Мастер и маргарита игемон: Михаил Булгаков | Публикации | Г.А. Лесскис, К.Н. Атарова. Москва — Ершалаим: Путеводитель по роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита»

Содержание

Мастер и Маргарита – Глава 2 — Понтий Пилат

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня?

«Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы.

От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».

На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.

Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:

− Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?

− Да, прокуратор, − ответил секретарь.

− Что же он?

− Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, − объяснил секретарь.

Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:

− Приведите обвиняемого.

И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта − ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

− Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.

Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:

− Добрый человек! Поверь мне…

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:

− Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, − и так же монотонно прибавил: − Кентуриона Крысобоя ко мне.

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.

Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.

Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:

− Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.

Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.

Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.

Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.

Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:

− Римского прокуратора называть − игемон. Других слов не говорить.

Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

− Я понял тебя. Не бей меня.

Через минуту он вновь стоял перед прокуратором.

Прозвучал тусклый больной голос:

− Имя?

− Мое? − торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева.

Прокуратор сказал негромко:

− Мое − мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое.

− Иешуа, − поспешно ответил арестант.

− Прозвище есть?

− Га-Ноцри.

− Откуда ты родом?

− Из города Гамалы, − ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала.

− Кто ты по крови?

− Я точно не знаю, − живо ответил арестованный, − я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец…

− Где ты живешь постоянно?

− У меня нет постоянного жилища, − застенчиво ответил арестант, − я путешествую из города в город.

− Это можно выразить короче, одним словом − бродяга, − сказал прокуратор и спросил: − Родные есть?

− Нет никого. Я один в мире.

− Знаешь ли грамоту?

− Да.

− Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?

− Знаю. Греческий.

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного.

Другой глаз остался закрытым.

Пилат заговорил по-гречески:

− Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?

Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:

− Я, доб… − тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, − я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.

Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.

− Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, − говорил монотонно прокуратор, − а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно:

подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

− Эти добрые люди, − заговорил арестант и, торопливо прибавив: − игемон, − продолжал: − ничему не учились и все перепутали, что я говорил.

Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.

Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.

− Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, − произнес Пилат мягко и монотонно, − за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

− Нет, нет, игемон, − весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, − ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

− Кто такой? − брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

− Левий Матвей, − охотно объяснил арестант, − он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, − тут арестант усмехнулся, − я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

− …однако, послушав меня, он стал смягчаться, − продолжал Иешуа, − наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать…

Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:

− О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.

− А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, − объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: − И с тех пор он стал моим спутником.

Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию.

И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.

Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.

− Левий Матвей? − хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза.

− Да, Левий Матвей, − донесся до него высокий, мучающий его голос.

− А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?

Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:

− Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.

− Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?

И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»

И вновь он услышал голос:

− Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.

Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.

Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло.

Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.

− Ну вот, все и кончилось, − говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, − и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, − арестант повернулся, прищурился на солнце, − позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя.

Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.

− Беда в том, − продолжал никем не останавливаемый связанный, − что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, − и тут говорящий позволил себе улыбнуться.

Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.

Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего:

− Развяжите ему руки.

Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться.

− Сознайся, − тихо по-гречески спросил Пилат, − ты великий врач?

− Нет, прокуратор, я не врач, − ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки.

Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

− Я не спросил тебя, − сказал Пилат, − ты, может быть, знаешь и латинский язык?

− Да, знаю, − ответил арестант.

Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни:

− Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?

− Это очень просто, − ответил арестант по-латыни, − ты водил рукой по воздуху, − арестант повторил жест Пилата, − как будто хотел погладить, и губы…

− Да, − сказал Пилат.

Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески:

− Итак, ты врач?

− Нет, нет, − живо ответил арестант, − поверь мне, я не врач.

− Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить…

или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

− Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

− О да, ты не похож на слабоумного, − тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, − так поклянись, что этого не было.

− Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? − спросил, очень оживившись, развязанный.

− Ну, хотя бы жизнью твоею, − ответил прокуратор, − ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

− Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? − спросил арестант, − если это так, ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

− Я могу перерезать этот волосок.

− И в этом ты ошибаешься, − светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, − согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

− Так, так, − улыбнувшись, сказал Пилат, − теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? − тут прокуратор указал на свиток пергамента.

Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.

− У меня и осла-то никакого нет, игемон, − сказал он. − Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.

− Не знаешь ли ты таких, − продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, − некоего Дисмаса, другого − Гестаса и третьего − Вар-раввана?

− Этих добрых людей я не знаю, − ответил арестант.

− Правда?

− Правда.

− А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?

− Всех, − ответил арестант, − злых людей нет на свете.

− Впервые слышу об этом, − сказал Пилат, усмехнувшись, − но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, − обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: − В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?

− Нет, я своим умом дошел до этого.

− И ты проповедуешь это?

− Да.

− А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, − он − добрый?

− Да, − ответил арестант, − он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

− Охотно могу сообщить это, − отозвался Пилат, − ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя.

Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, − тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

− Если бы с ним поговорить, − вдруг мечтательно сказал арестант, − я уверен, что он резко изменился бы.

− Я полагаю, − отозвался Пилат, − что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я.

В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо.

В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным.

Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.

Оставалось это продиктовать секретарю.

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль.

− Все о нем? − спросил Пилат у секретаря.

− Нет, к сожалению, − неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.

− Что еще там? − спросил Пилат и нахмурился.

Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…»

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом:

«Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть − и с кем?! − бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

− Слушай, Га-Ноцри, − заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, − ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? − Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

− Правду говорить легко и приятно, − заметил арестант.

− Мне не нужно знать, − придушенным, злым голосом отозвался Пилат, − приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить.

Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти.

Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

− Итак, − говорил он, − отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?

− Дело было так, − охотно начал рассказывать арестант, − позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил…

− Добрый человек? − спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

− Очень добрый и любознательный человек, − подтвердил арестант, − он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…

− Светильники зажег… − сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали.

− Да, − немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, − попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

− И что же ты сказал? − спросил Пилат, − или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? − но в тоне Пилата была уже безнадежность.

− В числе прочего я говорил, − рассказывал арестант, − что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

− Далее!

− Далее ничего не было, − сказал арестант, − тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.

Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова.

− На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! − сорванный и больной голос Пилата разросся.

Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой.

− И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! − тут Пилат вскричал: − Вывести конвой с балкона! − и, повернувшись к секретарю, добавил: − Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело.

Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь.

Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками.

Первым заговорил арестант:

− Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.

− Я думаю, − странно усмехнувшись, ответил прокуратор, − что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, − прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, − тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда − все они добрые люди?

− Да, − ответил арестант.

− И настанет царство истины?

− Настанет, игемон, − убежденно ответил Иешуа.

− Оно никогда не настанет! − вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!»

Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: − Преступник! Преступник! Преступник!

А затем, понизив голос, он спросил:

− Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов?

− Бог один, − ответил Иешуа, − в него я верю.

− Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, − тут голос Пилата сел, − это не поможет. Жены нет? − почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит.

− Нет, я один.

− Ненавистный город, − вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, − если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше.

− А ты бы меня отпустил, игемон, − неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, − я вижу, что меня хотят убить.

Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал:

− Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.

− Игемон…

− Молчать! − вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. − Ко мне! − крикнул Пилат.

И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.

Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать на какие-либо его вопросы.

По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона.

Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец со сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными перьями на гребне шлема, с золотыми бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве, в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор над преступниками.

Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский полк − сирийскую алу.

Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи Ершалаима во дворец, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и наедине.

Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой-то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф Каифа.

В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и − самое главное − с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши − храмом Ершалаимским, − острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики.

Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды.

Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески.

Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор.

Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи.

Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил:

− Синедрион просит отпустить Вар-раввана.

Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление.

Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением.

− Признаюсь, этот ответ меня удивил, − мягко заговорил прокуратор, − боюсь, нет ли здесь недоразумения.

Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована.

В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его.

Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри.

В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?

Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.

− Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.

− И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, − тихо сказал Каифа.

Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо.

Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.

Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие… пришло бессмертие…» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке.

− Хорошо, − сказал Пилат, − да будет так.

Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

− Тесно мне, − вымолвил Пилат, − тесно мне!

Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок.

− Сегодня душно, где-то идет гроза, − отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят.

«О, какой страшный месяц нисан в этом году!»

− Нет, − сказал Пилат, − это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, − и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: − Побереги себя, первосвященник.

Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление.

− Что слышу я, прокуратор? − гордо и спокойно ответил Каифа, − ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?

Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку.

− Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь?

Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его… из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, − и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, − это я тебе говорю − Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!

− Знаю, знаю! − бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: − Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

− О нет! − воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. − Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою!

Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!

Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил:

− Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? − И тут Каифа грозно поднял руку: − Прислушайся, прокуратор!

Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиной у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, − тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад.

− Ты слышишь, прокуратор? − тихо повторил первосвященник, − неужели ты скажешь мне, что все это, − тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с головы Каифы, − вызвал жалкий разбойник Вар-равван?

Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел на землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно:

− Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать.

В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью.

Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на следующей нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет и сам, и удалился внутрь дворца.

Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад.

Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это − Вар-равван, прокуратор сказал:

− Очень хорошо, − и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: − Пора!

Тут все присутствующие тронулись вниз по широкой мраморной лестнице меж стен роз, источавших одуряющий аромат, спускаясь все ниже и ниже к дворцовой стене, к воротам, выходящим на большую, гладко вымощенную площадь, в конце которой виднелись колонны и статуи Ершалаимского ристалища.

Лишь только группа, выйдя из сада на площадь, поднялась на обширный царящий над площадью каменный помост, Пилат, оглядываясь сквозь прищуренные веки, разобрался в обстановке. То пространство, которое он только что прошел, то есть пространство от дворцовой стены до помоста, было пусто, но зато впереди себя Пилат площади уже не увидел − ее съела толпа. Она залила бы и самый помост, и то очищенное пространство, если бы тройной ряд себастийских солдат по левую руку Пилата и солдат итурейской вспомогательной когорты по правую − не держал ее.

Итак, Пилат поднялся на помост, сжимая машинально в кулаке ненужную пряжку и щурясь. Щурился прокуратор не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он не хотел почему-то видеть группу осужденных, которых, как он это прекрасно знал, сейчас вслед за ним возводят на помост.

Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: «Га-а-а…» Она началась негромко, зародившись где-то вдали у гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. «Увидели меня», − подумал прокуратор. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно стала опять вырастать и, качаясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские стоны. «Это их ввели на помост… − подумал Пилат, − а стоны оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед».

Он выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы.

Тогда Пилат набрал, сколько мог, горячего воздуха в грудь и закричал, и сорванный его голос понесло над тысячами голов:

− Именем кесаря императора!

Тут в уши ему ударил несколько раз железный рубленый крик − в когортах, взбросив вверх копья и значки, страшно прокричали солдаты:

− Да здравствует кесарь!

Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова:

− Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни − повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников − Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами!

Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там, на месте, где им нужно быть.

Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же он потух, Пилат продолжал:

− Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь!

Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:

− Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу…

Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.

«Все? − беззвучно шепнул себе Пилат, − все. Имя!»

И, раскатив букву «р» над молчащим городом, он прокричал:

− Вар-равван!

Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист.

Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо − как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгучую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой.

Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням троих со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности − осужденных он видеть уже не мог.

К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики «берегись!».

Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились.

Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой Горе.

Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы − сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко выкрикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись казавшиеся особо смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.

Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.

Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат, секретарь и конвой.

Было около десяти часов утра.

Поддержите проект! Добавьте кнопку или ссылку c вашего сайта. Общаетесь на форуме? Добавьте ссылку или кнопку в подпись. Материал на этой странице. Заранее благодарим за поддержку!

Мастер и Маргарита. Композиция и проблематика романа. Понтий Пилат и Иешуа Га-Ноцри

 

Цель первых уроков – показать, как самостоятельное в определенном смысле произведение, посвященное ершалаимской истории, самым тесным образом переплетено с главами, рассказывающими о современности.

Слово учителя

Роман, принадлежащий перу Мастера, – это тот стержень, на котором держится все произведение. В его основу положены определенные главы Нового Завета. Но различие художественного произведения с богословским очевидно. Мастер создает оригинальное художественное произведение: в Евангелии от Иоанна, которое больше всего любил Булгаков, не идет речь о страданиях Понтия Пилата после казни Иисуса.

Воланд спрашивает Мастера: «О чем роман?» Что слышит в ответ? «Роман о Понтии Пилате». Следовательно, именно прокуратор Иудеи был главным героем для самого автора, а не Иешуа Га-Ноцри. Почему? На этот вопрос предстоит получить ответ на уроке.

Вопрос

Мастер ведет речь не о Божьем сыне, его герой – простой человек. Почему? Какие проблемы будут разрешаться в романе Булгакова – богословские или реальные, мирские?

Ответ

Опальный некогда роман посвящен земной жизни, и не случайно история Иешуа и Пилата будет разворачиваться параллельно с историей Мастера и Маргариты.

Для анализа берутся главы 2, 16, 25, 26, 32-я, эпилог.

Задание

Портрет является одним из способов раскрытия характера героя, в нем автор отражает внутреннее состояние, духовный мир изображаемого лица. Посмотрим, какими предстают перед читателем два героя – Понтий Пилат, обладающий неограниченной властью прокуратор Иудеи, и Иешуа Га-Ноцри, бродячий двадцатисемилетний философ, волею судьбы оказавшийся сейчас перед глазами владыки.

Ответ

«Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора».

Второй участник этой сцены: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

Учитель

Одно слово в этом описании сразу обращает на себя внимание: подбой «кровавый», не красный, яркий, багровый и т.д. Человек не боится крови: он, обладающий «кавалерийской походкой», – бесстрашный воин, недаром его прозвали «Всадник Золотое Копье». Но, вероятно, он не только по отношению к врагам в бою такой. Сам готов повторять о себе то, что говорят о нем другие, «свирепое чудовище».

Но сейчас он страдает от головной боли. И о его страданиях автор скажет, постоянно обращаясь к одной детали его портрета – глазам.

Задание

Проследим по тексту, как меняются глаза прокуратора: «Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым…» «Теперь уже оба больные глаза тяжело глядели на арестанта»… «Он смотрел мутными глазами на арестованного»…

Именно то, что Иешуа догадался о его страданиях и освободил прокуратора от них, заставит Понтия Пилата отнестись к арестованному не так, как, вероятно, он относился к подобным людям раньше. Но стоящий перед ним человек заинтересовал его еще и речами.

Вопрос

Боится ли арестант Понтия Пилата?

Ответ

Он боится опять пережить физическую боль (по приказу прокуратора Крысобой бил его). Но непоколебим останется тогда, когда будет отстаивать свой взгляд на мир, на веру, на истину. Он несет в себе внутреннюю силу, заставляющую людей слушать его.

Вопрос

Какой факт, упомянутый самим Иешуа, подтверждает то, что он умеет убеждать людей?

Ответ

Это история Левия Матвея. «Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня… однако, послушав меня, он стал смягчаться… наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мною путешествовать… Он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны».

На вопрос Пилата, правда ли, что он, Иешуа Га-Ноцри, призывал разрушить храм, тот отвечает: «…говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины». Слово произнесено. «Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?».

Иешуа заявляет, что истина прежде всего в том, что у Пилата болит голова. Оказывается, он может избавить владыку от этой боли. И тот продолжает с «бродягой» разговор об истине.

Вопрос

Как развивает это понятие Иешуа?

Ответ

Для Иешуа истина в том, что никто не может распорядиться его жизнью: «…согласись, что перерезать волосок», на котором висит жизнь, «уж наверное может лишь тот, кто подвесил». Для Иешуа истина и в том, что «злых людей нет на свете». И если бы он поговорил с Крысобоем, тот резко изменился бы. Знаменательно, что Иешуа говорит об этом «мечтательно». Он к истине этой готов идти при помощи убеждения, слова. Это дело его жизни.

«Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека… Беда в том, что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон».

Вопрос

Понтий Пилат после этой части разговора принимает решение в пользу Иешуа. Какое?

Ответ

Объявить бродячего философа душевнобольным, не найдя в его деле состава преступления, и, удалив из Ершалаима, подвергнуть заключению там, где располагалась резиденция прокуратора. Почему? Такого человека хочется держать при себе. Пилат, видящий вокруг себя только тех, кто его боится, может позволить себе удовольствие иметь рядом человека независимых взглядов.

Вопрос

Но столь мирно все не может разрешиться, потому что жизнь жестока и люди, имеющие власть, боятся ее потерять. В какой момент изменится настроение Понтия Пилата? Почему он будет вынужден отказаться от своего первоначального решения? Проследим это по тексту.

Ответ

Секретарь, ведущий записи по ходу допроса, тоже сочувствует Иешуа. Сейчас он «неожиданно» с сожалением ответит отрицательно на вопрос Пилата: «Все о нем?» – и подаст ему другой кусок пергамента. «Что еще там?» – спросил Пилат и нахмурился. «Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу, или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились.

Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой…».

Таким Пилат видит кесаря, а следовательно, служит ему не из-за уважения. А тогда из-за чего?

«И со слухом совершилось что-то странное – как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянувший слова: “Закон об оскорблении величества”»…

Вопрос

Что же прочитал Понтий Пилат в этом пергаменте?

Ответ

Иешуа несколько позже произнесет это вслух, и окажется, что разговор об истине еще не закончен.

«В числе прочего я говорил… что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть».

Вопрос

Принимает ли Понтий такую истину?

Ответ

Нет.

«Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю!..»

Вопрос

Что же случилось с прокуратором? Почему он, несколько минут назад подсказывающий Иешуа спасительный ответ: «Ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? – Пилат протянул слово “не” несколько больше, чем это полагалось на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту», – почему сейчас Пилат утвердит смертный приговор?

Ответ

Будучи смелым воином на поле боя, прокуратор трус тогда, когда дело касается кесаря, власти. Для Пилата занимаемое место – «золотая клетка». Он боится за себя так, что пойдет против своей совести.

Комментарий учителя

Человека никто не может сделать свободнее, чем он свободен внутренне. А Понтий Пилат внутренне несвободен. Поэтому он предаст Иешуа.

Есть люди, которые совершают подобные предательства спокойно: Иуда не страдает нравственно, продав Иешуа. Но Понтий Пилат относится к числу людей, у которых есть совесть. Именно поэтому, понимая, что вынужден будет вынести приговор Иешуа, он заранее знает, что вместе с гибелью бродячего философа настанет и его собственная – только нравственная.

«Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: “Погиб!”, потом: “Погибли!..” И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему-то вызвало нестерпимую тоску».

И после того как Синедрион подтвердил свое решение относительно казни Иешуа и освобождения Вар-раввана, «все та же непонятная тоска… пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.

Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая- то короткая другая мысль: “Бессмертие… Пришло бессмертие… Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке”».

Вопрос

Почему же возможность бессмертия не радует человека, а рождает в его душе ужас?

Ответ

Человек совестливый не может жить с камнем на душе. И уже сейчас Пилат уверен, что не будет ему покоя ни днем ни ночью. Он попытается как-то смягчить «приговор» себе; он даже пригрозит Каифу: «Побереги себя, первосвященник… Не будет тебе… отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему… пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью».

Вопрос

Какой еще поступок совершит Пилат, пытаясь смягчить муки совести?

Ответ

Он велит прекратить страдания Иешуа, распятого на столбе. Но все тщетно. Это ничто по сравнению с теми словами, которые Иешуа перед смертью просит передать Пилату.

Задание

Найдем эти слова в главе 25. Их повторит прокуратору Иудеи Афраний, начальник тайной службы.

Ответ

«– Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии солдат? – Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость».

Комментарий учителя

Понаблюдаем, как меняется голос Понтия Пилата: гость услышал «внезапно треснувший голос», «спросил хриплый голос».

Вот оно – возмездие. Уйти от него невозможно. Ты, Всадник Золотое Копье, трус и вынужден сейчас согласиться с такой своей характеристикой. Что можно сейчас сделать? Что-то, за что не накажет кесарь, но что хоть как-то поможет ему, Пилату, оправдать себя. Какое приказание и как отдаст он начальнику тайной полиции? Прочитаем этот диалог двух умных людей, уважающих, понимающих друг друга, но все-таки опасающихся говорить открыто. Этот разговор полон недомолвок и полунамеков. Но Афраний прекрасно поймет своего господина.

«– И тем не менее его зарежут сегодня, – упрямо повторил Пилат, – у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, – тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки. – Слушаю, – покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: – Так зарежут, игемон? – Да, – ответил Пилат, – и вся надежда только на вашу изумляющую всех исполнительность».

Исполнительность начальника тайной полиции не подвела на этот раз. (Глава 29-я.) Ночью Афраний докладывал Пилату, что, к сожалению, «не сумел уберечь Иуду из Кариафа, его зарезали». И его начальник, не умеющий и не желающий никогда прощать огрехи подчиненных, скажет: «Вы сделали все, что могли, и никто в мире, – тут прокуратор улыбнулся, – не сумел бы сделать больше вашего! Взыщите с сыщиков, потерявших Иуду. Но и тут, предупреждаю вас, я не хотел бы, чтобы взыскание было хоть сколько-нибудь строгим. В конце концов, мы сделали все для того, чтобы позаботиться об этом негодяе».

В рассматриваемых нами главах действует еще один герой. Это Левий Матвей.

Вопрос

Как поведет себя Левий Матвей, узнав о неотвратимости гибели Иешуа.

Ответ

Бывший сборщик налогов следовал за процессией с осужденными до самой Лысой горы. Он «сделал наивную попытку, притворившись, что не понимает раздраженных окриков, прорваться между солдатами к самому месту казни, где уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжкий удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскрикнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он окинул мутным и совершенно равнодушным ко всему взором как человек, не чувствительный к физической боли».

Он сумел устроиться в расщелине на камне. Мучения человека были настолько велики, что по временам он заговаривал сам с собой.

«– О, я глупец! – бормотал он, раскачиваясь на камне в душевной боли и ногтями царапая смуглую грудь, – глупец, неразумная женщина, трус! Падаль я, а не человек».

Вопрос

Чего более всего хочет Левий Матвей, осознав, что не сможет спасти своего учителя?

Ответ

«Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть». И дальше – мечтает вскочить на повозку. «Тогда Иешуа спасен от мучений. Одного мгновения достаточно, чтобы ударить Иешуа ножом в спину, крикнув ему: “Иешуа! Я спасаю тебя и ухожу вместе с тобою! Я, Матвей, твой верный и единственный ученик!” А если бы Бог благословил еще одним свободным мгновением, можно было бы успеть заколоться и самому, избежав смерти на столбе. Впрочем, последнее мало интересовало Левия, бывшего сборщика податей. Ему было безразлично, как погибать. Он хотел одного, чтобы Иешуа, не сделавший никому в жизни ни малейшего зла, избежал бы истязаний».

Вопрос

Как Левий Матвей выполнит свой последний долг перед учителем?

Ответ

Он снимет его тело со столба и унесет с вершины горы.

Вопрос

Вспомним разговор, который состоялся между Понтием Пилатом и Левием Матвеем. (Глава 26-я). Почему можно сказать, что Левий Матвей действительно достойный ученик Иешуа?

Ответ

Он поведет себя гордо, не будет бояться Пилата. Он устал так, как может устать человек, помышляющий о смерти как об отдыхе. На предложение Пилата служить ему («У меня в Кесарии есть большая библиотека, я очень богат и хочу взять тебя на службу. Ты будешь разбирать и хранить папирусы, будешь сыт и одет») Левий Матвей ответит отказом.

«– Почему? – темнея лицом, спросил прокуратор, – я тебе неприятен, ты меня боишься?

Та же плохая улыбка исказила лицо Левия, и он сказал:

– Нет, потому что ты будешь меня бояться. Тебе не очень-то легко будет смотреть в лицо мне после того, как ты его убил».

И Понтий Пилат лишь тогда на мгновение осознает свое торжество над Левием, когда на его заявление о желании убить Иуду ответит, что это уже сделал он.

Вопрос

Как судьба наказала Пилата за его трусость? (Глава 32).

Ответ

Воланд, его свита, Мастер и Маргарита, несущиеся на волшебных конях в ночи, видят при свете луны сидящего человека, а рядом с ним собаку. Воланд скажет Мастеру: «…Мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но, когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. Она мучает не только его, но его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боится храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».

На вопрос Маргариты, о чем говорит этот человек, Воланд отвечает, что «к своей обычной речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу».

Пилат давно, сразу после гибели Иешуа, осознал, что тот был прав, когда утверждал, что трусость – один из самых страшных пороков. И даже более: «Философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок». И за самый страшный порок человек расплачивается бессмертием.

Комментарий учителя

Тема бессмертия волновала людей всегда. Но бессмертием часто наказывался человек, совершивший зло в жизни. Уже в Библии есть подобный сюжет, он посвящен Каину и Авелю. Каина Бог делает бессмертным, чтобы наказать за убийство Авеля. Каина постоянно мучит раскаяние, но не приходит к нему смерть как спасение от душевных мук. У Максима Горького в легенде о Ларре (рассказ «Старуха Изергиль») гордый человек (слово «гордость» здесь можно заменить словом «гордыня») попрал законы своего племени, считая, что таких, как он, нет больше. Его, самонадеянного гордеца, люди прогнали от себя и обрекли на бессмертие.

Итак, Понтий Пилат страдает уже около двух тысяч лет. И Маргарита, которая путешествует с Воландом, просит его отпустить Пилата.

«– Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него попросил уже тот, с кем он так стремится разговаривать, – тут Воланд опять повернулся к Мастеру и сказал: – Ну что ж, теперь ваш роман вы можете кончить одной фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже… Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

– Свободен! Свободен! Он ждет тебя!»

Вопрос

Успокоится ли теперь бывший прокуратор Иудеи? Почему эти слова не заканчивают истории Понтия Пилата и Иешуа. Какой эпизод завершит роман, написанный Мастером?

Ответ

В «Эпилоге» говорится о сне, который видит Иван Николаевич Понырев (уже не Иван Бездомный).

«От постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.

– Боги, боги, – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, – какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, – тут лицо из надменного превращается в умоляющее, – ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?

– Ну, конечно, не было, – отвечает хриплым голосом спутник, – это тебе померещилось.

– И ты можешь поклясться в этом? – заискивающе просит человек в плаще. – Клянусь, – отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются. – Больше мне ничего не нужно! – сорванным голосом вскрикивает человек в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника».

Итак, Понтию Пилату недостаточно того, что его простили. Душа его успокоится лишь тогда, когда Иешуа скажет ему, что казни не было.

Вопрос

Зачем понадобился Булгакову такой художественный прием – параллельно повествованию о современности вести еще и линию романа, написанного Мастером и рассказывающего о событиях, которые происходили две тысячи лет назад?

Ответ

Роман Булгакова посвящен вечным проблемам, и они существуют в настоящем так же, как и много веков назад.

Вопрос

Какие это проблемы? Назовем их.

Ответ

Что такое истина? Человек и власть. Внутренняя свобода и несвобода человека. Добро и зло, вечное их противопоставление и борьба. Верность и предательство. Милосердие и всепрощение.

Для того чтобы учащиеся лучше представляли себе описываемую автором эпоху, на уроке можно использовать репродукции картин Н. Ге «Голгофа» и «Что есть истина? Христос и Пилат»; Н. Крамского «Христос в пустыне»; А. Иванова «Вход в Иерусалим»; И. Репина «Тайная вечеря».

Домашнее задание по вариантам

1. Ответить на обобщающий вопрос: «В чем смысл евангельской истории, воспроизведенной автором в романе?»;

2. Выбрать материал, касающийся:
а) истории Мастера,
б) изображения мира искусства в романе,
в) общей атмосферы жизни 30-х годов.

Литература

В.Г. Боборыкин. М.А. Булгаков. М.: Просвещение, 1991

Н.И. Ласкина. Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»

В. Лакшин. Мир Булгакова. Литературное обозрение. 1989. № 10, 11

М.О. Чудакова. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988.

Б.В. Соколов. Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: Очерк творческой истории. М., 1991.

Борис Соколов. Булгаковская энциклопедия. М., 1997.

 

образ Мастера и других героев

На страницах романа «Мастер и Маргарита» автор показывает нравственные изъяны общества в современную эпоху и в далеком прошлом. Извечно человек задавался вопросами «что есть истина» и «каковы нравственные критерии». Великие мыслители и философы не пришли к однозначному ответу, но эту проблему Михаил Булгаков постарался развить в своем произведении.

Главные герои романа

Автор вводит в повествование две сюжетные линии: действия происходят в Москве 30-х годов и в Ершалаиме две тысячи лет назад. В книге «Мастер и Маргарита» образ Мастера является центральным: он пишет роман о Понтии Пилате, сжигает его, а потом оказывается в психиатрической больнице. Позже туда помещают Ивана Бездомного, автора антирелигиозной повести об Иисусе Христе. Второй уверяет медиков, что в Москве появился Воланд – сам Сатана, однако они ему не верят и выносят диагноз. Мастера ждет Маргарита, которая ради его спасения подписывает контракт с темными силами. Воланд предлагает ей стать королевой на балу, на что женщина соглашается.

В Ершалаиме прокуратор иудейский Понтий Пилат, повинуясь воле кесаря, казнит невиновного Иешуа Га-Ноцри. Впоследствии игемон сожалеет о своем поступке и долго мучается. В последних главах романа «Мастер и Маргарита» образ Мастера играет важную роль в судьбе Понтия Пилата: он освобождает его, а сам вновь обретает счастье с возлюбленной.

Идейное содержание книги

В российскую столицу наведывается черный маг Воланд с котом Бегемотом, демоном Азазелло, старшим подчиненным Коровьевым и ведьмой Геллой. Роковая цепь событий начинается на Патриарших прудах. Воланд беседует с Михаилом Берлиозом и Иваном Бездомным, которые напрочь отрицают существование Иисуса Христа. Сатана предсказывает Берлиозу смерть – его переедет трамвай, и уже вечером происходит это страшное событие. Воланд селится в его квартире и начинает готовиться к темному балу, а перед этим устраивает сеанс темной магии для москвичей. Маргарита подписывает контракт с Сатаной и соглашается стать королевой торжества.

В Ершалаиме по приказу кесаря казнят Иешуа Га-Ноцри, и остановить это в силах только прокуратор иудейский. Из трусости он этого не делает, за что обрекается на вечные муки: в течение многих тысяч лун он сидит с псом Бангой и размышляет о своих поступках, и только Мастеру суждено его освободить в конце романа.

На протяжении многих столетий люди совершали поступки против нравственности или во имя нее. Образ Маргариты в романе «Мастер и Маргарита» демонстрирует второй вид деяний. Эта сильная женщина готова отказаться от всего ради правды и любви.

Часто люди получают для себя блага путем обмана, лицемерия, насилия, предательства, лжи, а потом, боясь их потерять, снова идут на подлые поступки. Понтий Пилат не хотел жертвовать своим местом и статусом, за что и был обречен на вечные мучения.

Михаил Булгаков противопоставляет положительные и отрицательные образы романа «Мастер и Маргарита», желая показать, что без нравственного чувства человек не может быть счастливым. Нет на свете людей без грехов, но раскаявшийся может искупить свою вину. Для Понтия Пилата его прощение состояло в свободе, которую даровал ему Мастер.

Образ Иешуа

Мастер и Маргарита являются положительными героями романа, к которым примыкает прототип Иисуса Христа. В ершалаимских главах Булгаков противопоставляет образ игемона и нищего проповедника Га-Ноцри. Иешуа отказывается отрекаться от истины, за что его приговаривают к смертной казни. Вместе с жителями Рима он верил, что настанет время, когда не будет никакой власти и насилия. Неужели в этих словах есть составляющая преступления, за которую следует лишать жизни?

Понтию Пилату Иешуа был симпатичен, и он хочет спасти его, однако боится рисковать своей размеренной жизнью. Перед ним возникает дилемма: казнить, но пойти против совести, или помиловать, но лишиться власти? Игемон выбирает первое: он только с виду грозен, как лев; на самом же деле в нем бьется трусливое заячье сердце.

Образ Понтия Пилата

Судьба жителей Рима находится в руках прокуратора иудейского. В одном историческом источнике говорится, что Пилат несет ответственность за бесчисленные казни, совершенные без суда. Такая жестокость проявлялась из-за боязни потери своего статуса. Его приближенные ведут себя аналогичным образом. На страницах ершалаимских глав Михаилом Булгаковым великолепно демонстрируется эта типичная характеристика образов.

«Мастер и Маргарита» — роман глубокого философского содержания. Автор доказывает, что даже самый страшный злодей может стать праведником. Понтий Пилат осознает свою чудовищную ошибку: такой честный человек, как Иешуа, не должен лишаться жизни. Игемон приходит к умозаключению о трусости: «Это самый страшный порок». Автор вводит образ Мастера и Маргариты, чтобы показать, что не все люди настолько трусливы — многие не страшатся наказания и идут на отчаянные поступки во имя нравственности. За свою ошибку прокуратор обречен на бессмертие, и это, пожалуй, самое мучительное наказание.

Мастер и Маргарита: образ мастера

Автор не дает имени главному герою своего романа, поскольку таких, как он, в советской России было много. Писателей этой эпохи можно сравнить с живыми мумиями: они пишут только то, чего ожидает публика, и не пытаются выделиться оригинальными идеями. Роман о Понтии Пилате отказываются печатать потому, что в антирелигиозной России эта тематика утратила свою актуальность. Великая идея, ради которой Мастер пожертвовал своим благосостоянием, остается неосвещенной, и автор в отчаянии сжигает свое детище.

Воланд решает возвратить писателю его роман и произносит известную фразу: «Рукописи не горят!» В книге «Мастер и Маргарита» образ Мастера перекликается с жизнью самого Михаила Булгакова. Молодой писатель сжег черновик своего романа на христианскую тематику, при жизни не заслужил признания у критиков и только спустя несколько десятилетий начал интересовать публику.

Образ Маргариты

Нравственный человек много делает ради родных и близких, не страшась смерти. Человечество знает женщин, которые по своим поступкам храбрее мужчин. Такой была главная героиня. Образ Маргариты в романе «Мастер и Маргарита» отличается от всех других: молодая, красивая, она была женой очень крупного специалиста, но отреклась от роскоши. Она не знала счастья до встречи с Мастером.

Во имя любви Маргарита соглашается сотрудничать с самим Сатаной. Воланд появляется в Москве, чтобы испытать главных героев романа, наградить их за верность и любовь и покарать лжецов и предателей. Он неоднократно посещает Москву, и за время его отсутствия изменилось многое: архитектура, одежда, стиль жизни, но только не сами люди. В романе «Мастер и Маргарита» образы героев-москвичей представлены алчными и жестокими. Неудивительно, что королевой своего темного бала Воланд выбирает Маргариту – честную женщину с большим любящим сердцем. За все положительные качества Маргариты он ее награждает — вновь соединяет с Мастером. Ради любви женщина готова идти на самые тяжелые испытания, выдержав которые, обретает свое счастье.

Темная свита

В романе «Мастер и Маргарита» образ Воланда далек от подлинного Сатаны, о котором на протяжении многих лет слагались страшные легенды. Он выглядит как человек, который действует по совести и выполняет свои обещания. Воланд воссоединил Маргариту с ее возлюбленным Мастером, наказал безнравственных москвичей, подсказал, как освободить Понтия Пилата, и под конец тихо испарился. Всемогущий Сатана обладает лучшими из человеческих качеств, чего нельзя сказать о прокураторе иудейском. Автор противопоставляет Воланду и игемону образ Мастера и Маргариты: дорога на небеса им закрыта, но именно они в романе являются самыми честными, добродетельными, а главное – они остались верными друг другу, пройдя множество нравственных испытаний.

Образ Понтия Пилата и проблема совести (по роману М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита») Мастер и Маргарита Булгаков М.А. :: Litra.

RU :: Только отличные сочинения



Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Сочинения / Булгаков М.А. / Мастер и Маргарита / Образ Понтия Пилата и проблема совести (по роману М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»)

    Роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» можно назвать шедевром мировой литературы. Это произведение, написанное в начале прошлого века, не перестает будоражить и занимать умы миллионов читателей. Каждая глава этого романа является значимой, интересной, содержательной. Вереница разворачивающихся на страницах произведения событий перемежается с глубокими философскими размышлениями, затягивая читателя, не давая ему опомниться, заставляя его размышлять над вечными вопросами, переоценивать, пересматривать взгляды на жизнь.
    Булгаков писал свое произведение в тяжелое для страны время. Тоталитаризм и диктатура загоняли людей в жесткие рамки, лишая их свободы и права выбора. Писатель осуждал позицию власти, что, несомненно, отразилось в самом романе. Поэтому на протяжении всего произведения Булгаков поднимает сложные вопросы, касающиеся свободы личности, проблемы сложного нравственного выбора и ответственности за него.
    На мой взгляд, эти темы тесно связаны с образом Понтия Пилата. Историю пятого прокуратора Иудеи начинает рассказывать Воланд. Читатель попадает в древний город Ершалаим, в котором общеизвестная библейская история раскрывается по-своему, очень своеобразно. Примечательно, что главным героем этой истории является не подсудимый Иешуа Га-Ноцри, в котором мы без труда узнаем Иисуса Христа, а Понтий Пилат, его палач.
    В Библии образ Понтия Пилата выглядит чересчур схематичным, нам даже не приходит в голову задуматься над тем, что чувствует и думает этот человек. Булгаков же уделяет этому герою огромное внимание, раскрывая нам свое видение этого исторического персонажа: на страницах романа перед нами предстает не свирепое чудовище, а несчастный человек.
    Прокуратор сильно болен, его мучает страшная болезнь гемикрания: «Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета…. Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения». Пилат ненавидит город, которым вынужден править. Он делает свою работу нехотя, через силу. Но однажды перед ним предстает совершенно необычный преступник.
    Видя перед собой подсудимого Га-Ноцри, беседуя с ним, Пилат невольно проникается симпатией к этому «сумасшедшему философу». Игемон осознает, что перед ним на допросе стоит ни в чем не виновный человек, способный нести людям только добро. Он желает помочь Иешуа и даже сначала отменяет тому смертный приговор. Но затем раскрываются страшные подробности: подсудимый посмел сомневаться в величии власти кесаря.
    Дело Га-Ноцри становится делом государственной важности. Прокуратор все еще пытается как-то спасти невинного Иешуа. Разговаривая с президентом Синедриона Иосифом Каифой, игемон отмечает, что в честь великого праздника Пасхи он считает необходимым из двоих преступников помиловать именно Га-Ноцри. Но первосвященник непреклонен: «Синедрион просит отпустить Вар-раввана».
    Тем не менее, у прокуратора есть свобода выбора: последнее слова остается все-таки за ним. Но, испугавшись потерять свою высокую должность, игемон приговаривает Иешуа к страшной смертной казни. После объявления смертного приговора подсудимому Пилат чувствует, что совершает непоправимую ошибку: «мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!…»
    Расплатой за трусость для прокуратора стало бессмертие и вечные муки совести: «Бессмертие… Пришло бессмертие… Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке».
    После страшной и мучительной гибели Иешуа прокуратор мучается и желает какими-то уже запоздалыми действиями исправить свою ошибку. Но это уже не имеет смысла, игемон проклят за свою трусость: «ему ясно было, что сегодня днем он что-то безвозвратно упустил, и теперь он упущенное хочет исправить какими-то мелкими и ничтожными, а главное, запоздавшими действиями. Обман же самого себя заключался в том, что прокуратор старался внушить себе, что действия эти не менее важны, чем утренний приговор».
    С момента подтверждения смертного приговора Пилат обрекается на вечные мучения. Каждый раз, когда он закрывает глаза и начинает засыпать, герой видит перед собой лунную дорогу, ведущую в бесконечность. Он мечтает идти вверх по этой дороге, ведя нескончаемые беседы с «сумасшедшим философом» Иешуа Га-Ноцри.
    Но роман был бы незавершенным, если бы не разрешилась судьба Понтия Пилата. Этот герой, как и было обещано, оказался наказанным бессмертием. Теперь он вечно сидит на пустынной площадке в кресле вместе со своей преданной собакой Банга, впадает в забытье, но периодически мучается бессонницей и страдает от невозможности общаться с тем, кто единственный смог понять его.
    Увидев Пилата, Маргарита умоляет Воланда отпустить его, избавить от вечных мук. Но Сатана отказывается сделать это, так как роман мастера был прочитан и за Пилата попросил сам Иешуа. Мастеру необходимо лишь завершить это произведение, сказав главные слова: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!» Пятый прокуратор наконец-то направляется, как он и мечтал, по лунной дороге к своему вечному собеседнику.


0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.


/ Сочинения / Булгаков М.А. / Мастер и Маргарита / Образ Понтия Пилата и проблема совести (по роману М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»)


Смотрите также по произведению «Мастер и Маргарита»:


Мастер и Маргарита (сериал, 1 сезон) — актеры и съемочная группа — Кинопоиск

Режиссер

1.

Актеры

1.

2.

3.

4.

… Иван Бездомный

5.

… Понтий Пилат

6.

7.

8.

9.

10.

… Каифа, человек во френче

11.

12.

13.

14.

. .. Следователь

15.

16.

17.

18.

… Доктор Стравинский

19.

… Николай Иванович

20.

… Иуда/Барон Майгель

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

… Левий Матвей

30.

31.

… Бенгальский

32.

… Штурман Жорж

33.

34.

35.

… гражданин Парчевский

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

… Александр Рюхин

43.

44.

45.

46.

47.

… швейцар магазина Торгсин

48.

… Прасковья Фёдоровна

49.

50.

51.

52.

53.

… персонаж с бала Сатаны

54.

55.

56.

57.

58.

… Центурион Марк, по прозвищу Крысобой

59.

60.

… ведьма, русалка, гостья на балу

61.

… шофёр такси

62.

63.

64.

65.

66.

67.

… член жилтоварищества Пятнажко

68.

69.

… персонаж на балу

70.

71.

… Кот-Бегемот

72.

… гость на балу

73.

… помощник следователя

74.

75.

… супруга Семплеярова

76.

… секретарь Анна Ричардовна

77.

78.

79.

80.

81.

82.

… толстяк в рыбном отделе

83.

84.

85.

86.

87.

88.

89.

90.

91.

92.

… кассир в варьете

93.

94.

95.

96.

97.

98.

… человек на пристани

99.

100.

101.

102.

103.

104.

105.

106.

… начальник, распространяющий кружки

107.

108.

109.

110.

111.

112.

… Загривов, член МАССОЛИТа

113.

114.

115.

116.

117.

118.

119.

120.

121.

122.

123.

124.

125.

… кондуктор в трамвае

126.

127.

128.

129.

130.

131.

132.

133.

. .. разносчица телеграмм

134.

… дама за столом с Лиходеевым

135.

136.

137.

138.

139.

140.

141.

142.

143.

144.

145.

146.

… литератор МАССОЛИТА

147.

148.

149.

… Софья Павловна

150.

151.

152.

153.

… персонаж на бале Сатаны

154.

… продавщица газировки

155.

156.

157.

… господин из ресторана, в титрах не указан

158.

159.

… в титрах не указан

Продюсеры

1.

2.

3.

4.

Актеры дубляжа

1.

2.

3.

… Кот-Бегемот

Сценаристы

1.

2.

Оператор

1.

Композитор

1.

Художники

1.

… постановщик

2.

… по костюмам

Монтажеры

1.

2.

И.

Л.Галинская. «Мастер и Маргарита». Тема Пилата И.Л.Галинская. «Мастер и Маргарита». Тема Пилата

 

Первым поделился в печати результатами своих попыток проникнуть в историческую и философскую криптографию «Мастера и Маргариты» американский литературовед Л. Ржевский. В 1968 г. он опубликовал статью «Пилатов грех: О тайнописи в романе М. Булгакова „Мастер и Маргарита”», которая была затем перепечатана в зарубежных изданиях еще дважды. Стремясь расшифровать историческую концепцию «древних глав», Ржевский пришел к заключению, что их структурным стержнем является тема виновности Пилата, «Пилатов грех». Более того, «экзистенциальная трусость» прокуратора, писал он, как бы помещена в центр тайнописи всего романа, пронизывая все его компоненты. При этом Ржевский отсылал читателей своей статьи не к определенным книжным источникам, которыми мог пользоваться, работая над этой темой, Булгаков, а к таким распространенным в мировой письменности сюжетам, как непостижимая борьба света и тьмы, обличение предательства, совершенного из личной выгоды, и толерантности к злу из страха за свое благополучие.

Советские литературоведы И. Ф. Бэлза и Н. П. Утехин, первый — в 1978, а второй — в 1979 г., назвали конкретные книжные источники, на которые, но их мнению, опирался, разрабатывая «древние главы» романа, автор «Мастера и Маргариты». Это апокрифические сказания «Акты Пилата», латинская поэма XII в. «Пилат» (приписываемая Петру Пиктору), «Археология страданий господа Иисуса Христа» Н. К. Маккавейского, «Евангелия канонические и апокрифические» С. А. Жебелёва, тексты песен шубертовского цикла «Прекрасная мельничиха», труды Иосифа Флавия и Тацита, «Жизнь Иисуса» Э. Ренана, «Библиографический обзор древнерусских сказаний о флорентийской унии» Ф. И. Делекторского, романы Г. Сенкевича «Камо грядеши», Ж. М. Эсы ди Кейруша «Реликвия», рассказ Анатоля Франса «Прокуратор Иудеи».

Нет спору, Булгаков был в литературе на исторические темы, как художественной, так и научной, весьма и весьма начитан — ведь он даже начал писать школьный учебник истории, чтобы участвовать в объявленном Советским правительством в 1936 г. конкурсе. Однако трудно поверить, что для воплощения одной лишь темы Пилата Булгаков в пору создания «Мастера и Маргариты» специально изучал — то ли заново, то ли изначально — столь большое количество разных сочинений.

Ведь нельзя забывать, что в 1928—1940 гг. Булгаков, параллельно с работой над «Мастером и Маргаритой», написал «Жизнь господина де Мольера» и «Театральный роман», пьесы «Кабала святош», «Адам и Ева», «Блаженство», «Последние дни», «Полоумный Журден», «Иван Васильевич», «Батум» и «Дон Кихот», создал инсценировки «Мертвых душ» и «Войны и мира», киносценарии «Ревизора» (в соавторстве с М. С. Каростиным) и «Мертвых душ», либретто оперы «Минин и Пожарский», работал над переводами «Скупого» Мольера и шекспировских «Виндзорских проказниц». И еще в этот же период служил во МХАТе и в Большом театре, вел обширную переписку с родными, друзьями, дирекциями различных театров и киностудий, а в последние годы тяжко болел.

Мы полагаем, у Булгакова просто не могло быть времени на то, чтобы собирать по крупицам различные сведения по теме Пилата из столь большого числа источников, какое называют и. Ф. Бэлза и Н. П. Утехин. Тем более что мировая историческая наука располагала к тому времени рядом трудов (написанных преимущественно в XIX в.), где специально реферировались и синтезировались все тексты и исследования о Пилате, появившиеся со времен раннего христианства. И Булгаков, владевший английским, немецким и французским языками, мог выбрать любой такой обобщающий труд из числа имевшихся в московских книгохранилищах.

Одной из подобных работ, творческое использование писателем части сюжетов и выводов которой представляется нам несомненным, является вышедшая в 1888 г. в Штутгарте книга немецкого историка и религиеведа Густава Адольфа Мюллера «Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи и судья Иисуса из Назарета».

Как видим, даже самое название книги совпадает с булгаковским текстом — «пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Между тем вопрос, каким по счету — пятым или шестым — прокуратором (т. е. императорским чиновником, обладавшим высшей административной и судебной властью в небольшой провинции) был в Иудее Пилат, исторической наукой решается по-разному. Английский историк Ф. У. Фаррар числит, например, Пилата шестым прокуратором Иудеи, указывая, что тот стал им после 1) Архелая, 2) Копония, 3) Марка Амбивия, 4) Ания Руфа и 5) Валерия Грата. А соотечественник и современник Фаррара, профессор Оксфордского университета А. Эдершейм утверждает, что сын Ирода Великого Архелай являлся этнархом (т. е. правителем) Иудеи, а первым прокуратором тут был Копоний. Схожей точки зрения придерживается и Мюллер (Архелая он называет, правда, царем Иудеи), намеренно вынесший слово «пятый» (прокуратор) в название своей книги.

Пятым прокуратором Иудеи именует настойчиво — пять раз! — Пилата и Булгаков. Он даже придает этому рефрену столь важное композиционное значение, что словами «пятый прокуратор Иудеи» в разных сочетаниях с именем и званиями Пилата заканчивает и «роман в романе», и последнюю главу, и эпилог.

И еще один спорный вопрос затрагивает Мюллер — о значении слова «игемон». В Библии оно равносильно обращению «господин», но в древние времена означало еще и высокий воинский титул. Суть же спора была такова. Наместникам Сирии (которым прокураторы Иудеи в определенной мере подчинялись) титул «игемон» принадлежал безусловно. Но было ли право на это звание и у прокураторов Иудеи? Мнения историков расходятся. Дело в том, что в описываемый период должность сирийского наместника оставалась незамещенной. Как доказал немецкий историк А. В. Цумпт, она была отдана Тиберием в середине 32 г. н. э. Помпонию Флакку, но тот в 33 г. умер, и только в 35 г. Тиберий назначил на это место Вителлия. Отсюда и суждение (против которого Мюллер восстает категорически), что Пилат звался игемоном временно, ввиду отсутствия сирийского наместника.

Мюллер же утверждает, что прокураторы Иудеи были одновременно и римскими военачальниками, отчего «и в другие времена, и при других обстоятельствах также звались игемонами». Своеобразный отзвук этой полемики слышится и у Булгакова, причем писатель снова берет сторону Мюллера: в романе кентурион Марк Крысобой больно наказывает ударом бича арестанта Га-Ноцри, дабы тот усвоил, что, обращаясь к прокуратору, его следует величать игемоном.

Мюллер показывает, что официальным языком римских чиновников была в провинциях латынь, но там, где местные жители ее не знали, чиновники пользовались греческим языком и арамейским диалектом древнееврейского. Исторические детали эти тщательно соблюдены и в «Мастере и Маргарите». Ведя допрос Иешуа и не зная еще, что арестованный — человек грамотный, владеющий несколькими языками, Пилат вначале обращается к нему по-арамейски, но затем заговаривает по-гречески, а в конце переходит на латынь.

Постоянная резиденция Пилата, сообщает Мюллер, находилась на берегу Средиземного моря, в прекрасном портовом городе Кесарии Палестинской, или Кесарии Стратоновой. Последнего названия в Библии нет, но Мюллер замечает, что Кесария Палестинская называлась еще и Кесарией Стратоновой «благодаря прочной башне грека Стратона, построенной на самом западном выступе относительно длинной и низкой скалы». И в романе Булгакова Пилат, собираясь спасти Иешуа, хочет удалить его из Ершалаима в Кесарию Стратонову на Средиземное море, т. е. именно туда, «где резиденция прокуратора».

Имя Пилата, пишет Мюллер, связано с именем Иисуса «неразрывным узлом» (verknьpfen). Вот и в булгаковском романе Пилату снится, что Иешуа обращается к нему: «Мы теперь будем всегда вместе… Раз один — то, значит, тут же и другой! Помянут меня,— сейчас же помянут и тебя!» Мюллер утверждает, что решение предать Иисуса смерти привело Пилата к «ужасному» разладу между тем, что говорило ему сердце и диктовал разум. «Ужасным» называет Пилатово пробуждение и Булгаков («Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была»).

Прочтение книги Мюллера позволяет разрешить попутно и оживленно дискутируемый по сию пору в булгаковедении вопрос, каковы книжные источники сведений о том, что Пилат был «сыном короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы». Напомнив, что народные легенды о Пилате бытовали в средние века во многих европейских странах — Франции, Швейцарии, Германии, Нидерландах, немецкий историк реферирует все варианты сказаний. ни минуты покоя и что ежегодно в страстную пятницу, ночью, дьявол поднимает его со дна, втаскивает на окружающие озеро «скалистые стены», где до рассвета тщетно пытается смыть с него вечные пятна позора. Аксессуары этой легенды также находим в булгаковском романе: когда Мастер, с разрешения Сатаны, отпускает Пилату его грех, «скалистые стены» рушатся, и пятый прокуратор Иудеи обретает, наконец, желанный покой.

Концептуальный смысл книги Мюллера — дать на основе исторических материалов и многочисленных легенд о Пилате юридическое и психологическое истолкование проблемы его вины. Человек несомненно жестокий, Понтий Пилат, однако, по мнению немецкого историка, и личность возвышенная, необычная. Стоящий перед ним обвиняемый почему-то кажется ему героем. Язычник-прокуратор даже склонен считать арестованного полубогом, и единственное, что заставляет его дать согласие на казнь подсудимого, это (по Мюллеру) страх перед доносом кесарю. Ведь точно так же, как поступил Пилат, пишет немецкий историк, вынужден был бы на его месте решить вопрос любой другой римлянин; сомнительно лишь, отважился ли бы другой выказать, подобно Пилату, уважение и благожелательство к подсудимому, осмелился ли бы предпринять попытки спасти его.

Разумеется, читаем далее у Мюллера, Пилатов грех заслуживает всяческого порицания. Но, с другой стороны, овладевшая прокуратором трусость делает его поведение психологически объяснимым и даже в какой-то мере простительным. Ведь болезненная подозрительность Тиберия, ставшая второй природой римского императора, была направлена прежде всею против чиновников, правивших в провинциях. Особенно если те являлись, как Пилат, администраторами умелыми и влиятельными.

Конечно, замечает Мюллер, история — строгий судья, и действия Пилата она назовет не иначе, как «судебным убийством» невиновного. Но при всем том — убийством, совершенным при смягчающих вину обстоятельствах, отчего и не откажет несчастному прокуратору в сострадании, которое история всегда испытывает к трагическим личностям.

Эта концепция Мюллера, как и многое другое в его книге, не прошла мимо внимания Булгакова: ведь и он тоже определенно сострадает Пилату, несмотря на проявленную тем в столь важный момент трусость’

Насчет же того, каким путем мог узнать Булгаков о существовании работы Мюллера (на русский язык не переведенной), наша догадка такова. Отсылку к этой работе (и только к ней одной) можно было найти у нас в отечественных справочных изданиях единственно в Большой Энциклопедии С. Н. Южакова, в заметке о Пилате. А энциклопедия Южакова, вероятно, пользовалась в семье Булгаковых особым расположением, ибо из всех русских энциклопедий лишь в ней еще при жизни отца писателя, Афанасия Ивановича, была помещена статья о нем.

К тому же книга Мюллера должна была импонировать М. А. Булгакову не только емкостью содержания и привлекательностью разработки интересовавшего его мотива, но еще и тем, что насчитывала всего шестьдесят три страницы малого формата.


Rzhevsky L. Pilate’s sin: Cryptography in Bulgakov’s novel «The Master and Margarita».— Canadian Slavonic Papers, Ottawa, 1971, vol. 13, ¹ 1, p. 15—10

Бэлза И. Ф. Генеалогия «Мастера и Маргариты».— В кн.: Контекст-1978, с. 175—185.

Утехин Н. П. «Мастер и Маргарита» М. Булгакова: Об источниках действительных и мнимых.— Рус. лит., 1979, № 4, с. 97— 102.

Чудакова М. О. Архив М. А. Булгакова, с. 121.

Müller G. A. Pontius Pilatus, der fünfte  Prokurator von Judäa und Richter Jesu von Nasareth. Stuttgart, 1888.

Farrar F. W. The Herods. L., 1898, p. 223.

Эдершейм А. Жизнь и время Иисуса Мессии. М., 1900, с. 307.

Булгаков  М. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. М., 1973, с. 554, 746 (два раза), 799, 812.

Zumpt A. W. Das Geburtsjahr Christi. Leipzig, 1869.

Müller G. A. Op. cit., S. 41.

См.: Булгаков М. Указ, соч., с. 438.

Müller G. A. Op. cit., S. 22, 58—59.

«Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора. Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски:

– Так это ты подговаривал народ  разрушить ершалаимский храм?..

– Знаешь ли грамоту?– Да.

– Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?

– Знаю. Греческий…

Пилат заговорил по-гречески…

– Я не спросил тебя,— сказал Пилат,— ты, может быть, знаешь и латинский язык?

– Да,  знаю,— ответил арестант» (Булгаков М. Указ, соч., с. 436, 438, 442).

Müller. A. Op. cit, S. 18.

Булгаков М. Указ, соч., с. 445.

Müller G. A. Op. cit., S. 1.

Булгаков М. Указ, соч., с. 735.

Mьller G. A. Op. cit., S. 51.

Булгаков М. Указ, соч., с. 797.

Müller G. A. Op. cit, S. 40.

Большая Энциклопедия / Под ред. С. Н. Южакова. СПб., 1904,т. 15, с. 161.


ambrer — сайт о туалетной воде и не только.

Характеристика образа Понтия Пилата в романе «Мастер и Маргарита» Булгакова

Понтий Пилат в «Мастере и Маргарите» Булгакова является персонажем Мастера, то есть героем романа в романе, которые в конце произведения сходятся с одну общую развязку. Историю о Прокураторе, отправившем на смертную казнь странствующего философа Иешуа Га-Ноцри, проповедующего любовь, написал Мастер и поплатился за свою смелость в выборе темы для произведения.

Одиночество – цена высокого положения в обществе

В романе «Мастер и Маргарита» образ Понтия Пилата является одним из самых противоречивых и трагичных персонажей. Пятый прокуратор Иудеи прибыл в Ершалаим на службу из Рима. В его обязанности входило судить преступников города, который он ненавидел.

Несмотря на свою безрадостную работу, достаточно высокое материальное положение и социальный статус Понтий Пилат сумел сохранить мудрость и человеческие моральные качества. Он одинок, так как в его окружении нет человека, с которым он мог бы быть откровенным. Ему не с кем поделиться своими сомнениями или радостями. Поэтому рядом с ним всегда лишь его пес Банга, который является самым близким и единственным другом прокуратора.

Встреча близкой души

В романе Мастера описывается одно судебное рассмотрение дела, на котором предстал Иешуа по прозвищу Га-Ноцри, обвиняемый в настраивании людей разрушить храм существующей власти. В диалоге между обвиняемым и прокуратором Иудеи сначала царит напряжение. Игемона этот странный мыслитель называет добрым человеком, а также утверждает, что злых людей не бывает, а есть лишь несчастливые. Этот факт злит Пилата. Он не привык, чтобы его – прокуратора Иудеи Понтия Пилата, отличающегося гордостью и подчеркнутым чувством собственного достоинства, воспринимали без боязни. Подобное обращение он расценил, как неуважение к своей персоне.

Однако со временем Пилат и Иешуа начинают симпатизировать друг другу. Но услышав недопустимые речи, с которыми в глубине души и соглашался, прокуратор пришел в ярость и огласил решение о смертном приговоре. Карьера и статус перевесили симпатию к доброму и бесстрашному парню на весах судейской справедливости Пилата. Может, это было проявлением трусости, а не великой власти?

Тщеславию Пилата был нанесен удар. Ведь какой-то проходимец духовно богаче и счастливее его. Он попросту испугался признать ту простую философию добра и любви, которую нес молодой пророк. В принятии решения Понтий Пилат руководствовался не сердцем и даже не здравым смыслом, а лишь непроверенными фактами и злостью из-за уязвленного самолюбия. Он приговорил Иешуа к смертной казни на основании донесения некого Иуды из Кириафа. Назначая приговор, прокуратор верил, что ему удастся спасти Мессию. Ведь накануне праздника Пасхи первосвященник иудейский имеет право оправдать одного из подсудимых.

Раскаяние и тщетные попытки исправить ошибку

Трое остальных преступников судились за тяжкие грехи, поэтому Понтий Пилат был уверен, первосвященник Каифа оправдает Иешуа. Однако когда решение первого духовного лица Ершалаима оказалось иным, ведь он решил оправдать убийцу Варраву, Пилат понял страшные последствия своей ошибки, однако не мог ничего поделать.

Его терзания усилились от сведений о том, что Иуда донес на Иешуа только ради того, чтобы получить деньги от первосвященника, а также, когда начальник тайной стражи прокуратора в деталях рассказал о поведении Га-Ноцри на казни. «Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость» – поведал Афраний.

Понтий Пилат не находил себе места, ведь он предал казни единственную близкую ему душу. Он понимал, что больше не хочет находиться на этой должности и в том городе, где он утвердил столько смертных казней, ощущая невинную кровь на своих руках. Пилат всей душой хотел сделать хоть что-то, чтобы очистить свою совесть, хотя и понимал, что не сможет вернуть Иешуа. По его косвенной просьбе убили Иуду, а единственного последователя странствующего философа Левия Матвея он решил забрать к себе.

Проблема совести в романе

Через характеристику Понтия Пилата в романе «Мастер и Маргарита» реализуется решение проблем трусости и совести. Каждый из нас лишь человек, который может совершить ошибку. И пусть ошибка Понтия Пилата была неисправима, он осознал содеянное и раскаялся в этом. Не высшие силы, а его совесть не давала ему спать в каждое полнолуние, а когда ему и удавалось уснуть, он видел Иешуа и мечтал пойти вместе с ним по лунной дорожке. Он думал теперь совсем иначе, чем поступил: «Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок».

Спасти римского прокуратора из тюрьмы собственной совести и исполнить его желания быть рядом с Мессией смог его создатель – автор романа о Пилате – Мастер. Вознесшись на небо, Воланд показал Мастеру своего героя, веками мучившего от одиночества и угрызений совести, и позволил ему завершить свое произведение, финалом которого стала фраза: «Свободен».

Посмотрите, что еще у нас есть:

Тест по произведению

Доска почёта

Чтобы попасть сюда — пройдите тест.

  • Элина Шамота

    16/16

  • Надежда Юрьева

    15/16

  • Даша Терентьева

    13/16

  • Елена Хлиманкова

    16/16

  • Забида Сираева

    13/16

  • Лариса Пакун

    16/16

  • Ольга Ладыгина

    16/16

  • Василий Кошкин

    16/16

  • Марина Берлад

    16/16

  • Саша Колосюк

    16/16

Мастер и Маргарита — Понтий Пилат

Контекст

История Понтия Пилата — роман, написанный мастером после того, как он выиграл в лотерею сто тысяч рублей. Хотя роман так и не был опубликован, критики обрушились на него в прессе с яростными личными нападками на самого мастера.

Читателю Мастер и Маргарита представлена ​​история Пилата в трех больших частях как роман в романе.

Первую часть рассказывают Воланд Михаил Берлиоз и Иван Бездомный в главе 2 на Патриарших прудах. В ней описывается допрос Иешуа Га-Ноцри, и тайная встреча Пилата с первосвященником Каифой для решения судьбы Иешуа.

Вторая часть снится в главе 16 Ивану Бездомному в больнице доктора Стравинского и повествует о казни Иешуа.

Третья часть читается Маргаритой в подвале мастера в 25 и 26 главах романа, после воссоединения с ним. Речь идет о похоронах Иешуа и убийстве предателя Иегуды из Кириафа.


Пилат в романе о мастере

По Булгакову, Понтий Пилат — римский прокуратор Иудеи, который предпочитает находиться в своей резиденции в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, но вынужден проводить дни еврейского праздника Пасхи во дворце Ирод Великий (73BC-4BC) в городе Ершалаим . Он должен судить некоего Иешуа Га-Ноцри , который был приговорен к смертной казни Синедрионом , еврейским судом. По сути, он должен утвердить смертный приговор Синедриона.

Пилат решает допросить этого человека и очарован им. Встреча превращается из типичного допроса в диалог, в ходе которого Га-Ноцри рассказывает интригующие вещи и делает еще более интригующие вещи. Он знает о страшной гемикрании , которая мучает прокуратора, и заставляет ее исчезнуть.En passant делает резкий, но правильный анализ эмоционального состояния гегемона. Пилат склонен признать его невиновным или, в худшем случае, сослать его в Кесарию Стратонову. Но «дипломатический» разговор с первосвященником Джозефом Каифой вынуждает его к другому суждению. Смертная казнь Ха-Ноцри подтверждена.

После казни Иешуа на Лысой горе у Понтия Пилата состоялась встреча с Афранием , главой его тайной службы, во время которой он едва скрывает свою привязанность к Га-Ноцри. С другой стороны, становится очевидным его отвращение к Иегуде из Кириафа , человеку, предавшему Иешуа Каифе за тридцать тетрадрахм. В ходе заговорщицкой беседы, полной предложений, инсинуаций и невысказанных намерений, они решают не только, что нужно делать, но и как должны быть представлены факты публике. Иегуду наносят ножевые ранения двое мужчин в сопровождении третьего, человека в капюшоне. У Пилата бывают настроения меланхолии, тоски и приступы адской головной боли, которые продолжают вибрировать еще долго.Единственный, кого он любит, и единственный, кто любит его, это Банга , его собака.

Матфей Левий, последователь Иешуа, беседует с Пилатом и говорит, что в случае необходимости посвятит остаток своей жизни попытке убить Иегуду из Кириафа. «Не утруждайте себя, — отвечает Пилат, — он уже убит в эту ночь. Не ревнуй. Я сделал это».


Встреча мастера и его героя

В конце Мастер и Маргарита роман мастера и роман Булгакова переплетаются. В 32 главе, когда демоны совершают свой последний полет с мастером и Маргаритой, они останавливаются на безрадостной плоской вершине с человеком с остроухой собакой. Это Пилат, примерно две тысячи лет сидит он на этой платформе, мучимый бессонницей и нежеланной славой. Воланд уполномочивает мастера освободить его. Он подносит руки ко рту и кричит: «Вы свободны! Бесплатно! Он ждет вас!» И Пилат вместе со своим верным опекуном Бангой стремительно мчится по пути лунного света.


Исторический и политический фон

Библейская история Мастер и Маргарита происходит в Палестине. В римские времена название Палестина примерно использовалось для обозначения региона между нынешними городами Сидон в Ливане и Дамаск в Сирии на севере и Мертвое море на юге. С 37 г. до н.э. по 4 г. до н.э. г. Ирод Великий г. (73 г. до н.э.-4 г. до н.э.) был царем, он был назначен римским сенатом и дал присягу на верность римлянам. После его смерти его королевство было разделено между тремя его живыми сыновьями. Ирод Антипа (20BC-39) получил контроль над Галилеей и Переей , его сводный брат Ирод Филипп (4BC-34) правил Десятиградием и северо-западом . Третий брат, Ирод Архелай (23 г. до н.э.-18), правил первоначально над Иудеей, Самарией и Идумеей . Город Ершалаим , как назывался Иерусалим по-арамейски, находился в Иудее, а город Кесария Стратонова , где была резиденция Понтия Пилата, находится на 120 км севернее, в Самарии .

Ирод Антипа и Ирод Филипп были тетрархами . Тетрарх был правителем четвертой части территории. Однако в первом веке нашей хронологии римляне также использовали этот термин для обозначения правителя небольшой территории своей обширной империи. Ирод Архелай был так называемым этнархом . Это титул, данный царям-вассалам или царям-клиентам римлян.

Далеко не доказано, а по мнению многих историков даже очень маловероятно, чтобы встреча Понтия Пилата и Иисуса действительно имела место.Иисус был не единственным евреем, который в то время называл себя Мессией. Кто бы ни делал это, его регулярно арестовывали, пытали и публично казнили римские власти в Иерусалиме в качестве предупреждения еврейскому населению. Это была стандартная процедура, в которую префект почти наверняка не вмешивался лично.


Не пятый прокурор

В Мастер и Маргарита Понтий Пилат несколько раз назван «пятым прокуратором Иудеи».Это одна из редких ошибок Булгакова в его описаниях палестинского мира того времени.

В 6 году этнарх Ирод Архелай был свергнут императором Августом (63BC-14). С тех пор его территорией управлял «префект» под надзором наместника римской провинции Сирии. До 41 года правители Иудеи продолжали называться «префектами». С 26 по 36 год этим правителем был Понтий Пилат. Только при Клавдии I (10 г. до н.э.-54), который был императором с 41 по 54 г., был введен титул «прокуратор».С 43 г., после непродолжительного междуцарствия «царя» г. Ирода Агриппы г. (11 г. до н.э.-44), правитель стал называться «прокуратор». Несмотря на то, что заметной разницы в функциях не было, Понтий Пилат был не «пятым прокуратором», а «пятым префектом Иудеи».

Кстати, Булгаков был не единственным, кто допустил эту же ошибку. Некоторые из источников, к которым он обращался, чтобы написать библейскую историю «Мастер и Маргарита », допустили ту же ошибку.В 1892 году французский писатель Анатоль Франс (1844-1924), псевдоним Жак Анатоль Франсуа Тибо , написал рассказ Le Procurateur de Judée . Римский историк Корнелий Тацит (55-120), на который Михаил Берлиоз ссылается в главе 1 Мастера и Маргариты , писал о «прокураторе Понтии Пилате» в своих Анналах, книга пятнадцатая, глава сорок четвертая . Во времена Тацита правитель Иудеи уже имел новый титул.Его называли «legatus» с 70-х годов. А в архивах Булгакова был найден отрывок из книги Die Christusmythe или Миф о Христе , написанной в 1909 году Артуром Дрюсом (1865-1935), немецкий профессор философии из Карлсруэ. Артур Дрюс был яростным противником идеи, что Иисус действительно существовал. Он также называл Пилата «прокуратором».

Михаил Булгаков также называет Пилата «наездником». Это правильный титул, потому что Пилат принадлежал к всадникам или рыцарям , социальному классу, который в Древнем Риме состоял из граждан, чьи финансовые возможности были достаточно сильны, чтобы выполнять свою службу с собственными лошадьми.По статусу они стояли чуть ниже сенаторов.

Наконец, Булгаков использует и описание «сына короля-астролога и дочери мельника, прекрасной Пилы ». Исторических источников, подтверждающих это, нет, но французский булгаковед Марианна Гург писала в своих комментариях к переводу Клода Линьи Le maître et Marguerite в 1995 году, что Булгаков мог найти эту деталь в латинской поэме De vita Pilati или О жизни Пилата поэта XII века Петрус Пиктор или Петр Художник из Синт-Омарс (Сент-Омер) во французской Фландрии. Это стихотворение существовало в русском переводе. Он состоит из 369 рифмованных куплетов на различные легенды о Понтии Пилате. Одна из тех легенд, которые рассказывали в районе Майнца в Германии, была о происхождении Пилата. Эта легенда повествует об астрологе Ата и дочери мельника Пиле и упоминается в Понтий Пилат, der fünfte Prokurator von Judaa und Richter Jesu von Nasareth или Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи и судья Иисуса. Назарета , написанный Густавом Адольфом Мюллером (1866-1928) и опубликованный в Штутгарте в 1888 году.

Таким образом, имя Пилата происходит от Пилы, имени его матери. Пила происходит от пилум , что означает копье .


Интриги

В Мастер и Маргарита , Понтий Пилат спрашивает своего секретаря: «Обвиняемый из Галилеи, дело к тетрарху отправили?». Согласно Библии, Понтий Пилат отослал Иисуса к Ироду Антипе (20 г. до н.э.-39), тетрарху Галилеи, который, согласно Луки 23:7, случайно находился в то время в Иерусалиме, с просьбой вынести приговор .Это должно было польстить Ироду, потому что Пилат жил с ним в разногласиях. Более того, Пилат трепетно ​​относился к своей репутации, так как 18 октября 31 года его положение было сильно ослаблено падением его друга Луция Элия Сеяна (20 г. до н.э.-18 г.), фаворита императора Тиберия (42 г. ). Благодаря интригам и интригам Сейан приобрел большую власть в Римской империи. Но когда был раскрыт заговор с целью захвата власти, его казнили. Возможно, что с этого момента Пилата стали беспокоить любые подозрения со стороны Рима в том, что он не будет верен императору.

Из того, как евангелия описывают процесс Иисуса вскоре после падения Сейана, мы действительно узнаем, что Пилат стал чувствительным к тому, что император подумает о нем. Хотя он не нашел оснований для смертной казни Иисуса, он уступил давлению иудейских лидеров. Он боялся, что на него донесут императору, если он освободит того, кто сказал: «Я Царь Иудейский». Ирод Антипа почувствовал себя польщенным, когда Пилат направил к нему Иисуса, но отослал подозреваемого обратно.Итак, Пилат вынес решение и умыл руки. Согласно Луки 23:12 «Пилат и Ирод стали друзьями в один и тот же день; ибо раньше они враждовали против других».


Хороший человек?

В главе 1 Мастер и Маргарита , Михаил Берлиоз говорит, что Филон Александрийский (20BC-50) и Тит Флавий Иосиф Флавий (37-100) «ни слова не сказал о существовании Иисуса» .В наших комментариях к Иешуа Га-Ноцри мы описали, как ошибался Берлиоз, по крайней мере, в том, что касается Тита Флавия Иосифа Флавия. А может и нет. Во всяком случае, они оба писали о Понтии Пилате, Флавии Иосифе в Иудейских древностях и Филоне Александрийском в Посещении Гая . Из их писаний мы узнаем, что Пилат был крут и что у него был безжалостно суровый характер. Его правление было отмечено коррупцией, актами насилия, посягательствами, беспредельной жестокостью и постоянными казнями без осуждения.Возможно, поэтому Пилат так удивлен тем фактом, что Иешуа назвал его «хорошим человеком» в «Мастер и Маргарита».


Конец Пилата

В 36 г. авторитет и влияние Пилата быстро угасли. После инцидента, в котором он убил несколько самаритян, люди обратились к Луцию Вителлию (5BC-51), правителю Сирии, чтобы пожаловаться.

Вителлий приказал Пилату отправиться в Рим, чтобы оправдать свои действия перед императором Тиберием.Но когда Пилат прибыл в Рим 16 марта 37 года, Тиберий уже умер. После этого Пилат служил бы имперским офицером на юге Франции, где он также умер бы, но в этом нет уверенности. Другие источники предполагают, что он умер в Италии в результате самоубийства или нет.

Жалоба на Пилата вдохновила русского писателя Кирилла Юрьевича Еськова (°1956) на написание романа Евангелие от Афрания в 1995 году. В этом романе он заставил персонажа Афрания, начальника его тайной службы, сформулировать эту жалобу в секретном отчете, который он датировал «28 мая 788 года, начиная с основания Рима», или 28 мая 35 года.

Читать Мастер и Маргарита Страница 5 онлайн Читать бесплатно Роман


  Арестант с недоумением взглянул на прокурора.

  — У меня и задницы нет, Гегемон, — сказал он. «Въехал я в Ершалаим через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Матфея Левия, и никто мне ничего не кричал, потому что в Ершалаиме меня тогда никто не знал.

  «Вы случайно не знаете, — продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, — таких людей, как некий Дисмас, другой по имени Гестас и третий по имени Вар-Равван?»[47]

 не знаю этих добрых людей, — ответил арестант.

  Правда?

  Верно.

  «А теперь скажите мне, почему вы все время говорите мне слова «хорошие люди»? Вы всех так называете или как?

  «Все», — ответил заключенный. В мире нет злых людей.—

— Первый раз об этом слышу, — усмехнувшись, сказал Пилат. — Но, может быть, я слишком мало знаю о жизни! …Больше не надо записывать, — обратился он к секретарю, который и так ничего не записывал, и продолжал говорить с арестантом. — Вы читали это в какой-то греческой книге?

  «Нет, я сам догадался».

  «И вы это проповедуете?»

  «Да».

  «А взять, к примеру, центуриона Марка, известного как Крысоубийца, — он хороший?»

  «Да», — ответил арестант.Правда, он несчастный человек. С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жестоким и жестким. Мне было бы любопытно узнать, кто покалечил его.

  «Я охотно могу сказать вам это, — ответил Пилат, — ибо я был тому свидетелем. Добрые люди набрасывались на него, как собаки на медведя. Были немцы!

 Закреплены на шее, руках, ногах. Пехотная манипула была окружена, и если бы один фланг не был перерезан кавалерийским туримом, которым я командовал, — тебе, философ, не довелось бы поговорить с Крысоубийцей. Это было в битве при Идиставизо[48] в Долине Дев».

  — Если бы я мог поговорить с ним, — вдруг задумчиво сказал арестант, — я уверен, что он резко изменился бы.

  «Я не думаю, — отвечал Пилат, — что вы доставили бы большую радость легату легиона, если бы решили поговорить с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Во всяком случае, этого тоже не произойдет, к счастью для всех, и я буду первым, кто об этом позаботится.

  В это время ласточка стремительно впорхнула в колоннаду, описала круг под золотым потолком, спикировала вниз, чуть не задела остроконечным крылом лицо бронзовой статуи в нише и скрылась за капителью колонны.Возможно, он думал о гнездовании там.

 Во время его полета в уже светлой и ясной голове прокуратора сложилась формула. Дело было так: гегемон рассмотрел дело бродячего философа Иешуа, он же Га-Ноцри, и не нашел в нем оснований для обвинения. В частности, он не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происходившими в последнее время в Ершалаиме. Бродячий философ оказался психически больным.Следовательно, прокуратура не подтвердила смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым синедрионом. Но видя, что безумные утопические речи Га-Ноцри могут вызвать волнения в Ершалаиме, прокуратор вывозит Иешуа из Ершалаима и заключает его в Стратоновскую Кесарию на Средиземном море, то есть именно туда, где была резиденция прокуратора.

  Осталось продиктовать его секретарю.

  Крылья ласточки просвистели прямо над головой игемона, птица метнулась к бассейну фонтана и вылетела на волю.Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, как столбом вспыхнула пыль вокруг него.

  «Это все из-за него?» — спросил Пилат секретаря.

  — К сожалению, нет, — неожиданно ответил секретарь и протянул Пилату очередной лист пергамента.

  «Что теперь?» — спросил Пилат и нахмурился.

  Прочитав переданное ему, он еще больше изменился в лице: То ли темная кровь прилила к его шее и лицу, то ли еще что-то случилось, только кожа потеряла свой желтый оттенок, стала коричневой, а глаза как будто запали. .

 Опять, вероятно, от крови, подступившей к вискам и пульсирующей в них, только что-то случилось со зрением прокуратора. Таким образом, ему представилось, что голова заключенного куда-то уплыла, а на ее месте появилась другая[49]. На этой лысине красовалась остроконечная золотая диадема. На лбу была круглая язва, въевшаяся в кожу и смазанная мазью. Запавший, беззубый рот с отвисшей капризной нижней губой. Пилату казалось, что розовые колонны балкона и крыши Ершалаима далеко внизу, за садом, исчезли, и все утонуло в самой густой зелени каприанских садов.И что-то странное случилось и со слухом его: как будто трубы звучали далеко, глухо и грозно, и очень ясно слышался гнусавый голос, надменно протягивающий: «Закон об оскорблении величества…»

Мысли понеслись, короткое, бессвязное и неординарное: «Я заблудился! …», затем: «Мы заблудились! …» И среди них совершенно нелепый, о каком-то бессмертии, которое бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

  Пилат напрягся, отогнал привидение, взор его вернулся на балкон, и опять глаза узника были перед ним.

  — Послушай, Га-Ноцри, — заговорил прокуратор, как-то странно глядя на Иешуа: лицо у прокуратора было грозное, но глаза его были встревожены, — ты когда-нибудь говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечать! Вы? …

  Да… или… нет? Пилат растягивал слово «нет» несколько дольше, чем это делается в суде, и взгляд его посылал Иешуа какую-то мысль, которую он как бы хотел внушить узнику.

 Правду говорить легко и приятно, — заметил заключенный.

  — Мне незачем знать, — ответил Пилат сдавленным, сердитым голосом, — приятно или неприятно тебе говорить правду. Вам все равно придется говорить это. Но, как говоришь, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти».

  Никто не знал, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы защищаясь от солнечного луча, и из-за руки, как из-за щита, послать арестанту какой-то наводящий взгляд.

  «Ответьте же, — продолжал он, — знаете ли вы некоего Иуду из Кириафа,[50] и что именно вы говорили ему о Цезаре, если говорили что-нибудь?»

  — Было вот так, — с жаром заговорил арестант. Позапрошлым вечером возле храма я познакомился с молодым человеком, назвавшимся Иудой, из города Кириаф. Он пригласил меня к себе в Нижний город и угостил…»

  «Хороший человек?» — спросил Пилат, и в глазах его вспыхнул дьявольский огонь.

  «Очень хороший человек и любознательный», — подтвердил заключенный. «Он проявил величайший интерес к моим мыслям и принял меня очень радушно…»

  «Зажег лампады…»[51] Пилат говорил сквозь зубы, тем же тоном, что и узник, и глаза его блестели.

  — Да, — продолжал Иешуа, несколько удивленный такой осведомленностью прокурора, — и попросил меня высказать свое мнение о государственной власти. Его чрезвычайно интересовал этот вопрос».

  «И что ты сказал?» — спросил Пилат.— Или ты собираешься ответить, что забыл, что сказал? Но в тоне Пилата уже была безнадежность.

  «Между прочим, — рассказывал арестант, — я говорил, что всякая власть есть насилие над людьми, и что придет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой другой власти. Человек перейдет в царство правды и справедливости, где вообще не будет нужды ни в какой власти».

  «Давай!»

  «Я не стал продолжать», — сказал заключенный.«Тут вбежали люди, связали меня и повели в темницу».

  Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил слова на своем пергаменте.

  «Никогда не было, нет и не будет в этом мире власти большей и лучшей для людей, чем власть императора Тиберия!» Надтреснутый и болезненный голос Пилата охрип. За сом

По этой причине прокурор с ненавистью посмотрел на секретаря и конвоя.

  «И не тебе, безумный преступник, рассуждать об этом!» Тут Пилат крикнул: «Конвой, с балкона!» И, обратившись к секретарше, добавил: «Оставьте меня наедине с преступником, это дело государственное!»

  Конвой поднял копья и размеренным топотом подкованных калигаев вышел с балкона в сад, а секретарь последовал за конвоем.

  Некоторое время тишину на балконе нарушал только плеск воды в фонтане. Пилат видел, как водяная чаша взмыла над носиком, как обломились края ее, как она ручьями упала вниз.

  Заключенный заговорил первым.

  «Я вижу, что случилось какое-то несчастье, потому что я разговаривал с тем молодым человеком из Кириата. Я предчувствую, игемон, что с ним случится горе, и мне его очень жаль.

  — Я думаю, — ответил прокуратор, странно ухмыляясь, — что есть теперь на свете еще кто-то, кого вам следует жалеть больше, чем Иуду из Кириафа, и кому будет гораздо хуже, чем Иуде! …

  Итак. Марк Крысоубийца, холодный и убежденный мучитель, люди, которые, как я вижу, — прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, — били тебя за твою проповедь, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими собратьями четверых воинов, и, наконец, , грязный предатель Иуда — все ли люди хорошие?»

  «Да», — сказал заключенный.

  «И придет царство истины?»

  — Будет, игемон, — убежденно ответил Иешуа.

  «Этого никогда не будет!» Пилат вдруг закричал таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так, много лет назад в Долине дев Пилат крикнул своим всадникам слова: «Разрубите их! Сократите их! Гигантский Крысобой попал в ловушку! Он возвысил голос, надтреснутый от командования, еще более и крикнул так, что слова его были слышны в саду: «Преступник! Уголовное! Уголовное!» А потом, понизив голос, спросил: «Иешуа Га-Ноцри, ты веришь в каких-нибудь богов?»

  «Бог един, — ответил Иешуа, — я верю в него».

  Тогда молись ему! Усердно молиться! Однако …, — тут голос Пилата сдался, — это не поможет. Нет жены?» — спросил Пилат с тоской почему-то, не понимая, что с ним происходит».

  «Нет, я один».

  — Ненавистный город… — пробормотал вдруг почему-то прокуратор, встряхивая плечами, как будто ему было холодно, и потирая руки, как бы умывая их, — если бы в тебя вонзили нож перед встречей с Иудой Кириата, действительно было бы лучше.

  «Почему ты не отпускаешь меня, Гегемон?» — неожиданно спросил арестант, и голос его стал тревожным.— Я вижу, они хотят меня убить.

  Судорога исказила лицо Пилата, он обратил к Иешуа воспаленные, с красными прожилками белки глаз и сказал: «Неужели ты думаешь, негодяй, что римский прокуратор отпустит человека, сказавшего то, что ты сказал? О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я не разделяю ваших мыслей! И послушай меня: если с этого момента хоть одно слово скажешь, если вообще с кем-нибудь заговоришь, берегись меня! Повторяю вам — берегитесь!»

 «Гегемон …»

  «Молчать!» — вскричал Пилат и проследил яростным взглядом ласточку, снова впорхнувшую на балкон. «Мне!» — крикнул Пилат.

  И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что подтверждает вынесенный на заседании Малого Синедриона смертный приговор преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом.

  Через мгновение перед прокурором стоял Марк Крысобой. Прокурор приказал передать преступника начальнику тайной службы вместе с указанием прокурора о том, что Иешуа Га-Ноцри должен быть отделен от других осужденных, а также о том, что солдатам секретной службы запрещается , под страхом сурового наказания говорить с Иешуа вообще о чем-либо или отвечать на любые его вопросы.

  По знаку Марка колонна сомкнулась вокруг Иешуа и вывела его с балкона.

  Далее перед прокуратором стоял красивый, светлобородый мужчина с орлиными перьями на гребне шлема, блестящими золотыми львиными головами на груди и золотыми бляшками на портупее, в сапогах на тройной подошве, пришнурованных к голенищу. колени и с пурпурным плащом, перекинутым через левое плечо. Это был легат, командующий легионом.

  Прокуратор спросил его, где сейчас находится севастийская когорта.Легат сообщил ему, что севастийцы оцепили площадь перед ипподромом, где народу должен был быть объявлен приговор преступникам.

  Тогда прокуратор приказал легату отделить два века от римской когорты. Один из них, под командованием Крысобоя, должен был конвоировать преступников, повозки с орудиями для казни и палачей при их перевозке на Лысую гору[52], а по прибытии должен был присоединиться к верхнему кордону.Другого немедленно отправить на Лысую гору и немедленно приступить к оцеплению. С той же целью, то есть для охраны горы, прокуратор просил легата прислать вспомогательный кавалерийский полк — Сирийские алы.

  После того как легат ушел с балкона, прокуратор приказал секретарю вызвать во дворец председателя Синедриона, двух его членов и начальника храмовой стражи в Ершалаиме, прибавив, что просил устроить так, чтобы прежде чем совещаться со всеми этими людьми, он мог предварительно поговорить с президентом и наедине.

  Распоряжение прокурора было исполнено быстро и точно, и солнце, палившее в те дни Ершалаим с необыкновенной яростью, еще не успело подойти к своей высшей точке, как на верхней террасе сада, у двух беломраморных львов, охранявших лестницу, состоялась встреча прокуратора с человеком, исполняющим обязанности председателя Синедриона, первосвященником иудейским Иосифом Каифой[53].

  В саду было тихо.Но когда он вышел из-под колоннады на залитый солнцем верхний ярус сада с его пальмами на чудовищных слоновьих ногах, откуда расстилался перед прокуратором весь ненавистный Ершалаим с его висячими мостами, крепостями и, прежде всего эту совершенно неописуемую груду мрамора с золотой чешуей дракона вместо крыши — храм Ершалаима — острое ухо прокуратора уловило далеко внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкий гул, над которым время от времени витали слабые, тонкие стоны или крики.

  Прокуратор понял, что там, на площади, уже собралась бесчисленная толпа ершалаимцев, взволнованная недавними беспорядками, что эта толпа с нетерпением ждет оглашения приговора, и что неугомонные продавцы воды плачут в его середина.

  Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, укрыться от беспощадной жары, но Каифа вежливо извинился[54] и объяснил, что не может этого сделать накануне праздника.

  Пилат накрыл свою слегка лысеющую голову капюшоном и начал разговор. Этот разговор происходил на греческом языке.

  Пилат сказал, что рассмотрел дело Иешуа Га-Ноцри и подтвердил смертный приговор.

  Таким образом, трое разбойников – Дисмас, Гестас и Вар-равван – и кроме этого Иешуа Га-Ноцри были приговорены к казни, и это должно было быть совершено в тот же день. Первые двое, отважившиеся поднять народ на мятеж против Цезаря, были взяты вооруженной борьбой римскими властями, отнесены к прокуратору и, следовательно, здесь не будут говорить. А два других, Вар-равван и Га-Ноцри, были схвачены местными властями и осуждены синедрионом. По закону, по обычаю, один из этих двух преступников должен был быть освобожден в честь великого праздника Пасхи, который должен был начаться в этот день. И вот пожелал прокуратор знать, кого из двух преступников Синедрион намеревался освободить: Вар-раввана или Га-Ноцри?[55]

Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил: Синедрион просит Варраввана быть

освобожденный.Прокуратор очень хорошо знал, что первосвященник даст именно такой ответ, но задача его состояла в том, чтобы показать, что этот ответ вызвал его удивление.

  Пилат сделал это с большим искусством. Брови на высокомерном лице поднялись, прокуратор с изумлением посмотрел прямо в глаза первосвященнику.

  — Признаюсь, этот ответ меня ошеломил, — тихо начал прокуратор, — боюсь, здесь может быть какое-то недоразумение.

  Пилат объяснился. Римская власть ни в малейшей степени не ущемляет прав местных духовных властей, это прекрасно знает первосвященник, но в данном случае мы сталкиваемся с очевидной ошибкой. И эту ошибку римская власть, конечно, заинтересована исправить.

  Действительно, преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно несопоставимы по своей тяжести. Если последний, заведомо безумный, виновен в произнесении нелепостей в Ершалаиме и некоторых других местах, то бремя вины первого значительнее. Он не только позволил себе прямо призывать к мятежу, но и убил охранника при попытке его арестовать. Вар-равван несравненно опаснее Га-Ноцри.

  На основании всего вышеизложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и отпустить менее вредного из двух осужденных, а это, несомненно, Га-Ноцри. И так? …

  Каифа сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион досконально ознакомился с делом и второй раз сообщил ему, что намерен освободить Варраввана.

  «Что? Даже после моего заступничества? Заступничество того, через чье лицо говорит римская власть? Повторите это в третий раз.Первосвященник.»

  — И в третий раз повторяю, что мы освобождаем Варраввана, — тихо сказала Каифа.

  Все было кончено, и больше не о чем было говорить. Га-Ноцри уходил навеки, и некому было исцелить страшные, злые боли прокуратора, не было от них лекарства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила теперь Пилата. Та же непонятная тоска, уже посетившая его на балконе, пронзила все его существо. Он тотчас попытался объяснить, и объяснение было странное: прокурору смутно показалось, что он что-то недоговорил с осужденным и, может быть, что-то недослушал.


Проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита» Булгакова

У каждого читателя своя «библия». М. А. Булгаков дал людям несколько произведений, которые могут претендовать на столь высокое звание. В первую очередь читателю приходит на ум роман «Мастер и Маргарита».

Одиночество как воздух, которым дышат герои

Одиночество — первая реальность человеческого существования. Люди рождаются одинокими, смерть тоже дело одинокое.А если уж совсем откровенно говорить, то жизнь человека нельзя особо с кем-то делить. Можно удачно жениться или выйти замуж, нарожать кучу детей, но в глубине души быть в полном одиночестве.

Кажется, именно это выразил Булгаков в своем нетленном романе. Большинство его главных героев неизменно одиноки: Воланд, Пилат, Иешуа, Иван Бездомный, Мастер, Маргарита. Одиночество для них настолько естественно, что они его даже не замечают.

Чтобы проиллюстрировать, как раскрывается проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита», перейдем в нашем анализе от одного героя к другому.

Воланд

Могут ли у Сатаны быть партнеры или партнеры? А может друзья? Конечно, нет. Он обречен на одиночество. В самом начале романа М. А. Берлиоз спрашивает «Консультанта»: «Профессор, вы пришли к нам один или с женой?» На что Воланд отвечает: «Раз, раз, я всегда один». При этом «профессор черной магии» может быть наименее одиноким по сравнению с другими героями, конечно, из-за своей свиты.От этой странной компании не исходит тягостного чувства безысходности, вероятно, потому, что она приехала в Москву не ради забавы, а для того, чтобы спасти Мастера и дать бал «Сто королей».

Приходится настаивать на таком порядке, так как ежегодный праздник мог проходить в любом городе мира, но Москва 1930-х годов выбрана не случайно, а именно потому, что был Учитель и его роман о Понтии Пилате. Это портрет Воланда в контексте темы «Проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита».»

Понтий Пилат

С Пилатом тоже все ясно с самого начала, он ненавидим Ершалаимом. Он одинок. Единственное существо, к которому он привязан, — это его собака Банга. Прокуратор хочет умереть от невыносимой головной боли. Ему бы отдохнуть, а нет, надо допросить какого-нибудь бродягу. По слухам, он упрекнул людей разрушить храм.

Потом этот бродяга чудесным образом исцеляет прокуратора и разговаривает с ним так, как мало кто себе позволяет.Несмотря на это, гегемон готов отпустить «философа», но тут выясняется, что Иешуа также виновен в преступлении против государственной власти. По закону прокуратор должен распять своего избавителя, ибо нет ничего страшнее преступления против кесаря.

Пилат делает все возможное, чтобы предотвратить трагедию, но, к сожалению, его усилия тщетны. В ходе повествования происходит духовное преображение. Он меняется до неузнаваемости и обнаруживает, что на самом деле бродяга, которого Синедрион не хотел помиловать, так же близок ему, как и Банга, хотя разумных причин для этого нет.Проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита» Булгакова немыслима без образа Понтия Пилата.

Возможно, это самая трагическая фигура в романе. А без него у композиции было бы совсем другое лицо и другая глубина. Все последующие муки: лунный свет, бессонница, бессмертие — ничто по сравнению с моментом, когда Пилат потерял своего единственного друга — Иешуа.

Пока тема «Проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита» выдержана в грустном тоне.К сожалению, ничего не меняется даже в судьбе Ивана Бездомного

Иван Бездомный

С персонажами, представляющими советскую действительность романа, все сложнее. Их одиночество становится очевидным только в пограничных ситуациях — точках человеческого существования, где жизнь подходит к своим пределам (смерть или безумие).

Так случилось и с поэтом И. Бездомным, который только в психиатрической больнице понял, как плохо жилось ему раньше.Правда, фигура Ивана Бездомного, так или иначе, трагична — жизнь открыла ему правду о его бездомности, но ничего не дала взамен. Надежды на спасение Ивана нет.

главные герои

Мастер и Маргарита — единственная пара персонажей, чья история заканчивается хорошо, но не в этой реальности, а только в «другом мире». Если выпустить эту историю из романтического флёра, то окажется, что именно одиночество толкнуло их в объятия друг друга.

Мужа Маргариты в романе нет (он присутствует только в ее словах), но читатель понимает, что, скорее всего, ее муж скучен, до пошлости практичен и умен только в бытовых или коммерческих делах, поэтому женщина хотел полета.

Хозяин тоже одинокий человек. У него нет ничего, кроме погреба и романа о Понтии Пилате, и он любит любовь хорошенькой женщины, как никто другой. Однако из-за того, что у пары совсем нет денег, только сильная любовь удерживает их вместе, а может и страх вернуться к своему тотальному и полному одиночеству. В общем, сложно точно сказать, была ли между ними любовь. Если это так, то оно должно быть больным и вялым, но страх одиночества был как бы.Оказывается, проблема одиночества в романе «Мастер и Маргарита» Булгакова прячется даже там, где живет любовь с первого взгляда.

Мастер передумал именно потому, что не смог справиться с грузом несбывшихся надежд и стремлений. Он очень рассчитывал на роман, на его публикацию, и произведение было встречено критикой, которая закрыла ему путь к свету.

Мастер больше не мог мучить Маргариту. «Лодка любви разбилась о жизнь». Вернее, у Мастера просто была совесть, но потом пришел Воланд и все исправил.Правда, даже его силы было недостаточно, чтобы дать паре спасение в этой жизни, а не в другой.

Роман Булгакова — многослойное произведение

Соответственно, проблематика романа «Мастер и Маргарита» не ограничивается темой одиночества. Талант писателя в том, что читатель не может с уверенностью сказать, какова главная тема этого загадочного романа: не «Евангелие ли от Михаила Булгакова» (название книги Александра Зеркалова), а значит, религиозные вопросы в нем занимают главное место. А может быть, главное — это сатира, направленная против советской действительности?

Роман обо всем сразу, и чтобы не нарушать целостность художественного произведения, лучше не расщеплять на молекулы и составляющие. Это, наверное, самый распространенный ответ на вопрос, в чем проблематика романа «Мастер и Маргарита».

Философия как признак высокой классики

Принято считать, что философия — это нечто скучное и обитающее где-то в стенах академий.Простому смертному все это точно недоступно. Это массовое и в корне неверное представление о «любви к мудрости». На самом деле в жизни каждого человека (а тем более художника) наступает момент, когда он задумывается о Боге, судьбе, человеческом одиночестве. Обычно такие произведения трудно писать, их трудно читать, но они многое дают человеку. Таких творений великое множество как в русской, так и в мировой классике, поэтому тема статьи гипотетически могла звучать так: «Проблема одиночества в России…». Мастер и Маргарита выбраны не случайно, ведь эти персонажи и книга о них пользуются невероятной популярностью у современных россиян.

Курт Воннегут и Михаил Булгаков: два взгляда на проблему одиночества

Курт Воннегут, как и наш классик, всю жизнь «болел» проблемой одиночества и пытался решить ее по-своему. Например, в романе «Балаган, или Конец одиночеству» он предложил всем людям объединиться в семьи, чтобы в мире не осталось ни одного одинокого человека (за подробностями читатель может обратиться к первоисточнику).В некоторых своих публицистических книгах американский классик писал о следующем: жизнь человека — это постоянная борьба с одиночеством.

Думаю, Булгаков с этим согласился бы, но в вопросе о преодолении одиночества они бы разошлись. По нашему роману одиночество (в «Мастере и Маргарите» это отчетливо видно) непреодолимо, трагично и неизбежно для человека. К. Воннегут также более оптимистично смотрит на человека и его перспективы, что не может не радовать.Если вдруг люди преодолеют собственный эгоизм и поймут, что «все мы братья», то есть надежда на победу над одиночеством. Правда, если честно, это похоже на чудо.

Мастер и Маргарита — Издательство Северо-Западного университета

Northwestern сталкивается с задержками доставки, связанными с нарушением цепочки поставок. Для внутренних заказов, пожалуйста, подождите не менее пятнадцати рабочих дней, чтобы получить вашу покупку. Спасибо за понимание.

A Critical Companion

AATSEEL

Под редакцией Лауры Уикс

Выходные данные: Northwestern University Press

252 страницы, 5,50 x 8,50 дюйма

  • Мягкая обложка
  • 9780810112124
  • Опубликовано: март 1996 г.

17 долларов.95

КУПИТЬ

Отредактированный сборник, входящий в нашумевшую серию AATSEEL Critical Companions, которая знакомит читателей с сатирическим шедевром Михаила Булгакова. Введение помещает Мастера и Маргариту и Булгакова в русскую историю и литературу, а эссе видных ученых предлагают мнение и анализ структуры романа, его места в современной критике, его связи с Гёте, его символики и мотивов.Существует также множество первоисточников, в том числе отрывок из более ранней версии романа, а также соответствующая переписка и дневниковые записи.

ЛОРА Д. УИКС — независимый ученый и бывший исполняющий обязанности заведующего кафедрой русского языка в Уитон-колледже.

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.