможно. Есть отличные переводы сонетов Шекспира — переводы С. Маршака и А. Финкеля. Есть хорошие переводы стихов Гёте и Гейне. Особенно удаются переводы стихов, когда этим занимаются большие поэты. Почему же «Илиада» и «Одиссея» в переводах не производят впечатления настоящей поэзии, музыки слова?

Древние греки несомненно получали эстетическое наслаждение от прослушивания гомеровского эпоса. Такое же наслаждение получают от чтения «Илиады» и «Одиссеи» немногие современные филологи-классицисты, свободно владеющие древнегреческим языком. Тем, кто пользуется переводом, это совершенно недоступно.

Между тем русских стихотворных переводов гомеровского эпоса много (перечень их см. в кн.: Егунов 1964), и есть очень хорошие переводы на русский язык. Перевод Гнедича, сделанный во времена Пушкина, торжественно-медлителен, переполнен архаизмами (словами церковно-славянского языка) и этим близок к оригиналу. Более того, Гнедич изобретал новые слова для гомеровского эпоса. Колесничие у него «бодатели коней». Это от слова «бодец», обозначавшего в древнерусском стрекало. Ныне и «стрекало» уже непонятное слово. Этим термином обозначалась острая палка, которой управляли конями с колесницы вместо вожжей — кололи в правую сторону крупа или в левую. Кони у Гнедича снабжаются эпитетом «звуконогие», герой Гектор — «шлемоблещущий», и еще много таких составных эпитетов.

Это нарушение легкости понимания — не упущение переводчика, а передача свойств оригинала. Ведь речь Гомера — не обиходная древнегреческая речь, а «искусственный язык» (точнее, диалект), сформированный в среде аэдов (эпических певцов) из разных греческих диалектов, с изрядным количеством архаизмов, иностранных слов, редких выражений (Meister 1921). Таким способом певцы создавали «высокий штиль». Ведь и в русском эпосе нечто подобное. В русском быту не употребляются выражения «а и возговорит…» или «ой ты гой еси…». Перевод Гнедича — несомненно, шедевр русской литературы. Вот как выглядит начало поэмы у Гнедича:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля) —
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.

Через сто с лишним лет после Гнедича за перевод взялся писатель В. В. Вересаев — его перевод на вполне современный язык живее, понятнее, но лишен величавости. То же начало выглядит у Вересаева так:

Пой, богиня про гнев Ахиллеса, Пелеева сына,
Гнев проклятый, страданий без счета принесший ахейцам,
Много сильных душ героев пославший к Аиду,
Их же самих на съеденье отдавший добычею жадным
Птицам окрестным и псам. Это делалось волею Зевса
С самых тех пор, как впервые, поссорясь, расстались враждебно
Сын Атрея, владыка мужей, и Пелид многосветлый.~~

Кое-где Гнедич разнообразил гекзаметр, заменяя дактиль в некоторых стопах двухдольным размером — хореем или спондеем. Этой деталью можно здесь пренебречь.

Но в греческом языке, так же как в немецком или английском, есть долгие и короткие гласные. Например, в английском «биит» (beat) — это «удар», а «бит» (bit) — это «крошка», «маленький кусочек». В немецком: «каан» (Kahn) — это «челнок», а «кан» (капп) — это «может». В греческом буква «эта» (η) обозначает долгое «э», а буква «эпсилон» (ε) — короткое, «омега» (ω) — долгое «о», а «омикрон» (о) — короткое, и т. д. Так вот греческий стих был основан на чередовании долгих и коротких слогов.

_.._.._.._.._.._..

В русском же языке деления на долгие и короткие нет, поэтому русская копия гекзаметра основана на чередовании ударных и безударных, как это обычно для русского стиха. Стало быть, греческая стопа гекзаметра оказывается четырехдольной (долгий слог равен двум коротким), а русская стопа — трехдольной. То есть другая ритмика. Разница — как между танго (или, скажем, торжественным маршем) и вальсом. Это во-первых. А во-вторых, греческий стих получается длиннее русского примерно в полтора раза. Это создает впечатление гораздо большей протяженности, медлительности. Тут другое дыхание.

При всем совершенстве перевода одноглазого Гнедича, Пушкин встретил его злой эпиграммой, которую он не напечатал и тщательно вымарал в рукописи, понимая, что обнародование ее будет несправедливо. Литературоведы восстановили ее текст. Вот он:

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.

И Белинский был против «русского гекзаметра». Он говорил, что Гомера надо переводить «мерной прозой», то есть свободным стихом или чем-то вроде того.

Далее, у всех переводчиков «Илиада» рассчитана на декламацию или чтение. А на деле она в древности пе лась под аккомпанемент лиры. Она должна быть распевной, как русские былины. Ни один из существующих ныне переводов петь или хотя бы возглашать речитативом под аккомпанемент какого-либо струнного инструмента нельзя, не получается.

Все переводили Гомера как книжного поэта, литератора, хотя и древнего. А это был народный певец, акын, гусляр, не знавший грамоты. Возможно, действительно слепец. Его стихия — фольклор. Он помнил много народных песен об эпических героях и сам сочинял новые песни о тех же героях, каждый раз импровизируя. Но его импровизации ходили испытанными ходами, варьируя традиционные сюжеты. У него типичные признаки народного певца — это открыли Милмэн Пэрри и Элберт Лорд. Эти признаки: постоянные, как бы примороженные к объектам эпитеты (вроде русских «стрела каленая», «девица красная» и «добрый молодец»). Это также традиционные формулы-выражения (как русские «что ни в сказке сказать, ни пером описать», «я там был, мед-пиво пил» и т. д.). Почти после каждой речи одного из героев — «Так произнес…». После описания почти каждого отряда — стандартное завершение: «Сорок за ним кораблей под дружиной примчалося черных».

У певца множество повторов (целыми строками и «строфами» — до трети всего текста). Он этими заученными формулами и кусками текста пользуется, как книжный поэт — словами. Это позволяет ему свободно развивать повествование, не задумываясь над тем, какие слова и фразы употребить. Сразу вставляет готовое предложение из запасов памяти. В его речи масса частиц и союзов в роли частиц — как в русском эпосе (типа русских «да», «ведь», «да как» и т. п.), — они заполняют ритмические пробелы, делая речь падкой, но не такой экономной, как литературная.

Переводчики же невольно «улучшают» его, подчищают, приглаживают, превращают его народную речь в литературную, книжную. Они убирают повторы, разнообразят язык, выбирают более экспрессивные выражения, яркие образы. Вместо «так произнес» проставлены разные варианты: то «рек он», то «так он взывал», то «слово скончал». Разумеется, все это не значит, что нужно уподобить перевод русским былинам, уснастить речь выражениями «ой да ты», «гой еси» и т. п. Не стоит начинать поэму сугубо по-русски: «Уж ты гнев да воспой, богинюшка, как Ахиллеса-то свет Пелеевича…» Не нужно создавать «Гомера в зипуне».

Но и такой перевод был — это перевод «барона Брамбеуса» — О. И. Сенковского, востоковеда, журналиста и писателя первой половины XIX века. Вот как звучит начало «Илиады» в его переводе:

Спой, богиня, про бешенство Пелеевича Ахилла,
Окаянное, что тьму кручин на греков взвалило.
Многие-то побросало оно в Ад крепкие души
Богатырские, трупами же их угостило собак
Да воронов всех (Юпитера то свершалась воля!..)
С тех пор, то есть, как впервые разошлись, побранившись,
Атреич, царь мужей, и божеский Ахилл!

Атреича лучше оставить для пародий, но народность и распевность должны чувствоваться.

На каждом шагу в переводах встречаются смысловые нарушения. С первых же слов. У Гнедича: «Гнев, богиня воспой, Ахиллеса, Пелеева сына…» В греческом оригинале первое слово — Μηνιν «обиду». Петь надлежало про обиду, а не про гнев. Гнев проистекал из обиды. С объяснения, на что обиделся Ахилл (Ахиллей), и начиналась поэма. Причем поэма не воспевает гнев Ахилла, а осуждает. В оригинале «пой про обиду» (у Beресаева ближе к подлиннику: «пой про гнев»), а поскольку это — начало, то лучше «спой про обиду», но чтобы не было слишком фамильярно — «заведи песнь про обиду».

Греческий герой Ахиллеус (Ἀχιλλεύς), имя которого не входило в русский размер, назван у Гнедича Ахиллесом (и это стало традиционным), позже он стал Ахиллом. Но в гомеровской речи он входит в целую систему однотипно названных героев, образующих древнее поколение в эпосе. Все они на -еус, а переводятся всегда на -ей (окончания -ус, -ос в русском языке отсекаются): Одиссей, Идоменей, Нелей, Пелей, Эврисфей, Менесфей, Тезей, Эрехтей. Обычно не стоит отступать от литературной традиции, но в случае с Ахиллом — надо: он — представитель целого поколения героев и, следовательно, он — Ахиллей.

Значит, более близок к подлиннику как по звучанию, так и по смыслу был бы такой примерно перевод начала поэмы:

Заведи-ка, богиня, песнь про обиду проклятую Ахиллея,
Что Пелеев сын, ведь она великие навлекла на ахеян бедствия,
Как низвергла могучих героев души враз в преисподнюю,
А самих-то окрестным псам на лихое повергла терзание
Да хищным птицам на пир. Уж сбывалася воля Зевсова
С того дня, как промеж собой возгорелись враждою лютою
Сын Атреев, мужам повелитель, и пресветлый герой Ахиллей.

Это, конечно, не образец поэтического перевода, не конкуренция Гнедичу или Вересаеву, а только намек на то, как должен звучать, на мой взгляд, русский текст эпопеи, максимально близкий по фонетическому воздействию к звучанию оригинала и более точный по смыслу.

Далее, гомеровский эпос благодаря своей древности (почти три тысячи лет) и колоссальному объему является настоящей энциклопедией древнейшей Греции — столько сведений о греческой культуре, языке, искусстве, быте, экономике, социальном строе! Другое дело, что Троянская война отделена от времени самого Гомера половиной тысячелетия, и народный певец знал описываемое им время примерно так, как русские сказители — события, описанные в былинах, то есть время Киевской Руси. В Троянской войне, как она представлена у Гомера, намешаны реалии разных веков — с XIII века до н. э. (предполагаемое время Троянской войны) и даже XVI века по VIII—VII века до н. э. (предполагаемое время жизни самого Гомера). В этом разбираться ученым, и многое уже распределено по векам. Но так или иначе, эти сведения в «Илиаде» есть, и их ниоткуда в такой полноте не добыть, кроме как в «Илиаде». «Илиада» — это богатейший исторический источник.

А это налагает дополнительные требования на перевод: он должен быть детальным и безукоризненно точным. Никаких домыслов, никакой отсебятины. Но обратимся к переводу Гнедича. Явившись к Агамемнону просить о выкупе пленной дочери, жрец Аполлона протягивает царю венец на жезле золотом. У Гнедича добавлено «красный» (I, 15). Венец у греков действительно повязывался красной лентой, однако в данном месте у Гомера в оригинале цвет не указан. Можно, конечно, вводить от себя дополнительные слова, если этого требует размер, но нейтральные, а не добавляющие новую информацию.

Когда боги обсуждали, как Приаму получить у Ахилла труп Гектора, Зевс, по Гнедичу, говорит:

Тело похитить склоняют бессмертные Гермеса боги;
Я же, напротив, ту славу хочу даровать Ахиллесу…
(XXIV, 109-110)

В оригинале же у Гомера Зевс намеревался дать Ахиллу не «славу», а достойную «почесть», то есть выкуп. Античные боги и герои не были столь бескорыстны, как их представлял переводчик XIX века.

Вообще, нужен дословный (пусть и прозаический) перевод. Такие переводы на английский язык есть (У. X. Д. Рауза, также Эндрю Лэнга, Уолтера Лифа и Эрнеста Майерса), на русском современных нет. Есть очень устаревшие (Петра Евдокимова — 1776-1978 годов, Ивана Мартынова — 1823-1925 годов).

Гомеровский эпос — это фольклор особого рода: он выделялся своим совершенством из народных эпосов. Этим совершенством он обязан греческому духу состязательности, реализованному в обычае ежегодных всегреческих состязаний народных певцов на острове Делос. Готовясь к этому престижному конкурсу, певцы заучивали наизусть огромные тексты, всячески их улучшали, так что у наиболее талантливых из них фольклор максимально приближался к литературе.

Но заведомо ясно, что большинство из нас читать Гомера в оригинале не может и не будет, а перевод, даже лучший — Гнедича или Вересаева, — не дает полного впечатления и не доставит того наслаждения красотами стиха, которое увлекало древних, а ныне доступно немногим знатокам. Зачем же читать «Илиаду»?

Гомер и его переводы — Docsity

Министерство Образования и науки Российской Федерации ФГАУ ВПО «Северо-Восточный федеральный университет им. М.К. Аммосова» Институт языков и культуры народов Северо-Востока Российской Федерации Кафедра якутской литературы РЕФЕРАТ На тему: «Гомер в России» Выполнила: Студентка 3 курса Группы Б-ЛР-16 Протасова Т.А. Проверил: д.ф.н., профессор, академик АН РС Бурцев А.А. Якутск 2019 1. Введение 1 2. «Илиада» 3. «Одиссея» 4. Переводы Гомера 5. Заключение 6. Литература 1. Введение 2 Причиной троянской войны было похищение Елены, супруги царя Менелая Парисом, сыном троянского царя Приама. Оскорбленный Менелай призвал на помощь других царей. Среди них были Диомед, Одиссей, Аяксн и Ахилл. Ахейские воины заняли равнину между Троей и морем, вытащили корабли на берег и разбили свой лагерь, из которого делали вылазки, грабя и разоряя мелкие поселения. Осада Трои тянулась 10 лет, но в поэмах описан лишь последний год войны. (Здесь надо заметить, что ахейцами называет греков Гомер, называя их также данайцами и аргивянами, а вовсе не греками и даже не эллинами, как сами греки стали звать себя впоследствии). Начиная с третей песни «Илиады» идет описание сражений между ахейцами и троянцами. В эти битвы между отдельными героями активно вмешиваются боги. Поэма заканчивается описанием торжественного погребения героического вождя троянцев Гектора. В «Илиаде» в ярких чертах воспроизводятся явления реальной жизни и быта древнегреческих племен. Преобладает, конечно, описание быта военного времени, причем поэма насыщена реалистическим изображением сцен смерти, жестоких увечий, предсмертных конвульсий. Однако битва изображается чаще всего не как массовое сражение, а как поединок между отдельными героями, выделяющимися силой, доблестью и воинским искусством. Но подвиги героев, столь красочно описываемые Гомером, не заслоняют от взора поэта все ужасы войны. Он яркими и обличительно-реалистическими красками воспроизводит сцены насилия и беспощадной жестокости победителей. Гомер не сочувствует жестокости войны. Он противопоставляет им такие полные человеческих чувств эпизоды, как прощание троянского вождя Гектора со своей женой Андромахой перед решающей битвой за родной город, как плач царицы Гекубы или мольбы царя Приама в шатре Ахилла. Здесь и своего любимого героя, неукротимого в гневе Ахилла, 5 неиствовавшего в жажде мести, поэт заставляет смягчиться и пролить слезы вместе с Приамом. Столь же серьезным противовесом яркому изображению свирепых схваток между враждующими сторонами представляет собой подробное описание сцен мирной жизни, которые были изображены Гефестом на щите Ахилла. С большой теплотой говорит поэт о тучных нивах с отягощенными зерном колосьями, о многочисленных стадах, пасущихся в долинах, о пышных виноградниках, и, главное, о трудолюбивых людях, создавших все это изобилие, наслаждающихся плодами своих трудов и покоем мирной жизни. Время действия «Илиады» охватывает 51 день. Но из этого числа надо вычесть те дни, в которые события не отображаются, о них только упоминается (чума в стане ахейцев, пир олимпийцев у эфиопов, погребение героев, надругательство Ахилла над Гектором, приготовление дров для костра Гектора). Таким образом, в «Илиаде» изображаются главным образом только 9 дней из последнего года троянской войны. 3. «Одиссея» О взятии с помощью хитрости ахейцами Трои рассказывалось в одной из песен «Одиссеи». Слепой певец Демодок, воспевая хитроумного царя Одиссея, излагал всю историю сооружения огромного деревянного коня, внутри которого спрятались храбрейшие из ахейцев. Ночью, после того, как троянцы втащили чудовищного коня внутрь крепостных стен, ахейские воины вышли из конского чрева, захватили и разрушили «священную» Трою. Известно, что у древних греков были апокрифичные поэмы, в которых подробно описывались дальнейшие события троянской войны. Там говорилось о смерти доблестного Ахилла, погибшего от стрелы Париса, виновника троянской войны и о сооружении рокового для троянцев деревянного коня. Известны названия этих поэм — «Малая Илиада», «Разрушение Илиона», но до нашего времени они не дошли. 6 Основным содержанием «Одиссеи» являются сказания о возвращении Одиссея на Итаку после окончания войны с Троей. Продолжалось это возвращение очень долго и заняло 10 лет. В IX-XII песнях Одиссей сам рассказывает о своих странствиях после отплытия из Трои в течение первых трех лет. Вначале Одиссей со своими спутниками попадает в страну диких людей — киконов, потом к мирным лотофагам, затем на остров киклопов, где киклоп Полифен, дикарь и людоед, съел нескольких спутников Одиссея и чуть было не уничтожил его самого. Далее Одиссей попадает к богу ветров Эолу, потом попадает к разбойникам лестригонам и к волшебнице Кирке, которая удерживала его в течение целого года, а потом направила его в подземное царство для узнавания его будущей судьбы. Путем особого хитрого приема Одиссей проезжает мимо острова Сирен, полуженщин, полуптиц, завлекавших к себе всех путников своим сладострастным пением и затем пожиравших их. На острове Тринакрии спутники Одиссея пожирают быков Гелиоса, за что бог моря Посейдон уничтожает все корабли Одиссея; и спасается только один Одиссей, прибитый волнами на остров нимфы Калипсо. У Калипсо он живет 3 года, и боги решают, что ему уже пора вернуться домой на Итаку. В течение нескольких песен описываются все приключения Одиссея на пути домой, где в это время местные царьки ухаживают за Пенелопой, верной женой Одиссея, ждущей его в течение 20 лет. В итоге Одиссей все же добирается до дому, вместе со своим сыном Телемахом перебивает всех женихов, и, подавив мятеж сторонников женихов, воцаряется в своем собственном доме и начинает счастливую мирную жизнь после 20-летнего перерыва. Несмотря на то, что путешествие Одиссея домой длилось 10 лет, «Одиссея» охватывает еще меньше времени, чем «Илиада» и действие развертывается в течение 40 дней. 7 вставок — прямых переводов с греческого. Во второй половине XVIII века поэмы Гомера переводил Ермил Костров. Раздел РВБ, посвященный русской рецепции Гомера, содержит два первых полных русских перевода гомеровских поэм, выполненных гекзаметром. Это классический перевод «Илиады», сделанный Николаем Ивановичем Гнедичем (1829), и перевод «Одиссеи», сделанный Василием Андреевичем Жуковским (1849). Перевод Гнедича — один из самых ярких шедевров русской переводной литературы. Помимо высокой точности переложения, он отличается необычайным стилистическим единством, причем единством внутренне разнообразным. Язык Гомера, в котором перемешаны слова и конструкции из разных древнегреческих диалектов, Гнедич воспроизвел, сконструировав совершенно новый поэтический язык, где высокие славянизмы совмещаются с диалектизмами и бытовыми русизмами. «Одиссея» в переводе Жуковского гораздо менее удачна. Ей свойственна более гладкая и менее разнообразная стилистика. Гекзаметр Жуковского несовершенен — поэт-переводчик спорадически допускает версификационные ошибки. Кроме того, в отличие от Гнедича, Жуковский не знал древнегреческого языка и переводил со специально выполненного для него немецкого подстрочника, что также отразилось на качестве перевода. Тем не менее творение одного из лучших русских поэтов-переводчиков по- прежнему заслуживает внимания и способно доставить удовольствие читателю. По поводу перевода Гнедича Пушкин написал гекзаметром сначала такую эпиграмму: «Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера Боком одним с образцом схож и его перевод». Потом Пушкин тщательно вымарал эту эпиграмму и написал следующую: «Слышу, умолкнувший звук божественной эллинской речи Старца великого тень чую, смущенной душой». 10 После Гнедича перевод «Илиады» был осуществлен еще и Минским, а затем, уже в советское время — Вересаевым, однако эти переводы были не столь удачны. Переводом же «Одиссеи» после Жуковского долгое время никто не занимался и все же через почти 100 лет после Жуковского «Одиссею» перевел Шуйский, а затем и Вересаев, но опять же, эти переводы не получили столь широкого распространения и признания. 5. Заключение Поэмы «Илиада» и «Одиссея», приписываемые слепому старцу Гомеру, оказали огромнейшее, ни с чем не сравнимое влияние на всю историю античной культуры, а позже и на культуру нового времени. Огромное мастерство слагателя этих поэм, их эпохальность, красочность, колорит привлекает читателя и поныне, несмотря на огромную временную пропасть, лежащую между ними. К сожалению, великое множество вопросов, связанных с поэмами Гомера, еще не разрешены, и вряд ли будут разрешены уже когда-нибудь. Особенно остро стоит вопрос об авторстве этих поэм, но ничего действительно определенного на этот вопрос ответить нельзя, как нельзя было ответить и сто и тысячу лет назад. При написании этой работы не ставилась цель ответить на какие- либо вопросы, а просто попытка сделать некий небольшой общий обзор на тему о Гомере, поэмах, и о переводах. 11 6. Литература 1. Гомер «Илиада», М., «Правда», 1984. 2. Гомер «Одиссея», М., «Правда», 1984. 3. Лосев А. Ф. «Гомер», М., 1960. 4. Шестаков С. «О происхождении поэм Гомера», Казань, 1892. 5. Интернет ссылки 12

Свежие и современные переводы греческих классиков, сделанные британским ученым Эмили Уилсон, обсуждались на недавнем мероприятии Йельского университета

от Pisana Ferrari — посол КАПСТАНА в Global Village

В переводах классических произведений Эмили Уилсон у греческой богини Деметры есть «косички в волосах», Ахиллес описывается как «супергерой», а Одиссей, замаскированный под старого бездомного человека, несет «большую сумку»… (1 Новаторский подход Уилсона к переводу книги Гомера Odyssey получил международное признание, когда она вышла в 2017 году.Хотя существует более 60 переводов Odyssey на английский язык, это первый женский перевод. Что также отличает перевод Уилсона, так это то, что он написан ямбическим пентаметром , тогда как многие другие ученые перевели его на неметрический английский язык. На недавнем выпуске «Мемориальных чтений Марка Стрэнда» Йельского университета (2) Уилсон рассказала о своих незавершенных переводах Гомера Илиады и Софокла Эдипа Тиранна. Она воспользовалась случаем, чтобы обсудить вопросы пола и этнической принадлежности и риск проецирования современных предубеждений обратно на античность, а также использование современного языка и ценность ретрансляций.

Пол и этническая принадлежность

Во время работы над Odyssey Уилсон говорит, что не смотрела другие переводы, поэтому она действительно не знала, отличался ли текст, который она создавала, от текстов, ранее созданных мужчинами. «Только в конце, когда я закончила со своей версией, — говорит она, — я поняла, что есть некоторые существенные различия, которые действительно связаны с полом». В своей работе Уилсон говорит, что она удалила «слои мужских прочтений», чтобы восстановить менее осуждающую версию. Уилсон говорит, что в Гомере не было ничего, что соответствовало бы «современным псевдоморальным суждениям» предыдущих переводов (см. Некоторые показательные примеры ниже в сноске 3). )

Какая этническая принадлежность? В своей версии Odyssey — в Книге 5 — Уилсон описывает греческую богиню урожая и земледелия Деметру с косичками в волосах.Когда его спросили об этом во время вебинара Йельского университета, Уилсон ответил, что «замечательно, если читателю можно напомнить, что он не должен думать о богине как о обязательно белой. Белизна — это современная конструкция. Если читатель действительно пойдет туда, я надеюсь, что это будет продуктивное путешествие по выявлению потенциальных предположений о расе и этнической принадлежности в древнем мире, а не проецированию белизны обратно на это стихотворение ».

Использование современного языка

Уилсон также объяснила, что в своей текущей работе над Илиадой, она рассматривает возможность использования слова «супергерой» для описания главного героя, Ахилла.В ее предыдущей работе над «Одиссеей » Телемаху, сыну Одиссея, предлагаются «канапе», женихи Пенелопы готовят «шашлыки», богиня Афина обращается к Одиссею как «мистер Иностранец», а нимфа Калипсо называет его «скалавагом». Одиссея также называют мерзким «бродягой» Евримах, Телемаха — «заносчивым» маленьким «понты» Антиноем, а женихи из Делихиума — «первоклассными» бойцами… Как Уилсон указывает во введении к книге, «Мой Гомер не говорит на английском языке ваших бабушек и дедушек, поскольку этот язык не ближе к винно-темному морю , чем ваш собственный».(4) Она говорит, что пыталась вести реестр, который «узнаваем, можно говорить и читать», при этом балансируя между «Харибдой искусственности и Сциллой сленга».

Модернизировать или не модернизировать?

Книга Уилсона Odyssey предлагает поразмышлять о противопоставлении «архаизации» и «модернизации» текста в художественном переводе. В то время как архаизация подчеркивает историчность текста за счет использования несовременного языка, модернизация подчеркивает актуальность текста в наши дни за счет использования современного языка (т.е. язык воспринимался как современный момент перевода). Споры вокруг этого ведутся давно, и оба могут быть в разной степени.

Согласно Уилсону, все современные переводы древних текстов существуют во времени, месте и на языке, которые полностью чужды языку оригинала. «Все современные переводы одинаково современны», — говорит она. Вопрос, стоящий перед переводчиками и их читателями, заключается в том, пытаться ли скрыть этот факт с помощью стилистических приемов, таких как архаизм и возвышенный, искусственно « литературный » регистр, или подчеркнуть его и тем самым побудить читателей осознать, что текст существует в двух частях. разные временные и пространственные моменты одновременно.”

Что вообще оправдывает ретрансляцию?

Французский переводчик Жозе Камун говорит, что повторный перевод классической литературы не заключается в обновлении переводов, ставших устаревшими в результате изменения обычаев. «Помимо изменений в менталитете, ретрансляция интересна возможностью выявить — в фотографическом смысле этого слова — элементы книги, которые ранее были невидимы. Ретрансляция оправдана именно из-за желания открыть новые взгляды на оригинальную работу и умножить ее разветвления ».Камун работал над некоторыми из самых известных имен в англосаксонской литературе, включая Джека Керуака, Филипа Рота и Вирджинию Вульф, и ее недавний перевод романа Оруэлла 1984, для издателя Gallimard — первый с 1950-х годов. Публикация книги считалась важным литературным событием во Франции, но некоторые из ее смелых, современных языковых решений вызвали споры. Камун говорит, что ее версия 1984 привнесла в роман «элегическое измерение», которое раньше никогда не освещалось.(5) По мнению Уилсона, «по мере того, как наша культура меняется, мы можем видеть разные вещи, глядя на эти очень чуждые культуры в Древней Греции и Древнем Риме».

Выводы

Книга Уилсона Odyssey , несомненно, открыла новый взгляд на поэму Гомера, начиная с языка. По ее словам, представление о том, что гомеровский эпос должен быть передан на грандиозном, богато украшенном, риторически возвышенном английском языке, был у нас со времен Александра Поупа в 18 веке. Но язык Гомера не трудный и не показной.Ее собственный язык в Odyssey в значительной степени прост, не для того, чтобы Гомер казался «примитивным», добавляет она, а для того, чтобы отметить тот факт, что «стилистическая помпезность совершенно негомерическая». По ее словам, она также пыталась «избежать импортирования современных типов сексизма в стихотворение, вместо этого проливая свет на конкретные формы сексизма и патриархата, которые существуют в тексте и лишь частично знакомы из нашего мира». Как говорит Анналиса Куинн, написавшая для NPR : «Проект Вильсона в основном прогрессивный: соскрести все столетия словесного и идеологического накопления — христианизации (Гомер предшествовал христианству), ностальгии, дополнительного сексизма (эпосы достаточно сексистских, как они есть), и викторианских эвфемизмов — чтобы выявить что-то свежее и чистое ». The Guardian , главный писатель по культуре, Шарлотта Хиггинс, говорит, что версия работы Гомера Уилсоном является «культурной вехой», и что «она навсегда изменит наше представление о ней».

Об Эмили Уилсон

Эмили Роуз Кэролайн Уилсон (род. 1971) — британский классик, профессор гуманитарных наук Пенсильванского университета с 1963 года. Она является автором пяти книг и в 2017 году стала первой женщиной, опубликовавшей перевод «Одиссеи Гомера» на английский язык.Ее Одиссея была названа The New York Times одной из 100 известных книг 2018 года. Недавно она сделала пожертвование в пользу стипендии Университета Пенсильвании для поддержки обучения студентов из групп, недостаточно представленных в классических исследованиях. См. Https://www.emilyrcwilson.com/the-odyssey

.

Сноски

1) Мы указываем на несоответствие между версией Kindle книги Wilson Odyssey и печатной версией книги: это «изношенная сумка-тоут» в версии для Kindle и «изношенная сумка» в версии для печати (окончательная версия). строки книги 13).

2) Йельский университет «Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке» ежегодно с 2018 проводит серию чтений памяти Марка Стрэнда и приглашает опытных американских поэтов прочитать свои работы. Мемориал чествует выпускника, поэта и художника Марка Стрэнда, автора многочисленных книг и сборников стихов, лауреата, в частности, Пулитцеровской премии.

3) Некоторые примеры: Телемах Вильсона говорит, что рабыни «лежали рядом с женихами». В предыдущих переводах рабов называли «шлюхами» или «шлюхами».Уилсон также говорит, что она не делает богиню Калипсо смешной, тогда как большинство переводчиков-мужчин представляют ее смешной, истеричной, нелепой нимфой. «Грек этого не делает, и я тоже». Строка в стихотворении о Елене Троянской была переведена одним переводчиком (мужчиной) как «бесстыдная шлюха, которой я был», а другим — как «сука, которой я был». Греческое слово на самом деле было кунопис , редкое слово, буквально означающее собачья морда или собачья морда . Уилсон перевел это как «преследуемый».

4) Море описывается как «темное вино» в восьми различных случаях в книге.

5) Один рецензент говорит, что ей интересно, «чувствует ли г-жа Камун, что миру нужен 1984 , который поколение Snapchat может прочитать, не вспотев».

Смотрите также другие наши статьи по этой теме

«Влияет ли пол переводчика на интерпретацию текста? Что происходит, когда женщины переводят классику? »

«Констанс Гарнетт, великие русские классики и проблема перевода эпохи»

«Новая английская версия« Чумы »Камю во время Covid-19: как исторический контекст может повлиять на перевод»

Источники

«Одиссея», Эмили Уилсон, W.W. Norton & Co Inc , 2018 ISBN978-0-393-35625-0 pbk.

«Библиотека Бейнеке принимает Эмили Уилсон, переводчик« Одиссеи », Марго Ли и Марию Антонию Сендас, Yale News , 9 октября 2020 г.

«Обзор Одиссеи в переводе Эмили Уилсон — новая культурная достопримечательность», Шарлотта Хиггинс, The Guardian, 8 декабря 2017 г.

«Гомер для Scalawags:« Одиссея »Эмили Уилсон», Ричард Х. Армстронг, LA Review of Books, 5 августа 2018 г.

«Перевод Жозе Камуна предполагает субъективное прочтение», Archyde , 14 октября 2020 г.

«Au revoir Big Brother, bonjour Grand Frère: французский, наконец, отказался от английского языка Оруэлла в новом издании 1984 года», Генри Самуэль, The Telegraph , 8 октября 2020 г.

1984, Хосе Камун, Амазонка

Визуальные эффекты Графическая обработка Graphillus / Milan, фото из Shutterstock

Перевод в России 500 лет

Раннее начало
Россия была основана как государство в 862 году, когда новгородцы попросили варяга (скандинавов) по имени Рюрик «прийти и править в Новгороде, ибо большая и богатая наша земля, но нет закона. и порядок в нем ».Позднее это событие было ознаменовано памятником «Тысячелетие России», который сейчас находится в центре Новгородского Детинца (Кремля). Нет сомнений в том, что какой-то перевод был задействован во время переговоров и позже, но никаких свидетельств на этот счет нет.

Переводчик на пенсии получает пенсию, эквивалентную 15-20 долларам в месяц, когда одна продуктовая корзина стоит примерно вдвое дороже.

В 988 году Россия приняла христианство, и церкви были построены по всей стране.Самый старый из сохранившихся — Софийский собор в Великом Новгороде, построенный в 1050 году. Религиозные книги были переведены на русский язык с греческих и латинских текстов, поскольку к этому времени болгарские святые Кирилл и Мефодий ввели новый алфавит, который широко использовался в древности. Россия. Одна из первых сохранившихся рукописей была написана в Святой Софии Новгородской в ​​1057 году и называется Ostromirivo Evangelie (Остромирово Евангелие). Сейчас он хранится в Национальной библиотеке в Санкт-Петербурге.Следует иметь в виду, что он был написан на старославянском языке, который использовался от Белого до Черного и от Балтийского до Каспийского. Собственно русский язык (в отличие от Малого (Украинского) и Белорусского (Белорусского) возник в конце XV века, когда эти народы приняли более или менее определенную форму.
Итак, в 1499 году снова в Новгороде при архиепископе Геннадии впервые была переведена полная Библия на русский язык.Мы считаем это первым крупным письменным переводом на русский язык.
В том же веке многие иностранцы приехали в Россию по разным причинам, в основном по приглашению московского князя Ивана Третьего, которому требовались навыки архитекторов и других специалистов для строительства и украшения церквей, которые строились в то время в новой России. капитал. Среди них были Аристотель Фиораванти, построивший Успенский собор в Московском Кремле, и Феофан Грек, расписавший фрески в новгородской церкви Преображения Господня.Врачи и другие специалисты также приехали в Россию в то время в поисках более зеленых пастбищ. Один из устных и письменных переводчиков изображен в книге Лажечникова Басурман (Неверный).
Большое количество иностранцев было доставлено в Россию во время правления Петра Великого, и в результате французский, немецкий и английский языки позже стали широко использоваться русской знатью. Петр I придавал большое значение переводу технических книг и текстов, в основном морского, военного и научного характера, и заказал несколько переводов в этих областях.В то же время он относился к устным и письменным переводчикам так, как рабочие низшего звена причисляли их к поварам и поставщикам боеприпасов и уничижительно отзывались о них. Одним из первых известных переводчиков в России был Василий Адодуров (тоже из Новгорода), который некоторое время обучал Михаила Ломоносова, первого всемирно известного русского поэта и ученого. В 18 веке появились первые переводы художественной литературы с греческого и латинского языков. Их сделали Антиох Кантемир, Сумароков, Карамзин, Иван Крылов (чьи стихотворные переводы басен Лафонтена / Эзопа известны каждому русскому школьнику).За ними последовали Вяземский, Жуковский и Гнедич (переводивший Гомера Илиаду и другие известные произведения мировой литературы).

Русская литература 19 века
Величайший период русского перевода пришелся на XIX век, когда художественная литература и поэзия широко переводились на русский язык почти со всех европейских языков. Среди наиболее ярких переводов я бы назвал перевод Лермонтова стихотворения Гете об одинокой сосне, стоящей высоко на скале.Те, кто говорит по-немецки, утверждают, что по-русски лучше. То же самое можно сказать и о стихотворении Томаса Мура «Вечерние колокола », переведенном Иваном Козловым и которое сейчас широко считается русской народной песней в этой стране. Произведения многих русских авторов XIX века содержат целые страницы на французском языке (например, «Война и мир » Льва Толстого). Многие русские писатели этого периода также хорошо известны за рубежом, самый известный из них — «Толстоевский» (Толстой и Достоевский).В моей копии Стандартной справочной энциклопедии Funk & Wagnalls их имена под фотографиями поменяны местами.

Перевод в современной России
Русские узнают о Томе Сойере и Белом Клыке (от Джека Лондона), Трех мушкетерах и Айвенго с раннего детства; позже почти все читают рассказов о Шерлоке Холмсе и романов Агаты Кристи. Читаем на русском языке Дон Кихот и Три товарища Ремарка; мы также читаем Диккенса и Шекспира и многих других известных авторов благодаря переводчикам, имена которых мы уже не помним.
Я хотел бы воздать должное нескольким из этих забытых переводчиков. В первую очередь это те, кто переводил на русский язык Шекспира и Бернса, Байрона и Диккенса. Это Самуил Маршак, Борис Пастернак, Шепкина-Куперник и Нора Галь. Первые два также известны как выдающиеся авторы; Например, стихи Маршака известны каждому русскому ребенку. Пастернак — лауреат Нобелевской премии по литературе. Джим Карамбелас, который в 1970-х годах был переводчиком в Секретариате ООН в Нью-Йорке, сказал мне, что перевод Бориса Заходера Винни-Пух на русский язык лучше, чем исходный текст.Многие книги сейчас переведены на русский язык со всех языков мира, но в основном они носят развлекательный характер: детективные рассказы и книги, посвященные экзотике и сверхъестественному. Некоторые авторы с мировой известностью еще не изданы на русском языке (например, Р.М.Пирсиг), хотя русские переводы некоторых из этих авторов появляются в Интернете.
Одна из самых сложных книг, которые я прочитал на английском, — это Lolita , написанная русским писателем Набоковым, но мне не нравится ее русская версия, которая представляет собой переписывание, а не перевод автора.Набоков также перевел на английский язык «Евгений Онегин » Пушкина в четырех томах, но он может быть интересен только специалистам. Его перевод Алиса в стране чудес на русский язык не соответствует оригиналу, но, справедливости ради, следует упомянуть, что сатиру Кэрролла вообще трудно перевести. Мне не нравятся стихи Иосифа Бродского ни на русском, ни на английском языках. А современной поэзии сейчас переводят на русский язык очень мало. Переводчики снова и снова пробуют свои силы у Шекспира (недавно появилась новая версия Ромео и Джульетта ) и другой классики; другие переводят на английский язык русских поэтов, таких как Грибоедов (современник Пушкина).Я хотел бы услышать от читателей журнала Translation Journal , каких современных русских авторов они читали в последнее время, и что они думают о русской литературе помимо Толстого, Чехова и Солженицына.
Переводчиков в этой стране все еще очень недооценивают. Перевод был введен как профессия в Трудового кодекса всего 15-20 лет назад. Те, кто работают переводчиками, вряд ли могут заработать себе на хлеб, не говоря уже о масле. Большинство работодателей сначала спрашивают ваш возраст, размер груди, талии и бедер, и только после этого спрашивают, на каком языке вы «владеете».»Издательская индустрия по-прежнему сохраняет во многом такое же отношение, как и во время холодной войны, и очень трудно убедить кого-либо попробовать издать даже самые известные книги. Возьмем, к примеру, Роберта М. Пирсига с его дзэн и Art of Motorcycle Maintenance . Он предложил его 121 издательству, только 8 дали какой-то отклик, и теперь это мировой бестселлер. В России он был переведен дважды, примерно 10 и 5 лет назад, но вы можете прочитать его только в Интернете. То же самое и с толкованием.Практически каждый, кто может сказать, что ты хочешь сказать, пытается заработать на письменном или устном переводе, и именно поэтому ставки заработной платы очень низкие. Переводчик на пенсии получает пенсию, эквивалентную 15-20 долларам в месяц, тогда как одна продуктовая корзина стоит примерно вдвое дороже. Переехать в крупные города невозможно из-за заоблачных цен на аренду и острой конкуренции со стороны любителей. В этой стране нет бюро переводов за пределами крупных городов, и они не хотят иметь дело с посторонними.
Как только у переводчика появляется шанс уйти из профессии, он делает это без всяких сожалений.Так что мои перспективы на будущее довольно мрачные. Удачи тем, кто еще хочет попробовать!

Практика искусства ничего не терять в переводе

Новый перевод «Илиады» Роберта Фаглза начинается с ярости — слова, которое он уверен, идеально, английский эквивалент, который, по его мнению, Гомер выбрал бы для начала своей эпической поэмы .

Фаглз зачитывает свою строчку вслух, в специально подобранном мелодическом ритме: «Ярость — Богиня, воспой ярость Ахилла, сына Пелея.. . . «

Правильно ли rage ? Почему не злость, выбор предыдущих переводчиков?

«Вот это огромное стихотворение, — говорит Фаглз, — основополагающая эпическая поэма Запада, 15 693 строки на греческом языке и какое первое слово? Menin. Мы получаем от этого манию. На самом деле это означает гнев, ярость. Чрезвычайно важно, как сделать так, чтобы первое слово в греческом языке стало первым словом в английском. Я вспотел ».

Эдит Гроссман мучается над произведениями, далекими от Древней Греции.Она перевела две последние книги колумбийского лауреата Нобелевской премии Габриэля Гарсиа Маркеса, что усложнило испанский язык XIX века, который он использовал в своем романе 1989 года о Симоне Боливаре «Генерал в своем лабиринте», и облегчил это тем фактом, что, в отличие от Гомера , Гарсия Маркес доступна, если она застрянет.

Например, в «Лабиринте» Гарсиа Маркес использовал слово caplan, озадачивающее Гроссмана. Никто из ее колумбийских друзей не знал, что это значит. Гарсиа Маркес сказал, что это старомодный термин для обозначения сатаны.«Я прошла через все старые термины для дьявола», — говорит она. «В конце концов, я остановился на Старом Нике. Вам просто нужно делать то, что соответствует ритму предложения.

«Как вы объясните кому-нибудь, чтобы не показаться драгоценным, что у вас уходит день на то, чтобы выбрать слово? Или что я могу потратить полчаса на решение запятой », — говорит она.

Без переводчиков читатели в большинстве стран лишились бы Гомера и Гарсиа Маркеса. Они не знали бы Библии, Сервантеса, Камю, Толстого, Мисимы и Солженицына.Тем не менее, когда переводчики делают свою работу максимально искусно, они невидимы. Они получают редкую награду за куртку, мало признания и относительно низкую заработную плату.

Издатели обычно платят фиксированную сумму за тысячу слов. Живые авторы имеют возможность разделить свои гонорары — обычно 1% или 2% от собственного заработка — со своими переводчиками.

Большинство переводчиков говорят, что делают это из любви, а не из-за денег или славы.

Фаглз, председатель Департамента сравнительной литературы Принстона, погрузился в древнегреческий язык на 35 лет и трудился над «Илиадой» («Викинг») в течение восьми лет.

Его решение взяться за «Илиаду» казалось естественным. Он перевел пьесы Эсхила и Софокла, чьи жестокие образы явились результатом первого великого произведения Гомера о войне.

«Возвращение к« Илиаде », — говорит Фаглз, — было похоже на возвращение к великому оригиналу. Я хотел жить в мире Гомера.

«Я 10 000 раз задавался вопросом:« Могу ли я когда-нибудь (перевести) это? »- говорит он, — но никогда -« Почему я пытаюсь? »»

Фаглз не только пытался создать современное стихотворение, но и следовал два сравнительно недавних и получивших признание перевода Ричмонда Латтимора (1951) и Роберта Фицджеральда (1974).Он также мог слышать отголоски перевода Александра Поупа 1720 года в рифмованных двустишиях.

«Во многих отношениях, — говорит Фэглз, — это весьма унизительное занятие. Вы никогда не сможете достичь глубины и высоты Гомера. Но в то же время это очень высокомерное занятие. Это своего рода высшая наглость .

«Это наложение собственного« я », — говорит Фаглз. «Вы надеетесь не исказить его, а оживить».

Больше, чем сделать свой перевод читабельным, Фэглз хотел сделать поэму 2700-летней давности устным опусом.Он говорит, что Гомер был исполнителем, разыгравшим свои стихи. Чтобы придать смысл устной работе, Фэглз использовал свободную шестиступенчатую строчку и опирался на односложные слова, чтобы подпитывать свое движение вперед.

«Если это должно было быть исполнено публично, — говорит он, — это должно было быть услышано, а не прочитано. Поуп сказал: «Гомер делает нас слушателями, Вергилий оставляет читателей». Я хочу сделать вас слушателем ».

Фаглз надеется, что его перевод сделает Гомера более доступным, чем когда-либо, и оставит читателей (и слушателей) очарованными.«Франсин дю Плессикс Грей сказала, что Гомер — это заклинание-талисман, — говорит он. «Я должен усилить это заклинание. Встреча с Гомером должна быть восторгом, состоянием одержимости ».

Фаглз остается одержимым. После нескольких месяцев отдыха он приступит к переводу «Одиссеи».

Ни восторг, ни одержимость не приходят на ум, когда Ричард Пивир думает о прошлых переводах «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского.

Пивеар был поражен тем, что прежние переводчики вышли за рамки своего служебного долга и создали то, что он называет низшими «Карамазовыми».Он говорит, что они проигнорировали стиль и игру слов Достоевского, сгладили его нарочитую неловкость и написали то, что, как они думали, он хотел сказать, когда намеренно тупил.

Итак, вместе со своей женой, уроженкой Ленинграда, Ларисой Волохонской, Пивер говорит, что он исправил ошибки. «Мы единственные, кто перевели его», — дерзко говорит Пивер в телефонном интервью из своего дома в Йерре, Франция.

«Остальные — нет. Если они говорят, что действительно перевели, я брал их за руку и показывал, чего они не делали.

Дорога к такому суровому приговору началась, когда Пивир прочитал более ранний английский перевод «Карамазова». Волохонский, зная Достоевского на его родном языке, прошел мимо и посмотрел на том. «Боже мой, — сказала она, — это ужасно». Они с Пивиром задавались вопросом, могут ли они работать лучше.

«Я сказал:« Кто это опубликует? »- говорит Пивир. «Тогда я подумал:« Все читают Достоевского ». Я подумал, что можно было бы сделать другое».

Итак, пара приступила к работе, получив небольшой аванс от North Point Press, а позже — грант Национального фонда гуманитарных наук в размере 36 000 долларов.

Благодаря гранту они переехали из Манхэттена в Йеррес.

Когда они получили грант, Пивир, выпускник Университета Вирджинии, зарабатывал себе на жизнь столярным мастерством. До Достоевского он издал две сборники стихов и перевел некоторые второстепенные произведения с французского и итальянского языков. Он читает по-русски, но недостаточно хорошо, чтобы переводить литературу.

Волохонский выполнил первый перевод «Карамазова» на английский язык, дословный черновик с комментариями к словам, фразам, нюансам и дикции.Затем Пивер напечатала отточенную литературную версию на своем английском.

«Мы прорабатываем это вместе, и я печатаю второй черновик», — говорит Пивир. «Потом исправляем. Я читаю его вслух, а она следует с оригиналом и вносит последние корректировки и изменения ».

Пивеар говорит, что мастерство его жены в русском языке — лишь часть их преимущества перед предыдущими переводчиками. «Я писатель, — говорит он, — а не ученый.

«Я не верю в плавность хода», — говорит он. «Я думаю, это оптическая иллюзия, что если он читается естественно, это должно быть хорошо, потому что, если бы Достоевский писал гладко, это был бы вовсе не Достоевский.

Чтобы проиллюстрировать ненужный ремонт, который одна переводчица Констанс Гарнетт сделала «Карамазову», Пивер отмечает отрывок, где брат Алеша дает показания в пользу брата Мити, находящегося под судом за убийство их отца. По словам Пивеара, он в точности повторял слово, которое Достоевский перевел как .

После того, как Алеша четыре раза перемежает свои показания словом , Дмитрий вскакивает на ноги с криком: «Точно!» Гарнетт использует слово «именно так» для крика Дмитрия.

«Перевод Пивира намного лучше, — говорит Майкл Холквист, профессор сравнительного литературоведения и славянской литературы в Йельском университете. «В« Певеаре »вы столкнетесь со стилистической сложностью Достоевского. Это прекрасный способ переосмыслить Достоевского ».

Пивеар и Волохонский в настоящее время работают над завершением в феврале своего перевода на английский язык книги «Преступление и наказание» — части договора с Random House о переводе большего количества романов Достоевского на три книги.(Издательство Random House Vintage также опубликует версию книги «Братья Карамазовы» в мягкой обложке.)

Эдит Гроссман оказалась в нужном месте в нужное время. Когда Грегори Рабасса, известный переводчик Габриэля Гарсиа Маркеса и других латиноамериканских писателей, не смог перевести «Любовь во время холеры» на английский язык, издатель Альфред А. Кнопф провел прослушивание. Несколько переводчиков подготовили отрывки из «Холеры» на английском языке, и 20-страничная статья Гроссмана победила.

Страсть Гроссман к испанскому языку началась в средней школе, вдохновленная учителем, который ей нравился.Она изучала испанский язык в колледже и аспирантуре, а любовь к латиноамериканскому испанскому языку нашла в стихах Пабло Неруды.

«Холера», опубликованная в США в 1988 году, стала бестселлером, выбив Гроссмана из безвестности перевода малоизвестных испанских авторов. Когда в прошлом году пришло время переводить новый исторический роман Гарсиа Маркеса «Генерал в своем лабиринте», ее спросили.

«Генерал в своем лабиринте» рассказывает о Симоне Боливаре, латиноамериканском освободителе, в последние дни его жизни.Гарсиа Маркес изображает Боливара как мечтателя с недостатками, профанного бабника и безжалостного милитариста.

Гроссман, преподающая курс Боливара и Джорджа Вашингтона в Доминиканском колледже Нью-Йорка, говорит, что Боливар Гарсии Маркеса был не совсем тем боливаром, который она знала, и сказал, что это ее «ужаснуло».

«Холера» расширилась до последнего слова; Это не было угнетением, — говорит она, свернувшись калачиком на диване в своей квартире на Манхэттене в Верхнем Вест-Сайде. «Но« Генерал »заманивает вас в ловушку в этом лабиринте.Это похоже на то, как если бы его тело сжималось, вы сжимаетесь вместе с ним «.

В отличие от Фэглза и Пивира, Гроссман перевела автора, с которым она могла консультироваться по телефону и в письмах.

Как Фэглз и Пивер, Гроссман — поэт, чувствительный к выбору и нюансам слов, навыки которого имеют решающее значение в балансировании двух языков. Но это работа, которая не может пролететь быстро.

«Это очень утомительно, более утомительно, чем ваше собственное письмо, потому что вы несете ответственность за существующий текст», — говорит она.

Переводчики становятся преданными читателями, усваивая слова писателя глубже, чем кто-либо другой. Верит ли Гроссман с двумя переведенными романами Гарсиа Маркеса, что она знает писателя?

«Он сбивает меня с толку, потому что постоянно меняется», — говорит она. «Он так много меняется от книги к книге. Одно из его достоинств — то, что он никогда не остается на одном месте ».

Для Гроссмана, Пивира и Фаглза жизнь переводчика, несмотря на ее почти анонимность, остается страстной.

«Кто я такой, чтобы выдавать себя за этого великого оригинального Гомера?» — громко спрашивает Фаглз. «Ну, у меня были иена, и желание, и чувство родства».

М.А. Новости переводоведения: Стихи о переводе 23: Пушкин, ‘Гнедичу’ (1832)

По пятам за предыдущей поэмой о переводе (№ 22 в серии) идет стихотворение Пушкина. (Возможно, вы помните, что Пушкин уже появлялся на этих html-страницах раньше, в форме стихотворения Набокова о переводе Пушкина.)

Я обнаружил это конкретное стихотворение через увлекательное эссе Ефима Эткинда «Переводчик», переведенное с русского языка Джейн Бугаевой.Статья опубликована в последнем выпуске журнала Massachusetts Review , и ее можно скачать здесь.

Произведение Эткинда рассказывает необычную историю Татьяны Григорьевны Гнедич, которая перевела на русский язык «Дон Жуана» Байрона, находясь в плену в сталинской России. Она потратила два года на перевод семнадцати тысяч строк в стихи, написанные на русский язык, под наблюдением своего тюремщика, прежде чем ее отправили в исправительно-трудовой лагерь на восемь лет, где она внесла в рукопись дальнейшие улучшения.

Поэма Пушкина адресована пра-пра-пра-прадеде Татьяны Николаю Гнедичу, который в первые десятилетия XIX века перевел на русский язык Илиаду :

«Гнедич» от Неизвестного — http://az.lib.ru/g/gnedich_n_i/ Переведено с ru.wikipedia Первоначально загрузил Vasbur на ru.wikipedia. Лицензировано как общественное достояние через Wikimedia Commons — http://commons.wikimedia.org/wiki/File:Gnedich.jpg#/media/File:Gnedich.jpg

Эткинд цитирует первые строки стихотворения, предположительно в переводе Бугаевой:
Вы долгое время разговаривали с Гомером,
наедине.
Долго ждали,
ой как долго.
И затем, просветленный, вы вернулись
из тех высоких тайн
, доставив свой шедевр. *
При поиске полного стихотворения на английском я был поражен разницей между этим переводом и единственным, который я смог найти в сети, переводом Гении Гурари 1996 года, который, кажется, имеет чередующиеся гексаметры и тетраметры, с концевой рифмой:
 С Гомером ты беседовал наедине днями и ночами,
     Наши часы ожидания шли медленно,
И сияя, ты спустился с таинственных высот
     И принесли нам ваши святые скрижали.
Не зная русского языка (или, возможно, из-за этого), я нахожу несколько строк перевода Бугаевой более привлекательными, чем перевод Гурари, но мне было бы интересно услышать мнения любых русистов, которые могли бы случайно прочитать.

* Возможно, Пушкин не всегда так высоко ценил «Илиаду » Гнедича — см. Статью в Википедии о «Гнедиче», где предлагается альтернативный подход к переводу.

Ложь или богохульство? Проблемы перевода устных эпосов

Карл Райхль

кто переводит буквально лжец,
приукрашивающий — богохульник.

Талмуд (Киддушим 49а / б)

Ученый раввин, которому принадлежит это высказывание в Талмуде , несомненно, думал о Библии, а не о гомеровских эпосах или других эпических поэмах. Но то, что он говорит, верно и в отношении перевода светских произведений. Если переводить буквально, то не удается передать стиль литературного произведения, но если кто-то пытается уловить стиль, возникает соблазн (или необходимость) отойти от строгого следования оригиналу.Переводчики могут быть ни лжецами, ни богохульниками, но тем не менее они находятся в затруднительном положении, особенно при переводе стихов и литературных текстов. Итальянский звон Traduttore , traditore лаконично формулирует это затруднительное положение: замените i на u , и вы станете предателем, а не переводчиком. Хотя талмудист прав, выражая свою озабоченность по поводу правильного перевода Библии, библеистам повезло, поскольку они могут оглянуться на длинный ряд выдающихся переводчиков из Св.Иероним переводчикам Библии короля Якова , от Мартина Лютера до Мартина Бубера и Франца Розенцвейга. Не все работы пользовались таким успехом и получали столько внимания со стороны переводчиков и текстовых критиков.

Уильям Калин, выступая с критикой устно-формульной теории на собрании Société Rencevals , выразил уверенность в том, что большинство членов общества предпочли бы читать Библию или Вергилия или даже Кретьена де Труа, чем Свадьба Смаилагич Мехо (1981: 227).Если члены Société Rence Как напоминают нам Р. Д. Уильямс и Т. С. Патти в книге о поэзии Вергилия на протяжении веков, «к 1553 году, когда был напечатан первый английский перевод, уже было сделано более сорока частичных или полных переводов на другие европейские языки» (1982: 109).С тех пор переводчики не бездельничали. Вергилий, а также другие греческие и римские классики постоянно переводились на протяжении веков, переделывались на язык каждого нового поколения как переводчиками, так и поэтами. Кроме того, со времен средневековья сложилась давняя традиция перевода классических языков, в частности латыни, на народный язык. В ряде европейских гимназий с обширными классами латинского языка (таких как немецкая Humanistisches Gymnasium) упражнений стиля были частью учебной программы еще во второй половине 20-го века и, возможно, все еще выполняются в некоторых странах. удаленные форпосты классического среднего образования.[1] Когда Вольфганг Шадевальдт опубликовал свой прозаический перевод Гомера Odyssey в 1958 году, он оправдал это отклонение от стандартной практики перевода — выбрав прозу, а не поэзию — указав на подавляющий авторитет стихотворного перевода Иоганна Генриха Фосса 1781 года: несмотря на уточнения. в поэтическом переводе Гомера со времен Фоса, «переводя в гекзаметры, нельзя было ни четко дистанцироваться от стиля, который инициировал Восс, ни придать ему новое направление к настоящему Гомеру.[2] Новые немецкие переводы появились после прозаической интерпретации Шадевальдом Odyssey . Аналогичная ситуация и с другими языками. Особенно выдающейся традицией перевода Гомера является английский, начиная с елизаветинского периода с переводами Джорджа Чепмена, который, возможно, наиболее известен сегодня как тема сонета Кита «Первое знакомство с Гомером», до наших дней с широко признанными переводами. из Iliad и Odyssey Роберта Фаглза в 1990-х годах.Увы, не так с Свадьба Смаилагича Мехо . Насколько мне известно, существует только один перевод Альберта Лорда в прозу с особенно полными, похожими на список отрывками, напечатанными мелким шрифтом (1974). Если бы Свадьба Смаилагича Мехо было Илиадой , это означало бы, что у нас есть только прозаический перевод гомеровского эпоса с Каталогом кораблей (и, возможно, некоторыми другими отрывками) мелким шрифтом. Каким бы верным ни был перевод Господа, чтобы оценить поэзию этого устного эпоса, нужно прочитать его в оригинале.Некоторые из более ранних южнославянских героических песен, собранных Вуком Стефановичем Караджичем (1787-1864), оказались лучше. Одна из самых известных хорватских и сербских junačka pjesma , «Жена Хасана Аги» ( Hasanaginica ) была впервые опубликована и переведена на итальянский язык в 1774 году аббатом Альберто Фортисом в его Viaggio в Dalmazia , который и был опубликован в следующем году в немецком переводе. [3] Вскоре после публикации аббата Фортиса немецкий перевод Hasanaginica был включен, в переводе Гете, в сборник стихов Stimmen der Völker in Liedern 1778 года Иоганна Готфрида Гердера, оказавший глубокое влияние на Интерес романтиков к народной и популярной поэзии (Гердер 1975: 158-161).Английские переводы некоторых героических песен Вука появились еще в 1827 году в книге « Servian Popular Poetry » дипломата-полиглота Джона Боуринга « Servian Popular Poetry », посвященной Вуку со стихотворением, начинающимся со слов «Мой друг! это ты, это ты / Кто возвел эти драгоценные камни в наши дни … »Эти драгоценные камни также нашли других английских переводчиков, среди которых был более поздний Питер Леви, профессор поэзии Оксфордского университета с 1984 по 1989 год ( Пеннингтон и Леви 1984).

Другим устным эпическим традициям не повезло, как у южных славян, либо потому, что их эпосы никогда не переводились, либо потому, что переводы скудны, возможно, недоступны, по крайней мере для западных читателей, и, возможно, также низкого качества, когда дело доходит до передающие представление об их поэтической фактуре.Огромный мир тюркских устных эпосов хорошо представлен переводами, но переводами на русский язык, что, несомненно, снижает их западную читательскую аудиторию. Наиболее активный собиратель тюркской устной поэзии Вильгельм Радлов, уроженец Берлина, впоследствии поселившийся в России, где он был известен как Василий Васильевич Радлов, издал десять томов текстов (1866–1907). Первые семь томов его Proben der Volkslitteratur der türkischen Stämme (1866-1896) были собраны самим Радловым; тома с 1 по 6 состоят из двух частей, одна из которых содержит тексты, а другая — немецкие переводы.Том 7 (тюркские языки Крыма) и 10 (османский тюркский язык) содержат только тексты; для томов 8 (Гагауз) и 9 (Урянхай, Абакан, Карагас) под редакцией и переводом Н.Т. Катанов и В. Мошков, переводы на русский язык соответственно.

Радлов не был первым, кто перевел тюркские устные эпосы на немецкий язык. Финский филолог и этнолог М. Александр Кастрен (1813-1852), чьи интересы были сосредоточены на уральских языках, изучал также тюркские языки во время своих путешествий по Сибири в 1840-х годах и собрал ряд устных эпосов койбалов (говорящих на диалекте). хакасов) и Карагас (язык которого сегодня больше известен как тофалар) у подножия Саянского хребта в Средней Азии.После смерти Кастрена Антон Шифнер (1817–1879) опубликовал как свои путевые книги, так и «Очерк Койбала и грамматики Карагаса». В этой грамматике (Schiefner 1857) некоторые эпические песни вместе с их немецкими переводами находятся в приложении. В качестве примера я приведу первые десять строк устной поэмы Койбала Ай Мирган и Айдолей в системе транскрипции и перевода Кастрена (Schiefner 1857: 169):

Buluŋ iren irlen åder,
buluŋ sun iŧin åder,
ak taskèlneŋ altènda,
ak talaineŋ kâzènda;
5ip sal-åder
Ag oi at Altèn Kan
Altèn Ârèg îneilyx.
Bârennaŋ sèkkan balaze ôgol;
âze toldera mâllex,
10ülgüzüđok đonôk.
Das Eckenland bewohnt er,
das Eckenwasser trinkt er
unter der weissen Bergkoppe,
an dem weissen Meere
5er errichtet sere
5er errichtet sere Гаттин Альтен Арег.

Ein aus ihrer Leber hervorgegangenes Kind ist nicht da;
die Steppe ist voll von Vieh,
10ohne ​​Zahl (eig.ohne Sohle) auch das Volk.

(Живет в уголке, / пьет угловую воду / под белой горной вершиной, / на берегу белого моря / ставит свою юрту / (а именно) Альтен Кан с бело-синим конем / со своим жена Альтен Арег. / Нет ребенка, который вышел из ее печени; / степь полна стада, / без числа (букв. без подошвы) — тоже люди.)

Это дословный перевод. Строка 8, переведенная как « Ein aus ihrer Leber hervorgegangenes Kind ist nicht da » (нет ребенка, вышедшего из ее печени), буквально верна; только лингвист мог перевести это с еще более пристальным вниманием к оригиналу: «из-ее-печень выходит, ее-ребенок-нет».Когда позже Шифнер опубликовал в своей книге Heldensagen der Minussinschen Tataren только немецкий перевод этой и других устных эпических поэм из сборника Кастрена, он добавил к своей книге подзаголовок «Rhythmisch Bearbeitet» (ритмически адаптированный). Соответственно, он обозначил поэтический характер оригиналов, используя регулярно подчеркнутые строки из четырех хоров и сгладил перевод, возможно, странно звучащих выражений. В строке 8 здесь говорится: « Ohne Kind blieb ihre Ehe » (их брак был бездетным) (Schiefner 1859: 1).Очевидно, в этом и заключается смысл строки, но стоит ли приносить печень в жертву ради легкости чтения?

Выражение, которое дословно переводится как «нет детей, происходящих из его / ее печени», до сих пор встречается в хакасах ( paarïnan sïxxan palalarï čoġïl ), переведенное в В.Я. Историко-этнографический хакасско-русский словарь Бутанаева как у него нет родных детей (своих детей нет) (1999: 80). На киргизском boorum (моя печень) означает «мой брат», а qara boor (черная печень) обозначает человека без кровных родственников.Подобные значения встречаются и в других тюркских языках, включая древнетюркский. [4] Очевидно, что в концептуальном мире этих тюркоязычных народов печень играет особую роль, которая включает в себя роль физического локуса кровного родства. Это напоминает нам о значении древнегреческого ἧπαρ ( hēpar ), что означает не только печень, но и «вместилище эмоций и жизни», «сердце». Более дословный перевод Кастрена «из ее печени» неудобен, более свободный перевод Шифнера верен по смыслу, но несколько бесцветен: особый этнический колорит стихотворения теряется, а его поэтический характер, по крайней мере, частично передается «ритмическими строками».»[5] При переводе тюркских устных эпосов были взяты три основные позиции: дословный перевод в прозу, дословный «ритмический» перевод (как у Шифнера 1859 г.) и «поэтический» перевод. Первый тип защищал Артур Хатто. В своем переиздании Радловского издания киргизского эпоса Манас он четко формулирует цели этого типа перевода (1990: xii):

Переводы напротив текста не претендуют ни на что, ни на литературные произведения, ни на «точные» передачи далеких киргизов, которые понравились бы грамматисту.Они сделаны: а) для того, чтобы показать тем, кто знаком с киргизским или хотя бы не слишком далеким тюркским языком, как писатель понимает текст; ii) служить первым комментарием к оригиналу, который должен быть дополнен ссылкой на собственно Комментарий; iii) дать возможность тем, кто полагается на перевод, безопасно усвоить повествовательное содержание для своих собственных научных целей или для удовольствия.

Как указывает Хатто, дословный перевод может быть разной степени: буквальный в смысле лингвистического толкования (типа, проиллюстрированного выше как «из-из-ее-печени, выходит, ее-ребенок-нет») или буквального в смысле чувство максимально возможной приверженности смыслу оригинала и в то же время создания идиоматического и грамматически правильного текста на языке перевода.Конечно, проблема заключается в квалификации «по возможности». Именно по этому вопросу за последние полвека появилась обширная научная литература по принципам и методологии перевода, как с лингвистической, так и с литературной точки зрения, с такими известными предшественниками, как эссе Мэтью Арнольда «О переводе Гомера». , впервые опубликованный в 1861 году, и пространный и ученый ответ Фрэнсиса У. Ньюмана. [6]

В области средневековой литературы в последнее время наблюдается взрывной рост переводов Беовульфа и переводов, а споры о методах перевода и качестве различных переводов подогреваются знаменитым переводом лауреата Нобелевской премии Симуса Хини (1999).Хью Магеннис недавно опубликовал монографию о современных версиях древнеанглийского эпоса в стихах (2011 г.), в которой он сравнивает различные переводы и обсуждает их цели и качества. Магеннис цитирует оппозицию Лоуренса Венути между «приручением» и «иностранным переводом», различие, которое, как показывает Магеннис, восходит к идеям, сформулированным Фридрихом Шлейермахером в его знаменитой речи 1813 года « Über die verschiedenen Methoden des Übersetzens » (Magennis 2010: 7-13).Шлейермахер выступал за перевод, который учитывает смысл, дух и форму оригинала и пытается выразить все это в переводе. Он настаивал на том, что размер и музыка оригинала должны быть отданы должным в переведенном произведении, и по этой причине он предпочитал поэтические переводы, такие как перевод гомеровских эпосов в «немецких гекзаметрах», выполненный Фоссом, а не переводу прозы, озвучивая свои слова. сомневается, что «прозаический перевод Гомера может принести какую-либо пользу для формирования подлинного вкуса и понимания искусства.»[7]

Проблемы перевода средневековых или современных устных эпосов обсуждались и в других литературных культурах, кроме английского или немецкого. В русском языке существует давняя традиция литературного или поэтического перевода (называемые по-разному литературный перевод , художественный перевод и поэтический перевод ), и некоторые шедевры тюркской устной эпической поэзии были переведены на русский стих такими талантливыми и многоязычными переводчиками: Лев Пеньковский (1894-1971), переводивший узбекский эпос Алпамыш (1949), поэт Арсений Тарковский (1907-1989), переводивший каракалпакский эпос Кырк Кыз (Сорок девиц. ) (1951) и Семен Липкин (1911-2003), который вместе со Львом Пеньковским и поэтом Марком Тарловским (1902-1952) перевел значительные отрывки киргизского эпоса Манас (1946).Любой читатель этих переводов будет впечатлен их высокой поэтичностью. Я не сомневаюсь, что профессора Калина и членов Société Rence скука или отвращение.

Прекрасно выполненные поэтические переводы позволили читателям оценить поэзию, написанную на неизвестных им языках.Однако ученые, умеющие читать стихи в оригинале, часто выражали сомнения в точности и достоверности поэтических переводов; это касается и переводов устных эпосов на русский язык. Как отмечает В. М. Гацак (1977), переводы устной поэзии имеют тенденцию все дальше и дальше уходить от оригинала, чем больше они сосредотачиваются на передаче стихотворения в поэтической форме. С другой стороны, дословный дословный перевод может служить не более чем основанием для понимания оригинала и не может называться переводом.В прекрасной серии « Èпос народов Евразии », ранее называвшейся « Èпос народов СССР» («Эпосы народов Евразии / СССР»), встречаются как тексты, так и переводы. Здесь редакция попыталась дать дословный перевод, который, однако, подвергается процессу стилистической «сглаживания», чтобы повысить его читабельность и выявить поэтический характер. Стих переводится стихотворными строками, но не ритмическими линиями, чтобы графически символизировать структуру стиха и побуждать читателей читать тексты как стихи, а не как прозу (Кипеш-Покровская, 1977).

Идеальный перевод устных эпосов легко определить теоретически, но трудно осуществить на практике. Как и во всех переводах художественных текстов, переводчики добьются успеха лишь частично. При переводе неизбежны элементы «лжи» и «богохульства». Однако при работе с устными стихами переводчики сталкиваются с дополнительной проблемой. Владимир Пропп в статье, опубликованной в 1966 году, категорически заявил о принципиальной непереводимости народных песен: « Народные песни по общению не перводимы .[8] Пропп имел в виду тот факт, что народные песни по определению являются песнями, то есть исполненными стихами, текст которых является лишь частью поэтико-музыкального целого. То же самое и с устными эпосами. В большинстве устных традиций, которые все еще можно изучать сегодня, текст не произносится, а поется. «Пение», конечно, включает в себя множество приемов и в некоторых случаях может быть очень близко к разговору. Исполнение устных эпосов, безусловно, типично для тюркского мира, где в большинстве случаев аккомпанемент музыкальных инструментов также играет важную роль.[9] Однако музыка — это еще не все, что делает устные эпопеи «непереводимыми». Устные эпосы не только исполняются устно, они оживают только в исполнении. Даже в тех случаях, когда традиция сосредоточена на почти дословной передаче, а исполняемая поэзия, следовательно, сравнительно «фиксирована», певец адаптирует свое исполнение к своей аудитории; он укорачивает эпос, если у слушателей отсутствует интерес, или, наоборот, удлиняет описание или эпизод, когда он встречает одобрение аудитории.Можно собрать множество примеров таких вариаций; Что касается южнославянских устных эпосов, Господь обратил внимание на проработку отрывков или их «украшение» в различных исполнениях (Lord 1960: 105).

Фольклористы, антропологические лингвисты и ученые в области теории перформанса и этнопоэтики неоднократно подчеркивали событийный характер эпического перформанса. Нет сомнений в том, что мы имеем дело с коммуникативным событием наравне с другими коммуникативными событиями, которые были подробно проанализированы в научной литературе, от дискуссий Куна в «Доме собраний» (Sherzer 1983) до афроамериканских уличных разговоров (Abrahams). 1970).Это поднимает ряд проблем для текстуализации устных эпосов, которые обсуждались с разных точек зрения и с учетом различных традиций (Honko 2000). Как и в случае с переводом, мы оказываемся между полюсами «лжи» и «богохульства». Можно символизировать ряд элементов исполнения — громкость, высоту тона, качество голоса, жесты и другие телодвижения — как выпуски в форме шоу «сценариев исполнения» (Fine 1984; Tedlock 1983). Если доступны видео- и аудиоматериалы, многое из этого можно проиллюстрировать напрямую.Однако когда дело доходит до перевода, а не редактирования устно исполненного эпоса, существует опасность получения нечитабельного перевода, если в него включено слишком много: перевод эпоса в форме «фольклорного текста», такого как баллада о Stagolee in Fine (1984: 184–195) приближается к качеству дословного перевода, такого рода, который Хатто назвал «точным» переводом, «который понравится грамматисту». Если же, с другой стороны, не упоминается реальное исполнение, перевод серьезно искажает устный характер переведенного эпоса.Как и в случае со всеми переводами стихов, и здесь, как мне кажется, каждый переводчик должен будет найти наилучшее возможное решение, решение, которое может работать не во всех случаях. Я очень сомневаюсь, что кто-либо из участников Société Rence Сентябрь 1993 г. (Reichl 2007). Ясно, что Edige — это не Aeneid , равно как и Джумабей и его бардские предки не являются поэтами уровня Вергилия или Кретьена.Но при чтении такой эпопеи в переводе следует постоянно напоминать читателям, что они имеют дело с исполненными стихами, в данном случае в стихах и прозе, причем стихотворные части спето на разные мелодии и в сопровождении архаичного коня певца. скрипка для волос. Обозначение основной мелодии, под которую поется каждый стихный отрывок, графическое расположение произнесенных слов в соответствии с прерывающими их паузами, указание музыкальных интермецци (и чаепития певца) во время прозаического повествования, случайные вставки фотография, иллюстрирующая жесты певца, а также аудио- и видеоклипы призваны максимально оживить персонажа выступления.Это не делает чтение Edige более приятным, чем чтение Вергилия, если читатель ожидает, что это поэзия такого рода, как Aeneid . Тем не менее, это ясно дает понять, что устный эпос — это не Энеида (ни Библия, ни какой-либо из римлян Кретьена Courtois ), и поэтому его не следует сравнивать с этими произведениями. Но это стихи, а как стихи — в перформансе! — это вызов для переводчика, которому когда-либо угрожает осуждение талмудиста, если не избежать крайностей буквальности и приукрашивания.

Библиография

Abrahams, R. 1970. Глубоко в джунглях…: негритянский фольклор с улиц Филадельфии. Ред. Чикаго.

Арнольд, Мэтью. 1907. Очерки литературно-критические . Эд. Дж. К. Честертон. Лондон.

Baker, M., при содействии Malmkjær, K., ed. 1998. Энциклопедия переводческих исследований Рутледж. Лондон.

Barnstone, W. 1993. Поэтика переводов: история, теория, практика. Нью-Хейвен.

Bowring, J., tr. 1827. Narodne Srpske Pjesme. Сербская народная поэзия . Лондон.

Бутанаев В.Я. 1999. Хакасско-русский историко-этнографический словарь . Абакан.

Calin, W. 1981. «L’Épopée dite vivante: Réflexions sur le prétendu caractère oral des chansons de geste». Олифант 8.3: 227-237.

Фортис, аббат Альберто . 1775 . Die Sitten der Morlacken, aus dem Italiänischen übersetzt. Берн.

Гацак, В. М. 1977 . «Проблема фольклористического перевода эпоса». В Петросян и др. 1977: 182–196.

Гердер, Иоганн Готфрид. 1975. « Stimmen der Völker в Liedern ». Volkslieder. Zwei Teile 1778/79. Эд. Х. Рёллеке. Штутгарт.

Хатто, А. Т., изд. и тр. 1990. Манас Вильгельма Радлова. Отредактировано, заново переведено и с комментарием . Asiatische Forschungen 110.Висбаден.

Хини, Симус, тр. 1999. Беовульф . Лондон.

Хонко, Л., изд. 2000. Текстуализация устных эпосов. Тенденции в лингвистике, исследованиях и монографиях 128. Берлин.

Караджич, Вук Стефанович, изд. 1841-1862 гг. Srpske narodne pjesme . 4 тт. Вена.

Кидаеш-Покровская Н.В. 1977. « Перевод тюркоязычных эпических памятников в академической серии ». В Петросян и др.1977: 128-166.

Липкин С., Пеньковский Л., Тарловский М., тр. 1946 . Манас. Киргизский эпос. Великий поксод. Москва.

Лорд, А. Б. 1960. Певец сказок. Кембридж, Массачусетс. [изд. 2, Mitchell, S., and G. Nagy, eds. Кембридж, Массачусетс, 2000.]

Лорд, А. Б., тр. 1974. Сербско-хорватских героических песен. Собран Милманом Парри. Том 3. Свадьба Смаилагича Мехо. Авдо Меджедович. С переводом бесед Д.Э. Байнум. Кембридж, Массачусетс.

Магеннис, H . 2010 . Перевод Беовульфа: Современные версии в английских стихах. Кембридж.

Pennington, A., and Levi, P., trs. 1984 . Марко князь: сербохорватские героические песни. Лондон.

Петросян А.А. и др., Ред. 1977 . Фольклор. Издание эпоса. Москва.

Радлов, В.1866. «Über die Formen der gebundenen Rede bei den altaischen Tataren». Zeitschrift für Völkerpsychologie und Sprachwissenschaft 4: 85-114.

Reichl, K., ed. 2000. Устный эпос: перформанс и музыка. Межкультурные музыкальные исследования 12. Берлин.

Reichl, K., ed. и тр. 2007. Едиге: Каракалпакский устный эпос в исполнении Джумабая Базарова. Общение с общественностью по фольклору 293. Хельсинки.

Schadewaldt, W ., тр. 1958 . Гомер. Die Odysee. Гамбург.

Шифнер А., изд. 1857. Versuch einer koibalischen und karagassischen Sprachlehre М. Александра Кастрена . Санкт-Петербург.

Schiefner, A. 1859. Heldensagen der minussinschen Tataren. Rhythmisch Bearbeitet . Санкт-Петербург.

Schleiermacher, F. 1963. «Über die verschiedenen Methoden des Übersetzens». В Das Problem des Übersetzens. Изд. Х. Й. Стериг. Штутгарт. 38-69.

Севортян, È. V. 1978. «Тимологический словарь тюркских языков». Общетюркские и межтюркские основы на букву «Б». Москва.

Шерзер Дж. 1983. Способы речи куна: этнографическая перспектива . Остин, Техас.

Тарковский, А., тр. 1951 . Сорок девушек. Каракалпакская народная поэма. Москва.

Тедлок Д.1983. Разговор и работа толкования . Филадельфия.

Уильямс, Р. Д., и Патти, Т. С. 1982. Вергилий: Его поэзия на протяжении веков . Лондон.

Сноски

[назад] 1. Во время учебы в школе, в конце 1950-х — начале 1960-х, в немецкой «Гуманистической гимназии» использовался Lateinische Stilkunde , который давал конкретные правила и предложения о том, как идиоматически и «элегантно» переводить с латыни на немецкий. .[назад] 2. «Doch konnte es bei allem, was man sprachlich neu versucht hat, auf dem Wege der Hexameter-Übersetzung nun einmal nicht gelingen, den von Voß angeschlagenen Ton entschieden zu verlassen oder gar in Richtrenu erlassen oder garin» . » Шадевальд 1958: 322. Иоганн Генрих Фосс жил в 1751-1826 годах, его «Одиссея» была опубликована в 1781 году. — Восс перевел гомеровские эпосы на «немецкие гекзаметры», то есть строки, в которых длинные слоги греческого и латинского количественного измерения заменены ударными слогами и краткими. слоги по безударным слогам.[назад] 3. См. Караджич 1841-1862: III, 527-533 (№ 80). В немецком переводе книги «Путешествие аббата Фортиса» 1775 года исходный текст «Хасанагиники» и его перевод на немецкий язык находятся на противоположных страницах; см. Fortis 1775: 90/91 — 98/99. [назад] 4. См. Севортян 1978: 17-20. [назад] 5. Следует отметить, что размер тюркского устного стиха силлабический. В приведенном примере строки не одинаковой длины; это могло быть связано с ситуацией, когда они были записаны.Возможно, что в исполнении, то есть в исполнении, они были более регулярными, чем предполагает их письменная форма. О размере устных эпосов Altain Turks (включая параллелизм и аллитерацию) см. Раннюю статью W. Radloff (1866). [назад] 6. См. Arnold 1907: 210–380 (эссе Арнольда, ответ Ньюмана и «Последние слова» Арнольда). В контексте этой статьи я могу ссылаться только на глобальные обзоры и справочники, такие как Baker and Malmkjr 1998; для проницательного изучения проблем перевода стихов см. Barnstone 1993.[назад] 7. «Das aber kann ich nicht glauben, daß auch jezt der Vossische Homer und der Schleglsche Shakespeare nur sollten zur Unterhaltung der Gelehrten unter sich dienen; und eben so wenig, daß auch jezt noch eine prosaische Uebersetzung des Homer zu wahrer Geschmakks und Kunstbildung sollte förderlich sein können… ». Шлейермахер 1963: 50. [назад] 8. Цит. по Гацак 1977: 182. [назад] 9. Для обзора см. мое введение в Reichl 2000: 1-40; например, см. различные вклады в этот том, в том числе работу Грегори Надя «Эпос как музыка: рапсодические модели Гомера в« Тимее и Критии »Платона» (41–67).

PUSTEBLUME // журнал художественного перевода

из об. # 6, Осень 2015

Перевод поэзии:
Панельная дискуссия (1970)

Участники панельной дискуссии в порядке их первого выступления: Уильям Джей Смит, консультант по поэзии, Луи Унтермейер, Аллен Тейт, Зульфикар Гхош, Серж Гавронски, Миллер Уильямс, Иегуда Амихай, Дональд Финкель, Гарольд П.Райт, Джон Малкольм Бриннин.

СМИТ: Доброе утро, дамы и господа. Рад приветствовать вас на этой панели по переводу стихов. Прежде чем я попрошу мистера Унтермейера начать, я расскажу вам кое-что о нем. Я уверен, что вы все знаете о его большой и долгой карьере на службе поэзии.

Луи Унтермейер, родился в 1885 году в Нью-Йорке, более 20 лет работал в ювелирном бизнесе, в который он вошел в возрасте 17 лет.В 1923 году он ушел в отставку, чтобы посвятить все свое время писательской и редакционной работе. В последующие годы последовала быстрая череда сборников стихов, пародий, художественной литературы и переводов, которые создали ему репутацию одаренного и разностороннего литератора. С 1934 по 1937 год он был редактором стихов журнала The American Mercury , а в 1937 году он прочитал лекции Генри Уорда Бичера в Амхерст-колледже. Он был постоянным поэтом в Университете Канзас-Сити в 1939 году, в Мичиганском университете с 1939 по 1940 год и в Государственном колледже Айовы в 1940 году; с тех пор он был приглашенным лектором во многих других колледжах и университетах.В 1955 году он был поэтом Фи Бета Каппа в Гарвардском университете, а в 1956 году он получил Золотую медаль Общества поэзии Америки за выдающиеся заслуги перед поэзией. Он работал консультантом по поэзии Библиотеки Конгресса с 1961 по 1963 год.

В дополнение к своим антологиям, которые широко известны (г-н Каррера Андраде из Эквадора, один из участников этой конференции, упоминает, что читал эти антологии много-много лет назад), г-н Унтермейер выпустил восемь томов оригинальной поэзии, в том числе Еда и напитки , Неопалимая Купина , Избранные стихотворения и пародии и Долгая вражда: Избранные стихотворения ; книги для юных читателей, в том числе Stars to Steer By и The Magic Circle ; и такие названия, как жизней поэтов , Создатели современного мира и (в двух томах) Британская библиотека великой американской письменности .Из антологий в 1962 году были выпущены новые и расширенные издания его Современная американская поэзия и Современная британская поэзия . В 1963 году было опубликовано Посланий Роберта Фроста Луи Унтермейеру . Некоторые из его последних книг включают Пути поэзии: двадцать пять поэтов и их стихотворения (1966) и Погоня за поэзией (1969). Мне очень приятно представить г-на Луи Унтермейера.

UNTERMEYER: Большое спасибо, господинСмит. Я уверен, что все это было сделано из лучших побуждений. Я хотел бы потратить оставшийся час или два на опровержение всех ранее сделанных заявлений. Однако все, что я могу пообещать аудитории, это то, что она не будет такой унылой, как то, что мы только что услышали в последние несколько минут. Это заставляет меня чувствовать себя несколько дряхлым заведением, которое нужно было эксгумировать несколько лет назад или, может быть, дать покоиться с миром. Я действительно не так уж плох, как все это. Но меня привели сюда за огромные деньги, чтобы поговорить не об этом.Я собираюсь начать то, что, как я надеюсь, будет дискуссией, с нескольких спорных вопросов.

Начнем с того, что есть старая итальянская банальность Traduttore, Traditore , и означает ли это, что переводчик непременно предатель? Должен ли он быть честным с трудностями и возможными неясностями оригинала, или он должен попытаться упростить их или, как сказал Эзра Паунд, «сделать его новым»? Разве невозможно передать смысл и музыку с одного языка на другой? А если это невозможно, нужно ли жертвовать музыкой ради смысла? Или нужно подчеркивать смысл за счет музыки? Что происходит с поэзией стихотворения, когда одна гласная заменяется на совершенно другой звук? Что с этим происходит? Если на то пошло, имеют ли жидкие два слога или один слог одного языка какое-либо значение при переходе на другой? Например, простое красивое немецкое слово lieben с двумя жидкими слогами: что происходит, когда оно превращается в краткое односложное английское слово love , которое, несмотря на его тематику, является довольно скучным и уродливым слогом ? Как можно предложить поток стихотворения без акцента на французском или японском языках, в котором нет сильного ритма, если он превращен в длинный и короткий акценты английского языка? Вместо того, чтобы продолжать эти довольно загадочные вопросы, на которые я надеюсь, конечно, можно будет ответить, позвольте мне прочитать несколько предложений из чрезвычайно хорошей ведущей статьи в недавнем выпуске лондонского литературного приложения Times .Я собираюсь прочитать около двух или трех минут как своего рода подталкивание или толчок для нашего коллеги-э-э-э-э-э-э, коллег! Я знал, что это не конкуренты-соотечественники — вот как раз такое слово. Но ведь тогда соотечественник обычно превращается в конкурента? [ TATE: Всегда. (смех)] Я цитирую:

Из всех различных форм общения, которые пытается использовать человечество, перевод поэзии является наиболее сложной и противоречивой формой литературы, которая постоянно приглашает и ускользает от языкового обмена.В наше время развился аппетит к переводам, который оставляет далеко позади даже прожорливых елизаветинцев. Перевод стал заменой знания классиков из первых рук, а в случае современных языков — неотъемлемой частью нашей эклектичной и многоязычной культуры, которая процветает и распространяется по мере сокращения расстояний и границ мира.

В то же время значительно расширился ассортимент различных видов переводов. На одном конце спектра находится рысь , близкая прозаическая передача, которая не претендует на литературные или стилистические различия и фактически практически стирает поэтические характеристики оригинала.С другой стороны, это подражание , творение поэта, который может знать или не знать язык оригинала, но совершает двойную трансформацию: сильно затрагивается его собственный стиль, в то время как оригинал, если он является оригинальным. классика, переносится в контекст другого века и обретает для читателя новую жизнь. Интерес кроется во встрече, а иногда и в столкновении двух независимых творческих сил. . . . Между рысью и подражанием встречаются гораздо более многочисленные переводы ученых и любителей литературы.Часто они более чувствительны, чем первые, и точнее, чем вторые. Но обычно это работа писателей, чья способность выражать свои стихи ограничена тем фактом, что они редко сочиняют их, за исключением подержанных. Опасность этого типа перевода часто заключается в том, что он размывает очертания оригинала, обыгрывая его стилистикой современной поэтической моды. . . [3]

Как я уже сказал, я озвучил несколько довольно спорных отличий.Я надеюсь, что будет предпринята попытка преодолеть эти опасности и трудности — а иногда и награды — перевода. Билл, ты не позвонишь одному из наших собеседников за этим столом?

СМИТ: Поскольку мистер Тейт вчера начал это обсуждение в своем вступительном слове, возможно, он захочет последовать за ним.

TATE: Не уверен, что мне есть что добавить. Я читал эту статью, которую цитирует г-н Унтермайер. Было бы интересно сравнить некоторые переводы Odyssey , которые у нас были.Прозаический перевод Эндрю Лэнга, восходящий к XIX веку. Сравните это с [ UNTERMEYER: или T. Rouse] Э. В. Рье. да. Но перевод Odyssey Рие имеет своего рода застенчивый разговорный стиль; напоминает вам о чем-то вроде спортивного оксфордского дона, говорящего свысока с Гомером. И тогда мы получаем красивый, простой перевод, возвышенный стиль мистера Фицджеральда без викторианской риторики. Какой из этих трех переводов наиболее близок Гомеру? Я не должен думать ни об одном из них.У всех троих будет общая линия повествования, то есть все три переводчика сказали бы нам: Навсика и ее служанки обнаружили Одиссея, лежащего на берегу, измученного. Мы могли бы получить это от любого из них, но это была бы просто синоптическая информация об истории в Odyssey . Немного сложно решить, какой из этих трех переводов предпочитаю — я предпочитаю перевод Фицджеральда. Если бы я жил сто лет назад или 70, 75 лет назад, я бы предпочел Лэнга, я был бы викторианцем.Так что мне кажется, что переводы нужно все время переделывать.

СМИТ: А что насчет мистера Латтимора?

TATE: Мне это не нравится. Мне очень нравится его перевод Агамемнона. Я не слишком люблю его Гомера.

АНТЕРМЕЙЕР: Аллен, я думаю, что один из вопросов, связанных с тем, что вы говорите, звучит так: для для кого предназначен перевод ?

ТАТА: Именно так.

UNTERMEYER: Это для читателя? Чтобы облегчить? Чтобы адаптировать поэтов к нашему времени? Или нам свое время? Сколько Гомера вы собираетесь сохранить в 20 веке? Какую часть ХХ века вы собираетесь навязать Гомеру? [ TATE: Да.] Это всегда спорный вопрос, который должен решать переводчик, и я думаю, это дело вкуса, больше, чем чего-либо другого.

TATE: Мне кажется, что, возвращаясь к елизаветинской эпохе и к «Гомеру» Джорджа Чепмена, большинство людей, читавших перевод Чепмена, также могли читать по-гречески. Так что перед читателем всегда был этот вызов; они могли поиграть в небольшую комнатную игру; они могли сравнить Чепмена с греком. И в то время по этому поводу велось много споров.

UNTERMEYER: Конечно, сегодня мы живем в эпоху неграмотных, а не грамотных.

ТАТЕ: Точно.

АНТЕРМЕЙЕР: У нас нет греческого языка.

TATE: Никакого греческого языка или очень мало. Это все, что я могу сказать на данный момент. У нас будет еще один конкурент, мистер Унтермейер.

GHOSE: Могу я немного изменить тему и сделать несколько фундаментальных заявлений? У меня много сомнений по поводу перевода.И я думаю, что это, наверное, будет более спорным. Прежде всего, я должен сказать, что мне известно, что Паунд сказал что-то вроде этого — у меня нет точной цитаты; Меня только вчера попросили сделать это, поэтому я быстро собрал все свои ресурсы — и я помню, как Паунд где-то говорил, что все великие периоды литературы были периодами перевода или следовали за периодами перевода. И я также знаю, что нахожусь в компании, где люди работают переводчиками, и я также знаю, что я бы не встретил нескольких выдающихся зарубежных поэтов, если бы изначально не переводчики, которые делали свою работу, сделали свою работу доступной здесь и пробудили наше любопытство; мы хотим их видеть, я очень рад с ними познакомиться.Но у меня есть определенные сомнения, и мое главное сомнение состоит в том, что мне интересно, можно ли вообще переводить стихи. Теперь, как было сказано здесь ранее мистером Тейтом по поводу стольких переводов Гомера, какой из них мы предпочитаем? А мистер Тейт предпочитает Фицджеральда. Думаю, я тоже предпочитаю Фитцджеральда, но я не знаю греческого языка, поэтому не знаю ни одного Гомера. Но что на самом деле заявление г-на Тейта подразумевает, так это то, что каждая эпоха должна заново переводить классику. И мне любопытно, что Гомер остается Гомером на все времена. Но каждый из его переводчиков обречен на устаревание.И мне очень любопытно, что мы все еще можем читать Александра Поупа с большим удовольствием, но очень немногие из нас читают его переводы с удовольствием. Вы знаете, мне кажется, что эти вопросы предполагают, что перевод — это что-то очень преходящее, нечто такое, что помогает студенту — а не для обогащения знаний человека — по каким бы причинам он ни читал стихи.

Еще один фундаментальный момент, как мне кажется, состоит в том, что для того, чтобы перевод был приемлемым, это должно быть хорошее стихотворение на английском языке.Я нахожу, что читаю много современных переводов многих людей, особенно людей из стран Восточной Европы (современные поэты в Польше, Венгрии, Чехословакии и т. Д.) — я нахожу в переводе, что произведения почти такие же; манера, в которой поэт говорит, переводит произведения польского, чешского, поэта, заставляет англичан казаться очень похожими; и я уверен, что польский и чешский языки не так уж похожи. Кроме того, я считаю, что, прежде чем поэт станет переводчиком, он сначала должен показать мне, что он очень хороший поэт в английском языке.И я нахожу, что слишком много людей переводят, даже не успев стать поэтами. Я нахожу — я преподаю в университете здесь, в Америке — и обнаруживаю, что студенты двадцати лет приходят и начинают переводить Рембо. Я говорю им: «Послушайте, вам нечего переводить Рембо, вы сами еще не знаете, кто вы». Но мне кажется, что, поступая так, 20-летний юноша стремится легко отождествить себя с поэтом. Мужчина 20 лет хочет быть поэтом прежде всего, и поэтому, если он будет продолжать заниматься своим делом, никто его не узнает; если он переводит Рембо, он говорит, послушайте, вот Рембо, а вот я, и между нами есть уравнение.И я считаю, что это ерунда. Но даже на более высоком уровне многое из этого происходит; похоже, что в американских университетах существует определенное давление, заставляющее людей переводить. Я удивляюсь, почему это так.

Следующее замечание заключается в том, что я считаю, что культура, любая культура, в значительной степени определяется языком, на котором она функционирует. И мысль об этой культуре коренится в ее языке. Мысль и идея — это не одно и то же. Есть возможность переводить идеи; мысль невозможно перевести.И я беспокоюсь об этом, потому что я сам из Пакистана, где языки урду и бенгали. Я знаю урду настолько, насколько могу говорить на нем и понимать его. Я не могу это читать, но я знаю урду достаточно, чтобы слушать стихотворение Галиба [i] , которое очень популярно в наши дни — его газели, многие люди их перевели. Я могу ответить Галибу, потому что мое расовое происхождение и знание языка дают мне интуитивное понимание некоторых вещей, о которых говорит Галиб.А потом я смотрю перевод или пытаюсь перевести мысль о Галибе на английский, и это бессмысленно. Это просто не работает. Идею можно перевести, а мысль — нет. Кроме того, если кто-то смотрит на европейские языки, такие как французский и итальянский, вы переводите их на английский, и если кто-то хоть немного знает эти языки, есть области, в которых эти две культуры просто не смешиваются. Есть поломка. И если так в европейских культурах, то гораздо хуже, как мне кажется, с культурами гораздо более чуждыми, чем западноевропейские.

И последнее замечание, которое я должен здесь сделать, вытекает из того, что говорили мистер Унтермейер и мистер Тейт: этот перевод, как мне кажется, делает английский язык все более и более доминирующим. У нас есть большое количество переводов одних и тех же оригинальных произведений, а также большое количество переводов все новых и новых произведений; Новые поэты появляются во всем мире, и мы переводим их на английский язык в кратчайшие сроки. Среди переводчиков большая конкуренция. Но в результате английский язык становится все более и более доминирующим.Он уже доминирует по политическим причинам и, вероятно, очень быстро постепенно уничтожит все другие языки. Что может иметь очень хорошие политические последствия. Но мне кажется, что это лишает нас стремления, стимула изучать классиков на предмет того, чего они стоят, какими они есть до сих пор. Нам сейчас лень читать оригинал. Недавно, в прошлом семестре, я проходил курс в моем университете, и ведущий профессор решил, что нам просто нужно читать классику.Итак, в течение двух недель мы прочитали Гомера, Вергилия и Еврипида — и все это в быстрых переводах размером с капсулу. И теперь студенты, которые их читают, пойдут и проведут остаток своей жизни, говоря: «О, мы знаем классику». Но они этого не делают. Все, что они видели, — это несколько слов в переводе. И я с этим не согласен.

ГАВРОНСКИЙ: Что-то вроде всплеска. Это также очень разрозненная атака, и меня очень тронуло многое из того, что вы говорите. Я думаю, что, возможно, мы можем начать с Франции XVI века, где перевод сыграл чрезвычайно важную роль в обогащении языка, что, возможно, является параллелью, которую мы могли бы провести с феноменальным влечением современных американских поэтов к переводу.Амиот, например, когда он переводил « жизней » Плутарха, сделал гораздо больше, чем просто перевод; он фактически сформулировал французский язык. [ii] Он ответственен за создание языка 16 века.

Это один элемент; он перевел на французский, но на французский, который ему пришлось создать, и он создал шедевр французского языка, который все еще читают и ценят. Другой пример — Ронсар. Стихи Ронсара часто содержат точные переводы строк Горация.Вы можете просто вернуться к Горацию и увидеть, как Ронсар кормил себя, жил за счет Горация и в каком-то смысле преуспел, как и в 16 веке во Франции, в огромном обогащении этого языка, живя примерами, живя метриками, и там это, несомненно, разница между латинским и французским языками, как тогда, так и сейчас. Так что в этом случае, я думаю, это сработало очень хорошо. Это лечебное средство для поэта; это ужасно обогащает читателей.

Совершенный перевод, я думаю, как вы говорите, наверное, совершенно невозможен; однако есть кое-что, с чем я столкнулся на собственном небольшом опыте, и, используя слово мистерТейт использовал вчера, здесь есть своего рода «прагматический» подход. Если я знаю, что в опубликованной книге мой английский будет противостоять французам, тогда я должен занять определенную позицию и уменьшить свое присутствие в максимально возможной степени; Я должен стать почти прозрачным. В этот момент я занимаю позицию настолько далекую от моего личного эстетического интереса к переводу, насколько возможно точный буквальный перевод и насколько возможно хорошую английскую версию. Но меня гораздо больше интересует, если это лицевой перевод, в том, чтобы иметь как можно более близкие отношения один-к-одному, во всех его сложностях — я имею в виду ритмично, я имею в виду счет гласных, если это установит ритм, как в случае с Фрэнсисом Понжем.Фрэнсис Понж в своих стихах сильно зависит от тяжелой латинской основы. Теперь, если вы переведете это на английский и получите англосаксонский, вы в каком-то смысле будете очень несправедливы; Я думаю, что одним из преимуществ перевода является эта экстраординарная дисциплина, которую наложил на вас человек, которого вы решили переводить. Так что это одно — будет ли перевод стоять отдельно или рядом с ним будет иностранный язык.

Во-вторых, это целая проблема стратегии.Я думаю, что переводчик должен противопоставить не строчку, а стихотворение или поэта, возможно, самым абсолютным образом, который восходит к иллюстрации Рембо. Я думаю, вам нужно обнаружить тактический характер стихотворения, не только то, как оно движется, может быть, от одной строки к другой, но и то, как структурирована идея — действительные изгибы, изгибы. Вы должны проникнуть внутрь структуры стихотворения. И в этот момент, я думаю, вы можете стать бесконечно свободнее, потому что вы становитесь гораздо более уверенными в своей способности быть честным, и именно здесь я, конечно же, решительно возражаю против перевода Лоуэлла, что мистерТейт вчера читал. Я считаю это отвратительным. Я нахожу Лоуэлла переводом необычайно «тонкого» поэта Бодлера на термины Новой Англии. И это не работает; это может быть отличный Лоуэлл, но ужасный Бодлер. Это снова пропасть между французским и английским языком, и это не вопрос языка, а вопрос крови, опыта латинского, греческого и других литератур. Когда я читаю, например, «La Servante» в переводе Лоуэлла, я вижу, что все изображения стали более интенсивными, все цвета стали более резкими; все тонкое, все, что написано пастелью в Бодлере, становится частью этого каменистого кладбища в городке Новой Англии — что, может быть, очень хорошо для Лоуэлла, но если бы вы подумали о Бодлере в этих терминах, вы были бы лучше всех. несчастный.Итак, я снова думаю, что если поэты тщеславны, переводчики должны быть такими же тщеславными, но в некотором смысле, размывая себя, просто забывая о себе, не играя даже с подражаниями, или, иначе говоря, «d’aprs» Бодлер, «после» — даже не имитации. Потому что даже в имитациях очень часто они будут чрезвычайно точными, как и некоторые из имитаций Рембо Лоуэлла, где у вас, скажем, 15 строк, которые являются чудесными Рембо, и последние три, которые являются Лоуэллом.

GHOSE: Но Лоуэлл, по крайней мере, пытается написать собственное стихотворение, за что я им восхищаюсь.Но среди всех этих имитаций нет ни одного стихотворения лучше всего в моих исследованиях. И это снова указывает мне на то, что эта задача не по силам поэту; он просто не может этого сделать. И я думаю, что вы, вероятно, совершенно правы, в случае с французскими поэтами и переводчиками 16-го века этот перевод сыграл большую роль в формировании французского языка. Это, вероятно, очень верно; Я просто не знаю достаточно французской литературы, чтобы соглашаться или не соглашаться. И я также скажу, что многие великие поэты многому научились из переводов, очень поверхностным образом — Шекспир делал заметки о Плутархе и преобразовывал их в свои драмы.Но я сомневаюсь, что кто-нибудь сможет ответить на мой вопрос, почему мы читаем Папу, а не его переводы. Ты можешь?

ГАВРОНСКИЙ: Больше не буду говорить, просто скажу, что это только вопрос подлинности. В любом оригинале есть что-то необычайно бесценное, которое по своей природе не может быть воспроизведено. Перевод — это уже шаг вперед, и если сам язык является метафорой, тогда вы отказываетесь, вы просто возвращаетесь на один шаг назад; и в этот момент, поскольку поэт больше не контролирует себя полностью, поскольку он в некотором смысле подражает языку, поражает степень недостоверности, и именно поэтому многие поэты бессмертны сами по себе, и, как переводчики, исчезнуть.

UNTERMEYER: Могу я ответить господину Гавронскому, сказав, что если это доведено до его фактического предела, то для чистой чистоты перевода не должно быть. Следовательно, любой перевод является либо имитацией, либо плохим приближением. Почти всегда считается само собой разумеющимся, что хороший перевод — это еще одно стихотворение, а вовсе не это стихотворение; это симуляция, подсказанная оригиналом, но превращающаяся в новое стихотворение. Как сказал вчера Аллен, только поэт имеет право переводить любого другого поэта, и то, чего вы добиваетесь, есть нечто совершенно иное, то, чем мы восхищаемся больше всего.Снова и снова говорят, что Эдгар Аллан По звучит по-французски намного лучше, чем по-английски. Сомневаюсь, что он полностью станет По, но это не имеет значения. Ваша область была увеличена, ваш словарный запас обогатился, и ваш разум был дразнен приближением. Это все, на что мы можем надеяться в переводе. Вы не можете надеяться на чистоту оригинала, потому что, если вы этого хотите, есть оригинал — если вы можете его прочитать, хорошо; если не можете, то получите второе место; Я думаю, что в лучшем случае перевод — это второе место.Я не думаю , я знаю .

WILLIAMS: Мне кажется, что если довести это до логических пределов, мы должны полностью отказаться от перевода. Даже если бы мы все были лингвистами, если бы все мы знали русский, английский, французский, испанский, немецкий — как человеку, который хочет жить в мире букв, мне все равно было бы интересно, что происходит, как я мог знать это, иметь намек на это, в Югославии. Невозможно выучить все языки; кроме того, я не думаю, как предполагалось, что переводы ослабляют нашу заинтересованность в изучении других языков.Я выучил испанский, потому что был взволнован чтением Лорки, Неруды и Сервантеса в переводе и остался неудовлетворенным, но это было, если я могу стать вульгарным, это был пряник, который висел передо мной, и я должен был каким-то образом добраться до него. Изучение языка было способом сделать это, и это было огромным стимулом для меня изучать язык, потому что у меня были переводы. Думаю, без переводов я бы просто услышал, что это хорошие писатели, и больше бы не знал.

СМИТ: Mr.Амичай, не могли бы вы прокомментировать? Ваш язык недоступен для многих из нас, и я думаю, что вы так сильно зависите от английского.

AMICHAI: Да, и я хочу сослаться на замечание г-на Тейта о наличии нескольких переводов. Это был бы идеальный перевод. Прочитать три или четыре перевода, выполненные разными людьми, было бы похоже на… я думаю, что у полиции есть способ узнать подозреваемых, нарисовав их фотографии, так что к концу у вас есть их изображение. Как гласит легенда, я думаю — еврейские легенды — когда Библия должна была быть переведена на греческий язык около 2000 лет назад, у них 70 мудрых людей сидели в 70 разных комнатах и ​​переводили ее.И это называлось Септуагинта, а потом, конечно, произошло чудо — это всегда чудо — произошло 2000 лет назад, и все они были одной и той же версией. Что ж, я не думаю, что подобное могло произойти, но испытание того стоит. Я думаю, что в университетах вы можете проводить такие испытания, набирать 10 или 20 ученых, а затем вы можете найти какой-то промежуточный вариант. На иврите перевод Библии всегда был своего рода объяснением Библии, переводом на арамейский язык, который пытался объяснить вещи.Хотя люди знали иврит, они все еще использовали арамейский, который был разговорным языком, для объяснения вещей; поэтому, пытаясь объяснить, чтобы быть поучительным, они иногда что-то меняли, и я должен сказать, что нечто подобное произошло с одним из моих стихотворений, в котором говорится, что моя мать хочет измерить длину пальца Бога. Божий перст в Библии имеет значение, это сила Божья; это сила Божья в Его пальце. Но чтобы перевести это на испанский, переводчик перевел не перст Бога, а силу Бога.Итак, теперь стихотворение лишено силы, после того, как он его перевел, после того, как он попытался это сделать. Но, конечно, есть еще один момент, я думаю, вы были правы, когда сказали, что перевод возвращает языку его первоначальную метафорическую ценность. Например, это также иногда очень наивная и забавная вещь, потому что такое слово, как школа , которое является очень распространенным словом на иврите, если вы его точно переведете, будет означать «дом книги», что является стихотворением. сам. Ребенок идет в дом книги; но если бы кто-нибудь перевел это в обычное стихотворение «дети идут в дом книги», это почти как стихотворение Дилана Томаса.

И последнее, что я хотел бы сказать, касается того, что выбирает каждый переводчик. Прежде всего, он хочет переводить самые трудные вещи — а я переводил сам, — а самые трудные для перевода стихи — это стихи, основанные на языке, месте и самом языке. Образы — поэзию образов — переводить гораздо проще. Было высказано еще одно замечание об опасности для переводчика, если он сам является поэтом. Его может проглотить тот, кого он переводит, и он никогда не сможет избавиться от влияния, что иногда бывает очень и очень опасно для переводчиков.

СМИТ: Тем не менее, вы не думаете, мистер Амичай, что это может быть опасно, но также может быть очень ценным — как в случае Т.С. Элиота, который проглотил так много Лафорга?

AMICHAI: Да, я однажды слышал поговорку, которую переводить — это — я не знаю, кто это сказал — все равно что целовать женщину через вуаль.

АНТЕРМЕЙЕР: Ну это что-то!

СМИТ: Я думаю, вы затронули очень интересный момент, а именно, какое стихотворение выберет переводчик.Очень часто современные американские поэты, особенно молодые, выбирают для перевода совершенно неправильных поэтов, потому что, как указал г-н Гхош, поэт сам не обнаружил никакой идентичности, поэтому он не знает, на что похоже чужое творчество. И я думаю, что хороший переводчик всегда должен выбирать только тех поэтов, к которым он испытывает особую близость, чьи стихи, по его мнению, он мог бы написать сам. Я знаю очень много стихов на других языках, которыми я очень восхищаюсь, но я бы никогда не попытался перевести их, потому что я никогда не чувствовал, я никогда, как бы я ни восхищался ими, никогда не смог бы написать их. стихи сам.

АНТЕРМЕЙЕР: Билл, позвольте мне упомянуть один момент, который поднял г-н Амичай. Два слова, которыми мы, кажется, ругаемся или пытаемся как-то улучшить: насколько означает ? сколько музыка ? Г-н Амичай только что сказал, что когда дело касается метафор, сравнений, сравнений, это довольно просто: вот смысл; что можно перевести. Сама музыка присуща. Например, пара стихотворений, прочитанных г-ном Амихаем, были на очень хорошем английском языке, но в них не было никакого ритма; и все же ощущение потока еврейского ритма, параллелизма, который заменяет нашу английскую рифму, — когда г.Амихай читал их, хотя он читал их слишком тихим голосом, будучи слишком скромным человеком — все же прошел, и вместе с ним, если использовать одно слово, которое мы не использовали, до сих пор никто не использовал, что, безусловно, является неотъемлемой частью в поэзии чувство магия . И снова магия — это то, что нельзя перевести, трансмутировать — это всегда наполовину чувствуется, — но что отчасти присуще музыке, отчасти присуще этим неопределимым вещам. Мы должны быть готовы сказать: хорошо, мы получим еще одно стихотворение, может быть, такое же хорошее стихотворение или, как предполагал Аллен, может быть, стихотворение получше.Но это не может быть одно и то же стихотворение.

TATE: Последние несколько минут я думал о маленьком моменте, который высказал мистер Гхош. Я думаю, он сказал нам, что некоторые из его учеников хотели перевести Рембо преждевременно. Что касается Харта Крейна, то именно это он и пытался сделать, но Крейн оказался гениальным человеком. Я не думаю, что он вообще когда-либо понимал Рембо, но это не имело значения. И он определенным образом отождествлял себя с Рембо. Итак, недоразумение привело к чему-то весьма примечательному.

FINKEL: Я надеюсь, что то, что мы здесь делаем, не будет похоже на попытку выработать единую форму, единый набор критериев для идеального перевода. Причин для перехода к акту перевода столько же, сколько причин для перехода к акту поэзии и причин для перехода к акту чтения как перевода, так и оригинального стихотворения. Вы ходите на стихи по разным причинам, в разное время; вы ходите к разным поэтам по разным причинам.Мне, например, кажется, что у Паунда не было единственной причины для перевода. Одно время он хотел разносить определенные книги людям, которых считал неграмотными. В других случаях он высказывал предположение, что то, что он делал, было своего рода проблемой, с которой, я думаю, поэты сталкиваются очень часто. Когда он посмотрел на свой собственный опыт и попытался уловить его, он обнаружил, что он очень быстро ускользнул от него; чем пристальнее он смотрел на это, как на «принцип неопределенности» Гейзенберга, чем дальше он уходил, тем больше искажался.Однако он обнаружил, что стихотворение на иностранном языке, уже написанное стихотворение, всегда было здесь, как неподвижный стержень, и, сколько бы он ни крутил его, оно оставалось на месте, и он мог снова и снова возвращаться к нему. Это. И он не только делал один его перевод, он очень часто публиковал два или три перевода одного и того же стихотворения — а можно прочитать два или три перевода одного и того же поэта китайского стихотворения — в попытке добраться до него. . Если то, что вы хотите сделать, то, когда вы придете к переводу, — это прочитать его как стихотворение, вы можете быть ужасно разочарованы, потому что это плохое стихотворение.В этот момент вы должны быть достаточно мудрыми, чтобы знать, есть ли за ним проблеск оригинала или что-то, что вам кажется оригиналом. И если вы решите, что стоит прочитать другие переводы, если только они есть, или найти кассету с чтением поэта, если таковая имеется, или найти другие небольшие подсказки, которые могут дать вам исходное стихотворение, тогда вы идут на эти переводы по другой причине, так же, как и переводчик, по другой причине.И я думаю, что г-н Гавронский был прав, когда предположил, что, когда переводчик знает, что его переводы появятся en face вместе с оригиналом, он переводит немного иначе, чем тот способ, которым он переводит, когда он знает, что это будет представлены без оригинала. Он знает, что опыт читателя будет другим.

СМИТ: Могу я спросить об этом? Как вы думаете, все должно быть по-другому? В конце концов, это должно быть стихотворение на английском языке, иначе это не перевод, а просто рысь.Возможно, сегодня это может быть одной из худших вещей — иметь перевод en face , потому что это заставляет людей думать, что перевод должен быть простым. Если они недостаточно знают язык оригинала, тогда они говорят, что переводчик ошибся, он позволил себе вольность, это нахальство — и это просто их собственное невежество.

FINKEL: Вы сразу узнаете это, когда видите обзоры книг переводов. Всегда другой переводчик, который всегда ковыряет дыры, потому что он может всегда находить места, где есть отклонения.

СМИТ: Иногда мне кажется, что этот бизнес с en face похож на то, что стоишь ногами одна в одной луже, а одна в другой. Вы должны быть в том или ином месте; нельзя говорить на обоих языках одновременно.

АНТЕРМЕЙЕР: Г-н Амичай делал противоречивые заметки. Вы их прочитаете?

AMICHAI: Мне было интересно — если поэт переводит, , когда он? Я думал о себе, потому что сделал несколько переводов.Почему я это делаю, я всегда спрашиваю себя. Я делаю это, скажем, в периоды, когда у меня нет чего-то своего, и использую ли я другого поэта как источник моего вдохновения? Чтобы заполнить пустой пробел и перейти к следующему стихотворению? Думаю, это скорее психологический вопрос для поэта. Это то, сколько вдохновения я готов излить, сколько своего действительно мощного вдохновения, которое я иногда чувствую, что могу измерить, готов ли я вложить в другого поэта? Я как вампир, высасывающий кровь другого?

СМИТ: Интересно, можем ли мы позвонить мистеруРайт, озабоченный японским языком, который так мало знают в западном мире; там мы полностью зависим от переводчиков. И я думаю, что г-н Таникава и он давно обсуждали это. [iii]

WRIGHT: К счастью, возможно, поскольку я перевожу с одного из редких или наименее известных языков, у меня нет проблемы с проверкой каждой страницы. Это приводит к проблемам. Если бы я знал, насколько сложен японский язык, я бы, наверное, никогда бы не начал.Но я начал свой интерес к японской поэзии с переводов. И я предпочитаю переводы. Я думаю, что это возможно ; правильное это слово или нет, я не знаю. Но я знаю, что в Японии вся современная поэзия началась с переводов с Запада. Мне сказали, что, вероятно, на японский язык переведено больше книг, чем на любой другой язык в мире. И я верю в это. Книжные магазины есть везде. А японцы просто все время читают.Меня интересуют в первую очередь современные поэты, поэты 20-го века, поэтому у меня нет проблемы навязывания 20-го века классикам или классиков 20-го века. Я сейчас очень увлечен Таникавой, который примерно моего возраста, он ездит по Токио на машине и у него самые разные современные мысли; Я считаю его скорее гражданином мира, чем жителем Токио. Гражданин вселенной, я думаю, мы говорили о другой глине. А еще кто-то сказал, что нужно любить человека, поэта, чтобы правильно его перевести.И когда я впервые прочитал его стихи, я сказал, что это прекрасно, я должен серьезно вникнуть в это. И я все еще работаю над этим. Думаю, перевод возможен. Где-то между очень дословным переводом и своего рода литературными вещами, где-то посередине, я считаю, что это должно быть стихотворение на английском языке. Мне это нравится, я получаю такое же удовольствие от перевода стихотворения кого-то вроде Таникавы, чем от написания его самому.

ГАВРОНСКИЙ: У меня вопрос, который я хотел бы задать вам о японцах.Однажды я разговаривал с Дональдом Кином, и я прочитал перевод Чикамацу [iv] , который он выпустил в 1951 году, и прочитал другую версию той же пьесы, которую он поставил несколько лет спустя; а в версии 51 года одна речь была приписана хору; несколько лет спустя его приписали даме; и я был весьма озадачен — вы знаете, это феноменальное изменение, от анонимного хора до одного человека. Как вы это делаете? Он сказал, что в драме Но, поскольку она была написана одним голосом, требуется огромное количество размышлений с использованием различных уровней языка, чтобы точно выяснить, кто, что и для кого говорит.Читатель что-то говорит. А затем он заметил кое-что, на что мне интересно, могли бы вы ответить. Он сказал, что у китайцев и японцев такая трудная способность переводиться, потому что стихотворение может быть птицей на ветке, это может быть птица на ветке, это могут быть птицы на ветке. Так что, в некотором смысле, вы в гораздо большей степени творец, чем мы. Хороший перевод с японского действительно оказывается вашим стихотворением.

Райт: Да. К счастью, на этой неделе я закончил некоторые из моих переводов, и Таникава живет в коридоре в том же отеле; и поэтому я всегда сбегаю, стучусь в его дверь и говорю: «Ты хочешь эту птицу или птицу?» В Огайо я должен сам принимать эти решения, но здесь мне очень помогли.Это правда. Это очень гибкий язык. Обычно предмет предложения или предмет вещи отсутствует. Очень много пишут в пассивном времени. Вы не представляете, что. И поэтому, когда я учился у Дональда Кина в Колумбийском университете, он всегда говорил: «Превратите это в активное и возьмите на себя предмет». Итак, это идея того, что он делал — если предположить, что этот предмет сказал это, хор сказал это, или женщина сказала то. Его там нет. Это просто сказано.

СМИТ: Интересно, а мистер?Бриннин прокомментировал бы необходимость знания языка, с которого переводится, потому что я думаю, что я не берусь на себя раскрыть, что вы на самом деле не знаете испанского, но сделали несколько блестящих переводов мистера Карреры Андраде.

БРИННИН: Я молчаливый член; в каком-то смысле я по темпераменту больше принадлежу к аудитории, чем к этой группе, поскольку у меня нет другого языка, кроме моего собственного. И я полагаю, что причины, по которым я осмелился переводить, настолько просты, что приближаются к жалкому; но много лет назад через перевод я наткнулся на нового поэта — это было похоже на планету, плывущую в моем кругозоре; Я люблю это; он остался со мной, и мне никогда не приходило в голову, что я буду переводить.Но случайно, годы спустя, я забываю, какой фонд спросил у ряда американских поэтов, хотят ли они переводить, даже если им нужен был помощник среднего уровня. И поэтому я ухватился за этот шанс и сказал, что, конечно, я хотел бы перевести Карреру Андраде. К счастью, у меня были очень хорошие люди, которые давали мне дословные переводы, и я был очарован. Единственное, что я хотел сделать, это разделить свою радость с этим человеком, и я просто хотел сказать: «Смотри, смотри, смотри», и если бы я мог дать им возможность посмотреть, вот и все.И вопрос о магии, который поднял мистер Унтермейер — мне кажется, что в случае с таким человеком, как Каррера Андраде, магия заключается в точности; если вы иногда можете проследить невероятное развитие его образов, то вы увидите что-то вроде подсознательной звукоподражательной музыки, которую вы не устанавливаете; это просто есть, и это своего рода точность наблюдения, которую вы уловили и привнесли в английский язык. И это обеспечивает тот коэффициент магии, без которого стихотворение все еще было бы инертным на странице.

FINKEL: Я думаю, что вы предлагаете, что в зависимости от конкретного поэта, которого вы переводите, в языке, на который вы переводите, есть определенные возможности. Есть определенные возможности и определенные потери. Например, я обнаружил — извините, господин Вознесенский не смог приехать, я не умею читать по-русски [v] , — что у меня было ощущение, что Вознесенский выдержит даже самый ужасный перевод. Я бы кое-что знал о том, что это за сила.Есть некоторые другие поэты, которые настолько зависят от своего языка, а не от своей метафоры, что они не смогли бы пройти таким же образом, и я бы проиграл, и это потребовало бы другого переводчика, но также и другого ответа. от меня, пока я читал перевод. Я бы прочитал это иначе. Мне пришлось бы пройти через собственный творческий акт, чтобы попытаться воссоздать то, чего на самом деле не было, а было только что предложено.

АНТЕРМЕЙЕР: Билл должен это прокомментировать.Как переводчик Вознесенского, он должен сделать несколько убедительных замечаний.

FINKEL: Кто-то, чьи переводы мне очень нравятся. . . .

СМИТ: Я надеялся, что у меня будет минутка, поскольку г-на Вознесенского здесь нет, как он ожидал, чтобы прочитать одно из своих стихотворений. Он очень твердо убежден в том, что переводить поэтов должны только поэты. И он цитирует Пастернака, который, восхищаясь переводом Одена стихотворения Вознесенского, сказал, что один сумасшедший понял другого.Переводы Вознесенского на английский язык вызвали большое восхищение у русских ученых, и почти все они были сделаны людьми, которые совсем не знают русского или знают очень мало. Все мы, конечно, работали с Максом Хейвордом, выдающимся русским лингвистом, и с самим г-ном Вознесенским. И Оден в своем предисловии к сборнику указывает, что, как и сказал г-н Финкель, Вознесенский — поэт, который сразу же проявит себя даже в плохом переводе, потому что большая часть его работ состоит из очень сильных визуальных образов, из тех, о которых упоминал Джон Бриннин.И он сказал, что это верно и в отношении Данте, что в любом переводе вы сразу поймете, что он был великим поэтом, потому что даже в абстрактных отрывках всегда есть эти чудесные конкретные визуальные образы, которые невозможно уничтожить в переводе . Если вы возьмете другого современного советского поэта, Евтушенко, его произведения гораздо труднее перевести, потому что большинство стихотворений представляют собой стихотворения с утверждениями, и они настолько зависят от природы языка, что они просто кажутся полностью уменьшенными в английском языке.И, конечно же, у нас есть яркий пример непереводимого русского Пушкина, и мы просто должны принять это на веру, что он, как говорят русские, их величайший поэт, потому что я не думаю, что когда-либо было действительно удовлетворительный перевод на английский, чтобы убедить нас в этом. Я хотел бы прочитать это маленькое стихотворение в моем переводе; это тот, который сам очень любит господин Вознесенский, короткая лирика, входящая в более длинную поэму Оза . Я не представляю свой перевод как отличный, но такой, который, по крайней мере, на мой взгляд, позволяет идентифицировать стихотворение как произведение прекрасного поэта: [4]

Когда я гуляю в парке или купаюсь в море,
Пара ее туфель ждет там, на полу.

Левый, опирающийся на правый,
Не успели их выпрямить.

Мир угольно-черный, холодный и пустынный,
Но они все еще теплые, прямо у нее под ногами.

Подошвы ее ног оставили внутренности темными,
Золото товарного знака стерлось.

Пара красных голубей клюет семя,
Они вызывают у меня головокружение, лишают меня сна.

Я вижу туфли, когда иду на пляж
Как у купальщика, утонувшего в море.

Где ты, купальщица? Пляжи чистые.
Где ты танцуешь? С кем ты плаваешь?

В мире металла, на планете черного,
Эти глупые туфли кажутся мне

Голуби, сидящие на пути танка, хрупкие
И изящные, нежные, как яичная скорлупа.

Другой перевод этого стихотворения был сделан выдающимся русским ученым, но, пытаясь придерживаться слишком близкого к оригиналу, он написал стихотворение с точной схемой рифм, но в ритме бега трусцой, что сделало его полным вздором на английском. .Его перевод заканчивается примерно так:

Белые тонкие кроссовки, благодарю вас!

, чтобы рифмовать, конечно, с «танками». Переводчик в этом случае не только поставил туфлю не на ту ногу; он ошибся с ботинками не на той ноге. Он сделал туфли-кроссовки, что нонсенс; Вознесенский говорит о нежных туфлях на высоком каблуке.

УИЛЬЯМС: Вроде как Золушка теряет кроссовки.

СМИТ: Да, верно.

WILLIAMS: Я думаю, что я написал это правильно: мы упомянули в два или три раза сложность перевода стихов, которая в значительной степени зависит от природы исходного языка, в отличие от языка, который живет через изображения. Мне вспоминается пара переводов, которые я сделал, что, в свою очередь, напоминает мне, что иногда наши самые успешные переводы были для нас наименее трудными. Они кажутся наиболее успешными, потому что они почти сами себя перевели. Время от времени случаются удачные случаи, когда фактически транслитерация дает вам стихи.И, конечно же, вы с гордостью принимаете похвалу, когда публикуете ее, и это было почти автоматически. То, что вы хотите, чтобы мог делать правильно, иногда оказывается слишком сложной задачей. Первый пример — это стихотворение, которое я помню на испанском языке, о бабушке, которая умерла и была помещена в гроб, и гроб отплыл с яркими свечами или парусами, потому что vela означает и свечу, и парус. И это прекрасно работает на испанском языке; нет возможности сделать это на английском языке.С другой стороны, я собираюсь прочитать только строчки на испанском: « aulla como un hereje en la hoguem de sus plumas y es un cuerno gigante que sopla la negrura al caer al infierno ». Это о петухе, пробуждающем человека от его святого сна — кричащем на подоконнике, лепечущем и трепещущем, или о том, что они делают. Почти транслитерирование, потому что оно живет через образ, дает вам следующее: «Он воет, как еретик, в костре из своих перьев. Он — гигантский рог, несущий тьму в ад.«Вот, люди прочитали это и сказали:« Какая хорошая работа вы проделали с этим », но я вообще не работал с этим; и образ петуха как еретика, воющего в костре из перьев, будет замечательно, на каком языке это было написано, и это было сделано не из-за моей способности переводить. Я бы предпочел что-то сделать с парусной свечой. Но я не могу. Я даю это так же, как пример проблемы, о которой мы говорили.

BRINNIN: Могу я сказать что-нибудь об общей проблеме? У нас есть мистерАтака Гхоша несколько нависла над нами, и я уверен, что если бы я знал о переводе столько же, сколько он, я бы согласился, что это в конечном итоге тоже невозможно. Но разве все стихи не переводы?

TATE: Разве это не правда, что когда мы читаем стихотворение на нашем родном языке, мы его переводим?

BRINNIN: Конечно, и в этом смысле я не понимаю, как мы можем отрицать использование перевода.

СМИТ: Я думаю, что Пол Валери в одном месте говорит что-то вроде этого: он начинает с вопроса о переводе, как мы это делаем сегодня, а затем заканчивает тем, что, конечно, любое стихотворение — это перевод, это перевод стаж

WILLIAMS: Я также предлагаю, если это правда, то я должен согласиться с тем, что каждый перевод, в конце концов, является неудачным.Начнем с каждого стихотворения.

UNTERMEYER: Это хорошо, это очень хорошее объяснение. Я хотел бы добавить, не пытаясь резюмировать обычным, простым и совершенно ложным образом, я хотел бы сказать следующее: несмотря на все опасности, все ограничения любого перевода, мы должны быть благодарны для попытки — попытки общения, переноса из одного сообщества, одного языка, одного места, одного народа в другой, расширения нашего кругозора, обогащения не только словарного запаса, но даже наших методов.Только в последние несколько лет Япония, которая была где-то там на Востоке, место, куда мы вторглись (я не должен использовать это слово) —

TATE: Но мы сделали.

UNTERMEYER: Внезапно каждый старшеклассник начинает писать хайку или хокус, и теперь хайку является частью обучения молодежи, чтобы писать еще и еще плохих стихов. Тем не менее, факт в том, что мы идем навстречу, и этот перевод, каким бы ограниченным, каким бы неверным и нечистым он ни был, действительно переносит [Японию], как это происходит сегодня, в этот микрокосм.Если бы их было больше, независимо от того, насколько мы виноваты в этом, идея о том, что мы протягиваем руку, что мы узнаем о других вещах, других людях, других языках, для меня является большим преимуществом перевода, и наше академическое отношение к попыткам сделать его чистым или новым — это, скорее, пустяковое дело. Главное, что мы это делаем, и это делается за нас, если не за нас.

СМИТ: Итак, мы сделаем вывод, мистер Унтермейер?

АНТЕРМЕЙЕР: Я? Я закончил? Я был 15 минут назад.Можно ли сделать перерыв до того, как публика уйдет?

СМИТ: Вопрос из зала. (Господа, не могли бы вы обсудить использование рифмы? Вы все отмежевываетесь от этого?)

UNTERMEYER: Я думаю, что рифма — это просто еще один атрибут, который следует использовать осторожно, как перец в салате; должен быть. используется в нужное время, в нужный момент для определенных стихотворений. Я думаю, что там, где рифма указана как необходимое дополнение, ее следует попробовать.Во многих случаях, в большинстве случаев сегодня рифма — это роскошь. Рифма даже неактуальна. Я сам рифмующийся и предпочитаю использовать эту музыкальную пунктуацию.

СМИТ: Я определенно не хотел, чтобы казалось, что я отмежевываюсь от этого. Я действительно использовал рифму в переводе, который я читал, и я точно следовал схеме рифм, но в некоторых случаях я использовал ассонанс, а не полную рифму. Многие переводчики современных русских поэтов обходятся без рифмы и ассонанса, и это большая ошибка, потому что русский язык очень богат ими, так же как и английский, поэтому некоторых поэтов, которые используют их, трудно перевести в свободный стих на русском языке. Английский просто теряет очень и очень сильно.

UNTERMEYER: Или простой выход.

СМИТ: Да, мистер Райт?

РАЙТ: И снова повезло, что в японском языке рифма никогда не используется, так что я вообще не сталкивался с этой проблемой.

СМИТ: Да, но в японском, как слоговом языке, есть свои ритмы, которые вы должны каким-то образом передать на английском языке. Разве вы не находите, что используете, вам нужно время от времени обращаться к рифмам, чтобы получить такой ритмический рисунок?

РАЙТ: Иногда случайная рифма.Я с удивлением обнаружил его там, когда закончил перевод.

АНТЕРМЕЙЕР: Мистер Амихай, разве это не верно и в отношении иврита? У тебя нет рифмы.

AMICHAI: Есть рифмы-европейские влияния.

WRIGHT: Я хотел бы сказать кое-что о форме в японской поэзии. Было упомянуто хайку, 17 слогов; Более старый вид традиционной японской поэзии — это танка, состоящий из 31 слога. При переводе такого рода стихов — это очень жесткая форма — я почему-то считаю, что эта форма должна быть показана в переводе.Иногда бывает очень сложно. Существуют отличные переводы как хайку, так и танка, но иногда вы не можете сказать по переводу, что было в оригинале — было ли это 17 слогов в оригинале или 31? Это очень важно по-японски. Однако такие люди, как г-н Таникава, пишут вольными стихами, как это делают сегодня все крупные современные поэты. Так что я не сталкиваюсь с формой, когда перевожу современные японские стихи. Я делал сборник японских любовных стихов 8-го века и столкнулся с проблемой формы.Я пытался имитировать в своем английском что-то из 31 слога. Это довольно близко.

ГАВРОНСКИЙ: Здесь есть проблема — у каждого языка есть своя интенсивность, своя электрическая вибрация. Например, для французского александрина, если вы собираетесь имитировать его на английском, это будет довольно катастрофично. Лучшие переводы Расина, например, пытались обнаружить аналогичную последовательность рифм. Вы можете обнаружить, что это героический двустишие, в зависимости от ваших чувств.Вот где аналогия действительно работает в переводе. Если бы вы собирались быть ужасно верными 12-слоговому и тому типу рифмованного порядка, который я иногда видел для Мольера, вы могли бы оказаться эквивалентом того, что произошло с Пушкиным, и которое до сих пор верно. Что касается Расина, я имею в виду американских студентов, когда им говорят, что Расин — это эквивалент Шекспира на основе переводов. Кроме некоторых из них. Переводы Уилбура превосходны, некоторые переводы Лоуэлла превосходны, но в целом они ужасно разочаровывают.Одна из причин большого разочарования ученика — совершенно чуждая ему культура.

АНТЕРМЕЙЕР: Я бы хотел поспорить там насчет Уилбура. Обе пьесы Уилбура, оба перевода из Мольера, для меня являются не только очень успешным театром, но и весьма успешным остроумием; То, как рифма используется как дополнительная небольшая добавка к самому стиху, — это не только, насколько я знаю Мольера, что очень мало, успешный перевод, но и успешная реадаптация к самой сцене, и это работает.И я полагаю, что это всегда сводится к простому американскому выражению «Это работает?» И в случае с обоими переводами Уилбура, черт его знает, это работает.

СМИТ: И все же я слышал, как великий режиссер, сэр Тайрон Гатри, говорил, что это не работает, что рифмы слишком выделяются на сцене; Я думаю, что он совершенно неправ.

UNTERMEYER: Тогда он плохой режиссер, потому что вы тоже это слышали, и это прекрасно работает. Это не остановка, конечная остановка, чтобы произносить рифму.Вы не согласны?

СМИТ: Согласен.

WILLIAMS: Думаю, я приму слово режиссера по многим вопросам, но то, будут ли рифмы слишком выделяться на сцене, зависит не только от проницательного зрителя, но и от режиссера. И я с вами. Я с ним не согласен.

СМИТ: Я тоже, но я думаю, это еще и то, что мы потеряли, актеры потеряли способность говорить рифмованными двустишиями.

FINKEL: И публика также потеряла чувство удовольствия от прослушивания достаточно формализованного чтения на сцене; они могут справиться с этим, если один мужчина стоит в одиночестве на сцене и читает формальное стихотворение, но они просто находят это трудным, и режиссеры реагируют на это — и, конечно, режиссеры также создают это, отказывая своим актерам делать это -так что формальное шаблонное чтение на сцене нам чуждо.

АНТЕРМЕЙЕР: Еще раз прошу отложить заседание.

СМИТ: Г-н Унтермейер требует отсрочки. Всем большое спасибо.

Примечания [пронумерованы, как в оригинальной публикации брошюры, после примечаний в адресе Тейт]

  • 3. «Проблемы поэтического перевода на новогреческий язык [:] Рассмотренные варианты: от рыси до подражания», The Times Literary Supplement 3553: 349-350 (2 апреля 1970 г.)./ назад
  • 4. Уильям Джей Смит, переводчик, Патрисия Блейк и Макс Хейворд, редакторы, Antiworlds и The Fifth Ace; Поэзия Андрея Вознесенского (Нью-Йорк, 1967), с. 26-27. / назад

Примечания редактора

  • и. Поэт Мирза Асадулла Хан (1797-1869), который использовал псевдонимы Галиб и Асад. Согласно Британской энциклопедии, «выдающийся индийский поэт своего времени, писавший на персидском языке, не менее известен своими стихами, письмами и прозаическими произведениями на урду.»/ назад
  • ii. Жак Амио (1513–1593), французский писатель эпохи Возрождения, переводчик и церковный чиновник. / назад
  • iii. Сунтаро Таникава (р. 1931), участник фестиваля, но не участник круглого стола. За свою долгую карьеру Таникава стал одним из самых известных ныне живущих японских поэтов. Помимо обычной деятельности необычайно плодовитого поэта — он опубликовал более 60 сборников стихов — он перевел на японский язык произведение Чарльза Шульца Peanuts и написал текст к музыкальной теме к анимационному фильму Ходячий замок Хаула ./ назад
  • iv. Чикамацу Монзаэмон, псевдоним японского драматурга Сугимори Нобумори (1653-1725). / назад
  • т. Андрей Вознесенский (1933-2010), советский, а затем российский поэт. / назад

>> вернуться к Введение
>> перейдите в галерею Тейт , адрес

>> к выпуску

Песни I и II из Гнедича

Песня I

Ярость, убившая стольких,
жалкая ярость Ахилла,
, который знал, что он погибнет,
, что он погибнет молодым,
но он, Гнедич, умрет одиноким
и, вероятно, тоже умрет молодым.
(Лучше — потому что иначе:
одинокая старость —
говорят, что хуже
, чем одинокая молодежь,
хотя тогда тебе нечего было есть
и каждый вечер сидел один,
и даже когда у тебя были деньги
и пошли в бордель, женщины уклонялись
, но потом привыкли к тебе
, потому что ты был добрым
и грустным — и жизнь проходила мимо, где каждый день
был смертью.)

Гомер говорит: молодость всегда пугает,
и воспоминания о ней самые страшные.
Пой, богиня — это твое развлечение
петь наши печали, наша боль — твоя слава,
«Но когда ты приходишь ко мне,
притворяешься актрисой
, я согласен страдать», — сказал Гнедич,
и заглянул в зеркало с одним глазком.
В темной дыре в стекле он увидел
либо Циклопа, либо героя-любовника,
потом Гомера, потом вдруг никого,
просто мебель и болезненную свечу
(не было даже руки, которая держала ее),
myre alge , горе бесчисленное,
тысяч скорбей, много горя,
algos — боль, algeo — я страдаю,
но по-гречески даже страдание — хорошо,
а по-русски — не что иное, как боль.

Боль запечатлена на мне
(говорит Гнедич)
и теперь все читают: не подходи к нему,
не люби его,
но пожалей его.
хоть и не нуждается в вашей жалости.
Он швырнул много сильных душ в мир невидимый…
Кто? Ахилл. — Не будем отвлекаться
(звук копыт за окном, пронзительный крик торговок)
во мрак Аида — бог и место — невидимый бог,
невидимый мертв,
как тот, кто боится, чтобы на него посмотрели,
тот, на кого они боятся смотреть,
тот, чье отражение
даже зеркало предпочитает моргнуть, как слеза,
, чтобы не заслонить мир,
совершенный и вечный.

Он бросил души в Аид и тела
собакам и голодным стервятникам
так что мы разделимся после смерти
, как мясник на рынке:
душ там, тела здесь
(и оба мрачны),
мое лицо было красиво, говорит Гнедич,
а потом стало некрасиво,
а что до души —
не знаю.
Я подозреваю, что он невидим,
и, вероятно, тоже мертв,
при исполнении воли Юпитера
моя жизнь засчитана, моя смерть назначена
.Я не получил любви.
У меня не было славы. У меня остались только слова
— греческий —
, чтобы связать их с русскими.

Он часто думает о дочери Хризе, безымянной.
Ее отец пришел за ней, и она исчезла,
последовала за своим отцом, не сказав ни слова
, и ее больше не видели ни с какими героями.
Эта дева без имени
принадлежит ее отцу, и он принадлежит Аполлону,
и все они находятся в прозрачной сфере, где существует только преданность,
только трепет, только молитва.
Она, спустившись с корабля, растворяет
в руках своего отца
, как тускнеют обои,
, как рушатся стены, как испаряется влага,
без страсти, без имени.
Если бы он также мог стереть себя с горизонта
без боли…
Но нет, его вычеркнули, вычеркнули,
высекли в мраморе, как буквы.
Подойти к зеркалу —
попытаться прочитать, но ничего не понятно,
для меня нет летописцев
(улыбается и завязывает свой шелковый шарф
на шее).

Старец идет по краю
шумного моря,
polyphloisbois
где волны набегают на песок с плеском,
с пеной, с громом — и с шипением ползут назад;
он, потеряв дар речи, идет по берегу
в нескончаемом шуме бездны.
Море не слушает человека,
но человек думает,
что он понимает язык
, на котором вода говорит с ним
.

Каждый раз, когда они приносили от нее записку
, он искал слово «твоя».
Бог мышей, услышь мои молитвы,
позволь ей полюбить меня!
(бог мышей ничего не отвечает
но тихонько царапает в углу
и всю ночь шуршит обоями
).

Призраки актеров бродят по театру,
тени героев блуждают по Трое,
тени слов блуждают в душе,
пока вы спите, она любит вас,
Гомер говорит с вами, вы оба умеете видите,
вы оба живы, и жизнь прекрасна
(но пробуждающиеся герои плачут
и призраки исчезают).

Когда болезнь прошла
, ему еще долгое время не разрешали видеть себя в зеркале,
но он был так счастлив, что выздоровел
, потому что бред — даже если вам всего двенадцать —
занимает место
, что слишком темные.
Он не помнил там цветущих тюльпанов,
текущих рек забвения
вспомнил только серый воздух,
как будто земля была окутана облаками
и не было неба. Когда он проснулся,
и начал ловить одним глазом
свет, который лился из окна
между цветочными занавесками
и слышал крик петуха и лай
быстро бегающих собак, ах, как он хотел обнять их
все!
Потому что там, в сером безоблачном воздухе,
никого поблизости не было.Ни курицы, ни кошек
, ни Авдотьи, ни теплого молока,
ни даже паутины, трепещущей,
при открытом стекле окна,
абсолютно ничего: только он один,
да как же быть таким — в двенадцать лет —
, все в одиночку —
а там?

Потом он понял, что превратился в монстра.

Мы пошли к гадалке, — сказала Гнедич,
но она мне ничего не сказала,
rien du tout (добавил
на плохом французском).
Раскладывать карты, или сжигать воск,
, или читать линии на ладони,
, или пытаться угадывать будущее через птиц в небе,
, или превращать кофейную гущу в блюдце,
или толковать сны — ничего не выходит.
У меня нет будущего.
Je n’ai qu’un livre (у меня только одна книга):
мой любимый в детстве Илиада .
Я прочитал это только после болезни,
Я не хочу вспоминать, кем я был — раньше —
(но слышал, я был красивым ребенком
, которого все любили; играл на открытом воздухе
в основном с детьми крестьян,
и бежал быстрее всех. И кричал громче).

Скорбная девица уходит с другими,
она уходит всегда.
Верный друг Батюшков говорил:
девица всегда ускользает,
поэтому мы их любим,
они как вода,
но не утоляем жажду,
мы смотрим в них, чтобы увидеть свои отражения —
и любить себя в их,
и радуйтесь,
не зная, что этот темный и ужасный водоворот
может втянуть нас.
(Бедный безумец, как он знал свою жизнь,
, даже когда все уже потеряно
, он говорил:
Я шел; я нес на голове кувшин
, полный драгоценных камней,
кувшин упал и разбился,
что было внутри — кто бы это знал сейчас!
И он повернулся к стене,
, где он увидел горы, долины, реки,
полей сражений , руины городов,
лиц погибших товарищей,
, потому что время превратилось в одну прочную стену
в его комнате
и штукатурка на этой стене осыпалась.

Брисеиду увезли, потому что Ахиллес ее отпустил.
Он молчал, она молчала.
Позже Овидий догадывался, что ей больно,
он говорил ей через губы: Как ты могла меня отпустить?
и плачь.
Но Гомер сделал его более достойным: оба безмолвны,
ни сцен, ни слез.
Моя скрытая любовь, говорит Гнедич,
даже если бы все догадались,
я бы ничего не сказал; может, она
влюбится в мое молчание —
, если ей не понравится мой голос.
(Детские сказки: чудовище пряталось, пряталось
только позволяло другим слышать его голос,
и когда он замолчал, возлюбленная влюбилась в него,
когда он замолчал, не раньше,
когда он успел погиб.
Если семя не умирает, тогда оно останется в одиночестве,
но если оно умрет, другим оно понравится, —
, оказывается, это то, что говорил священник.
Я всегда подозревал, что во всех этих историях есть какой-то смысл.
Помню, в Полтаве,
, когда отец Пафнутий был очень пьян,
и плакал большими слезами во время службы
он говорил всю правду,
он был как пророк, а мы все испугались).

Видели ли вы когда-нибудь море,
бесконечное, подобное мраку вина,
разве вы простерли руки к бездне
взывая к своей матери? Она поднимается туманом
над серой водой (Батюшков и Гнедич
сравнили свои воспоминания.Их было мало
Они сошлись в одном: богиня не может долго жить
со смертным, она исчезает
туда, где и русалки, и тени, и матери.
После смерти женщины превращаются в воздух,
говорил Батюшков,
и мужчины — в землю. Гнедич с ним согласился,
, но подумал, если она вдруг меня полюбит,
, может, я тоже стану — воздухом?)

Когда они были молодыми — они сожалели
, что их матери не видели их,
, потому что счастье и слава, и женщины были
почти в их руках,
и позже они должны были быть счастливыми,
, что их матерей больше не было
, и они бы не заметили расстройство
, как человек становится
дополнением к столу
в офисе отдела или библиотеке.
Оба слуги (но думали, что они поэты).
Два холостяка (но думали, что они любовники).
Два немыслимых инвалида,
бродящих по темной дороге в мрачный ад,
как воробей из Катулла.
Два воробья — Оказывается,
вот какие!
Две взъерошенные птицы — одна кривая,
другая сумасшедшая.
Птицы не сходят с ума,
только люди,
превращаются в птиц,
Филомела без языка и
Прокне, убившая своего сына,
стала ласточкой и соловьем.
Во время одного из визитов
Гнедич наклонился к своему другу,
, а другой прошептал ему секрет
, что сойти с ума — то есть стать птицей,
и кивнул в окно: Слышишь ли ты их голоса
в верхушки деревьев? Они говорят по-гречески.
Гнедич должен был согласиться,
, чтобы не беспокоить страдальца.
Затем он пошел домой.
Солнце уже садилось.
Боги, должно быть, веселились весь день,
Аполлон играл для них на лире,
музы пели в два тона.
Затем они пошли в свои покои
, построенные для них Гефестом
, и погрузились в счастливый сон
бессмертных.

Песня II

Он плохо спал
в тишине небесной ночи
проснулся и подумал:
Почему ей не снились сны?
Были только бесконечные коридоры,
закоулков, люстры, вестибюли,
гардеробных, пыльные занавески, декорации,
пустой холл и где-то с улицы — звуки аплодисментов.
И во сне он понял, что должно быть наоборот,
, что все поменялось местами, но он не остановился,
искал ее между бархатными стульями,
искусственных гор, домов и деревьев,
тихих скрипок и контрабасы,
он даже забыл, кого на самом деле искал,
и только когда он проснулся в отчаянии, что
он ее не нашел,
он вспомнил: Семенову. Он, черт возьми,
был влюблен
в диву и давал ей уроки сценической речи.

Он зажигает свечу,
, чтобы не думать о невозможном,
и не соблазнять его грехом,
, что было бы стыдно даже признаться.
Не лучше ли что-нибудь съесть,
кусок хлеба с салом,
выпить холодного чая,
и еще немного поработать над переводом,
пока город такой тихий
в тишине небесной ночи.
Когда он приехал сюда впервые,
он написал своей сестре: Какой ужасный город
ночью! Тишина, как в могиле.
Не то что в Полтаве, где ночи звонкие,
петухов плачут, собаки воют,
даже быдло просыпается и мычит,
а если все стихнет, то
сверчков начинают чирикать как сумасшедшие, —
в общем: нормальная ночь, а вот…
Потом привык, любил просыпаться
раньше всех и думать о спящих
в этом тихом городе —
о финнах и немцах с их необъяснимыми снами,
о дворце, где дремал Император,
о дворниках, которые, может быть, даже во сне подметали,
но он один не спал.

На столе всегда стопка чистых листов бумаги.
Чисто, как будто его лицо было до болезни,
но он покрывает листы буквами
, как болезнь покрыла его лицо ужасными отметинами.
Чернила чернеют лист за листом,
для Илиада слишком длинный,
и конца не видно.
Но если он остановится, что от него останется?
Ни веры, ни любви, ни надежды.
Но он выучил правила древнегреческой грамматики,
падежей, времен, концовок,
устремлений («О, это совсем не то, что вы думаете!» —
он говорит дамам, если им кажется, что
слушают в гостиной
о своей работе.Один ему сказал:
«Мне никогда не хватило бы терпения!»
Он поймал себя на мысли,
когда ее красота пройдет,
терпение будет ее судьбой, но сразу
заставил его процитировать
особенно поразительный стих
, потому что в его детстве врач сказал ему:
«Всегда восхищайся другими,
забудь о себе: калека злы », —
и мальчик выругался:« Буду любить,
да будет безнадежно, но — всегда!
, как любят другие ».
Он наивно полагал,
что жизнь человека проходит в любви и войне
, а не в переписывании циркулярных букв
и соблюдении правил этикета).

Он рассказал Батюшкову о приметах:
Дракон — daphoinos — то есть
разноцветных и окровавленных,
выползает из-под корней и пожирает птенцов,
по одной, а потом, наконец, птицу-мать,
«не выжил он: в мрамор превратился»…
Батюшков ответил: «Как этот мусор
можно считать предзнаменованием богов? Бррр… Только представьте:
всех этих генералов стояли и смотрели
, как змея поедала птиц. Меня бы стошнило,
, а ты знаешь, я нечувствителен,
Я прошел через три войны.(Дорогой друг,
он мужественно верил, что он, солдат,
будет солдатом, продолжит сражаться,
и тогда его мысль больше не выдержала,
разбился на тысячи частей,
где глаголы были сами по себе,
и существительные разделяются,
и он вспомнил, что на крыше дома
были гусарские ноги,
и дверь была у рта маленькой девочки.) в лес
на поиски лягушек,
когда они, по его словам, собирались на свадьбу
Миколка бросил их в муравейник
и через несколько дней нашел
косточек.
Он показал их Гнедичу
и сказал ему: ты видишь этот крючок?
Прикреплю к девичьей юбке,
и девке меня приглянется.
Всегда ли помогает? — спросил Гнедич.
Всегда, — отвечал Миколка, — и правда,
все девушки его любили. Но Гнедич так и не смог
бросить влюбленную лягушку
, чтобы муравьи съели
, потому что лягушки и жабы были
скользкими и покрытыми бородавками.

Конечно, он хотел
, чтобы девушки любили его,
но от них пахло потом, и они кудахтали,
показывали почерневшие зубы,
и Гнедич решил подождать
до Москвы или Петербурга,
где прогуляются богини
в красивых платьях: полюбят именно они,
, но потом выяснилось, что и они боялись
взглянуть на него
и Гнедич решил подождать еще немного —
до своей смерти.

Батюшков говорил: «Только мы идем за ними
вниз к черту».
Но Лаодамия? Разве она не последовала
за тенью Протесилая
в огонь (таким образом боги обманули ее)? — возразил
Гнедич;
но он никогда не любил
латинскую поэзию
с ее чувственностью и призывом выпить вина,
, что бы ни случилось, и
броситься в объятия похотливой матроны
с псевдонимом острова.
Он объяснил Батюшкову,
, что предпочитает Гомера,
героев, идущих на смерть,
и сыновей богов,
идущих на смерть.
Представьте, что ваши лошади
знают, что вы погибнете
и плачут, а сами бессмертны,
и боги плачут,
потому что умирают их дети,
и они ничего не могут сделать,
потому что судьба сложнее чем их воля.

Батюшков засмеялся и отвернулся,
поправил наручники, приложил палец к губам,
как бы говоря, что говорить об этих вещах не нужно
и не все должны о них знать, —
так что вы переводить Гомера?
Да, — отвечает Гнедич и слегка склоняет голову.
Давно, целая жизнь!
Да, — отвечает Гнедич. Дождь стучит в окно,
, а жизнь кажется такой короткой,
, что стыдно отказываться от нее — но он решил:
отдать ее Гомеру…
(Если бы он мог,
он бы бросил ее к ногам женщины,
даже падших; потому что он не ищет бессмертия —
, а только: отдать себя, все, каждую каплю
своей бесполезной жизни, каждую пору
его лица, изуродованного болезнью,
каждого мускула его еще молодого тела, —
отдать его, потому что он помнит:
семя, упавшее на землю, должно умереть,
иначе оно было бы бесплодным;
это единственное, что он понял —
все его самого без остатка отдать
в почву, которая согласилась бы принять его только
).

Когда он не мог заснуть, он вспомнил
, как он изучал греческий алфавит —
букв, которые выглядели как петли и крючки.
(Батюшков сказал ему, что он читал в книге какого-то шведа
, что ангелы на том свете пишут крючками.
Гнедич засмеялся: но это греческий!
Возможно, вы правы, согласился его друг,
но я всегда думал, что в Небеса
они говорят на латыни —
на языке бессмертия и силы,
но не на греческом — шорох,
как сухие листья, когда ветер рвет их
и уносит их на закоулки, трепещущие,
как наши смертные души.
Батюшков писал: «Радуемся».
Но на самом деле он жаждал бессмертия,
и вечности; и ходили слухи
, что это вызывает его болезнь).

греческих букв почти не имеют углов
они переплетаются, и писать их
одно удовольствие:
альфа, бета и гамма, дельта, эпсилон, дзета, эта,
тета и йота, каппа, лямбда,
мю, ню, xi , омикрон, пи,
ро, сигма, тау и ипсилон,
фи, как женское восклицание,
чи, как смех чиновника,
фунтов на квадратный дюйм, самая странная из букв,
и омега, последняя, ​​в которой есть все , —

, но он все еще не может заснуть,
и в его голове проходят имена героинь Илиады :
Агадама, Агауэ (похоже на Нереиду),
Аглая, Эгиалея,
Айта (нет, Аита должна быть лошадь),
Альциона — нет, возможно она чайка,
Алтея и Аматейя,
Амфином и Андромаха,
Астиоха, Астохея,
Брисеида, Галатея, Глауце,
Динамена, Дорид, Дото,
Ианиана,
Ианиана,
Ифассайра, Ифассайра
все из них
имеют лицо Семеновой.

Он знает, что если он позволит
сновидению о ее теле окутать его под одеялом,
он немедленно заснет,
как ребенок под колыбельную матери, —
но он не хочет убаюкивать себя ложью,
и продолжает считать,
сейчас только тех, кого довелось видеть.

Почему-то на родине в Малороссии
было столько людей даже в деревне,
но столица такая большая —
а людей не было,
так что есть даже сомнения,
действительно ли ты существуешь ,
, если вам никто не кричит: подождите, молодой хозяин,
, если никто не помнит
ваших родителей, которые скончались.
Сразу за деревней были овраги
и в оврагах лес,
но когда-то были другие деревни
старые стены и пепел.
Как только ребята нашли череп,
и каждый раз, когда он смотрел на поместье,
он также видел руины,
и невидимый голос продолжал говорить: Все сгорит, —
но он смахнул его.
На поляне было небольшое собачье кладбище,
, где покойная женщина похоронила своих питомцев
с французскими именами и где старуха
из последнего дома в деревне пришла пасти козу.
У старушки были голубые глаза,
которые как-то не поблекли с годами?
хотя она все время жаловалась, что ее муж умер,
и ее сын просто пил,
она закидывала свои густые седые волосы на плечи.
Когда ему было девять лет, сын звонаря,
, который был того же возраста,
спрыгнул с башни,
за то, что его избил отец,
или, может быть, дьяволы мучили его по ночам, —
за если приставят к кому-то,
они будут с ним все время.
Гнедич почти не помнит
мальчика с большой головой,
тяжелее для худощавого тела.
Но год за годом Гнедич спорил с ним,
как бы защищая его решение
не подниматься по той же лестнице
на ту же высоту и не бросаться вниз.
Он сказал: вот, послушайте, меня приняли в семинарию,
я изучаю языки, на которых говорят древние люди,
, —
разве это не интересно?
Я тяжело заболел, но выжил,
да еще мы с ребятами колядовали,
нам подарили много конфет и целого гуся,
и вдобавок, понимаете, я начал писать стихи.
Потом говорил: вот я еду в Москву,
в университетский интернат,
потом в Петербург, посмотрите
какая у меня должность:
меня приглашают в салоны, где
разговаривают об изобразительном искусстве ,
и барышни играют на пианино,
и мужчины обсуждают политику,
мы курим сигары,
мы знаем все, что происходит в Париже,
все, что происходит в Лондоне,
скоро меня представят
Его Величеству Император,
, он благосклонно относится к моему переводу,
, и не исключено, что у меня, может быть,
когда-нибудь даже будет собственная семья,
, хотя об этом еще рано думать, —
, и он добавляет : посмотрите на ослепительный восход солнца —
красное небо над каменным Петербургом,
рябь Нева похожа на складки одежды,
вода, так сказать, отражает цвет неба .
Если бы вы только могли почувствовать,
прозрачность воздуха,
и даже это окно
, через которое я смотрю на улицу,
прекрасен тем, что действительно существует,
(в отличие от вас, неземной).

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.