Гомеровское представление о мире: Философия Гомера — Русская историческая библиотека

Содержание

Философия Гомера — Русская историческая библиотека

В ранней древнегреческой истории можно выделить эпохи неолита и бронзы, а внутри бронзового века – Критское (первая половина II тысячелетия до н. э.), Микенское (вторая половина II тысячелетия до н. э.) и Гомеровское (начало I тысячелетия до н. э.) раннеклассовые общества азиатского типа. «Гомеровская Греция» – Эллада после дорийского завоевания – была шагом назад по сравнению с ахейской Микенской Грецией, частичным возвращением к первобытнообщинному строю периода его разложения. Поэтому сложившийся в это время гомеровский эпос – преломление аристократического микенского строя в более примитивном дорическом сознании. «Гомеровский вопрос» – вопрос об авторстве и происхождении «Илиады» и «Одиссеи», обычно связываемых с именем Гомера, – выходит за пределы нашего рассмотрения.

 

Гомер. Илиада. Краткое содержание.

Слушать аудиокнигу

 

Философия в гомеровском эпосе. Эпос Гомера – прекрасный пример социоантропоморфического мировоззрения, в котором художественный, мифологический, философский и религиозный элементы представлены в единстве. Но все-таки это скорее художественно-мифологическое, чем религиозно-мифологическое мировоззрение, потому что в центре эпоса люди или полубоги-герои, боги же находятся на периферии, они соучастники человеческой драмы, их интересы переплетены с интересами людей. Правда, собственно философские вопросы в гомеровском эпосе затрагиваются лишь походя. Выявление философских вкраплений в художественный текст – первая задача изучающего гомеровский эпос как одну из форм ранней античной философии.

Начала мира по Гомеру. Проблема начала мироздания во времени – одна из главных проблем мифологического мировоззрения. Для философской мифологии проблема начала – это вопрос о космическом родоначальнике или родоначальниках, сверхъестественной супружеской паре, олицетворяющей те или иные казавшиеся исходными явления природы.

Такую пару Гомер находит в боге Океане и богине Тефиде. Океан – «предок богов» (Илиада. XIV, 201), именно от него «все происходит» (Илиада. XIV, 246). Этот Океан уже значительно демифологизирован и деантропоморфизирован. В эпосе Гомера больше говорится о его естественной, чем о его сверхъестественной ипостаси. Это опоясывающая землю пресноводная река. Она питает ключи, колодцы и другие реки. Одним из своих рукавов – Стиксом – Океан протекает через подземное царство.

Космология. Космология Гомера философски примитивна. Мироздание состоит из трех частей: неба, земли и подземелья.

Согласно Гомеру, небо и подземелье симметричны по отношению к земле: глубочайшая часть подземелья – Тартар – настолько же удалена от непосредственно расположенного под землей Аида, насколько вершина неба отстоит от поверхности земли. Земля – неподвижная круглая плоскость. Небосвод медный. В значительно меньшем числе случаев он определяется как железный (железо еще только входило в обиход).

Пространство между небосводом и землей наполнено вверху эфиром, а внизу – воздухом. Небосвод поддерживается столбами. Их охраняет титан Атлант. Солнце – это бог Гелиос, Луна – богиня Селена, ее сестра Эре – богиня зари. Созвездия, погружаясь временами в Океан, омываются в нем и обновляют свой блеск. Подземелье состоит из Эреба, Аида и Тартара: Вход в Эреб находится за Океаном.

Социоантропоморфизм. В гомеровском эпосе почти все природное и многое из человеческого и социального имеет свою сверхъестественную антропоморфную ипостась. Сверхъестественные мифологические личности находятся между собой в отношениях кровного родства. Например, бог сна Гипнос – брат-близнец бога смерти Танатоса, бог ужаса Фобос – сын бога войны Ареса. Земля, вода и небо (воздух и эфир) олицетворяются братьями Аидом, Посейдоном и Зевсом. Медицина представлена богом Пеаном, безумие – Атой, мщение – Эриниями, раздор – Эридой и т. п. Все эти существа уже не полулюди-полузвери, как боги Древнего Египта.

Они полностью антропоморфизированы, то есть имеют человеческий облик. Однако рудименты зооморфизма, звероподобия в мифологической философии Гомера всё же сохраняются: боги могут принимать образ птиц, Гера представляется «волоокой», в древнейшем пласте «Одиссеи» сохраняются образы фантастических существ, сочетающих черты человека и животного.

Человекоподобие богов Гомера касается и их нравственных качеств. Моральный уровень богов Древней Греции близок к человеческому. Боги телесны, их можно ранить, они испытывают боль. Однако боги отличаются от людей вечной молодостью и бессмертием. У них особая кровь. Они питаются нектаром и амброзией, передвигаются со скоростью мысли. В философском мировоззрении Гомера боги – не творцы мироздания ни в целом, ни в его частях. Они лишь сверхъестественные двойники естественных процессов и явлений.

Олимпийская религия. Это официальная религия древнегреческих полисов. Название происходит от горы Олимп (в Фессалии), на которой, по представлениям древних греков, обитали боги. Уходящая в облака снежная вершина Олимпа была древним грекам так же недоступна, как и небо. Главных олимпийских богов было двенадцать. Это 1) Зевс, 2) его брат Посейдон (Аид – как бог страшного царства мертвых на Олимпе не бывал), сестры Зевса: 3) богиня домашнего очага Гестия, 4) богиня земного плодородия Деметра, 5) сестра-жена Зевса Гера, дети Зевса: 6) Афина, 7) Афродита, 8) Аполлон, 9) Гефест, 10) Гермес, 11) Арес, 12) Геба.

Гомер, автор «Илиады» и «Одиссеи»

 

Антропология. О происхождении людей в эпосе Гомера ничего не говорится. Люди изображаются в противопоставлении богам. Жизнь их коротка, полна скорбей и зависит от произвола богов. Обязанность людей – приносить богам жертвы, умилостивляя их и умоляя о помощи. Однако, по философии Гомера, боги свободны принять жертву или отклонить ее. При этом они руководствуются скорее своими страстями, чем разумом и нравственными соображениями.

Полианимизм. В человеке Гомером различаются тело и три вида духа. Один из них – псюхе. Это душа как таковая. Она подобна телу, это его двойник и образ (эйдолон), только лишенный плотности и непроницаемости. «Псюхе» – начало жизни и источник движения тела. Она покидает тело после его смерти и перемещается в Аид. Другой вид духа –

«тюмос». Это аффективно-волевая часть духа. Третий вид – «ноос». Это ум. «Псюхе» разлита по всему телу, «тюмос» находится в груди, «ноос» – в диафрагме. Согласно философским взглядам Гомера, богам и людям присущи все три вида духовности, животным – только два первых.

Судьба – важнейший элемент эпоса Гомера и его философии. Судьба обозначается древнегреческими словами «мойра», «морос», «ананке» и «айса». Образ судьбы в значительной степени деантропоморфизирован. По Гомеру, судьба не поддается умилостивлению. Она могущественнее богов. Правда, взаимоотношения богов и судьбы представлены в эпосе неоднозначно. Но преобладает все же представление о зависимости от судьбы не только людей, но и богов.

Богоборчество. Гомеровский эпос – пример именно художественно-мифологического мировоззрения. В его центре – жизнь и история людей. Наряду с мыслью о зависимости людей от богов в эпосе имеются и богоборческие тенденции. Богоборец Диомед ранит Афродиту. Он готов сравняться с богами. Брешь между богами и людьми заполняют герои, полубоги-полулюди, у которых один из родителей бог или богиня. Например, Ахилл – сын царя Пелея и богини Фетиды. Герои Гомера смертны. Они живут среди людей и как люди, превосходя их, правда, своим героизмом.

Главные элементы философии в эпосе Гомера.Таким образом, элементы философии в гомеровском эпосе можно усмотреть в деантропоморфизации Океана и Судьбы, в подчинении богов безличной судьбе, в богоборческих мотивах и в прославлении разумности. Это одно из высших человеческих качеств. Загробная жизнь хуже земной. В Аиде «псюхе» ведет призрачное существование, там «только тени умерших людей, сознанья лишенные, реют» (Одиссея.

XI, 475 – 476). Ахилл предпочитал бы быть батраком на земле, чем царем в подземелье.

 

Гомер о неизбежно деструктивной природе человека

Люди вмешиваются в устройство природных экосистем и собственных генов, создают дополненную реальность взамен испорченной и наскучившей, стремятся к жизни, которая позволит ни в чем себе не отказывать. Гомер сказал бы, что это худшее, что может случиться с человеком: чрезмерность. Она разрушает само мироздание, но, как и любая проблема античного человека, не подчиняется его воле: боги сами толкают людей в пучину гнева, гордыни и алчности. К счастью, сейчас наши отношения с богами стали проще. T&P публикуют отрывок из книги «Лето с Гомером» о том, как античный взгляд на современность помогает осознать комичность своих неуемных амбиций и задуматься о будущем Земли.

Зачем портить картину?

[…] Когда Гектор, муж Андромахи, надевает доспехи, она упрекает его за то, что он идет на смерть:

Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! ни сына
Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро
Буду вдовой я, несчастная.
(«Илиада», VI, 407–409)

Почему что-то все время сбивает нас с пути?

Иногда это неистовство вспыхивает синим пламенем, заражает все общество и становится космическим. Древние греки называли эту чрезмерность хюбрис.

Хюбрис — это вмешательство разбушевавшегося человека в равновесие мира, это оскорбление космоса. Тем самым, творя бесчинства, человек, эндокринный возмутитель вселенной, поддается влиянию этой «сбивающей нас с пути» кровожадной твари. Проклятие человека заключается в том, что он никогда не довольствуется тем, что у него есть. Религиозная философия поставила себе задачу сбить этот жар: Иисус — через любовь к ближнему; Будда — через усмирение желаний; Талмуд — через универсализм; у пророков, в отличие от Джонни, существует только одна цель — погасить огонь❓Речь идет о Джонни Холлидее (1943–2017), французском рок-певце, композиторе и актере, и его песне «Allumer le feu» («Разжечь огонь»)..

У Гомера падение — это не падение человека, не его выпадение из райского сада. Это — нарушение предустановленного порядка некоего идеального сада. Кто из нас не терзался между желанием возделывать свой сад и желанием все бросить к чертям собачьим и отправиться странствовать?

Хищные дни

Забывая держать на коротком поводке свои страсти, мы добавляем масла в огонь чрезмерности.

«Так троянский народ, — признается Гектор, — погубил я своим безрассудством» («Илиада», XXII, 104). На троянской равнине воины зачастую срываются с цепи и забывают о пощаде.

Тогда они навлекают на себя гнев богов. Боги же, будучи существами достаточно слабыми, прощают все, кроме чрезмерности, творцами которой сами порой являются.

Хюбрис поочередно охватывает всех сражающихся. Он переходит от человека к человеку, проникает в него, как заразный вирус. Воины, ахейцы и троянцы, передают эту заразу друг другу. Они отключают мозг, сказали бы в наш электронный век. И тогда уже ничего не может их остановить. Захваченный пылом сражения Менелай предлагает нам свое собственное определение хюбриса:

Но укротят наконец вас, сколько ни алчных к убийствам!
Зевс Олимпийский! премудростью ты, говорят, превышаешь
Всех и бессмертных и смертных, все из тебя истекает.
Что же, о Зевс, благосклонствуешь ты племенам нечестивым,
Сим фригиянам, насильствами дышащим, ввек не могущим
Лютым убийством насытиться в брани, для всех ненавистной!
Всем человек насыщается: сном и счастливой любовью,
Пением сладостным и восхитительной пляской невинной,
Боле приятными, боле желанными каждого сердцу,
Нежели брань; но трояне не могут насытиться бранью!
(«Илиада», XIII, 630–639)

Ахиллес — воплощение хюбриса. В Трое, униженный Агамемноном, он сначала не участвует в сражении. Отправляет назад Одиссея, пришедшего просить его вступить в битву. Но когда гибнет его друг Патрокл, он наконец решается. И тогда выпускает на волю всех своих демонов, претворяя свой гнев в безудержную ярость. По троянской земле катится волна крови. Всеми овладевает «дьявольская одержимость», как сказали бы приверженцы устаревшей христианской терминологии. Ярость Ахиллеса испугает даже богов на Олимпе:

Он же, божественный, дрот свой огромный оставил на бреге,
К ветвям мирики склонивши, и сам устремился, как демон,
С страшным мечом лишь в руках: замышлял он ужасное в сердце;
Начал вокруг им рубить: поднялися ужасные стоны
Вкруг поражаемых; кровию их забагровели волны.
(«Илиада», XXI, 17–21)

Ахиллес убивает, не обращая ни малейшего внимания на мольбы, перерезает горла, рубит головы. Чрезмерность — это река, по которой уже не поплыть вспять, это бурная река крови, перекрыть которую могут лишь боги. И в конце концов эта безудержная ярость Ахиллеса вызовет отвращение даже у богов.

Подобное состояние, когда воин в трансе не мог остановиться, круша все вокруг и пополняя новыми жертвами список своих славных трофеев, древние греки называли аристией. Гомер дает нам примеры аристии безудержных воинов.

Аристии Диомеда, Патрокла, Менелая и даже самого Агамемнона напоминают наркотический экстаз. На людей проливаются потоки огня, железа и крови. И современный читатель не может не вспомнить о фильме Фрэнсиса Копполы «Апокалипсис сегодня», когда американские военные вертолеты «Ирокез» уничтожают целую деревню вьетнамских рыбаков под литавры вагнеровского полета валькирий. Чрезмерность — это дохристианский апокалипсис:

Так распаленный Тидид меж троян ворвался, могучий.
Там Астиноя поверг и народов царя Гипенора;
Первого в грудь у сосца поразил медножальною пикой,
А другого мечом, по плечу возле выи, огромным
Резко ударив, плечо отделил от хребта и от выи.
Бросивши сих, на Абаса напал и вождя Полиида,
Двух Эвридама сынов, сновидений гадателя-старца;
Им, отходящим, родитель не мог разгадать сновидений;
С них Диомед могучий, с поверженных, сорвал корысти.
(«Илиада», V, 143–151)

Гомеровская аристия хорошо знакома всемирной истории. В германской традиции и скандинавских сагах существовали так называемые берсерки, люди-волки или люди-медведи. Так называли воинов, посвященных в секреты тайных обществ. Им приписывали «магически-религиозную силу, превращающую их в хищных зверей», пишет Мирча Элиаде. Они внушали противнику ужас. Выражение «furia francese»❓Итальянское выражение «французская фурия» возникло после битвы при Форново 6 июля 1495 года., возникшее в эпоху Возрождения, указывает на схожие свойства французских воинов. Наполеон также это использовал, когда десятитысячная кавалерия Мюрата обрушилась на русскую армию при Эйлау. Разве это были не те же гомеровские хищные звери, выпущенные на троянскую равнину, не те же берсерки?

Умерим немного этот военный энтузиазм. Нет ли в таком освобождении от всех ограничений тенденции к саморазрушению? Античное неистовство могло бы означать желание со всем покончить. В состоянии ярости человек устремляется к пропасти, при этом смутно надеясь, что его что-нибудь остановит — бог или роковая стрела. А не является ли чрезмерность формой мифологического суицида?

Кажется, в ярости Ахиллеса невозможно не диагностировать тягу к смерти, причем он хочет увлечь за собой в царство мертвых весь мир, целый космос, людей и саму природу. Так Нерон, стоя на римской городской стене, разжигал свой погребальный костер и хотел, чтобы все погибло вместе с ним.

Одиссей и сирены. Джон Уилльям Уотерхаус. 1891 год

Последнее наказание

Девять дней спустя после смерти Гектора Ахиллес все еще продолжает издеваться над телом своей жертвы. Зевс призывает к себе на Олимп Фетиду и отдает ей приказ:

Шествуй к ахейскому стану и сыну, богиня, поведай:
Все божества на него негодуют; но я от бессмертных
Более всех огорчаюсь, что он в исступлении гнева
Гектора возле судов, не приемлющий выкупа, держит.
Если страшится меня, да немедля отпустит он тело.
(«Илиада», XXIV, 112–116)

То есть человек может вызвать у богов отвращение. В этом парадокс чрезмерности: будучи невыносимой для богов, она ими же и поддерживается в человеке. Человек пытается от нее уйти, боги толкают его к ней. В конечном счете боги не так уж к нам и добры. Даже хуже! Они презирают нас. Аполлон описывает людей Посейдону как

Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно,
То появляются пышные, пищей земною питаясь,
То погибают, лишаясь дыхания.
(«Илиада», XXI, 464–466)

Чтобы у создателя возникла нежность по отношению к своему творению, нужно будет дождаться христианского откровения. А пока боги толкают людей к войне. Как говорила Симона Вейль, происходит «подчинение человеческой души силе».

Открывая свое имя циклопу, что является проявлением гордыни, формой хюбриса, Одиссей навлекает на себя гнев Посейдона. Краснеете ли вы от злобы или кичитесь от гордости, вас ждет та же участь, потому что вы отступаете от умеренности. Позднее христиане придумают понятие первородного или простительного греха. Но принцип остается тот же: за ошибку надо платить. Отсутствие какой-либо моральной теории у древних греков не позволяло им взвесить свои поступки на весах добра и зла. Они предпочитали судить о том, что согласовывалось с естественной мерой, а что ее оскорбляло.

«Илиада» демонстрирует нам постоянное изменение расклада сил. И несчастья тоже распределяются в равной мере и тем и другим. Слабый — это тот, кто прежде был сильным. Это неизбежно. На Ахиллеса, который стал сильнейшим из воинов, обрушится волна Скамандра.

Сила у Гомера никогда не является некоей вечной данностью. Ее всегда можно опрокинуть, и празднующий победу герой обязательно окажется в аду. Так устроена судьба. Она похожа на ходики часов. Все равно вы никуда не денетесь, — насмехается Гомер, когда описывает победу одной армии над другой. А колесо судьбы уже и вправду повернулось, и вот побеждавшая армия не справляется с контратакой.

Пессимизм Гомера можно выразить словами Симоны Вейль: «Победители и побежденные являются братьями по несчастью». Эти повороты колеса фортуны могут вызвать у читателя головокружение. В конечном счете не остаются в накладе лишь боги, то есть кукловоды этой нашей несчастной комедии масок.

Чрезмерность неиссякаема

Когда люди подвержены чрезмерности, они смешны. «Они хотят ни больше ни меньше как все», — пишет Симона Вейль. Это «ни больше ни меньше как все» — блестящее определение чрезмерности. «Все и сразу», — добавили бы в обществе изобилия. И «беспрепятственно», пожалуйста!

Скоро Скамандр выйдет из берегов и заставит нас заплатить за то, что мы пытались образумить природу. Разве воз отходов, под которым мы погребаем планету, не напоминает ту кучу тел, которые падают в реку от руки Ахиллеса? Возмущенная река выплевывает эти тела обратно: «трупами мертвых полны у меня светлоструйные воды» («Илиада», XXI, 218). Она восстает против Ахиллеса и решает его наказать, крича своей соседке, реке Симоис, следующее:

Брат мой, воздвигайся! Мужа сего совокупно с тобою
Мощь обуздаем; иль скоро обитель владыки Приама
Он разгромит; устоять перед грозным трояне не могут!
Помощь скорее подай мне; поток свой наполни водами
Быстрых источников горных, и все ты воздвигни потоки!
Страшные волны поставь, закрути с треволнением шумным
Бревна и камни, чтобы обуздать нам ужасного мужа!
Он побеждает теперь и господствует в брани, как боги!
(«Илиада», XXI, 308–315)

Этот гнев реки можно сравнить с конвульсиями Земли, уже до костей истерзанной алчностью восьми миллиардов людей и отнимающей у нее все, что попадается им под руку. Во время моих путешествий, этот образ Скамандра вспоминался мне дважды: на Аральском море и возле храмов Ангкора в Таиланде. Первое было осушено демиургом по имени человек. Вторые оказались покрыты джунглями, и корни деревьев постепенно разрушают эти гигантские сооружения. На Арале человек проявил чрезмерность. Этим недовольно даже небо, и теперь там облака покрыты черной вуалью из пыли. В Ангкоре же природа доказала, что однажды набросит свой саван на все наши нагромождения. Арал — наказание за нашу гордыню. Ангкор — ее погребение.

Все проходит, все течет, все стирается. И Гераклит это знал до Сократа. Человек! — говорит нам Гомер, — не устоит пред богами твоя чрезмерность. Почему ж ты упорно хочешь прыгнуть выше своей головы?

Ахилл оплакивает смерть Патрокла. Гэвин Хамильтон. 1760-1763 годы

Чрезмерность как грабеж

Может быть мы и сегодня все еще проживаем «Илиаду»? И нужно просто заменить гнев Ахиллеса выражением нашего технического высокомерия? В своих работах о технике Хайдеггер писал о сделанном Земле предписании выдать нам все свои ресурсы. Эта экспроприация Земли, ее инвентаризация, сродни чрезмерности. Боги остановят Ахиллеса. Немецкий же философ думал, что от ненасытности нас может спасти только поэзия. Будем ждать. Аполлон ведь уже предупреждал Диомеда, бросившегося убивать Энея:

Вспомни себя, отступи и не мысли равняться с богами, Гордый Тидид!
(«Илиада», V, 440–0441)

В конечном счете чрезмерность является поворотным моментом. Человек принимает себя за бога — или, будем скромнее, за демиурга — и противоречит более чем справедливому утверждению Протагора (V век до н. э.): «Человек — мера всех вещей».

На заре XXI века нам следовало бы подумать об этом дважды! Вы не слышите предупреждений Гомера? Мы ведем Троянскую войну против самой природы. Мы подчинили Землю своей воле, своим желаниям. Мы мухлюем с атомами, молекулами, клетками и генами. Ученые предсказывают, что уже скоро мы «дополним» и человека. Мы расселились по всей Земле, и все восемь миллиардов ждут от Земли прокорма. Мы уничтожили некоторые виды животных и зацементировали половину планеты. Развитие техники позволило нам добраться до подземных сокровищ, высвободить и выбросить в атмосферу органические углеводороды, перепланировать территории и, как писал в одном стихотворении Эмиль Верхарн, «вновь создать моря, равнины, горы эти, как мы отныне захотим»❓Эмиль Верхарн (1855–1916)
Бельгийский поэт и драматург, один из основателей символизма. Цитируется его стихотворение «Труд» в переводе Н. Рыковой.. Мы уже начинаем коситься на окружающие нас спутники и планеты: Луну и Марс. Кто сегодня помнит про Лайку? Про первое посланное в космос живое существо, которое долго болталось в межзвездной пустоте. Это была простая собака, и руководители полета знали, что она не вернется. Вот он, человек: его первым посланием богам стала дохлая собака. Не нужно быть экологом-активистом, чтобы заметить, что человечество сорвалось с цепи. Люди борются друг с другом и все вместе — против своего биотопа❓Биотоп
Жизненное пространство.. Все стали Ахиллесами. И Скамандр уже вышел из берегов.

Чрезмерность как дополненная реальность

Как смеялся бы Гомер, если бы узнал, что мы рассуждаем о «дополнении реальности», о расширении пределов возможностей, об исследовании других планет, об увеличении продолжительности жизни. Как бы они заскрежетали зубами, эти греческие боги, обнаружив, что исследователи Кремниевой долины создают электронный мир вместо того, чтобы довольствоваться тем, который у них есть, и защищать его хрупкость. Какое странное явление! Разрушая окружающую нас непосредственную реальность, мы горим желанием создать другую. И чем больше мы загрязняем окружающий мир, тем сильнее слышны обещания демиургов виртуального мира относительно нашего технологического будущего, а пророки обещают нам рай по другую сторону жизни.Каковы причины и следствия этой изношенности мира? Ищут ли решения, чтобы остановить деградацию мира те, кто хочет дополнить реальность, или они просто ускоряют эту деградацию? Это вполне себе гомеровский вопрос, потому что он отсылает нас к простому уважению реальных богатств нашего мира, к опасности счесть самих себя богами, к необходимости рассчитывать свои силы, к уменьшению аппетитов, к императиву удовлетворенности своей человеческой долей.

Войны следуют одна за другой со времен палеолита. Войну, конечно же, можно рассматривать как обычный контакт между людьми. Но со времен промышленной революции XIX века происходит еще кое-что: невиданное в истории человечества изменение реальности. Похоже, человек собрал все свои силы, чтобы одержать победу в борьбе с этим миром. Природа больше не диктует нам своих законов, не навязывает свой ритм жизни, не указывает на пределы наших возможностей. В этом и заключается чрезмерность нашего времени, а вовсе не в оживлении каких-то мусульманских фанатиков.

Давайте перечитаем «Илиаду», послушаем Аполлона и не будем забывать, что осквернение Скамандра может дорого нам обойтись.

В рубрике «Открытое чтение» мы публикуем отрывки из книг в том виде, в котором их предоставляют издатели. Незначительные сокращения обозначены многоточием в квадратных скобках.
Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.

Предфилософия Эллады


XPOHOC
ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ
ФОРУМ ХРОНОСА
НОВОСТИ ХРОНОСА
БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА
ЭТНОНИМЫ
РЕЛИГИИ МИРА
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ
КАРТА САЙТА
АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ
ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
ПРАВИТЕЛИ МИРА
ВОЙНА 1812 ГОДА
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
СЛАВЯНСТВО
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
АПСУАРА
РУССКОЕ ПОЛЕ

Предфилософия Эллады

ГОМЕР

В ранней древнегреческой истории можно выделить эпохи неолита и бронзы, а внутри бронзового века — Критское (первая половина второго тысячелетия до н. э.), Микенское (вторая половина второго тысячелетия до н. э.) и Гомеровское (начало первого тысячелетия до н. э.) раннеклассовые «азиатообразные» общества. «Гомеровская Греция» — Эллада после дорийского завоевания — была шагом назад по сравнению с ахейской Микенской Грецией, частичным возвращением к первобытнообщинному строю периода его разложения. Поэтому сложившийся в это время гомеровский эпос - преломление раннеклассового аристократического микенского строя в более примитивном дорическом сознании. «Гомеровский вопрос» — вопрос об авторстве и происхождении «Илиады» и «Одиссеи», обычно связываемых с именем Гомера,- выходит за пределы наших лекций.

Мировоззренческое значение гомеровского эпоса. Этот эпос — прекрасный пример социоантропоморфического мировоззрения, в котором художественный, мифологический и религиозный элементы представлены воедино. Но все-таки это больше художественно-мифологическое, чем религиозно-мифологическое мировоззрение, потому что в центре эпоса люди или полубоги — герои, боги же находятся на периферии, они соучастники человеческой драмы, их интересы переплетены с интересами людей. Правда, собственно мировоззренческие вопросы и сам основной вопрос мировоззрения в гомеровском эпосе затрагиваются лишь походя. Выявление мировоззренческих вкраплений в художественный текст — такова первая задача изучающего гомеровский эпос как одну из форм античной предфилософии.

Начала. Проблема начала мироздания во времени - одна из главных проблем мифологического мировоззрения. Для мифологии проблема начала - это вопрос о космическом родоначальнике или родоначальниках, сверхъестественной супружеской паре, олицетворяющей те или иные казавшиеся исходными явления природы. Такую пару Гомер находит в боге Океане и в богине Тефиде. Океан — «предок богов» (Ил. XIV, 201) 1 /То есть песнь XIV, строка 201 (Илиада. М. — Л., 1949)./, именно от него «все происходит» (Ил. XIV, 246). Этот Океан уже значительно демифологизирован и деантропоморфизирован. В эпосе больше говорится об его естественной, чем об его сверхъестественной ипостаси. Это опоясывающая землю пресноводная река. Она питает ключи, колодцы и другие реки. Одним из своих рукавов - Стиксом — Океан протекает через подземное царство.

Космология. Космология Гомера мифологически примитивна, Мироздание состоит из трех частеи: неба, земли и подземелья, Небо и подземелье симметричны по отношению к земле: глубочайшая часть подземелья — Тартар — настолько же удалена от непосредственно расположенного под землей Аида, насколько вершина неба отстоит от поверхности земли. Земля — неподвижная круглая плоскость. Небосвод медный. В значительно меньшем числе случаев он определяется как железный (железо еще только входило в обиход). Пространство между небосводом и землей наполнено вверху эфиром, а внизу — воздухом. Небосвод поддерживается столбами. Их охраняет титан Атлант. Солнце — зто бог Гелиос, Луна - богиня Селена, ее сестра Эос — богиня зари. Созвездия, погружаясь временами в Океан, омываются в нем и обновляют свой блеск. Подземелье состоит из Эреба, Аида и Тартара. Вход в Эреб находится за Океаном.

Социоантропоморфизм. В гомеровском эпосе почти все природное и многое из социального имеет свою сверхъестественную антропоморфную ипостась. Сверхъестественные мифологические личности находятся между собой в отношениях кровного родства. Например, бог сна Гипнос — брат-близнец бога смерти Танатоса, бог ужаса Фобос — сын бога войны Ареса. Земля, вода и небо (воздух и эфир) олицетворяются братьями Аидом, Посейдоном и Зевсом. Медицина представлена богом Пеаном, безумие — Атой, мщение — Эриниями, раздор — Эридой и т. п. Все эти существа уже не полулюди-полузвери, как боги Древнего Египта. Они полностью антропоморфизированы. Однако рудименты зооморфизма, звероподобия сохраняются: боги могут принимать образ птиц, Гера представляется «волоокой», в древнейшем пласте «Одиссеи» сохраняются образы фантастических существ, сочетающих черты человека и животного.

Человекоподобие богов касается и их нравственных качеств. Моральный уровень богов низок. Боги телесны, их можно ранить, они испытывают боль. Однако боги отличаются от людей вечной молодостью и бессмертием. У них особая кровь. Они питаются нектаром и амврозией, передвигаются со скоростью мысли. Боги не творцы мироздания ни в целом, ни в его частях. Они лишь сверхъестественные двойники естественных процессов и явлений.

Олимпийская религия. Это официальная религия древнегреческих полисов. Название происходит от горы Олимп (в Фессалии), на которой, по представлениям древних греков, обитали боги. Уходящая в облака снежная вершина Олимпа была древним грекам так же недоступна, как и небо. Главных олимпийских богов было двенадцать. Это Зевс, его брат Посейдон (другой брат Зевса Аид - бог подземного царства — на Олимпе не бывал, а потому и не входил в число олимпийцев), сестры Зевса — богиня домашнего очага Гестия, богиня земного плодородия Деметра, сестра-жена Зевса Гера, дети Зевса: Афина, Афродита, Аполлон, Гефест, Гермес, Арес, Геба.

Антропология. О происхождении людей в эпосе ничего не говорится. Люди подразумеваются в противопоставлении богам, Люди краткожизненны и несчастны. Они зависят от произвола богов. Обязанность людей — приносить богам жертвы, умилостивляя их и умоляя их о помощи. Однако боги свободны принять жертву или отклонить ее. При этом боги руководствуются скорее своими страстями, чем разумом и нравственными соображениями.

Полианимизм. В человеке различаются тело и три вида духа. Один из них — псюхе. Зто душа как таковая. Она подобна телу, это его двойник и образ (эйдолон), только лишенный плотности и непроницаемости. «Псюхе» — начало жизни и источник движения тела. Она покидает тело после его смерти и перемещается в Аид. Другой вид духа - «тюмос». Зто аффективно-волевая часть духа. Третий вид — «ноос». Зто ум. «Псюхе» разлита по всему телу, «тюмос» находится в груди, «ноос» — в диафрагме. Богам и людям присущи все три вида духовности, животным же - только два пеpвых.

Судьба. Это важнейший момент эпоса. Судьба обозначается древнегреческими словами «мойра»,» морос»,»ананке» и «айса». Образ судьбы в значительной степени деантропоморфнзирован. Судьба не поддается ни в какой степени никакому умилостивлению. Она могущественнее богов. Взаимоотношение богов представлено в эпосе неоднозначно. Нo преобладает все же представление о зависимости от судьбы не только людей, но и богов.

Богоборчество. Гомеровский эпос — пример именно художественно-мифологического мировоззрения. В его центре — жизнь и история людей. Наряду с мыслью о зависимости людей от богов в эпосе имеются и богоборческие тенденции. Богоборец Диомед ранит Афродиту. Он готов сравняться с богами. Брешь между богами и людьми заполняют герои, полубоги-полулюди. Напоимер, Ахилл — сын царя Пелея и богини Фетиды. Герои смертны. Они живут среди людей и как люди.

Злементы философии. Элементы философии в гомеровском эпос можно усмотреть в деантропоморфизации Океана и Судьбы, в подчинении богов безличной cудьбе, в богоборческих мотивах и в прославлении разумности. Это одно из высших человеческих качеств. Загробная жизнь хуже земной. В Аиде «псюхе» ведет призрачное существование, в Аиде «только тени умерших людей, сознанья лишенные реют» (Од. ХI, 475-476). Ахилл предпочитал бы быть батраком на земле, чем царем в подземелье.

(Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии: Учеб. пособие для филос. фак. и отделений ун-тов. - М.: Высш. школа, 1981 ЛЕКЦИЯ IХ, ТЕМА 19. )


Гомер был первым выдающимся продуктом эллинской цивилизации. Все суждения относительно Гомера предположительны, но, по-видимому, наилучшим было то мнение, согласно которому под этим именем скрывается скорее целый ряд поэтов, а не одна личность. Для завершения «Илиады» и «Одиссеи» потребовалось, вероятно, около двухсот лет. Некоторые считают, что эти поэмы были созданы в период от 750 года до 550 года до н.э. (7), тогда как другие утверждают, что «Гомер» был почти закончен в конце VIII столетия до н.э. (8). Гомеровские поэмы в известной нам форме принесены в Афины Лисистратом, правившим там (с перерывами) с 560 до 527 года до н.э. С этого времени и впредь афинская молодежь заучивала Гомера наизусть, и это сделалось наиболее важной частью образования. В некоторых частях Греции, особенно в Спарте, Гомер получил такое признание лишь в более позднее время.

Гомеровские поэмы, подобно изысканным рыцарским, романам позднего средневековья, отражали точку зрения цивилизованной аристократии, которая игнорировала различные предрассудки, еще сохранившиеся среди населения, как плебейские. В более поздние времена многие из этих предрассудков появились снова на свет божий. На основе данных антропологии современные авторы пришли к выводу, что, будучи весьма далек от первобытного примитивизма, Гомер явился преобразователем, который отстаивал высшие классовые идеалы городского просвещения и который напоминал рационализатора древних мифов в XVIII веке. Олимпийские боги, представлявшие религию у Гомера, были вовсе не единственными объектами поклонения греков, касается ли это эпохи самого Гомера или более поздней эпохи. В народной религии имелись и другие, более темные и дикие элементы, которые были загнаны в подполье греческим интеллектом в пору его расцвета, но ждавшие лишь момента слабости или страха, чтобы совершить нападение. Во времена упадка оказалось, что верования, отброшенные Гомером и наполовину похороненные в классический период, продолжают жить. Этот факт объясняет многое из того, что иначе показалось бы противоречивым и удивительным.

Первобытная религия всюду носила скорее племенной, чем личный характер. С ней были связаны определенные ритуалы, которые должны были способствовать посредством симпатической матуй осуществлению интересов племени, касавшихся особенно плодородия — растительного, животного и человеческого. Зимнее солнцестояние считалось временем, когда солнце следовало ободрять, чтобы оно более не убывало в силе, весна и сбор урожая также требовали соответствующих обрядов. Эти обряды часто были таковы, что вызывали сильное коллективное возбуждение, в котором индивиды утрачивали чувство своей разобщенности и начинали чувствовать себя одним целым со всем племенем. Во всем мире на определенной ступени религиозной эволюции существовали обряды, при которых убивали и поедали священных животных и людей. Различные районы переживали эту стадию в самое разное время. Принесение в жертву богам людей сохранялось обычно дольше, чем обрядовое поедание человеческих жертв; в Греции человеческие жертвоприношения иногда практиковались даже в начале исторического периода. Ритуалы плодородия без подобных жестокостей были свойственны всей Греции, в частности элевсинские мистерии по своему символизму, в сущности, являлись земледельческими праздниками.

Следует признать, что религия у Гомера не слишком религиозна. Его боги вполне человечны; они отличаются от людей только бессмертием и обладанием сверхчеловеческими способностями. В моральном отношении им нельзя отдать никакого предпочтения перед человеком, и трудно понять, как они могли внушать большое благоговение. В некоторых местах у Гомера, вероятно более поздних, они трактуются с вольтеровской непочтительностью. Истинно религиозные чувства, которые могут быть обнаружены у Гомера, относятся не столько к богам Олимпа, сколько к более туманным существам, таким, как Судьба, Необходимость или Рок, которым подчинен даже Зевс. Идея Судьбы оказала большое влияние на всю греческую мысль, и она, возможно, была одним из источников, из которых наука извлекла свою веру в естественный закон.

Гомеровские боги — это боги аристократии завоевателей, а не боги полезного плодородия тех, кто действительно возделывал землю. Гилберт Мюррей пишет: «Боги большинства наций претендовали на роль создателей мира. Олимпийцы не претендовали на это. Самое большее, что они когда-либо сделали, состояло в том, что они завоевали его… Что же они делают после того, как они завоевали свои царства? Заботятся ли они о правлении? Содействуют ли они земледелию? Занимаются ли они торговлей и промышленностью? Нисколько. Да и почему они должны честно трудиться? Они считают, что легче жить на годовые доходы и поражать ударами молнии тех, кто не платит. Они — вожди-завоеватели, королевские пираты. Они воюют, пируют, играют, музицируют; они напиваются допьяна, покатываются со смеху над пришедшим к ним хромым кузнецом. Они никого не боятся, кроме своего собственного царя. Они никогда не лгут, если дело не касается войны или любви (9).

Гомеровские герои-люди также не блещут особенно хорошим поведением. Главенствующей семьей является дом Пелопса, но он отнюдь не мог служить образцом счастливой семейной жизни.

«Тантал, азиатский основатель династии, начал свою карьеру прямым проступком против богов. Как говорят, он пытался обманом заставить богов вкусить человеческого мяса, убив для этого своего собственного сына Пелопса. Последний, возвращенный чудеснь-м образом к жизни, в свою очередь прогневал богов. Он победил в знаменитом состязании на колесницах своего противника Эномая, царя Писы, при пособничестве возничего последнего, Миртила, которому пообещал щедрое вознаграждение, а затем, чтобы разделаться со своим союзником, сбросил его в море. Проклятие перешло на сыновей Пелопса — Атрея и Фиеста — в форме того, что греки называли «те, то есть сильного, если не действительно непреодолимого побуждения к преступлению. Фиест, совратив жену своего брата, сумел благодаря этому похитить у последнего «счастье» семьи — знаменитый златорунный овен. В свою очередь Атрей, обеспечивший изгнание своему брату Фиесту, притворился, что желает простить его, и, зазвав Фиеста к себе под предлогом примирения, пригласил его на пир, где угостил мясом его же сыновей. Затем проклятие наследовал сын Атрея Агамемнон, который оскорбил Артемиду, убив ее священную лань, за что был вынужден, чтобы умилостивить богиню и обеспечить для своего флота безопасный проход в Трою, принести в жертву богине свою дочь Ифигению. В свою очередь он был убит своей неверной женой Клитемнестрой и ее любовником Эгисфом, уцелевшим сыном Фиеста. Орест, сын Агамемнона, со своей стороны мстит за своего отца, убивая свою мать и Эгисфа» (10).

Гомер как законченное достижение был продуктом Ионии, то есть части эллинской Малой Азии и прилегающих островов. Гомеровские поэмы записаны и зафиксированы в их теперешнем окончательном виде самое позднее в какой-то отрезок времени VI века до н.э.

(Б.Рассел «История западной философии», Глава 1.)


ГЕСИОД

Личность и сочинения. Если Гомер полулегендарен, то Гесиод — историческая личность. Его произведения — плод индивидуального творчества. Однако в мировоззренческой части своего творчества Гесиод скорее систематизатор мифов, чем их творец. Он жил в Беотии в деревне Аскра (неподалеку от Фив). Его отец бежал туда из малоазийской Эолиды, спасаясь от кредиторов. Оказавшись в Аскре, которую Гесиод называет «нерадостной», отец поэта стал земледельцем. Сам Геснод — крестьянин с типичной мелкособственнической психологией. С его именем связывают две поэмы: «Труды и дни» и «Теогония». Первая — образец художественно-мифологического мировоззрения. В ней главное внимание уделяется человеку и его нуждам. Мифы о богах выполняют лишь служебную функцию. В «Трудах и днях» Гесиод рассказывает о своем конфликте с братом. Сама поэма — наставление Гесиода своему непутевому брату Персу. Тот промотал свою долю наследства, а потом нагло отсудил себе и долю Гесиода. Гесиод испытал социальную несправедливость. Отсюда пафос этой поэмы. Гесиод голодал. Но его спасли честность и трудолюбие. Гесиод призывает своего брата к честному труду. Он описывает для него цикл земледельческих работ в Беотии.

Вторая поэма — пример религиозно-мифологического мировоззрения. «Теогония» — повествование о происхождении богов. На нее оказала влияние шумеро-аккадская «Энума элиш». Так как боги олицетворяют явления природы и общественной жизни, то это также повествование о происхождении мироздания и людей, о месте последних среди богов - проявление основного вопроса мировоззрения. Повествование ведется сначала от имени Гесиода. Он формулирует важнейший мировоззренческий вопрос. На этот вопрос отвечает не сам Гесиод, а геликонские музы. Таким образом, «Теогония» в большей своей части написана от лица Муз.

Социальные вопросы. Если гомеровский эпос - отражение раннеклассовой микенской героики в более примитивном сознании человека «гомеровской Греции» — выражал в основном аристократические идеалы, то Гесиод — крестьянин. Он апологет труда. Он изобретает даже вторую Эриду — богиню трудового соревнования (у Гомера Эрида — богиня раздора). Время Гесиода позднее времени «Одиссеи» и тем более «Илиады». В поэме «Труды и дни» Эгейский мир уже был знаком с товарно-денежными, вещными отношениями. Там вопреки политическому господству аристократии, евпатридов, ведущих свой род от героев, возрастает экономическое господство богатых. В обыденной жизни богатство расходится со знатностью. В этом обществе быть бедным стыдно, тогда как «взоры богатого смелы». Перед крестьянином два пути: или, потеряв свай клочок земли, стать батраком, или же, разбогатев, скупать чужие участки. Гесиод признает не всякое богатство. Одно дело богатство, нажитое силой и обманом. Другое — то, что приобретено честным трудом. Однако этот идеал честного труда расходится с тем, что Гесиод видит в жизни. Там царит произвол сильного. Антагонистические отношения внутри этого общества Гесиод выражает в басне о соловье и ястребе. А дальше будет хуже. Пророчество Гесиода мрачно: «Правду заменит кулак… Где сила, там будет и право. Стыд пропадет… От зла избавленья не будет» (Труды и дни, 185 — 201) 1 /То есть строки 185 — 201 этой поэмы (Эллинские поэты. М., 1963)./. Гесиод выразил имущественное расслоение деревни и распад общины. Лучшие времена — «золотой век» - позади.

Пять поколений. Историческая концепция Гесиода выражена в легенде о пяти поколениях людей: золотом, серебряном, бронзовом, героическом и железном. Золотое и серебряное относятся ко временам господства отца Зевса Крона, три последних — ко временам Зевса. Первое поколение было создано «вечными богами» из золота. «Жили те люди, как боги» (112). последующие поколения были хуже и хуже. Наконец, настало время железа: «Землю теперь населяют железные люди. Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, и от несчастий. Заботы тяжелые дадут им боги» (176 — 178). 3десь ярко отражено начало века железа. Исторический пессемизм Гесиода — мировоззренческое осознание древнегреческим крестьянином своей социальной обреченности в paннеклассовом ооществе, когда община распадается, земля становится предметом купли продажи. Однако пессимизм Гесиода не беспросветен. Он выражает желание родиться не только раньше, в золотом веке, но и позднее, после гибели железного поколения. Предвестником этой гибели будет рождение «седых младенцев».

Прометей и Пандора. Прометей — сын титана Иапета — подарил людям огонь. Он похитил его у 3евса. Зевс наказал Прометея, но огонь у людей отнять не смог — мысль о необратимости прогресса. Зевс может лишь компенсировать полученное людьми благо злом. Зевс ненавидит людей. Он приказывает другим богам создать женщину. Имя этой первой женщины Пандора (т. е. «всеми одаренная»). Она прелестна, но у нее «двуличная, лживая душа» (68). От нее произошел «женщин губительный род» (Теогония, 591) 1 /См.: Эллинские поэты. Пер. В. В. Beресаева. М., 1968./. Будучи любопытной, Пандора, заглянув в сосуд, где были заключены беды, выпустила их на волю. Поспешно закрывая крышку, она сумела удержать одну лишь надежду. Поэтому только одна надежда на лучшее будущее поддерживает людей, одолеваемых бесчисленными бедами.

Нравственные идеалы. Начало античной этики можно, пожалуй вести от поэмы Гесиода «Труды и дни». Герои Гомера безнравственны. Taм есть лишь одна добродетель — мужество и лишь один порок - трусость. Одиссей не затрудняется в выборе средств. Укоры совести ему неведомы. Он хитер. Свою хитрость Одиссей унаследовал от cвoеro деда Автолика — обманщика и вора. Позднее, в 5 в. до н. э., Одиссей у Софокла в пьесе «Филоктет» - «полный негодяй». Это говорит о развитии к тому времени нравственного сознания эллинов. Такое развитие началось с Гесиода. Именно он выдвигает тезис о том, что человек тем и отличается от животного, что животное не знает, что такое добро и что такое зло, а человек знает. Геспод говорит: Звери… не ведают правды. Людям же правду Кронид даровал — высочайшее благо» (Труды и дни, 277 — 279). Однако происходящее реальном мире противоречит и человеческой природе, и закону Зевса.

У Гесиода резко выражено противоречие между сушим и должным. В сущем ситуация такова, что «нынче ж и сам справедливым я быть меж людьми не желал бы, да заказал бы и сыну» (там жe, 270 — 272). Разрешить это противоречие Гесиод не может. У него ведь даже нет идеи загробного воздаяния. Награда и возмездие возможны только в этом мире. Гесиод рисует образ справедливого государства. Оно процветает. А несправедливое государство гибнет. Также и на уровне человека «под конец посрамит гордеца праведный» (217 — 218). Но все это только в долженствовании. Гесиоду остается лишь выразить надежду, что «Зевс не всегда терпеть это будет» (273). Реальный же моральный кодекс Гесиода сводится к норме соблюдения меры. Гесиод учит: «Меру во всем соблюдай и дела свои вовремя делай». Для Гесиода — мелкого собственника-земледельца — это означало соблюдение бережливости, расчет во всем, трудолюбие. Даже отношение с богами Гесиод подчиняет расчету: «Жертвы бессмертным богам приноси, сообразно достатку» (336). Реальный моральный кодекс Гесиода сводится к предписаниям не обижать чужестранца, сирот, старого отца, не прелюбодействовать с женой брата.

Поэма «Труды и дни» пользовалась в Элладе большим успехом. Она сохранилась целиком. Для древних греков она была сокровищницей морадьных сентенций и полезных советов. В ней отчетливо выражена мелкособственническая психология крестьянина-собственника.

«Теогония». Вторая поэма сугубо мифологична. Большая часть текста вложена в уста Муз, к которым Гесиод в 115-строке поэмы обрашается с вопросом о том, что в мироздании «прежде всего зародилось». Отвечая на этот мировоззренческий вопрос, геликонские музы рисуют грандиозную картину космогонии путем изображения генеалогического древа богов.

Первоначало. У Гесиода находит свое завершение античный мифологический генетизм. Во второй лекции было сказано, что, будучи не в состоянии объяснить природные и социальные явления по существу и имея естественную потребность в таком объяснении, первобытный человек находил объяснение в рассказе о происхождении олицетворяющего то или иное явление существа от других таких же существ путем биологического рождения — биологический генетизм. Гесиод — не первобытный человек. Но схема мировоззрения та же. Однако вопрос о происхождении мира достигает у него своего предельного выражения. Он спрашивает о том, что возникло в мироздании первым. Мифология обычно отвечает и на этот вопрос, но отвечает стихийно, сам вопрос его не сформулирован и не осознан. Гесиод же этот вопрос осознал, сформулировал и поставил. В этом шаг вперед в развитии мировоззрения. Но сама постановка вопроса по сути мифологична. Гесиода интересует, что первым возникло.

Хаос. Отвечая на вопрос Гесиола, геликонские музы утверждают, что первым возник Хаос: «Прежде всего во Вселенной Хаос зародился» (Теогония, 116). Но это не Хаос как беспорядок, а Хаос как зияние. Древнегреческое слово «хаос» происходит от глагола «хайно» - раскрываюсь, разверзаюсь. Это первичное бесформенное состояние мира, зияние между землей и небом. Мифологические корни этого представления очевидны. Во многих мифологиях отсчет мироздания начинается с разделении неба и земли, с образования между ними зияния, свободного пространства. У Гесиода эта последовательность переворачивается, и само зияние между землей и небом оказывается раньше земли и неба. Хаос Геспода деантропоморфизирован еще больше, чем Океан Гомера, Абзу шулеров, Нун египтян.

У Гесода есть, однако, подход к идее субстанции. После возникновения мироздания хаос в виде «великой бездны»,»хасмы» лежит в основании мироздания. В этой хасме, говорит Гесиод, «и от темной земли, и от Тартара, скрытого во мраке, и от бесплодной пучины морской, и от звездного неба все залегают один за другим и концы и начала страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут» (Теогонпя, 73б — 739). Из этого видно, что Гесиод в сзоей трактовке первоиачала вплотную подходит к идее субстанционального первоначала, т. е. к началу философии. Однако он все еше не философ. Он предфилософ.

Теогония. Он не философ, потому что его космогоническнй процесс — это теогония, это ряд поколений богов, родившихся после зарождения Хаоса. Интересно, что Гесиод не говорит, что сам, Хаос породил новое поколение богов. Хаос стоит у Гесиода несколько особняком. В этом тоже можно заметить зярождение идеи субстанции. У Гесиода Гея-земля и Уран-небо рождаются не из Хаоса, а после Хаоса.

Эта разорванность теологического процесса также говорит о кризисе мифологического мпровоззренпя у Гесиода. Из теогонии начинает рождаться космогония. Но Гесиод делает лишь один робкий шаг вперед — в случае Хаоса. Потом он сбивается на теогонию. Связь между двумя уровнями мировоззрения Гесиод установить не может. Мифологическое одеяние начинает как бы сползать с мироздания, по приоткрылось только первоначало, затем мантия мифологии прочно зацепилась за небо и землю.

Вторая и третья ступени теогонии. Вслед за Хаосом зарождается «широкогрудая Гея», «сумрачный Тартар», «прекраснейший Эрос», «черная Нюкта-ночь» и «угрюмый Эреб-мрак». Их антропоморфные образы расплывчаты. На третьей ступени теогонии Гея-земля порождает Урана-небо, а также Нимф и Понт — шумное и бесплодное море. Эреб-мрак и Нюкта-ночь рождают свои противоположности: Эфир-свет и Гемеру-день.

Четвертая ступень. Полнокровный антропоморфизм начинается в «Теогонии» лишь на четвертой ступени. Гея, сочетавшаяся по закону Эроса с Ураном, рождает Титанов, Киклопов и Гекатонхейров. Все они чудовищны: Гекатонхейры сторуки и пятидесятиголовы, Киклопы одноглазы, титаны и титаниды, олицетворяющпе стихии, также далеко не прекрасны. Уран стыдится своих детей и заставляет их продолжать пребывать в лоне матери-земли. Земля-Гея страдает. Она переполнена своими вссемнадцатью детьми. Гея возненавидела мужа Урана. Земля ненавидит небо. Так назревает первая космическая напряженность, первый космический конфликт. Гея подстрекает своих детей против отца. Оправдываясь, она уверяет, что во всем виноват Уран-небо, именно он «первый ужасные вещи замыслил» (1бб). Младший из титанов Крон оскопляет своего отца.

Начало космического зла. Под впечатлением этого космического преступления Нюкта-ночь рождает одна, не восходя ни с кем на ложе, Обман, Сладострастие, Старость, Смерть, Печаль, утомительный Труд, Голод, Забвение, Скорби, жестокие Битвы, судебные Тяжбы, Беззаконие и т. п. Все эти социальные явления не мифологизированы и не олицетворены.

Пятое поколение. Уран-небо больше не играет никакой роли в мироздании. Из лона Геи-земли выходят титаниды и титаны. Главный среди них Крон-отцеборец. Однако не все дети земли и неба покинули землю. Крон не выпускает из недр земли Киклопов и Гекатонхейров. Отныне они враги Крона. Титаны и титаниды вступают в браки. От Крона и его сестры тнтаниды Реи рождается пятое поколение богов — уже описанные Гомером олимпийские боги. Судьба этих богов сначала была трагична. Уран отомстил Крону, предупредив его, что он так же будет свергнут своим сыиом, как он, Уран, был свергнут Кроном. Поэтому Крон пожирает своих детей по мере того, как они рождаются. Не удается ему поглотить только Зевса. Рея обманывает Крона и подсовывает ему вместо новорожденного запеленатый камень. Возмужав, Зевс вступает в борьбу с отцом. Он заставляет его изрыгнуть своих братьев и сестер. Пятое поколение богов вступает в космическую войну с четвертым. Происходит война богов и титанов, титаномахия. Решающую роль в этой войне сыграли освобожденные Зевсом гекатонхейры. Они уступили Зевсу свое оружие - молнию и гром. Отныне Зевс — громовержец. Зевс сбрасывает титанов в Тартар и спроваживает туда же гекатонхейров, но уже не как узников, а как тюремщиков титанов. Начинается царство Зевса.

Царство Зевса. Итак, только на пятой ступени теогонии и после победы Зевса мироздание приобретает ту картину, которая дана в гомеровском эпосе. Движение мироздания от Хаоса к Зевсу — это восхождение к порядку, свету и социальному устроению.

Шестое поколение богов. Семь сменяющих друг друга жен Зевса и его любовные связи как с богинями, так и со смертными женщинами наполняют ряды шестого поколения богов. Первой женой Зевса была его двоюродиая сестра, дочь Океана и Тефиды, Метида. Напомним, что у Гомера от Океана и Тефиды происходят все боги, у Гесиода — лишь некоторые. Здесь Океан и Тефида — лишь один из титанов и одна из титанид, дети Земли и Неба. Метида - олицетворение мудрости. («Метис» — мудрость, разум), Сделалась первою Зевса супругой Метида-Премудрость; Больше всего она знает меж всеми людьми и богами. Но лишь пора ей пришла синеокую деву-Афину на свет родить, как хитро и искусно ей ум затуманил льстивою речью Кронион и себе ее в чремо отправил, следуя хитрым Земли уговорам и Неба-Урана. Так они сделать его научили, чтобы между бессмертных царская власть не досталась другому кому вместо Зевса. Ибо премудрых детей предназначено было родить ей, - Деву-Афину сперва, синеокую Тритогенею, равную силой и мудрым советом отцу Громовержцу; после ж Афины еще предстояло родить ей и сына — с сердцем сверхмощным, владыку богов и мужей земнородных. Раньше, однако, себе ее в чрево Кронион отравил, дабы ему сообщала она, что зло и что благо (886-900) 1 /Гесиод. Теогония. — В кн.: Эллинские поэты./.

В такой мифологической антропоморфной форме проводится та мысль, что Зевс — вершина мироздания — не только громовержец, но и промыслитель. Метида все-таки родила Афину. Она вышла из головы Зевса и поэтому ровня ему по уму и по силе. Сын же не родился, и Зевс свою власть удержал.

Второй брак Зевс совершил с титанидой Фемилой. Фемила — олицетворение права. Ее шесть дочерей: Евномия — благозаконность, Дике — справедливость, Ирена — мир, Клото, Лахезис и Атропа — мойры. Выше мы говорили, что мойра — это судьба. У Гомера образ судьбы был в значительной степени дезантропоморфизирован. Они не поддаются умилостивлению. У Гесиода мойры — это Клото, Лахесис и Атропа. Их функции не указаны. Из других источников известно, что Клото прядет нить жизни, Лахесис проводит ее через все превратности судьбы, а Атропа (неотвратимая), перерезая нить, обрывает жизнь человека.

Третья жена Зевса — океанида Евринома (дочь Океана, как и Метида) родила трех харит. Это богини красоты, радости и женской прелести. Четвертая жена Зевса, его сестра Деметра, родила Персефону, похищенную Аидом. В честь Деметры и Персефоны в Древней Греции ежегодно справлялось тайное священнодействие — мистерии. Они справлялись в Элевсине, а потому назывались элевсинскими. К участию в мистериях допускались только посвященные, которые обязаны были сохранить в тайне все, что происходит во времена мистерий,- молитвы, тайные имена богов, называвшиеся при богослужении, и т. п.

Пятая жена Зевса — титанида — сестра Мнемосина родила девятерых муз. У Гесиода указано их число и названы их имена, но функции еще не определены. Позднее эти функции были определены так: муза истории — Клио, лирической поэзии — Евтерпа, комедии — Талия, трагедии — Мельпомена, танцев - Терпсихора, астрономии — Урания, любовной поэзии - Эрато, гимнической поэзии — Полигимная, эпической поэзии — Каллиопа.

Шестая жена Зевса — его двоюродная сестра Лето. Ее дети — Аполлон и Артемида. Седьмая жена Зевса - его сестра Гера — мать богини юности Гебы, бога войны Ареса и богини деторождения Илитии. Она также мать Гефеста. Афродита у Гесиода — не дочь Зевса. Она детище Урана. Позднее у Платона Афродита Урания станет символом идеальной, духовной, платонической любви, Афродита, дочь Зевса,- любви чувственной.

Космология. Космология Гесиода подобна гомеровской. И у Гесиода «многосумрачный Тартар» так же далек от поверхности земли, как эта поверхность от небосвода — это то расстояние, которое пролетает сброшенная с неба медная наковальня за девять суток.

Предчувствие философии. Рассудочная мифология Гесиода уже вплотную подходит к философии. Мир богов подвергнут в гесиодовском эпосе систематизации. Начинается увядание мифологического образа. Сплошь и рядом боги сводятся лишь к той или иной функнии, их места четко определены на теогонпческой шкале: кто кого родил, к чему часто и сводится вся информация.

Зевса преследует страх своего близкого падения. Он боится своего взможного сына от Метиды. Но кто мог бы быть сыном Метиды-мудрости? Очевидно, таким сыном мог бы быть Логос. Логос - это слово, но не просто слово, а разумное. Рождение Логоса означало бы конец царства Зевса. Зто означало бы рождение философии, философского мировоззрения. Вот почему Зевс так боялся своего возможного сына от Метиды. Действительно, первые философы противопоставили мир логоса миру Зевса. Безраздельное господство мифологического мировоззрения было преодолено. С точки зрения логоса мифологический сверхъестественный мир стал казаться наивным.

Основной вопрос мировоззрения. Из всего сказанного видно, что у Гомера и у Гесиода основной вопрос мировоззрения — вопрос об отношении мироздания как такового и людей - выступает в обычной для мифологии форме вопроса об отношении людей и олицетворяющих различные явления природы и общества богов. У Гесиода человек принижен. Люди — случайные и побочные продукты теогонии. Оо их происхождении сказано глухо. Боги и особенно Зевс враждебны к людям. Лишь один Прометей, двоюродный брат Зевса, любит людей и помогает им. Позднее у афинского трагика Эсхила Прометей говорит, что он научил людей всему: он наделил их мыслью и речью, он научил их астрономии и математике, домостроению и земледелию и т. п. У Гесиода Прометей изображен без симпатии. Он хитрец, обманувший Зевса. Он украл у Зевса огонь и дал его людям. У Гесиода нет того несколько иронического отношения к богам, какое мы находим у Гомера. «Теогония» Гесиода — пример религиозно-мифологического мировоззрения внутри социоантропоморфического вида мировоззрения.

(Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии: Учеб. пособие для филос. фак. и отделений ун-тов. - М.: Высш. школа, 1981 ЛЕКЦИЯ IХ, ТЕМА 20. )


ОРФИКИ

Античная предфилософская мифология существовала в трех разновидностях: гомеровской, гесиодовской и орфической. При этом третья разновидность существенно отличается от первой. Если первая аристократична, а вторая демократична, то в третьей слышатся отзвуки рабского сознания.

Орфей. Начало орфизма связано с именем Орфея - олицетворения могущества искусства. Отправившись (как некогда Иштар за Таммузом) в преисподнюю за своей погибшей от змеиного укуса женой Эвридикой, Орфей укрощает своим пением под звуки кифары стража подземного царства мертвых трехголового пса Цербера, исторгает слезы у безжалостных богинь мщения Эриний и трогает сердце владычицы Аида Персефоны. Она отпускает Эвридику с условием, что Орфей до выхода из царства мертвых не оглянется на идущую за ним жену. Однако Орфей не выдержал и оглянулся. И навсегда потерял Эвридику. Позднее Орфей был растерзан жрицами бога Диониса — менадами, или вакханками. Дионис — бог растительности, покровитель виноделия, сын Зевса и дочери фиванского царя Кадма Семелы. Мистерии в честь Диониса переходили в неистовые оргии, освобождавшие человека от обычных запретов. Эти оргии назывались вакханалиями (Вакх — прозвище Диониса). Во время одной из таких вакханалий чуждающийся женщин однолюб Орфей и был растерзан вакханками. Орфей — изобретатель музыки и стихосложения — тяготел к Аполлону. Аполлон и Дионис были антиподами. Аполлон — солнечный бог - был богом аристократии. Дионис — бог демоса. Первый выражал меру. Второй — безмерность. Будучи приверженцем Аполлона, а по одной версии даже его сыном, Орфей стал жертвой Диониса, врага Аполлона.

Орфическая литература. В Древней Греции имели хождение многие приписываемые Орфею сочинения, в том числе и «орфические гимны». Почти все это погибло еще в античмости.

Орфики. Орфики — последователи религиозного учения, основателем которого считался Орфей. Однако по иронии судьбы орфизм — культ Диониса, правда, не традиционного, а орфического. Как религия орфизм противостоял олимпийской религии и мистериям, в том числе мистериям в честь традиционного Диониса. Орфизм имел большое мировоззренческое обоснование в системе мифологического мировоззрения, в которой уже просвечивали элементы философии. Это особенно сказывается в орфическом представлении о первоначале, или о первоначалах. Поскольку орфическая литература погибла, то об орфизме мы знаем лишь понаслышке. А в этих слухах об орфиках было полно противоречий.

Начало. Уже сами древние расходились между собой в вопросе о том, что же орфики принимали за начало мира. Одни называли Ночь — Нюкту, другие - Воду, третьи — слитность Земли, Неба и Моря, четвертые — Время. Поздний античный философ Прокл (V в.) усматривал превосходство Орфея в том, что если Гесиод принял за первоначало возникшее во времени (Хаос), то Орфей нашел первоначало в самом времени. Но это, по-видимому, модернизация орфизма в духе неоплатонизма, к которому Прокл принадлежал. Наиболее вероятно, что орфики принимали за исходное состояние мироздания Воду. Как это, так и другие возможные первоначала орфиков в значительной мере демифологизированы и дезантропоморфизированы.

Космотеогония. Теогония орфиков более космогонична, чем тсогония Гесиода. У орфиков космогонические ступени перемежаются с теогоническими. В космотеогонии орфиков можно насчитать 12 ступепей. Это: 1) первовода; 2) некий дракон времени Геракл (не путать с героем Гераклом, сыном Зевса и Алкмены) и его спутница Адрастия; 3) Эфир, Эреб и Хаос; 4) «Яйцо»; 5) бог Фанес; 6) богиня Нюкта; 7) боги Уран, Гея и Понт; 9) Киклопы, гекатонхейры и титаны, в числе последних Крон и Рея; 9) Зсвс; 10) Кора-Персефона; 11) Дионис - сын Зевса; 12) человек. Уже из этого перечисления видно, что мировоззрение орфиков — беспорядочное смешение теогонии с космогоглей. Уже демифологизированное начало мироздания порождает некое чудовище Геракла. Это двуполый крылатый дракон с головами быка и льва и ликом бога между этими двумя головами. Его сопровождает Адрастия — Неотврзтимая. В целом Геракл с Адрастией — образ-символ нестареющего неотвратимого времени. Отсюда и возникла неоплатоническая версия орфизма, согласно которой орфики приняли за первоначало время. Но это все-таки, по-видимому, второе начало. Алрастия расходится по всему мирозданшо и связывает его воедино. Эту ступень можно считать полумифологизированной и полуантропоморфизированной.

Зато полностью демифологизированы третья и четвертая ступени. От дракона происходят такие вполне естественные формы вещества, как влажный эфир, беспредельный хаос и туманный эреб (мрак). В хаoce как зиянии из вращающегося в нем эфира зарождается космическое «яйцо».

Но этим тенденции и демифологизации в орфизме исчерпываются. Из «яйца» вылупляется Фанес. Фанес, т. е. «сияющий»,- некий златокрылый, двуполый, самооплодотворяющийся, многоименный бог. Он содержит в себе зачатии всех миров, богов, существ и вещей. Прежде всего Фанес порождает свою противоположность — Нюкту-ночь, а от нее - Урана-небо, Гею-землю, Понт-море. Таковы пятая (Фанес), шестая (Нюкта) и седьмая (Уран, Гея и Понт) ступени орфической космотеогонки.

Восьмая и девятая ступени сходны с соответствующими частями теогонии Гесиода. Уран и Гея рождают трех Киклопов, трех Гекатонхейров и (этого, правда, у Геспода нет) трех мойр (у Гесиода мойры — дочери Фемиды). Стыдясь своих детей, Уран удерживает их в Гее-земле. Титанов пока еще нет. Их Гея рождает в знак протеста против насилия Урана. Крон свергает своего отца Урана, пожирает своих детей. Рея спасает Зевса. Зевс вступает в брак с Герой. Все это здесь, как и у Гесиода. Но на этом сходство кончается. Далее Зевс вступает в связь со своей матерью Реей, отождествленной орфиками с Деметрой, а затем со своей дочерью от своей матери. Зту дочь зовут Кopa, она же Персефона. Кора-Персейона рождает Диониса-Загрея. Подстрекаемые ревнивой женой Зевса Герой титаны пожирают Диониса-Загрея. Загрей — эпитет Диониса «первого» как сына Зевса и Персефоны, растерзанного титанами сразу же после его рождения. Зевс испепеляет титанов. Афина приносит Зевсу подобранное ею сердце Диониса, которое титаны не успели пожрать. Поглотив сердце своего сына, Зевс снова производит Диониса от Семелы. Это второй Дионис. Из титанодионисийского пепла Зевс творит человека. Так орфическая теогония прямо перерастает в антропогонию. В орфизме человек — не побочный продукт теогонии, а прямой ее результат, цель всего космического процесса.

Антропология орфиков. Человек двойствен. В нем два начала: низшее, телесное, титаническое, и высшее, духовное, дионисийское. В орфизме дионисизм аполлонизирован. Если у Гомера земная жизнь предпочтительнее загробной, то у орфнков наоборот. Жизнь — страдание. Душа в теле неполноценна. Тело — гробница и темница души. Цель жизни — освобождение души от тела. Это нелегко, так как душа обречена переселяться из тела в тело — так называемый метемпсихоз.

Метемпсихоз — переселение души после смерти одного живого тела в другое живое тело. Такими телами могут быть тела не только людей, но животных и даже насекомых и растений. Все это нам уже знакомо из мифологических поверий Древней Индии. Метемпсихоз — древнеиндийская сансара. Избавлению от проклятия бесконечных возрождений (в Индии это избавление называлось мокша, в Древней Греции соответствуюшего термина не было) служили очистительные обряды орфиков, сам их образ жизни в общине. Освободившись от колеса перерождений, метемпсихоза, душа благочестивого орфика достигает «острова блаженных», где она живет беззаботно и счастливо, не испытывая ни физических, ни душевных мук. Орфики не убивали живых существ. Они были вегетарианцами. Существует мнение, что в орфизме индийская мифология оказала значительное влияние на греческую. В мифе о Дионисе Дионис прошел из Эллады через Сирию в Индию и обратно через Фракию в Элладу. Прозвище Диониса — Вакх — необъяснимо из греческого языка. Место воспитания Диониса — Ниса — помещалось то в Египет, то в Индию. Название одежды Диониса — бассара — не греческого происхождения. Однако если такое влияние и было, то оно весьма древнее. Ведь имя Диониса прочитано на табличке из Пилоса, которая датируется вторым тысячелетием до н. э. Но существует и другое мнение, согласно которому прямого влияния индийской мифологии на греческую не было, а их некоторое сходство объясняется общими для них протоиндоевропейскими корнями.

Социальные корни орфизма. Английский ученый Дж. Томсон высказал гипотезу о проявлении в орфизме рабского сознания. Тело раба — собственность рабовладельца, источник мук и унижений для раба. Душа раба рабовладельца не интересует, да она им у раба и не признается. Ведь рабство основано на голом принуждении без всяких попыток убеждения. Поэтому раб невольно связывает свое «я» со своей душой. Это его единственное достояние - непринятая миром его человеческая сущность. Будучи бессильным освооодиться реально, раб связывает свое освобождение с освобождением своеи души от привязывающего его к рабовладельцу тела. Отсюда весь орфпческий образ жизни, отсюда орфнческое решенье основного вопроса мировоззрения 1 /См.: Томсон Дж. Первые философы. М., 1959, с. 227 — 228./.

Элементы философии в орфизме. Это прежде всего нарастание элементов демифологизации в орфической генетической картине мира. В некоторых версиях орфизма Гея и Уран как земля и небо возникают непосредственно из космического первояйца. В орфизме зарождается монопантеизм (тогда как для мивологии как таковой характерен полипантеизм — те или иные боги отождествляются с теми или другими частями природы, мироздания). Орфический Зевс объемлет все мироздание и вмещает его в себе. Отсюда, казалось бы, недалеко и до философии. однакo орфизм сам по себе в философию не превращается. Он продолжает сушествовать и после возникновения философии как элемент парафилософии. Он не идет далее монопантеизма.

Этот монопантеизм, или монозевсизм, отразился и в художественно-мифологическом мировоззрении как составной части античной парафилософии — в древнегреческих трагедиях. У Эсхила в «Гелиадах» сказано: «Зевс есть эфир, и небо — Зевс, и Зевс — земля. Зевс — все на свете». Естественно предположить, что такой полизевсизм Эсхила — результат влияния орфиков.

(Чанышев А. Н. Курс лекций по древней философии: Учеб. пособие для филос. фак. и отделений ун-тов. - М.: Высш. школа, 1981 ЛЕКЦИЯ IХ, ТЕМА 21. )


 

Культ Диониса в своей первоначальной форме был варварским и во многих отношениях отталкивающим. Однако не в этом первоначальном виде он оказал влияние на философов, а в одухотворенной форме, приписываемой Орфею, в аскетической форме, ставящей на место физического духовное опьянение.

Орфей — неясная, но интересная фигура. Одни утверждают, что он был реальной личностью, другие считают его богом или воображаемым героем. Согласно традиции, Орфей, как и Вакх, пришел из Фракии, но, по-видимому, более вероятно, что он (или движение, связанное с его именем) пришел с Крита. Несомненно, что орфические доктрины содержат многое, имеющее, по-видимому, своим первоисточником Египет, а влияние Египта на Грецию осуществлялось главным образом через Крит. Говорят, что Орфей был реформатором, которого разорвали на куски бешеные менады, побужденные к этому вакхической ортодоксией. Склонность Орфея к музыке не столь заметна в ранних формах легенды по сравнению с более поздними. Первоначально он был жрецом и философом.

Чем бы ни было учение самого Орфея (если он существовал), учение орфиков хорошо известно. Они верили в переселение душ; они учили, что в будущем душу ожидает либо вечное, либо временное страдание от пыток в зависимости от их образа жизни здесь, на земле. Они стремились к «очищению», отчасти путем церемонии очищения, отчасти путем избегания осквернения. Наиболее правоверные из орфиков воздерживались от животной пищи, исключение составляли только ритуалы (когда пища принималась сакраментально). Они считали, что человек — отчасти земное, а отчасти небесное существо; благодаря чистой жизни небесная часть возрастает, а земная часть убывает. В конце концов человек может стать единым целым с Вакхом и называться «Вакх». У орфиков существовала разработанная теология, согласно которой Вакх был рожден дважды: первый раз от своей матери Семелы, а второй — из бедра своего отца Зевса.

Существует много форм дионисийского мифа. В одном из мифов Дионис является сыном Зевса и Персефоны; будучи еще мальчиком, он был разорван на куски Титанами, которые сожрали всю его плоть, за исключением лишь сердца. Одни говорят, что сердце было отдано Зевсом Семеле, другие — что сам Зевс проглотил его. Во всяком случае, это привело к вторичному рождению Диониса. Разрывание дикого животного и пожирание его сырого мяса вакханками рассматривалось как воспроизведение того, что сделали Титаны с самим Дионисом, и животное, в известном смысле, выступало как воплощение бога. Титаны были земного рождения, но после того, как они съели бога, они стали обладателями божественной искры. Так же и человек — отчасти земное, отчасти небесное существо, и вакхические ритуалы способствуют приближению его к полной божественности.

Еврипид вкладывает в уста орфического жреца следующее поучительное признание:

Сын Зевса, Дионис, я — у фиванцев. Здесь некогда Семела, Кадма дочь, Меня на свет безвременно явила, Поражена Зевесовым огнем. Из бога став по виду человеком, Я подхожу к струям родимых рек. Вот матери-псрунницы могила:

У самого дворца обломки дома Еще курятся, — в них еще живет Огонь небесный, Геры горделивой На мать мою неугасимый гнев…

Спасибо Кадму: сделал неприступным Он дочери святилище, его Со всех сторон я скрыл и винограда Кистями нежной зелени обвил. Покинув пашни Лидии златой, И Фригию, и Персии поля, Сожженные полдневными лучами, И стены Бактрии, и у мидян Изведав холод зимний, я арабов Счастливых посетил и обошел Всю Азию. что по прибрежью моря Соленого простерлась: в городах Красиво высятся стенные башни, И вместе грек там с варваром живет.

В гробницах были найдены орфические таблички, содержащие поучения душе умершего относительно того, как найти ей дорогу в потусторонний мир и что говорить, для того чтобы доказать, что она достойна спасения. Эти таблички разбиты и неполны; наиболее полная из них (Петелийская табличка) содержит следующее:

Ты найдешь слева от дома Гадеса источник,
Рядом с ним стоит белый кипарис.
К этому источнику близко не подходи.
Но ты найдешь другой около Озера Памяти,
Холодные воды несущий, и перед ним стоит стража.
Скажи: «Я дитя Земли и Звездного Неба,
Но род мой — только от Неба. Об этом вы знаете сами.
И вот я, жаждой томим, погибаю. Дайте скорее
Холодной воды, текущей из Озера Памяти»
И сами они дадут тебе испить из святого источника,
И после этого среди других героев ты место получишь…

В другой табличке говорится: «Привет тебе, пережившему страдание… Из человека ты стал Богом». И еще в другой: «Счастлив и блажен ты, которому суждено из смертного стать Богом».

Источник, из которого душа не должна пить, — это Лета, приносящая забвение; другой источник - Мнемосина, память. В потустороннем мире душа, если она жаждет спасения, не должна ничего забывать. Напротив, она должна приобрести память, превосходящую естественную.

Орфики были аскетической сектой, вино для них - только символ, как позднее причастие для христиан. Искомое ими опьянение — это «энтузиазм», союз с бором. Они думали, что таким путем приобретают мистическое знание, недостижимое обычными средствами. В греческую философию этот мистический элемент принес Пифагор, такой же реформатор орфизма, каким был Орфей по отношению к религии Диониса. От пифагорейцев орфический элемент перешел в философию Платона, а от него — в ту более позднюю философию, которая была уже полностью религиозной.

Некоторые явно вакхические элементы сохранились всюду, где орфизм имел влияние. Одним из таких элементов был феминизм- Его много у Пифагора, -а у Платона элемент феминизма привел даже к требованию полного политического равноправия для женщин. «Женский пол, — говорит Пифагор, — по своей природе более благочестив». Другой вакхический элемент состоит в уважении к сильной страсти. Греческая трагедия выросла из ритуалов Диониса. Особенно Еврипид чтил двух главных богов орфизма: Диониса и Эроса. Он не уважал холодного и самодовольного, благонравного человека, которого в его трагедиях обычно сводили с ума или как-либо иначе ввергали в беду боги, возмущенные его богохульством.

По традиции считается, что грекам свойственна восхитительная безмятежность (serenity), позволявшая им с олимпийским спокойствием созерцать страсть со стороны, подходя к ней с эстетической точки зрения. Но это весьма односторонний взгляд. Это верно, быть может, относительно Гомера, Софокла и Аристотеля, но это в высшей степени неверно применительно к тем грекам, которые прямо или косвенно были затронуты вакхическим или орфическим влиянием. В Элсвсине — а элевсинские мистерии составляли наиболее священную часть афинской государственной религии — пели гимн, в котором говорилось следующее:

С твоей высоко поднятой чашей,
С твоим безумным пиршеством
В Элевсинскую цветущую долину
Приходи ты — Вакх, гимн и привет тебе!

В «Вакханках» Еврипида хор менад являет собой такое сочетание поэтичности и дикости, которое прямо противоположно безмятежности. Они прославляют удовольствие отрывать конечности диких животных и поедать их сырыми тотчас же:

О, как мне любо в полянах,
Когда я в неистовом беге,
От легкой дружины отставши,
В истоме на землю паду,
Священной небридой одета.
Стремясь ко фригийским горам,
Я хищника жаждала снеди:
За свежей козлиною кровью
Гонялась по склону холма…

Танец менад на склоне горы не был только неистовством, он был бегством от бремени и забот цивилизации в мир нечеловеческой красоты и свободы, ветра и звезд. В менее безусом настроении они поют:

Милая ночь, придешь ли?
Вакху всю я тебя отдам,
Пляске — белые ноги,
Шею — росе студеной.
Лань молодая усладе
Луга зеленого рада.
Вот из облавы вырвалась,
Сеть миновала крепкую.
Свистом охотник пускай теперь
Гончих за ланью шлет,
Ветер у ней в ногах,
В поле — раздолье.
Берегом мчаться отрадно ей,
Даром, что члены сжимает усталость;
Тихо кругом — она рада безлюдью,
Рада молчанию чащи зеленой.

Прежде, чем повторить, что греки были «безмятежными», попробуйте вообразить матрон Филадельфии, ведущих себя таким же образом, даже в пьесе Юджина О’Нила.

Орфик не более «безмятежен», чем прежний поклонник Вакха. Для орфика жизнь в этом мире является страданием и скукой. Мы привязаны к колесу, которое, вращаясь, образует бесконечные циклы рождения и смерти. Наша истинная жизнь — на звездах, но мы прикованы к земле. Только путем очищения, самоотречения и аскетической жизни можем мы избежать этого круговорота и достигнуть, наконец, экстаза единения с Богом. Это вовсе не взгляд тех людей, для которых жизнь легка и приятна. Это больше напоминает религиозную песню негров:

Я собираюсь поведать Богу обо всех своих невзгодах,
Когда попаду домой.

Не все греки, но большинство из них были людьми, обуреваемыми страстями, несчастливыми людьми, боровшимися с собой, влекомыми интеллектом по одному пути, а страстями — по другому; они были наделены воображением, чтобы постигать небо, и своевольным притязанием, творящим ад. У них было правило «золотой середины», но в действительности они были невоздержанны во всем: в чистом мышлении, в поэзии, в религии, в грехе. Именно сочетание интеллекта и страсти делало их великими, пока они оставались таковыми, и никто не преобразовал бы так мир на все будущие времена, как они. Их прототипом в мифологии является не Зевс Олимпиец, -но Прометей, принесший с неба огонь и претерпевший за это вечные муки.

Однако если и эту только что приведенную характеристику отнести ко всем грекам в целом, то это будет такой же односторонностью, как взгляд, приписывающий грекам «безмятежность». В действительности в Греции сосуществовали две тенденции: одна — эмоциональная, религиозная, мистическая, потусторонняя, другая — светлая, эмпирическая, рационалистическая, заинтересованная в приобретении знания разнообразия фактов. Последнюю тенденцию представляют Геродот, самые ранние ионийские философы, а также в известной степени Аристотель. Белох вслед за описанием орфизма говорит:

«Но греческая нация была слишком преисполнена юношеского задора, для того чтобы в целом принять веру, отвергающую этот мир и переносящую истинную жизнь в потустороннее. В соответствии с этим влияние орфического учения ограничивалось относительно узким кругом посвященных; орфизм не оказывал ни малейшего влияния на государственную религию, и это даже в обществах, которые, подобно Афинам, превратили празднование мистерий в государственные ритуалы и взяли их под защиту закона. Должно было пройти целое тысячелетие, прежде чем эти идеи, правда в совершенно ином теологическом одеянии, одержали победу в греческом мире» (17).

По-видимому, это преувеличение, особенно там, где речь идет об элевсинских мистериях, целиком пропитанных орфизмом. Вообще говоря, те, кто обладал религиозным темпераментом, обращались к орфизму, тогда как рационалисты презирали его. Положение орфизма можно сравнить с положением методизма в Англии в конце XVIII — начале XIX столетия.

Мы более или менее знаем, что именно образованный грек воспринимал от своего отца, но мы знаем очень мало о том, что он в свои самые ранние годы усваивал от матери, которая в значительной степени была отгорожена от цивилизации, приносившей удовольствия одним лишь мужчинам. Кажется вероятным, что даже в лучшие времена образованные афиняне при всем своем рационализме, ясно выражавшемся в сознательных умственных процессах, сохраняли усвоенный с детства и от традиции более примитивный образ мышления и чувства, которому всегда было суждено доминировать в напряженные периоды времени. Поэтому любой упрощенный анализ греческого мировоззрения вряд ли будет правильным.

Вплоть до недавнего времени влияние религии, особенно неолимпийской, на греческую мысль признавалось недостаточно. Революционная в этом отношении книга Джейн Гаррисон «Пролегомены к исследованию греческой религии» подчеркнула наличие как примитивных, так и дионисийских элементов в религии простых греков. Работа Ф. М. Корнфорда «От религии к философии» стремилась обратить внимание изучающих греческую философию на то влияние, которое религия оказывала на философию, но эта работа не может быть полностью принята, так как ее концепции, фактически ее антропология, не заслуживают доверия (18).

Насколько мне известно, наиболее убедительной концепцией является положение Джона Барнета в его работе «Ранняя греческая философия», особенно в главе II, «Наука и религия». Он говорит, что конфликт между наукой и религией возникает из религиозного являются мне в целом восхитительными возрождения, пронесшегося над Элладой в VI столетии до н.э.» вместе с перенесением места действия из Ионии на Запад. «Религия континентальной Эллады, — говорит он, и религия Ионии развивались в весьма различных направлениях. В частности, культ Диониса, пришедший из Фракии и лишь упоминаемый у Гомера, в зародыше содержал совершенно иной способ исследования отношения человека к миру. Было бы, конечно, ошибочно самим фракийцам приписывать какие-либо очень возвышенные взгляды; но не может быть сомнения, что греки видели в явлении экстаза подтверждение того, что душа представляет собой нечто большее, чем ничтожный двойник «я», и что только «вне тела» душа может проявить свою истинную природу…

«Все это выглядело так, как будто греческая религия была готова подняться до уровня, уже достигнутого религиями Востока. Трудно сказать, что могло бы воспрепятствовать развитию этой тенденции, если бы не возникла наука. Обычно считается, что греков спасло от религии восточного типа отсутствие у них жречества, но это лишь ошибочное принятие следствия за причину. Жречество не создает догматов, хотя оно и сохраняет их, коль скоро они уже созданы. Кроме того, в ранние периоды своего развития восточные народы не имели жречества в любом смысле этого слова. Грецию спасло не столько отсутствие жречества, сколько наличие научных школ.

«Новая религия — ибо в одном смысле она была новой, тогда как в другом — старой, как человечество, — достигла высшего пункта своего развития с основанием орфических общин. Насколько мы можем судить, первоначальной родиной их была Аттика, но затем с невероятной быстротой они распространились в других районах, особенно в Южной Италии и Сицилии. Эти общины представляли собой прежде всего ассоциации, в которых отправлялся культ Диониса; но они отличались двумя, новыми среди эллинов, чертами. Они смотрели на откровение как на источник религиозного авторитета и были созданы как специальные организации. Поэмы, содержащие их теологию, приписывали фракийскому Орфею. Он сам спускался в Гадес, а следовательно, являлся надежным проводником через опасности, которые окружают бестелесную душу в потустороннем мире».

Далее, Барнет говорит о наличии поразительного сходства между орфическими верованиями и верованиями, преобладавшими в Индии приблизительно в то же время, хотя, как утверждает Барнет, не может быть и речи о существовании между ними какого-либо контакта. Затем он переходит к выяснению первоначального значения слова «оргия». Это слово употреблялось орфиками в смысле «причастия». Цель причастия состояла в том, чтобы очистить душу верующего и помочь ей избежать круговорота рождения. В отличие от жрецов олимпийских культов орфики основали то, что может быть нами названо «церквами», то есть религиозные сообщества, в которые через посвящение мог быть принят всякий без различия расы или пола. Благодаря влиянию этих сообществ возникла концепция философии как способа жизни.

(Б.Рассел «История западной философии», Глава 1.)


ФЕРЕКИД

К орфической космотеогонии примыкает мировоззрение Ферекида. Его мифология — плод сознательного мифотворчества. Родина Ферекида - небольшой остров Сирос, расположенный неподалеку от Делоса — центра общегреческого культа Аполлона. Ферекид жил то ли в середине 7 в. до н. э., то ли в начале 6 в. до н. э. Рассказывают, что он учился по каким-то финикийским книгам, путешествовал по Элладе и Египту. Ферекид прославился предсказаниями падения города Мессения в войне, кораблекрушения и особенно землетрясения. Якобы он мог предсказать землетрясение за три дня по вкусу воды из глубокого колодца (недавно было открыто, что перед землетрясением в подземных водах действительно изменяется концентрация газов и изотопный состав химических элементов).

Ферекид первым в Элладе стал писать прозой. Его труд назывался «Гептамихос». Oт этого труда сохранились лишь небольшне фрагменты.

Первоначала. Ферекид принял за первоначала Зевса, которого он называет Засом, Хтонию и Хроноса. Ферекид пытается осмыслить имена богов, а таыке упростить мифологическую картину мира путем отождествления некоторых богов. Именуя Зевса Засом, Ферекид сводил Зевса к земле, ведь на Кипре божество земли Гея (у Ферекида — Ге) именовалось «За». Гею же Ферекид связал с Хтонией. У Ферекида Хтония — девичье имя Геи. Осмысливая имя Кроноса, Ферекид превратил Кроноса в Хроноса (время). Зас становится Зевсом в качестве жениха Хтонии, которая в качестве невесты Зевса приобретает имя Геи. Отсюда другое название того же труда Ферекида — «Смешение богов». У Ферекида боги утрачивают свои четкие контуры и начинают смешиваться друг с другом. Это говорит о кризисе антропоморфического, мифологического мировоззрения.

Три первоначала Ферекида близки к естественным явлениям. Поздний античный философ-христианин Эрмий (Гермий) не без основания увидел в Засе Ферекида творческую силу огня (эфира), в Хтонии - землю как пассивный предмет труда, а в Хроносе - время, в котором все происходит.

Космотеогония. В сохранившемся фрагменте «Гептамихоса» сказано, что «Хтония получила имя Геи, так как Зевс дал ей Землю в качестве свадебного подарка» (ДК 7, В 1) 1 / То есть гл. 7, разд. В, параг. 1. ДК — условное сокращенное нанменование труда немецкого ученого Германа Дильса, выбравшего из произведений в основном поздних античных писателей цитируемые ими изречения ранних греческих филоссфоф, живших до Сократа,- досократиков, а также сведения о жизни и учениях этих философов, продолженного его учеником Вальтером Кранцем. Эти «Фрагменты досократиков» Г. Дильса переведены с третьего издания А. Маковельским (cм. Досократики. Казань, 1914 — 1919, ч. 1-3). Однако предфилософский период в истории античного мировоззрения у А. Маковельского отсутствует, так как он отсутствовал в третьем издании у самого Г. Днльса. «Досократики» А. Маковельского - библиографическая редкость. Это же отиосится и к «Софистам» — завершающей части перевода А. Маковельского, вышедлсй двумя выпусками в 1940 — 1941 гг. в Баку. /. Зевс создал землю и океан (Ферекид называет его Огеном), вышивая их на свадебном покрывале (в те времена существовал обычай: невеста обменивала свое свадебное покрывало на покрывало, вышитое ее женихом). Далее Хронос производит воздух (пневму), огонь и воду (А 8) из своего семени. Вода, воздух, огонь у Ферекида уже естественные стихии. Но земля все еще мифологически зашифрована в образе Геи-Хтонии.

Земля, вода, воздух и огонь распадаются, далее, на пять частей, из которых возникают, однако, не естественные виды, а сверхъестественные существа. Это Океаниды, Офиониды, Крониды, полубоги-герои и духи-демоны. Офиониды олицетворяли темные хтонические силы. Их возглавляет змий Офионей. Они выступают против Зевса, который после жестокой космической войны свергает их в Тартар. В этой борьбе Зевса поддерживали Крониды, т. е. титаны во главе с Кроном.

Вечность первоначал. Мировоззрение Ферекида более демифологично, чем мировоззрение Гомера, Гесиода и орфиков, ибо Ферекид провозгласил вечность первопачал мироздания. Известно, что сочинение Ферекида начиналось словами «Зас и Хронос были всегда, а вместе с ними и Хтония» (7 В 1). Поэтому в своей «Метафизике» Аристотель не зря называет Ферекида в числе тех древних поэтов-теологов, «у кого изложение носит смешанный характер, поскольку они не говорят обо всем в форме мифа» (XIV 4) 1 /То есть книга ХIV, глава 4 (Аристотель. Метафизика. М. — Л., 1934, с. 247)./.

(Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии: Учеб. пособие для филос. фак. и отделений ун-тов. - М.: Высш. школа, 1981 ЛЕКЦИЯ IХ, ТЕМА 22. )

Электронная версия фрагментов книги с сайта http://www.philosophy.ru/

 

 

П.

Ф. Преображенский. В мире античных образов : «Илиада» и Гомер
3
«ИЛИАДА» И ГОМЕР

Cемь городов соревнуют за мудрого корень Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины»,— говорит старинное двустишие о споре греческих городов за честь быть местом рождения человека, бывшего для древнего грека просто «поэтом», так как именно его произведения торжественно произносились на больших всенародных празднествах, как Панафинеи, по его произведениям училось греческое юношество, из них, вместе с творениями его эпигонов — кикликов, греческая драматургия обильно черпала мифологические сюжеты, умело приспосабливая последние к злобе текущего дня; недаром Эсхил называл свое творчество «крохой от Гомерова пиршества». Современность, начиная с Вико и аббата д’Обиньи, создала вместо семи городов, может быть, несколько наивно споривших о месте рождения своего великого поэта, целый сонм ученых, для которых гомеровский вопрос был, по выражению Кауэра, не только «проблемой из проблем», но и проблемой, создавшей относительно себя не семь, а гораздо большее количество решений, начиная со сведения имени «Гомер» к простому символу, покрывшему целую эпоху коллективного народного творчества, и кончая утверждением подлинности Гомерова лика. Не надо удивляться только что приведенной высокой оценке гомеровского вопроса,— конкретное понимание всей истории древнегреческого общества с его культурой немыслимо без того или другого понимания Гомера. И это вовсе не значит, что «понять» Гомера — только объяснить, каким образом эпос «Илиады» и «Одиссеи», соединенный с его именем, связывается с известными общественными формами развития. По глубокому замечанию Маркса, при изучении греческих искусств и эпоса «трудность состоит в том, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служить нормой и недосягаемым образцом» 1. Маркс резко подчеркивает, что

1 К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 737.
4

обаяние греческого искусства «не стоит в противоречии с той неразвитой общественной средой, из которой оно выросло», и ищет разрешения указанной им трудности в заключительном замечании, сделанном в виде риторического вопроса: «И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?». В этом вопросе содержится и некое утверждение вечной прелести, заключенной в наиболее прекрасном развитии детства человеческого общества — древней Греции, для которой Гомер был как бы символом культурного единства и центром, откуда греческое образование, литература и даже изобразительное искусство черпали свой материал, сюжеты и каноны.
Но если греческое искусство и эпос являются для нас культурными памятниками прекрасного детства человеческого общества, то и для развитой греческой политики, скажем, для Афин эпохи Пелопоннесской войны, гомеровский эпос также был историческим детством. А между тем именно в эпоху 500—400 гг. до н. э. «Илиада» и «Одиссея» заняли особое, привилегированное положение среди других эпических поэм, получив исключительную связь с именем Гомера, и это обстоятельство стояло в прямой зависимости от укоренившегося обычая их публичной декламации во время Панафинейского праздника. Возникает вопрос: что же именно влекло волнуемое бурной классовой борьбой афинское общество V века к этим самым значительным памятникам своего эпоса? Почему оратор Ликург, обращаясь к афинской демократии IV века, мог твердо заявить: «Ваши предки считали Гомера столь благородным поэтом, что они установили закон, по которому каждые четыре года празднования Панафиней его поэмы, и только его одного, должны быть произносимы рапсодами». Ведь мировоззрение Гомера, если пока условно покрывать этим именем творца или творцов «Илиады» и касаться только его социального содержания, глубоко аристократично. И это понятно, так как гомеровский эпос в своих корнях был рассчитан на удовлетворение социального заказа феодальной аристократии. Гомеровские вожди — басилеи — «жирные», «тучные», даже «равные богам», и эти эпитеты физиологического порядка как-то незаметно переходят в моральные — «хорошие», «лучшие», в то время как рядовой человек — только «плохой» и «худой». Недаром Ницше так использовал эти, может быть, несколько наивные сопоставления в своей «Генеалогии морали». Можно сказать, что вся «Илиада» есть прославление рыцарской доблести храбрых героев-вождей, еще не сделавшихся, как у Господа, «даропожирателями». Резкие и, с точки зрения демократа V века, справедливые речи Терсита, обращенные к «полководцу народов» Агамемнону, причем сам оратор описан как «безобразнейший» из всех ахейцев, явно осуждаются эпосом, хотя вся противоположная аргументация Одиссея состоит в весьма неубедительном избиении демокра-

5

тического оппонента. Получается парадоксальное на первый взгляд положение, что афинские терситы V—IV веков одобряли расправу со своим прообразом.
Но не только гомеровская «земля» была чужда радикальной афинской демократии. Гомеровское «небо» представляло собою также отчетливую иерархию антропоморфизированных божественных сущностей, иногда столь же предприимчивых и драчливых, как их человеческие образцы. Правда, власть Зевса на Олимпе более оформлена и отчетлива, чем власть верховного вождя ахейцев Агамемнона, для обоснования которой даже дряхлый резонер Нестор не может придумать ничего более убедительного, чем указание на то, что

Стан твой полон вина…
Много в палатках твоих есть вина…
Всем к угощенью обилуешь…

В «Илиаде» имеется даже тенденция к выработке концепции единого верховного божества, воля которого до некоторой степени тождественна главнейшим мотивам позднейшей греческой драмы и поэтики. Dios aisa, «Зевсова» судьба, неизбежность, таинственным образом связанная с Зевсовой волей, правит миром. По-видимому, еще не вскрытая исследователями жреческая спекуляция, проникшая в круг певцов-аэдов, стоит за этой монархизацией феодального божественного распорядка. Может быть, сюда же надо отнести и первые нотки пронизывающего мировоззрение позднейших трагических поэтов пессимизма, звучащие в словах Аполлона про

Бедных созданий, которые, листьям древесным подобно,
То появляются пышные, пищей земною питаясь,
То погибают, лишаясь дыхания…

И это несмотря на эпитет «бесстыдной суки» (Kunomuia), которым, по словам поэта, одна богиня корит другую. Но пусть элементы возвышенной теологии причудливо сочетаются с фривольностью по отношению к богам, за которую греческие философы, начиная с Ксенофана Колофонского, так упрекали Гомера. Важно совсем другое — именно гомеровская теология создала официальный греческий Олимп, столь знакомый по традиционной мифологии и даже иконографии, так как канонизированный образ Фидиева Зевса — совершенно гомеровский. Но этот официальный олимпийский пантеон, признанный государственной традицией и запечатленный в демократической архитектуре и скульптуре, все же не был народной религией. Пусть афинская демократия была консервативна в своей массе и по отношению к этому, застывшему в своей пластической изолированности сонму бессмертных олимпийцев и за критицизм в сфере религии заставила Сократа выпить цикуту,— все равно рядовой афинянин жил

6

в толще религиозных представлений, коренившихся в старинных культах демонов-предков, аграрных демонов и таких темных божественных сил, как «Эринния, мрака жилица» или «вредоносная Ата», о которых у Гомера встречаются лишь отдельные неловкие и смутные упоминания. Из-под тонкого, блистательного покрова олимпийской религии шевелился хаос неоформленных древних религиозных воззрений, и мрамор статуй богов не мог прикрыть матери-сырой земли. И тем не менее религия, созданная по образцу и закону полуфеодальной аристократии, одиссеев ионийской колонизации, была признана и возвеличена при господстве терсктов афинской демократии.
Разгадка этого парадокса может быть дана опять-таки в Марксовой формулировке: «Относительно некоторых форм искусства, например эпоса, даже признано, что они в своей классической форме, составляющей эпоху в мировой истории, никогда не могут быть созданы, как только началось художественное производство, как таковое; что, таким образом, в области самого искусства известные значительные формы его возможны только на низкой ступени развития искусства» 2. Совершенная форма греческого эпоса возникла при иных социально-экономических условиях, нежели те, которые господствовали в эпоху расцвета афинской демократии, в условиях гораздо более элементарной общественной структуры. Более высокое общественное развитие как раз делало невозможным совершенство данной художественной формы, смененной с усложняющейся эволюцией общества другими формами художественного творчества, и это обстоятельство инстинктивно чувствовалось в эпоху расцвета греческой демократии. Не надо забывать, что этот расцвет, хотя он и основывался преимущественно на эксплуатации рабского труда и неполноправного населения, все же создал еще не повторившийся в мировой истории уровень художественного воспитания полноправной массы гражданства, и афинский демос, прекрасно ценивший также техническую сторону ораторского искусства, устанавливавший во время праздника Великих Дионисий сравнительное достоинство представленных на всенародный конкурс драматических произведений, ценил в гомеровском эпосе именно его художественное совершенство, несмотря на социальную враждебность его содержания. Эта популярность Гомера в среде греческой демократии, кажущаяся несколько парадоксальной, имеет свою разгадку. Политически враждебный сюжет, антидемократическое настроение самого поэта отошли на задний план перед художественной законченностью эпоса, которая одна сохранила свою убедительность для среднего афинянина,— именно потому, что сам сюжет потерял свою полную реальность, как бы транспонировавшись частью в область «божественного» мифа.

2 К. Маркс и ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 736.
7

Это последнее обстоятельство оказалось особенно важным в процессе освоения поэзии Гомера новым классом. Когда наиболее популярные из «богоподобных», «богоравных» гомеровских вождей и героев, как Ахилл, Агамемнон, Елена, приблизились к богам еще на одну ступень, сделавшись почитаемыми как полубоги «героями», то обычный масштаб политической критики, применяемый человеком к человеку, как равным к равному, уже перестал существовать. Деяния и воззрения почитаемого героя-покровителя вышли из-под обстрела демократической критики. Пафос дистанции восторжествовал. Если некоторые из этих облеченных полубожественным нимбом героев проделали более сложную эволюцию — от какого-то божества к герою поэмы, а затем к герою культовому,— результат был один и тот же. Приобретя известный политический иммунитет внутри, Гомер в то же время вырос внешнеполитически. Рост и деятельность древнегреческой демократии почти что совпадают с возведенной Эсхилом и Геродотом на уровень эпоса эпохой борьбы с персидской монархией, когда, если и не создавалось национально-политическое эллинское единство, приняло более или менее осязаемые формы единство культурное. И в этой-то обстановке борьбы с Персией Гомер сделался как бы символом первого эллинского объединения в борьбе с «Азией» — с Троей и ее союзниками. Если спартанские басилеи, предводительствовавшие в борьбе с Персией V—IV веков, как Павсаний и Агесилай, реально чувствовали себя новыми агамемнонами, то выполнявший одно время ту же роль афинский демос мог чувствовать себя Агамемноном идеальным, коллективным. Во всяком случае, создавшая в драматургии Эсхила и в историографии Геродота свой собственный эпос борьбы с могучей азиатской державой афинская демократия делала себе близким и Гомера, создавшего, как ей казалось, прообраз этой борьбы на самой заре эллинской истории. Скучноватый для современного читателя гомеровский каталог кораблей, отправившихся под Трою, казался реальнейшим доказательством такой параллели.
Любопытно, что хронологически более близкий к Гомеру Гесиод сравнительно остро чувствовал гомеровский аристократизм. Для мелкого крестьянина, полного страха перед грядущим разорением, каким был Гесиод, гомеровская муза «умеет нагромождать ложь, похожую на истину». Но эти чувства зажатого в тиски нужды беотийского крестьянина стали чужды ярко чувствовавшему весь блеск своего родного города афинянину, для которого Гомер стал воплощением художественной культуры демократических Афин. Гомер для образованного афинянина был синонимом не только поэта вообще, но поэта, гений которого обессмертил героев древности. Недаром в своей знаменитой речи, скомпонованной Фукидидом, Перикл, прославляя Афины, не находит лучшего комплимента родному городу, как указание на то, что «мы будем составлять предмет удивления и для современников, и для потом-

8

ков, нисколько не нуждаясь при этом в восхвалениях Гомера». Примечательно и то обстоятельство, что реакционная публицистика эпохи упадка афинской демократии плохо относится к Гомеру, Платон в своей «Политик» вносит Гомера в список книг, запрещенных в идеальном государстве. Очевидно, для политических реакционеров, как Платон, Гомер казался чересчур близко связанным с ненавистной им демократией. В этом отношении все европейское человечество в своем развитии, отводя гомеровскому эпосу первое место среди эпических произведений различных народов, только повторяло опыт древней Греции в пору ее наивысшего художественного творчества.
К миру гомеровского творчества всего интереснее, хотя, может быть, и труднее, подойти изнутри, из формальных особенностей и самого содержания «Илиады», привлекая сюда отчасти и «Одиссею», поскольку последняя и по традиции, и по своим формальным особенностям тесно соприкасается с «Илиадой». В самой «Илиаде» ни разу не встречается певец, аэд, если не считать главного героя Ахиллеса, поющего и аккомпанирующего себе на форминге. Зато в «Одиссее» дважды выводится на сцену профессиональный аэд в лице Демодока в стране феакийцев (может быть, старинный, вскрытый лопатой археолога, Крит) и Фемия на самой родине Одиссея, Итаке. Несомненно, что позднейшие «сказители» гомеровского эпоса считали себя в каком-то отношении роднёю или продолжателями Демодока и Фемия, и эта их взаимозависимость обладала какой-то реальностью. Задача исследователя и состоит в установлении реальных взаимоотношений между этими древними аэдами, с одной стороны, и Гомером и гомеридами — с другой. Здесь прежде всего следует отметить основной факт: аэд Демодок поет в музыкальном сопровождении форминги, что было совершенно невозможно для позднейшего рапсода-гомерида, имевшего перед собой грандиозный эпос в 13 000 стихов, построенный на основе эпического гекзаметра. Уже Гесиод, выученик Гомера в стиле стиха, говорит в своей «Теогонии», что музы, посвятившие его в звание поэта, дали ему в руки не формингу, а жезл, употреблявшийся оратором в собрании. Не надо, конечно, предполагать, что рапсод-гомерид просто «читал» свой эпос. Скорее он был его ритмическим «сказителем». Подобно речи античного оратора, его сказительство было чем-то средним между простой речью и пением — жанр произнесения, в значительной степени уже утраченный. Но все же именно потеря музыкального сопровождения и была революционизирующим фактом, обусловившим дошедшую до нас форму гомеровского эпоса. В его первоначальном развитии определяющей формой художественного творчества была песня, славившая подвиг героя или рассказывавшая божественный миф, строфически стянутая, наполненная драматическим действием, лишенная богатых и пышных сравнений, столь обильных в эпическом повествовании. Можно даже отметить одну особенность

9

героического гекзаметра, лишающую его всякой возможности инструментального аккомпанемента,— это разнообразие цезур, рассекающих гомеровский шестистопный дактиль с его возможными стяжениями. Именно это разнообразие цезурных рассечений, с одной стороны, нарушает равномерность стиха, с другой,—делает его свободнее и шире, но во всяком случае делает невозможными мелодию и струнное сопровождение. Декламируемый рапсодами эпос прошел в своем развитии своеобразный путь — от старинной строфической песни, слитой с музыкой, имевшей мифологический или героический сюжет, через «малый» эпос, где, по-видимому, и совершился отрыв поэзии от музыки, к грандиозному эпосу «Илиады», который вряд ли где мог быть произнесен сразу, кроме, может быть, великих Панафиней, и в своем окончательном виде настоятельно требовал уже письменной фиксации, несомненно состоявшейся в VI веке, во время Писистратовой тирании в Афинах. Само содержание «Илиады» имеет ряд своеобразных особенностей. Поэма вовсе не содержит в себе подробного изложения своего как будто основного сюжетного стержня — десятилетней осады и взятия малоазиатского города Трои, или Илиона, соединенными силами европейских греков под предводительством царя Микен Агамемнона. Вместо этого последовательного прагматизма оформитель эпоса применил прием, оцененный по своему достоинству еще в Аристотелевой «Поэтике», взяв лишь один драматический эпизод, разыгравшийся под стенами Трои,— ссору Агамемнона с главным ахейским витязем, вождем южнофессальского племени мирмидонов, Ахиллесом. Именно «Ахиллеида», или, точнее, «Гнев Ахиллеса», и является главным сюжетным остовом поэмы. Однако этот вырез из прагматической цепи событий использован чрезвычайно тонко в художественном отношении. Над ссорой ахейских предводителей и конечной гибелью главного защитника Трои, Гектора, веют начало похода, похищение Парисом-Александром Прекрасной Елены и его трагический конец, смерть самого Ахиллеса и разрушение Илиона. Трагическое дыхание рока висит и над главными героями, и над самим городом Приама. Умирающий Патрокл предвещает Гектору:
Жизнь и тебе на земле остается недолгая: близко, Близко стоит пред тобою и смерть и суровая участь Пасть под рукой Ахиллеса, Эакова мощного внука…
И когда железный перст судьбы простерся над Гектором, он в свою очередь говорит Ахиллесу:

Но трепещи, да не буду тебе я божиим гневом
В оный день, когда Александр и Феб стреловержец
Как ни могучего в Скейских воротах тебя ниспровергнут!

И еще примечательнее, что и сам Ахиллес знает, что ему не вернуться из-под Трои:

Слишком я знаю и сам, что судьбой суждено мне погибнуть
Здесь, далеко от отца и от матери. ..

10

И Гектору ведома судьба родного города:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь я мыслью и сердцем,
Будет некогда день, и погибнет священная Троя,
С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

И все-таки каждый из героев «Илиады» смело идет навстречу своей судьбе — и Ахиллес совершает свои подвиги, и Гектор защищает свою родину.
Если борьба за доступ к Черноморью дала «широкий» сюжет «Илиады», а привлечение фессалийского героя Ахиллеса — «узкий», то завязка троянского цикла, не раз прорывающаяся в гомеровском повествовании, взята из божественного мифа, вскрытого в своих наиболее древних формах Узенером. Похищение Прекрасной Елены «богоданным» Парисом, гнев оскорбленного Менелая И его брата — вот внешний повод к войне, если придерживаться фукидидовской терминологии при классификации причинностей в историческом процессе. Елена, эта классическая красавица древней Греции, имеет, несомненно, божественную родословную, ее культ сохранился в целом ряде мест в классическую эпоху, будучи особенно замечателен в лаконской Терапне. Ее, согласно древним сказаниям, похищал не только Парис, но и Тесей, от которого она была избавлена своими полубожественными братьями Диоскурами. И наконец, дошел еще остаток старинного мифа, впоследствии искаженного и Стесихором, и Еврипидом, где божественная красота сохранила свою незапятнанность, так как Елена на самом доле была унесена Гермесом в Египет, откуда после окончания Троянской войны и возвратилась к своему законному супругу Менелаю. В этом мифологическом отрывке, курьезным образом использованном для морального обеления знаменитой красавицы, так как, согласно дополнительному мотиву, только образ Елены принадлежал Парису, сохранился отголосок древнего мифа о краже похитителем света Гермесом небесной богини Елены. Божественный образ Елены в значительной степени очеловечен у Гомера. И тем не менее оформитель эпоса испытывал некоторую беспомощность, когда перед ним стояла задача описать красоту женщины, из-за которой умирали ахейские и троянские герои. Еще Лессинг указал на значительность эстетического приема, при помощи которого Гомер в первый раз показывает Елену, описывая не прямо ее красоту, а лишь впечатление, произведенное ею на троянских старцев.

Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы
Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:
Истинно вечным богиням она красотою подобна!

И над Еленой тяготеет своеобразный рок. Если гомеровский герой должен сражаться, то героиня должна любить. Пусть она

11

считает себя обладающей взором псицы (Kunopis) за свое прелюбодеяние, пусть она не желает взойти на ложе Париса, когда он оказался побежденным в поединке с ее прежним мужем,—ей приходится ласкать изнеженного сластолюбца, так как этого требует грозная богиня любви, «дивная» Афродита.

Но лишь узрела Елена прекрасную выю Киприды,
Прелести полные перси и страстно блестящие очи,
В ужас пришла…

Елене нужно повиноваться и идти на зов любви:

Ныне пылаю тобою, желания сладкого полный.

Рок любви над Еленой, рок смерти над Ахиллесом, Гектором и даже над почти насильным похитителем ее ласк — Парисом. Так сконструирован у Гомера этот образ легендарной красавицы, которую величайший поэт европейской буржуазии, Гёте, сочетал таинственным браком с доктором Фаустом, своим alter ego и спутником своего творческого пути, а хищники из Ругон-Маккаров Второй империи вывели на опереточные подмостки в виде полуобнаженной кокотки наполеоновского Парижа. От небесной богини до оффенбаховской «Прекрасной Елены» — таков путь одного из самых пленительных и вместе с тем таинственных образов женщины в мировой литературе. Даже античный прообраз средневекового Фауста, полулегендарный соперник христианства Симон, мог сочетаться в глазах своих последователей браком с якобы новым воплощением этого прообраза женской красоты в античном мире, хотя, по злостным инсинуациям христианских полемистов, это новое воплощение было обретено им в каком-то грязном вертепе.
Центр тяжести «гомеровского вопроса», несомненно, связан с вопросом о композиции «Илиады», и само представление о «Гомере» тесно зависит от того или другого решения этого вопроса. Когда Вольф и Лахманн (конец XVIII —первая половина XIX в.) считали, что обе гомеровские поэмы были оформлены только во времена Писистрата и материал для их оформления состоял из отдельных коротких песен, видоизменявшихся и продолжавшихся поколениями певцов (Вольф), или из оформленных до писистратовой эпохи 15 отдельных поэм (Лахманн, для «Илиады»), то это было, с одной стороны, открытым отрицанием «ком-позиционности» гомеровских поэм и грубой механичностью в решении гомеровского вопроса, а с другой — чрезвычайно неясным пониманием сущности «народной» поэзии, на безыменные плечи которой возлагалось все гомеровское творчество. Последнее представление базировалось на взгляде, что народная поэзия есть нечто весьма свободное, бьющее, как родник, из таинственной «народной души». Но уже блестящие исследования Радлова в области

12

северотюркской народной литературы показали, что как раз здесь о «свободе» можно говорить в очень условном смысле. «Сказителем» является далеко не всякий член рода или племени, а только особо одаренный к этому индивид; и не только одаренность,— для сказительства нужна предварительная выучка, посвящение в тайны этого мастерства, связанные со знанием известных loci communes, традиционных приемов при описании целого ряда ситуаций, как-то: рождения героя, его роста, приготовления к бою, выбора и красоты невесты, богатого пира. В социальном смысле здесь имеется выделение полупрофессиональной общественной группы в полуцеховой союз греческих певцов из рода (genos), Гомера, певцов-гомеридов, отчасти напоминающий лесбийский женский союз любительниц лирики во главе со знаменитой Сафо и представляющий собой род общественной группировки, генетически связанной и со скромным «бахши» туркменского кишлака. А в смысле композиционном даже поэзия вообще рождается именно с ограничения «свободы» известным каноном, известной условностью, составляющей логический постулат всякого творчества. Поэтому уже германовская теория «расширения» эпоса из первоначального зерна, определить состав которого есть задача исследователя, теория, собравшая вокруг себя ряд крупных последователей, была по своему существу признанием некоего «плана» в композиции эпоса, так как именно таковым «планом» и был искомый «остов», или «зерно» поэмы. Это уже было отчасти ключом к истине, так как внимание исследователей было остановлено не на «деревьях», не на мало существенных для поэтического анализа противоречиях гомеровских поэм,— ведь выезжал же русский богатырь сразу и из «Индии богатой и Карелушки проклятой»,— а на «лесе», на основном мотиве Ахиллесова гнева, стянувшем все повествование о Троянской войне. Отсюда и Гротова «Ахиллеида», и кропотливые исследования Бете, определившего в размере приблизительно 1500 стихов величину Ахиллесова menis, положенного в основу позднейшей «Илиады». Однако для Бете одного этого первоначального «зерна» оказалось мало, для него понадобилась и «скорлупа» в виде основного вывода следующего содержания: «Наша «Илиада» задумана как письменное произведение, выработана писателем и передавалась только путем письма». Пусть Бете признает и древнюю устную традицию, создавшую поэму об Ахиллесовом гневе, и отдельные малые эпосы о Диомеде, Долоне, погребальных играх на могиле Патрокла, выкупе Гектора, и пусть даже его собственная гипотеза может быть подвергнута ряду критических замечаний, хотя, может быть, она и наиболее удовлетворительна в смысле объяснения существующих фактов,— все же за нею стоит не только ученая аргументация, но и определенный факт художественного восприятия, заключающегося в возможности спора о том, где больше архитектоничности — в Платоновом «Государстве» или Гомеровой «Илиа-

13

де», и в признании, что «патос» позднейшей греческой трагедии предвосхищен Гомером и что даже ей не удалось достичь той глубины «трагического», которая дается в гомеровском эпосе.
В самом деле, огромная кривая, описанная не певцами-гомеридами, а учеными-«гомеридами», от Вольфа и Лахманна до Бете и Ленга, объясняется не только различными аспектами в ученом исследовании, но и тем несомненным фактом, что гомеровскую «Илиаду» можно было для выяснения ее генезиса и анализа ее составных частей подвергнуть тщательному сопоставлению с эпическими произведениями других народностей — с саксонским «Беовульфом», германским фрагментом «Финна» и эпосом о Нибелунгах, эпической поэзией славянских народов, как это сделал Чадвик, с финской «Калевалой», как это сделал Дреруп. Более того, при современном расширении этнологических знаний этот круг сравнений можно было бы значительно расширить, привлекши сюда родословные полинезийцев, героические сказания турецких и монгольских народов или такие перлы западноафриканской феодальной поэзии, как записанный Фробениусом эпос о богатыре Самба Гана и красавице Анналья Ту Бари. Но не следует обманываться относительно удельного веса этого сравнительно-исторического анализа. «Известные общественные формы развития», с которыми связан рост эпоса, будут выяснены; станет столь же ясным состав отдельных апосов, в том числе и «Илиады»; будет даже дана картина миграции и сплетения эпических мотивов, будут указаны специфические приемы эпического творчества, одним словом, будет более или менее точно охарактеризован весь запас эпического материала, выработанный «сказителями» каждой отдельной народности; но один роковой вопрос останется,— почему в смысле эстетической ценности «Илиада» производила и производит гораздо более сильное впечатление на читателя? Конечно, может последовать возражение — только на читателя определенной культуры. Да, но ведь у этого же самого читателя есть и «Песнь о Нибелунгах», и «Песнь о Роланде», и если подобно Трельчу говорить о современной европейской культуре как о некоем синтезе, то совершенно ясно, что доля древних германцев в этой культуре не меньше греческой; но, тем не менее, именно Гомер, а не Нибелунги, именно в Греции человеческое детство «развилось всего прекраснее» (Маркс)3, именно «один народ должен ты изучать, возможность изучать который уже есть высокая слава и выделяющая редкостность,— греков» (Ницше). Как раз на примере «Илиады» ясно сказывается, что по отношению к этой конкретной художественной индивидуальности, какой является гомеровская поэма, одного голого указания на исключительную роль греков и Греции в истории человеческой культуры еще мало, и, может быть, конечным пунктом

3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 12, стр. 737.
14

последнего гомеровского исследования будет некий нерастворимый осадок, подобие недоказуемой математической аксиомы, именем для которого и следует оставить слово «Гомер». Если древняя Греция, по Марксу, прелестна «как никогда не повторяющаяся ступень», то на этой ступени существовал и никогда не повторявшийся поэт, сумевший так оформить эпические предания своего народа, что не только родная ему малоазиатская Иония, но и вся Греция сделала его просто «поэтом», даже не нуждающимся в особом имени. И нарицательное имя может быть собственным. Недаром Шиллер недоумевал, как Гёте мог подвергнуться лахманновскому миражу, хотя, впрочем, автор «Фауста» понемногу обрел в себе веру в живого Гомера. Разумеется, прав в конечном счете Виламовиц: «Пусть для нас станет ясным, что в Гомере как в человеке для нас заключается вовсе немного. Нам важна «Илиада», ее поэт или поэты в ней, поскольку они дали что-то индивидуальное в своих стихах. Имя — звук пустой (Schall und Rauch), и, если все следы его телесного существования сметены, это не может быть поставлено ему в укор. Также и в науке значима лишь истина, которая достигнута: она укрепляется и остается. Тот, кто добыл ее, рано или поздно станет безразличен». Может быть, именно поэтому Пушкин только «старца великого тень чуял смущенной душой». А древний эллин, канонизировавший Гомера в своей литературе и обиходе, желая своеобразно выделить фигуру «поэта», сделал его даже слепым в своей иконографии, как бы подчеркивая гениальность оформителя своего древнего эпоса, сумевшего слепыми глазами увидеть недоступное зрячим. Для определенным образом установленного научного ума могло казаться, что только теории Вольфа — Лахманна открывали двери подлинного научного познания: в них «Гомер» разлагался на более мелкие, как будто лучше осязаемые величины, он как бы атомизировался, и в этом атомизировании и усматривалось решение «гомеровской» проблемы. Но что делать, если этим совершенно не решалась задача понимания «Илиады» как нормы и недосягаемого образа? Именно этим последним путем не «Гомер» (в кавычках), а просто Гомер возвратился в какой-то форме в рамки научного исследования.
Однако у каждого поэта есть своя собственная судьба. Как уже указано Виламовицем, «имя — звук пустой»; и действительно, слову «Гомер» трудно даже придать какое-либо личное звучание,— он скрыт для нас за величественным эпосом «Илиады». Каллин в 680 г. до н. э. знает Гомера, но как автора «Фивиады». Это древнейшее свидетельство о Гомере. Тщательные изыскания того же Виламовица приводят к небогатому результату, что Гомер был уроженцем Смирны, жил и творил на острове Хиосе, где его имя из эолийского Гомар (Omar) стало ионийским Гомер (Omer). Хронологически получается дата около 750 г. до н. э., совпадающая со временем возникновения «Илиады». Таким

15

образом, Гомер — один из немногих мировых поэтов, всецело растворившихся в своем произведении, характер которого таков, что оно эпически объективно и хранит упорное молчание о субъективной личности своего автора. В эпосе увековечен только безымянный, хотя и имеющий свое имя его предшественник, «вдохновенный», «чтимый в народе», «преисполненный бога» Демодок, да и то при сомнительном условии, что мы припишем сказочный эпос «Одиссеи» творцу подлинно героического эпоса «Илиады». А это последнее допущение более чем сомнительно. В упоминании Смирны, как места рождения Гомера, как бы запечатлен и канонизированный на много веков язык эпической поэзии древних греков. Именно этот город служит местом постоянной вражды греков ионийского и эолийского наречий до тех пор, пока ионийцы окончательно не завладели им. И язык греческой эпики остался ионийским с равномерно рассеянной примесью эолизмов. И таковым он удержался, несмотря на начавшееся господство аттицизма в греческой литературе.
В этой безличности Гомера как субъективной личности и в его личной индивидуальности как творца «Илиады» запечатлевается и самый характер эпоса. Он глубоко аристократичен — терситы для него противны и смешны, но там, где он уходит от шума ахейско-троянской распри, маленькая копия которой видна и на мастерски исполненном Гефестом щите Ахиллеса:

Рыщут и Злоба, и Смута, и страшная Смерть между ними:
Держит она то пронзенного, то непрошенного ловит,
Или убитого за ногу тело волочит по сече;
Риза на персях ее обагровлена кровью людскою,

там он видит и другие картины — труда пахарей, жнецов, виноградарей, пастухов, труда, благословенного великим поэтом, и пляски юношей и дев, где

В круге их отрок прелестный по звонкорокочущей лире
Сладко перстами бряцал, припевая прекрасно под струны
Голосом нежным. ..

Так и своего предшественника, более безвестного, чем Демодок, вырезывает на Ахиллесовом щите творец «Илиады». Эта эпическая объективность за грохотом бури и ссорами басилеев видит и нечто более твердое и вечное — постоянный героизм человеческого труда. И кажется, что не Ахиллес, вооруженный Гефестовым щитом, отправился в бой на погибель троянцев, а Гомер, с «Илиадой» в качестве божественного щита, величественно и спокойно, как его гекзаметр, стоит в первом ряду героев не человекоубийственных войн, а творцов великих произведений мировой литературы. Ибо древний грек был настолько мудр, что «героем был для него не только великий воин, но и великий деятель в человеческой жизни».

Подготовлено по изданию:

Преображенский Петр Федорович
В мире античных образов / Под ред. С.Д. Сказкина, С.Л.Утченко. Изд. 2-е. М: Едиториал УРСС, 2004. — 152 с.
ISBN 5-354-00910-3
© П. Ф. Преображенский, 1965, 2004
© Едиториал УРСС, 2004

Гомер

Гомер (греч. Ὅμηρος, лат. Homerus) — первый и наиболее известный из древнегреческих поэтов, признанный основоположник европейской литературы. Ему приписывается создание классических поэм — «Илиады» и «Одиссеи». Согласно сообщению ряда античных авторов (в том числе Цицерона), поэмы Гомера были впервые собраны воедино и записаны по указанию афинского тирана Писистрата или его сына Гиппарха (VI в. до н.э.). «Одно или несколько лиц, мужчина или женщина» — так представляет Гомера Энциклопедия научной фантастики под редакцией Клюта и Лэнгфорда. Немного шаржированное, но в общем-то верное отражение того, что знает о Гомере современная наука, то есть ничего. Действительно, споры о том, был ли автор «Илиады» и «Одиссеи» один, или же их по меньшей мере двое, идут ещё с XVIII века. А предположение Сэмюела Батлера (в 1892), что Гомер был женщиной, остаётся чрезвычайно популярным в англоязычном мире. Роберт Грейвс вообще был убеждён, что автор «Одиссеи» — героиня этой же поэмы Навсикая, дочь царя феаков.

По сути Гомер является легендарной личностью, поскольку о нём самом и о его жизни не имеется никаких достоверных сведений. Некоторые считали его современником Троянской войны (начало XII в. до н.э.). Геродот относил время Гомера приблизительно к IX в. до н.э. (по словам Геродота, Гомер жил за 400 лет до него). Большинство современных учёных склонно считать, что Гомер жил в VIII веке до нашей эры, указывая в качестве основного места его пребывания Хиос или какой-либо другой регион Ионии на побережье Малой Азии.

Право считаться его родиной оспаривали многие города и земли. На эту тему имеется знаменитое двустишие:

Ратуют семь городов за исток многомудрый Гомера:

Смирна, Хиос, Колофон, Саламин, Родос, Аргос и Афины.

Названные семь не исчерпывают, впрочем, списка городов-претендентов. Как сообщают Геродот и Павсаний, умер Гомер на острове Иос архипелага Киклады. Вероятно, «Илиада» и «Одиссея» были сложены на малоазийском побережье Греции, заселённом ионийскими племенами, или на одном из прилегающих островов. Впрочем, гомеровский диалект не даёт точных сведений о национальной принадлежности Гомера, так как представляет собой сочетание ионийского и эолийского диалектов древнегреческого языка.

Покрыто тайной и имя сказителя (писаной литературы ещё не существовало). Значение имени «Гомер» (оно впервые встречается в VII веке до н. э., когда Каллин Эфесский назвал его автором «Фиваиды») пытались объяснить ещё в античности, предлагались варианты «заложник» (Гесихий), «следующий за» (Аристотель) или «слепец» (Эфор Кимский), позднее высказывались предложения приписать ему значение „слагатель“ или „аккомпаниатор“. Некоторые считают, что в своей ионийской форме имя Ομηρος — практически наверняка реальное личное имя, другие (например Энциклопедия Брокгауза и Ефрона) полагают иначе:

Всё же форма имени (его прозрачная этимология от homo — «с» и корня ar — «прилаживать», сравни hodegos — «путеводитель», от hodog «путь» и корня ag — «вести») обличает в нём героя-эпонима так называемых гомеридов, древнейшей школы эпических певцов-сказителей, к которым он относился так же, как и несомненно мифический Дедал к дедалидам, древнейшей школе ваятелей.

Традиционно Гомер изображается слепцом. Наиболее вероятно, что это представление исходит не из реальных фактов жизни Гомера, а представляет собой реконструкцию, характерную для жанра античной биографии. Поскольку многие выдающиеся легендарные прорицатели и певцы были слепыми (например, Тиресий), по античной логике, связывавшей пророческий и поэтический дар, предположение о слепоте Гомера выглядело весьма правдоподобным. Кроме того, певец Демодок в «Одиссее» слепой от рождения, что также могло восприниматься автобиографично. В любом случае, уже начиная с эллинистических времён в искусстве Гомер изображался в виде вдохновенного слепого старца. Лучшим бюстом Гомера, по мнению энциклопедии Брокгауза и Ефрона, является бюст в Сансуси, вероятно, произведение родосской школы.

Уже во времена классической эпохи Древней Греции Гомер считался классиком и прародителем литературы. Система образования была построена на изучении поэм Гомера. Они заучивались частично или даже полностью, по их темам устраивались декламации. Эта система была заимствована Римом, где место Гомера с I в. н. э. занял Вергилий. Главное произведение римской литературы — героический эпос «Энеида» Вергилия представляет собой подражание «Одиссее» (первые 6 книг) и «Илиаде» (последние 6 книг). Влияние гомеровских поэм можно усмотреть практически во всех произведениях античной литературы.

Во времена средневековья в Европе Гомер был почти забыт (в первую очередь, из-за незнания древнегреческого языка), однако сюжет Троянской войны оставался хорошо известен благодаря латинским романам Дарета и Диктиса.

В Византии же Гомера читали и тщательно изучали. До настоящего времени сохранились десятки полных византийских рукописей гомеровских поэм, что беспрецедентно для произведений античной литературы. Кроме того, византийские учёные переписывали, компилировали и создавали схолии и комментарии к Гомеру. Комментарий архиепископа Евстафия к «Илиаде» и «Одиссее» в современном критическом издании занимает семь томов.

В последний период существования Византийской империи и после её крушения греческие рукописи и учёные попадают на Запад, и эпоха Возрождения заново открывает для себя Гомера. Данте Алигьери помещает Гомера в первый круг Ада как добродетельного нехристианина.

В России фрагменты из Гомера переводил ещё Ломоносов, первый большой стихотворный перевод (шесть книг «Илиады» александрийским стихом) принадлежит Ермилу Кострову (1787). Особенно важны для русской культуры переводы «Илиады» Николая Гнедича (закончен в 1829), который был выполнен с оригинала с особенной тщательностью и очень талантливо (по отзывам Пушкина и Белинского), и «Одиссеи» В.А. Жуковского.

Помимо «Илиады» и «Одиссеи» Гомеру приписывали целый ряд более поздних стихотворений и поэм, автором которых он никак не мог быть, ряд из них — «Гомеровы гимны», «Война мышей и лягушек» («Батрахомиомахия») — мы включили в библиографию.

Фантастическое в творчестве автора

Разница между двумя поэмами ярко проявляется как раз в отношении к фантастическому. В «Илиаде» мы встречаем разве что семейные сцены между небожителями да их вмешательство в войну (впрочем, невидимое для смертных). В 18-ой песни упоминаются помощницы Гефеста, девы, сделанные из золота:

…прислужницы, под руки взявши владыку,

Шли золотые, живым подобные девам прекрасным,

Кои исполнены разумом, силу имеют и голос,

И которых бессмертные знанию дел изучили.

Это место часто называют первым в мировой литературе изображением роботов (андроидов).

Троянская война (с участием богов) — одна из сюжетных линий дилогии Дэна Симмонса «Троя».

«Одиссея» же изобилует волшебными предметами, магическими действиями, чудесными местами. Каждый остров, посещённый Одиссеем, это вариант потустороннего мира. Путешествует Одиссей и в настоящий потусторонний (загробный) мир, ко входу в Аид. Чтобы достичь его, плывёт на юг, но при этом оказывается почему-то далеко на Севере, в стране киммерийцев, где царит вечный сумрак. Там, где Коцит и Флегетон вливаются в Ахеронт, Одиссей свежей кровью приманивает мертвецов, бесплотные тени, потерявшие память о земной жизни. Среди пришедших (их приходится отгонять мечом) и мать Одиссея — а он даже не знал, что она умерла. Однако он ждёт одного нужного — прорицателя Тиресия. Тиресию он даёт напиться жертвенной крови и получает пророчество о своём дальнейшем пути. После этого он даёт кровь матери, которая рассказывает ему о домашних делах, а затем Ахиллу и Агамемнону (что Агамемнон убит, Одиссей тоже не знает). В ответ на замечание Ахиллу, что он здесь царствует над мёртвыми, тот говорит, что лучше быть последним батраком на этом свете, чем царём на том. На сегодняшний вкус это наиболее впечатляющий эпизод поэмы.

Теряют память лотофаги, поедатели лотоса, но зато приобретают блаженство. Теряют память, а равно и человеческий облик околдованные Цирцеей спутники Одиссея, но это колдовство обратимо.

Само слово «одиссея» превратилось в нарицательное, обозначающее путешествие, сопряжённое с опасными приключениями. Одиссей стал восприниматься как образец вечного путешественника, одержимого жаждой странствий и поисками неизведанного (хотя в поэме он плывёт на родину и даже отказывается от предложенного бессмертия ради возвращения домой).

«Одиссея» стала сюжетным архетипом для жанра «фантастического путешествия», от «Аргонавтики» Аполлония Родосского и пародийной «Правдивой истории» Лукиана до «Путешествий Гулливера» Свифта и «Необыкновенных путешествий» Жюля Верна.

ГОМЕР БЫЛ ЗОРЧЕ НАС | Наука и жизнь

Исследователи творчества А. С. Пушкина потратили немало труда, прежде чем расшифровали найденное в рукописях поэта и тщательно зачеркнутое им двустишие:
Крив был Гнедич поэт,

Общеизвестный бюст слепого Гомера является копией со знаменитой статуи обожествленного поэта, стоявшей в храме Гомера в Александрии.

Монета IV века до н. э., отчеканенная на острове Хиос, где, по преданию, был похоронен Гомер. На монете — имя Гомера и его изображение с широко открытыми зоркими глазами.

Бронзовый бюст зрячего Гомера (IV век до н. э.) — копия с более древнего мраморного изображения. Музей города Модены, Италия.

преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом

схож и его перевод.

А. С. Пушкин язвительно подшутил над Н. И. Гнедичем, взявшим на себя величайший и никем более в России не повторенный труд — перевод «Илиады» с древнегреческого на русский язык. Понимая, что такая, даже шуточная эпиграмма несправедлива, поэт никому ее не показал и старательно замазал. Мы ее знаем только потому, что от «пушкинистов» невозможно скрыться даже Пушкину! Но о «слепом Гомере» он написал вполне искренне, поскольку еще со времен Лицея помнил — как и все мы из школьного учебника древней истории — прекрасный бюст слепого поэта, созданный в Александрии в эпоху эллинизма, через шесть-семь столетий после смерти Гомера. Конечно, скульптор не знал, как выглядел великий поэт в действительности. Но почему он решил, что Гомер был слепым? Ведь слепота — величайшее несчастье, она лишает человека знания о бесконечном разнообразии форм и цветов мира! Давайте задумаемся, смогли бы реализовать свой талант Шекспир, Байрон, Пушкин, если бы они родились слепыми? Могут ли слепцы создавать великие литературные произведения, поражающие читателя особо зоркой наблюдательностью и изощренной многоцветностью художественной палитры?

Античные «кинохроники»

До нашего времени дошли две поэмы Гомера общим объемом более 50 печатных листов. Они позволили миллионам и миллионам читателей всех времен и народов оценить по достоинству замечательные особенности его творчества, в числе которых — удивительная точность описаний, образность, живость и яркость сцен. Но еще сильнее поражают читателя постоянные «крупные и мелкие планы», замечательные «пейзажные зарисовки» и разноцветность картин, проходящих в поэмах бесконечной чередой. Может ли слепец сказать:

Так от широкого веяла,

сыплясь по гладкому току,

Черные скачут бобы

иль зеленые зерна гороха…

Может ли даже гениальный слепой поэт так верно передать мгновенный взгляд пловца, подброшенного штормовой волной:

Поднятый кверху волной

и взглянувши быстро вперед,

Невдали пред собою увидел он землю…

Действительно, это ощущение знакомо всем, кто плавал в штормящем море, оно длится всего лишь мгновение, но Гомер передал его с предельной точностью. А как объяснить такие словно бы «вставленные в рамку» пейзажные зарисовки:

В зимнюю пору громовержец

Кронион восходит и,

Ветры все успокоивши,

сыплет снег непрерывный,

Гор высочайших главы

и утесов верхи покрывая,

И цветущие степи, и тучные пахарей нивы;

Сыплется снег на брега

и на пристани моря седого,

Волны его, набежав, поглощают…

А вот наблюдение, сделанное, можно сказать, «под увеличительным стеклом»:

Если полипа из ложа ветвистого

силою вырвешь,

Множество крупинок камня

к его прилепляется ножкам…

В современной минералогии используется термин «жирный блеск»: он встречается у минералов довольно редко и характерен для полированного известняка. Студентов-геологов учат видеть этот специфический блеск. Но Гомер его уже заметил. Вот как выглядит у него описание сидений, изготовленных из белого греческого известняка и отполированных античными задами:

. ..он сел на обтесанных, гладких, широких

Камнях у двери высокой,

служивших седалищем; белых,

Ярко сиявших, как будто

помазанных маслом…

Наконец, у Гомера можно найти буквально «кадры документальной кинохроники», передающие такие ужасные детали кровопролитной битвы, что волосы поднимаются от ужаса:

С громом упал он,

копье упадавшему в сердце воткнулось,

Сердце его, трепеща,

потрясло и копейное древко!..

Описать, как колеблется торчащее из тела копье в ритме проколотого им умирающего сердца, — за всю историю поэзии на такое оказался способным один лишь великий Гомер. Но для этого он просто должен был видеть.

Седое железо

Цвет буквально брызжет со страниц «Илиады» и «Одиссеи». У каждого героя поэм — своя цветовая гамма: Зевс — чернобровый, Афина — светлоокая, царь Менелай — светловласый, великий воин Ахилл — русокудрый, красавица Хрисеида — черноокая и т. д. Какой удивительной цветовой точностью обладал Гомер, если он отличал «светловласых» от «русокудрых». Здесь можно вспомнить, что Ахилл был царем мирмикийцев, а развалины древнегреческих городов Ахиллия и Мирмикия раскопаны археологами на берегу Керченского пролива, где издавна обитали русоволосые скифы, могучие воины. Не текла ли в жилах Ахилла протославянская кровь?

Поражает точность цветовых характеристик металлов: олово — белое, медь — багряная, а вот железо… Знаете ли вы, какой цвет имеет железо? Ведь этот вопрос оказался не под силу даже современным специалистам: технические справочники уныло сообщают, что у железа цвет… железно-серый. Не нашлось у инженеров подходящих слов, слишком беден технический язык. А вот Гомер нашел точное определение: в его поэмах железо — седое. Конечно, это блестящее поэтическое сравнение, о такой находке мог бы мечтать любой поэт… Но для этого необходимы зоркие глаза, нужно видеть! Поэмы Гомера — несомненное свидетельство того, что первый поэт мира был наблюдательнее и зорче нас.

Наверное, если бы Гомер действительно был слеп, в его поэмах главенствовали бы звук, осязание и запах, а зрительные ассоциации были бы подавлены. Когда я провел подсчет зрительных, звуковых, осязательных и запаховых ассоциаций, то оказалось, что Гомер 85-90 процентов информации о внешнем мире передает на основе зрительного восприятия, около 10 процентов приходится на слух, остальное — на осязание и запах. Такое распределение характерно для вполне здорового человека, которому зрение поставляет до 90 процентов информации об окружающем мире.

А почему, собственно, принято считать Гомера слепым? Ведь древние греки не сомневались в том, что он был зрячим. Более двухсот лет его поэмы передавались из поколения в поколение бродячими певцами-аэдами. В VI веке до н. э. они были впервые записаны по приказанию афинского тирана Писистрата. Еще через столетие появились первые скульптурные изображения Гомера. Конечно, никто не знал, как он выглядел на самом деле, но изображали его на всех древних бюстах вполне нормальным зрячим человеком.

Кто «ослепил» Гомера?

По преданию, Гомер был похоронен на острове Хиос. Сохранились монеты с Хиоса, относящиеся к IV веку до н. э.; Гомер на них изображен похожим на Зевса, с широко открытыми зрячими глазами (см. фото). В музее города Модены в Италии хранится бронзовый бюст той же эпохи, где сохранилась надпись с именем Гомера. Предполагают, что этот бюст - копия с более древнего мраморного изображения. В музее Неаполя стоит мраморный бюст Гомера IV века до н. э. — и тоже без всяких следов слепоты. Известны и другие древние изображения зрячего поэта, но все они созданы до эпохи эллинизма, начало которой положил Александр Македонский.

Почему же в наше время так широко распространено мнение о «слепом Гомере»? Когда оно появилось и почему? Ведь древним грекам такая мысль и в голову не приходила. Оказывается, представление о «великом слепце» возникло в Александрии, знаменитом городе, построенном Александром Македонским и ставшем мировым центром эллинистической культуры.

Плутарх рассказывает, что Александр во всех походах не расставался с текстом «Илиады» и называл поэму своей величайшей драгоценностью. Завоевав Египет, Александр решил основать там большой город и назвать его своим именем. Зодчие уже нашли для города подходящее место, но Александру во сне явился сам Гомер в образе почтенного старца с седыми волосами; он встал около Александра и прочитал ему стихи из «Одиссеи»:

На море шумно-широком

находится остров, лежащий

Против Египта;

его именуют там жители — Фарос…

Пристань находится верная там,

из которой большие

В море выходят суда,

запасенные темной водою.

Александр немедленно отправился на Фарос и увидел местность, удивительно подходящую для постройки большого города, — с рекой и прекрасной гаванью. Царь воскликнул, что Гомер, достойный восхищения во всех отношениях, вдобавок ко всему — мудрейший зодчий. Он приказал тут же начертить план города, сообразуясь с местностью. Под рукой не оказалось мела, и тогда зодчие сделали разметку ячменной мукой. Так зимой 332-331 годов до н. э. была основана Александрия, столица греко-египетского государства Птолемеев и крупнейший центр эллинистической культуры. Естественно, что в центре города был поставлен храм Гомера, а сам поэт был обожествлен.

И вот интеллектуалам и многочисленным философам Александрии старые изображения Гомера показались как бы… недостаточно интересными. Бог-поэт, вероятно, по их мнению, должен был выглядеть не как обычный смертный, а как-то иначе. Но как? Изощренные в спорах и дискуссиях философы эпохи эллинизма, воспитанные на Платоне и Аристотеле, любили подчеркивать превосходство «зрячести слепоты» избранных над «слепотой зрячести» малограмотной и бескультурной массы. Для элитарного восприятия образ слепого основоположника мировой литературы оказался очень привлекательным. И Гомер в храме был изображен… слепым.

Гомерический смех Демодока

До нашего времени дошло более 20 копий знаменитого бюста, созданного ваятелями Александрии и установленного Птолемеем IV Филопатором ((222-204 гг. до н. э.) в храме Гомера. Значит, таких копий в древности было создано гораздо больше. К мнению и вкусам, исходящим из Александрии и из прославленной Александрийской библиотеки, прислушивался весь просвещенный мир эллинистической культуры. Ведь древнегреческие философы лишь умозрительно пришли к мысли о существовании атома. И если мысль человека всесильна, то и зрение основоположнику поэзии совсем необязательно, он формирует мир из головы — готовым и совершенным, примерно так же, как Зевс произвел Афину-Палладу.

Мнение о слепоте поэта подтверждалось, кроме того, стихами самого Гомера о слепом от рождения знаменитом певце Демодоке. И сейчас исследователи творчества Гомера считают строки из «Одиссеи», посвященные Демодоку, автобиографичными:

Муза его при рождении

злом и добром одарила —

Очи затмила его,

даровала за то сладкопенье.

Думается, что если Демодок был слеп от рождения и не знал, что такое цвета и формы окружающего мира, то прообразом Гомера он быть никак не может. Судите сами: в игривой и даже эротической песне Демодока о том, как хромой бог-кузнец Гефест поймал железной сетью жену-изменницу Афродиту в объятиях бога войны красавца Арея, полностью отсутствуют цвет, свет, форма предметов и их описание. Но зато именно в песне слепого от рождения поэта и певца Демодока с небывалой для поэм Гомера силой проявился звук. Все знают выражение «гомерический смех», но никто не обратил внимание на тот факт, что этот знаменитый смех — создание не Гомера, а Демодока. Ведь только в его песне боги дважды «поднимают смех несказанный», а попросту говоря, буквально умирают от смеха, глядя на опутанных железной сетью незадачливых любовников, лежащих на ложе Гефеста.

Песнь Демодока — классический пример того, как слепой поэт фиксирует внимание слушателей на действии и звуке. Похоже, что Гомер вставил в свою поэму песнь слепца в качестве «развлекательной программы», но сделал это корректно и безупречно, с точки зрения даже современной этики, указав имя автора песни и органично включив ее в описание веселого народного праздника.

Итак, Гомер, как мне представляется, не был слепым. Конечно, он мог ослепнуть в старости, но на его творчестве это никак не отразилось. Его поэмы доносят до нас сквозь непроглядный мрак времени формы, краски, блеск и свет древнего мира, создавая удивительное ощущение прорыва через тысячелетия. Это чувство выразил А. С. Пушкин, отозвавшийся в печати на перевод «Илиады» знаменитым двустишием:

Слышу умолкнувший звук

божественной эллинской речи,

Старца великого тень чую смущенной душой.

Разъясните мысль Гераклита: «Гомер был не прав, молясь, чтобы борьба исчезла с лица земли; ибо, если бы его молитва исполнилась, все вещи пог

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования

«Южный федеральный университет»

Институт истории и международных отношений

Эссе

На тему: «Разъясните мысль Гераклита: «Гомер был не прав, молясь, чтобы борьба исчезла с лица земли; ибо, если бы его молитва исполнилась, все вещи погибли бы».

Работу подготовил – Сугак Д.Д. студент 1 курса 4 группы

Преподаватель – Иванов А.В.

Ростов-на-Дону, 2019

Мольба о том, чтобы из мира исчезла борьба, вполне естественна для среднестатистического человека с обыденным мировоззрением. Именно поэтому Гомер, хоть и поэт, но не философ, подобный Гераклиту, но при этом человек с вполне обыденным мировоззрением. Хотя можно сказать, что Гомер был очень осведомленным и образованным человеком в сравнении с каким-нибудь греческим мелким земледельцем, который и базовой грамотностью мог не обладать. Ну и если я уже начал говорить об обыденном мировоззрении, а точнее о месте в подобном воззрении на мир отношения к борьбе, разрушениям, войнам и тому подобному. Для большинства людей это отношение будет заведомо отрицательным, это легко объясняется тем, что все из перечисленных явлений могут повредить или даже разрушить привычный порядок их жизни, уничтожить то, что они ценят. Следовательно, подобное заставит кардинально измениться их представления об окружающем мире, к которому придется приспосабливаться, что неизбежно, но трудно и малоприятно для человека как на психическом, так и на физическом уровне. Такие изменения часто оставляют определенный отпечаток на человеке.

Но речь шла о человеке, который что-то или кого-то потерял. Однако, отрицательное отношение к борьбе, кровопролитию и тому подобному обуславливается также и естественным инстинктом самосохранения, так как явления, названные выше, легко могут причинить физический вред человеку или привести к летальному исходу.

В чем же конфликт воззрений Гераклита и описанного выше обыденного взгляда, неужели для него войны и кровопролитие — это явления, которые можно назвать положительными?

Ответ на этот вопрос сравнительно прост. В философии Гераклита борьба есть естественная часть мира, и даже больше!  Для этого древнегреческого философа борьба, а точнее разрушение, которое естественным образом связана с первым понятием, является основой мироздания. Это чрезвычайно важно и будет раскрыто мной чуть позже, но сейчас немного о другом. Ответ на вопрос действительно оказался прост. Для Гераклита отношение к разрушению и борьбе далеко не негативное, как у большинства людей, но и не абсолютно положительное, все-таки он не одобряет войны и кровопролитие, не призывает к ним, хотя он признает, что война остается самым эффективным методом в решении международных конфликтов:

 «Но должно знать, что война всеобща, что, правда есть раздор и что все возникает через борьбу и по необходимости… Война есть отец всего, царь всего. Она сделала одних богами, других людьми, одних рабами, других свободными».

Его отношение ко всему этому скорее как к чему-то естественному и само собой разумеющемуся, то есть это отношение принятия, потому что он не может осуждать то, что лежит в основе его представления о мире. Значимость борьбы для Гераклита мы можем понять из этих его слов:

«Расходящееся сходится, и из различных (тонов) образуется прекраснейшая гармония, и все возникает через борьбу».

Хорошо. Мы разобрались с этим вопросом, но закономерно возникает следующий. Почему разрушение и борьба стали основой мироздания в представлении Гераклита?

Для ответа на данный вопрос требуется обратиться к биографии Гераклита. Что же она может нам рассказать?

К несчастью совсем немного. Ни точной даты рождения, ни даты смерти до нас не дошли. Его акме приходиться на шестьдесят девятую Олимпиаду, что позволило историкам установить предположительные даты жизни Гераклита, это 544-483 гг. до н.э. О его же положении в социуме известно несколько больше. Гераклит Эфесский происходил из рода басилевсов, царей-жрецов, однако, во времена жизни философа они обладали лишь номинальной властью, но даже от этого он отказался в пользу своего брата, так как видел основной целью в своей жизни познание окружающего мира. Важную роль в формировании взглядов сыграло то, что после отречения от власти и встречи с непониманием его идей современным ему обществом он озлобился на людей, на так называемую им «толпу», и стал жить изгоем в бедной хижине в горах. Из-за такого выбора им места для проживания он естественным образом стал свидетелем нескольких разорений Эфеса, военных конфликтов близь этого города. А, следовательно, картины человеческой жестокости, разрушений и многого подобного были ему крайне знакомы, что не могло не отразиться на его философских идеях и концепциях.

Пример гомеровского мировоззрения | GraduateWay

Гомеровское мировоззрение

            Большинство социологов придерживались мнения, что история, хотя и является неотъемлемым измерением культуры, не является ни детерминированной, ни пассивной. История не детерминистична, поскольку считается просто множеством событий, запертых в пространстве и времени. Это тоже не пассив. Великие эпохи древних цивилизаций, кажется, указывают на влияние колоссальной руки истории.

Из-за абстрактного характера истории ее двоякие характеристики остаются непримиримыми.Это кажущееся противоречие не должно стать препятствием для правильного понимания реальных исторических событий, ибо эти события являются реальными материализациями культурных ценностей и верований. Именно тогда можно придать абстрактной «истории» другое измерение. История есть зеркало или отраженный образ культурных мировоззрений. Как выразился Тойнби, «единственное средство для разрешения противоречий, присущих самому понятию (истории), — найти смысл его фактического результата, его следствий» (Тойнби, 262).

Тогда можно предположить, что культурные верования и ценности встроены в мировоззрения, которые затем отражаются через призму истории. Зачем делать акцент на истории, когда мировоззрения являются реальным воплощением ценностей и убеждений? Ответ довольно прост. Многие мировоззрения на самом деле сформированы историческими событиями (такими как переселение евреев в Святую Землю, приход Гитлера к власти и т. д.). Одно событие может стать настолько важным для одной или многих групп людей, что в будущем оно станет источником предприимчивости и мотивации.

Гомеровское мировоззрение

            Древняя Греция никогда не была бездействующей фигурой в античном мире. Он был домом для многих известных праздников, мест и событий. Среди которых были греческие олимпийцы, Парфенон, Оракул Аполлона в Дельфах, праздник Диониса и многие другие. В основе всех этих физических проявлений культуры лежало гомеровское мировоззрение.

            Гомеровское мировоззрение никогда не было частной собственностью Гомера, автора «Илиады» и «Одиссеи».Скорее, Гомер был воплощением верований и ценностей, которыми дорожили греки до завоевания Греции римлянами в 186 г. до н.э. Проще говоря, гомеровское мировоззрение не может быть ни описано, ни определено во всей полноте (Cunningham and Reich, 41). Это мировоззрение делает акцент на действительности, а не на философских триангуляциях, вопреки тому, что думает большинство людей. Явным плодом гомеровского мировоззрения была его способность соединять философию и действительность. Развитие не зависело ни от культурных моделей, ни от «веры».

Честь

            Идея унижения была постоянной опасностью для греческой мысли и идеалов. Для обычного древнего грека свобода — это символ чести (Cunningham and Reich, 72). Идея быть подчиненным варварской сущности является извращением человеческой природы. Это неприятие варварства само по себе было полным проявлением негодования против тирании и подчинения. Обратите внимание, что когда ионийские города в Малой Азии подчинились власти персов, «полуостровные» греки заклеймили их трусами, существами, утратившими свою свободу и, в конечном счете, честь.То же самое можно сказать и о персидском вторжении на греческий полуостров. Когда Афины были сожжены дотла персидскими войсками, афиняне бежали в Спарту. Другие греки никогда не считали их робкими, поскольку афиняне постоянно стремились положить конец персидскому гнету (обратите внимание также на то, что афиняне никогда не думали о сдаче персам даже после того, как их город был сожжен).

Слава

            Гомеровское мировоззрение представляет три различных аспекта концепции славы (Cunningham and Reich, 155).Вот такие:

1)      Беззаветное почитание божественных богов считается славным трудом. Многие жрецы и жрицы во времена Перикла были высоко награждены за свои славные подвиги — подвиги, носившие религиозный характер;

2)      Военные достижения также считаются славными. Идея смерти или успеха проникла в мысли большинства греков. Если кто-то преуспевает, он получает славу. Если кто-то умирает в бою, он создает славу. Одним из примеров была битва при Фермопилах.Около 9000 греков (в том числе 300 спартанцев) более двух дней защищали перевал Фермопилы от персидских полчищ. Однако на третий день, когда поражение на стороне греков было очевидным, большинство из них бежало. Только спартанцы остались защищать перевал. Все погибли, таким образом получив себе славу;

3)      Успехи в искусстве философии и естественных науках также считаются славными. Когда один человек вносит большой вклад в дело человечества, он считается посланником богов; таким образом, обретая славу.Например, когда Солон создал афинские законы для обуздания тирании, ему было отведено особое место в совете богов после его смерти. Украшение было в виде специальной церемонии для умерших.

Гомеровское мировоззрение — это не просто абстрактное представление культурных верований и ценностей. Она сама по себе является суммой всего, что есть, что есть и что будет – составной частью древнегреческой культуры.

Работы цитируются

Каннингем, Лоуренс С. и Джон Райх. Культура и ценности.Нью-Йорк: Penguin Books, 2001.

.

Тойнби, Арнольд. История мира. Лондон: издательство MacMillan Publishing Company, 1989.

.

Это сочинение написал однокурсник. Вы можете использовать его в качестве руководства или образца для написать свою собственную статью, но не забудьте цитируй правильно. Не отправьте его как свой собственный, так как это будет считаться плагиатом.

Нужен индивидуальный образец эссе, написанный специально для удовлетворения ваших требования?

Выберите квалифицированного эксперта по вашей теме и получите оригинальную работу без плагиата отчет

Заказ нестандартная бумага Без предоплаты

Основные черты гомеровского мировоззрения • Распутин.орг

Гомеровское мировоззрение напоминает ортодоксальную греческую точку зрения (Cunningham & Reich 39). Гомеровское представление о земном шаре характеризовалось гладким и округлым выступом земли, окруженным бесконечным морским потоком. В соответствии с чрезмерным представлением считалось, что земное плато находится среди Океана.

Считалось, что солнце, особая луна и определенные звезды восходят из ваших краев, связанных с Океаном. Считалось, что вышеупомянутые божественные тела двигались по дуге в определенном небе, прежде чем обосноваться в Океане.Точно так же Гомер считал, что воля Греции была особым центром на планете. Считалось, что районы за пределами Греции в конечном итоге оказались на периферии всего мира. Людей из-за пределов Португалии воспринимали как нецивилизованных.

Другой основной чертой гомеровского мировоззрения является наличие метафизических черт, а также связанных с восточными мировоззрениями (Cunningham & Reich 42). Превышение подразумевает, что ни одна из характеристик не видит абсолютного разделения между живым и неживым мирами.Например, в гомеровских эпосах антропологические боги были организованы в сообщества и родословные, подобные человеческим обществам и даже родословным.

Кроме того, следует отметить, что мировоззрение Гомера в основном не лишено высших существ (Cunningham & Reich 43). Например, Гомер считал, что мужчины и женщины могут преуспевать только тогда, когда боги доказывают свою сторону. Точно так же Гомер считал, что человеческой жизнью управляет сверхъестественная сила. Гомер назвал эту силу удачей.В начале г., Греция г., авторы упомянули, что Клотос, Атропос и Лахесис управляли жизнью людей.

Процитировано работ

Каннингем, Лоуренс и Джон Райх. Части для культуры и даже ценности: обзор с гуманитариями, 7-е издание . Биркенсток, Бостон, Массачусетс: Wadsworth/Cengage Mastering, 2010. Печать.

мир Гомера — Стивен Хикс, доктор философии.

Продолжая вопрос о том, почему философия начинается с Фалеса, мы возвращаемся к дофилософскому миру Гомера.

Считается, что Гомер жил в 800–700 годах до н. э., за столетие или два до Фалеса (родился около 624 г. до н. э.). Гомера «Илиада» и «Одиссея » являются великолепным выражением архаической греческой культуры и имеют неоценимое значение для греческого мышления о человеческой жизни и ее месте во Вселенной.

Я хочу сосредоточиться на одном крупном событии Илиаде , чтобы проиллюстрировать дофилософский, но сложный взгляд на реальность.

Почему погиб Гектор?

Мы можем представить его отца Приама в муках, задающих этот вопрос.И его жена делает то же самое. И его сын позже, когда он вырастет.

Гектор умер, потому что его убил Ахиллес.

Почему Ахиллес убил его? В широком контексте греки воевали с троянцами. Конкретный контекст заключается в том, что Ахиллес хотел отомстить за смерть Патрокла. В каждом случае мы можем проследить причинно-следственную цепочку.

В широком контексте: Почему воевали греки и троянцы? Поскольку Парис и Елена влюбились друг в друга, Менелай стал мстительным рогоносцем, Агамемнон имел большие амбиции к власти, Ахиллес жаждал славы и так далее.В мире Гомера у нас есть ключевые мотивы, которые управляют человеческими действиями — Любовь, Месть, Власть, Слава — разыгрываемые через этих ключевых репрезентативных личностей.

В конкретном контексте: Почему был убит Патрокл? Потому что он был молодым человеком, который хотел проявить себя, Ахиллес дулся в своей палатке, Агамемнон украл девушку и так далее.

Пока все это натуралистическое объяснение с точки зрения человеческой деятельности. В сложном взаимодействии человеческие желания и мотивы, действия и реакции вызывают крупные события, такие как Троянская война, и конкретные события, такие как смерть Гектора.

Но история Гомера сложнее, потому что боги также являются важной частью каузальной матрицы.

В преддверии великой битвы между Ахиллесом и Гектором Гомер обращает наше внимание на богов и богинь, за которыми все наблюдают с большим интересом. Зевс видит, как Ахиллес гонится за Гектором, и разрывается между любовью к Гектору и восхищением Ахиллесом. Кому он должен отдать предпочтение? Зевс находит напряжение невыносимым и обращается к остальным за советом:

«Подойдите, бессмертные, обдумайте это. Принимать решение.
Либо мы спасем человека от смерти и спасем ему жизнь
, либо сразим его, наконец, здесь, от рук Ахилла» (22:206-209)

Афина протестует, и Зевс соглашается с ней, что Гектор должен умереть, говоря ей:

«Иди.
Делай так, как подсказывает тебе твой собственный порыв. Больше не сдерживайся».
Итак, он запустил уже готовую к действию Афину —
вниз богиня, сметенная со скалистых пиков Олимпа. (22: 200-223)

Затем Афина обманывает Гектора, выдавая себя за его брата Деифоба, заставляя Гектора перестать бежать и позволяя Ахиллесу поймать его и убить.

Каковы же тогда метафизические уроки гомеровского мира?

Во-первых, натуралистическая человеческая деятельность сама по себе не вызывает событий на земле. Боги и богини являются активными участниками, и важны их желания, решения и действия: Зевс мог решить иначе, Афина могла поменяться привязанностями, и, следовательно, судьба Гектора и исход Троянской войны могли быть совсем другими. .

Второе и тесно связанное с ним: в мире Гомера сверхъестественное является более могущественной и важной причинной силой.Если боги решат против чего-то, этого не произойдет. И если боги решат, что что-то должно произойти, это произойдет. Человеческая свобода воли — меньшая сила.

Третьей темой у Гомера является то, что боги и богини часто причудливы и разделены между собой. Зевс часто движим своими переменчивыми страстями. Он вступает в ссоры с Афиной и остальными. Следовательно, в мире природы нет стабильного и предсказуемого причинного порядка. (Понятие Судьбы у Гомера есть, но оно непоследовательно и его роль не ясна — по крайней мере, мне.)

Четвертый момент, о котором стоит упомянуть, касается этики в мире Гомера: люди поклоняются богам не потому, что они моральны , а потому что они сильны . Боги далеки от нравственного восхищения и подвержены широкому спектру пороков и слабостей. Так каковы же источник и цель справедливости и других нравственно важных реалий? Понятия правильного и неправильного не чужды богам, но боги не являются этически ясными или последовательными ни в словах, ни в делах. А поскольку люди также не являются этически ясными или последовательными, место морали во вселенной в лучшем случае шатко.Аморальная сила, по-видимому, правит как естественным миром, так и за его пределами.

Абстрактно говоря, в мировоззрении Гомера мы имеем пять имплицитных метафизических и этических тезисов:

*Сверхъестественная причинность является частью объяснения природных явлений.
*Сверхъестественная причинность более мощная , чем естественная причинность.
*Сверхъестественное личное .
*Следовательно, сверхъестественная причинность иногда причудлива и, таким образом, непоследовательна и, таким образом, делает долгосрочное предсказание ненадежным .
*Следовательно, этика — это в основном вопрос силы — почитай богов и королей не не потому, что они справедливы, а потому что они могущественны .

Теперь мы готовы к революции, инициированной Фалесом (ок. 624 — ок. 546 г. до н. э.). Что, если мы будем отрицать некоторые или все эти пять пунктов? Как бы выглядело наше представление о мире?

РЕШЕНИЕ: Гомеровское мировоззрение — Studypool

ГОМЕРОВСКИЙ ВЗГЛЯД НА МИР 2

Гомеровское мировоззрение

Гомеровское мировоззрение относится к убеждениям людей относительно своего мира.Для

Например, гомеровское мировоззрение склонно полагать, что успех человека в жизни основан на божественном

.

благословения (Саришулис, 2016). Основываясь на этом восприятии, люди сделают все, что смогут

.

, чтобы они угодили своим богам в обмен на их благословения. Кроме того, восприятие мира

Гомера также был основан на сверхъестественных способностях. Гомеровское мировоззрение воспринималось определенным

события за гранью их понимания. По сути, эта точка зрения считала сверхъестественными событиями

, такие как смерть, не поддаются контролю со стороны человека (Slattery, 2013). Таких событий, по Гомеру,

диктуют жизнь людей, и поэтому они известны как судьба. Хотя многие из

персонажа «Илиады» могли свободно верить во что угодно, многие из них

, похоже, борются с судьбой за свою жизнь. Персонажи «Илиады» видят вмешавшихся богов

в их повседневных событиях и предопределяющих их судьбу.

Главной темой «Илиады» является судьба и свобода воли.С самого начала Илиада

отображает своих персонажей, которые изо всех сил пытаются найти свою судьбу, принимая свою судьбу, сражаясь,

и допрос. В идеале солдаты в «Илиаде» беспокоятся о своей судьбе на войне, но

считают, что даже если они умрут, воля Зевса будет исполнена (Stevens, 2013).

В идеале «Илиада» дает важные сведения о невозможности спрятаться от судьбы. По сути,

тема судьбы может быть применена в современной жизни в силу надежды.Хотя символы в

Илиада в ужасе от судьбы, им позволено иметь индивидуальную свободную волю. Свобода воли позволяет

один, чтобы выбрать, что они хотят сделать и достичь. В современной жизни свобода воли позволяет людям

выбирают между добром и злом, что, в свою очередь, диктует судьба после жизни. Добрые дела воспринимаются до

угоди Богу и даруй индивидуальное наслаждение в жизни после смерти. С другой стороны, плохие дела

наказываются истязанием духа умершего в аду.Образ Ахиллеса — это образ

вопросов | AskPhilosophers.org

Кажется, это простой вопрос. И разумный человек мог бы ожидать какой-то ясной формулировки критерия, отделяющего гомеровскую поэзию (или любую другую поэзию, если на то пошло) от философской теории. Итак, с самого начала интересно осознать, что даже в древности требовалось некоторое время, чтобы прийти к консенсусу относительно отношений между двумя видами дискурса.

Одним из первых древних греков, составивших интеллектуальную историю, был софист Гиппий, которого мы знаем сегодня по довольно нелестным изображениям его Платоном в «Большом Гиппии» и «Малом Гиппии» (названия, которые, кстати, лишь указывают на то, что первый диалог длиннее из двух, а последний короче). Сократ быстро расправляется с Гиппием в диалогах, но в реальной жизни он был интеллектуально честолюбив и предприимчив. Его история мысли сегодня утеряна, но она предшествовала любой истории Платона или Аристотеля и, по-видимому, включала в себя философов и поэтов в сопоставимом количестве.

Платон, со своей стороны, не был историком; но есть некоторые разделы двух диалогов, Теэтета и Софиста, которые обрисовывают общие очертания истории философии. В этом наброске «Теэтета» Парменид и сочувствующие элеатские мыслители противопоставляются одной стороне, отрицающей реальность естественных изменений, против давней традиции теоретиков природы, согласно которым изменение является сущностью природы. Сократ помещает Протагора в эту традицию наряду с Гераклитом; а затем, к удивлению, он говорит, что традиция началась с Гомера и строки в «Илиаде» о том, что Океан является отцом всего.Таким образом, Платону кажется удобным думать о своих интеллектуальных предках как о недифференцированной группе, включающей как «официальных» философов, так и поэтов.

Аристотель возвращается к той же самой цитате из Гомера в Книге I его «Метафизики» во время собственного обзора философской традиции. Однако линия Гомера не впечатляет Аристотеля. Он обрезает философскую традицию, чтобы такие рассказчики оставались вне мейнстрима. Мы, оглядываясь назад, наверняка понимаем его мотивы.Мы унаследовали аристотелевский способ разделения писателей на философов и нефилософов.

Но как сформулировать это различие?

Согласно одному влиятельному различию, мифические версии учений, данные Гомером и другими поэтами, трактуются как вещи, которые имели место невероятно давно. Законы природы у Гомера отличаются от тех, что действуют в философских теориях, хотя бы потому, что они описывают мир, его объекты и процессы, посредством которых он изменяется, которых больше не существует.Мир мифов действовал по принципам, которые сегодня не действуют. Гомер сказал: «Все было водой» или почти так сказал, когда говорил об Океане и его супруге Тефии как о происхождении всего; Фалес, как символический философ, сказал почти то же самое, но также и нечто совершенно другое, когда объявил: «Все есть вода». Для Фалеса вода была и остается природой материи; для Гомера вода была исходным принципом, когда мир действовал согласно законам, теперь исчезла.

Различие не является устойчивым в этих терминах. Красиво так описано, но не совсем верно. Что-то мифическое цепляется за мысль Фалеса, как мы видим в его утверждении, что «все вещи полны богов». Есть правда в обнаружении шагов к философской метафизике и науке в высказываниях, приписываемых Фалесу; но разница между ним и Гомером не так очевидна, как можно было бы подумать с помощью простых формулировок.

Я лично считаю, хотя другие ученые могут с этим не согласиться, что Платон и Аристотель старались отличить философию от гомеровской мифической поэзии.Например, в своем более позднем диалоге «Софист» Платон заставляет Странника из Элеи жаловаться на то, что прежние философы говорили рассказами, как будто их ученики были еще детьми. Кажется, он хочет, чтобы задачей философии было движение от мифического дискурса к чему-то более логичному, возможно, менее антропоморфному. И все же есть что-то гомерическое в том, что говорит этот Странник в «Софисте», несмотря на все его усилия, направленные против этого.

Если вам абсолютно необходима простая формулировка перехода от Гомера к Фалесу, вы могли бы сделать и хуже, чем сказать: Философы ищут объяснения и описания мира, применимые везде и во все времена; Гомер и его коллеги-поэты воображают, что некоторые рассказы когда-то были правдой, а теперь уже нет.Но я предлагаю вам использовать эту формулировку с осторожностью и, как я уже сказал, только в том случае, если вам абсолютно необходим какой-то простой способ сформулировать разницу.

Гомер против христианского идеала человека

По мере того, как западная культура становится все более и более постхристианской, неудивительно, что она будет иметь все большее сходство со своими дохристианскими корнями. Одной из доминирующих культурных сил, сформировавших классическое греческое мировоззрение, были эпические поэмы Гомера. Гомер представляет себе космос, порожденный хаосом, где порядок является отклонением, а не нормой. [1] Антропоморфные и капризные греческие боги аморальны, а перспективы загробной жизни мрачны. [2] В таком хаотичном мире — недалеко от мира, представляемого многими современными философами — идеальный мужчина — это тот, кто достаточно силен и умен, чтобы выжить и получить то, что он хочет. Этот идеал проявляется в эпической поэме Гомера «Одиссея», в персонаже Одиссее, который использует свою силу и хитрость, чтобы пережить свое бурное путешествие домой и отомстить женихам, которые ухаживали за его женой и досаждали его семье в его отсутствие.Этот гомеровский идеал человека как корыстного выжившего резко контрастирует с христианским идеалом человека, Богочеловека Иисуса Христа, который отказывается от мирских удобств и полагает свою жизнь за других.

Гомер был поэтом языческой древности, чьи повествовательные описания Троянской войны и возвращения ахейских воинов, особенно Одиссея, в наибольшей степени сформировали образование и мировоззрение древних греков. В первую очередь Платон нападает на Гомера в «Республике » года в своей обличительной речи против искажения поэзии. [3] Влияние мифологии было повсеместным в искусстве, архитектуре и обрядах греческой жизни и обеспечило основное повествование, формирующее философское и моральное воображение греков, выросших на этих историях. В отсутствие систематической философии и этики мифы Гомера дали грекам образное представление о том, как устроен мир, и модель человеческого поведения. Платон не ошибался, считая влияние мифов чрезвычайно важным для общества.

Из множества героев, восхваляемых Гомером, Одиссей получает наибольшее внимание, занимая видное место как в «Илиаде» , так и в «Одиссее» .В первом случае хитрый Одиссей предпочтительнее храброго и могущественного Аякса, чтобы получить доспехи Ахилла, инцидент, который Томас Булфинч интерпретирует как греки, «ставящие мудрость выше доблести». [4] Как повествовательный наследник Ахиллеса, Одиссей является более близким героем, чем почти неуязвимый полубог, которого он сменил. Одиссей переживает более сильных Ахиллеса и Аякса благодаря своей хитрости и решимости, и в конечном итоге именно план Одиссея с троянским конем приводит к захвату Трои и его прозвищу «разоритель городов».«Одиссей — один из немногих ахейских героев, которые вернулись домой во время опасной Ностой или вернулись из Трои, и эта история составляет основную часть повествования Гомера Одиссея . [5]

Путешествие Одиссея домой через кишащие монстрами моря под гневом мстительных богов раскрывает хаотичную природу мифологического космоса. Морские путешествия непредсказуемы не только из-за погоды, но и из-за островов, населенных циклопами, чародейками и шестиголовыми чудовищами.Некоторые из этих испытаний неизбежны, как в случае со Сциллой и Харибдой, через которые Одиссей должен пройти, чтобы вернуться домой. Но во многих случаях «нет веской причины для его мучений», — замечает Джон Марк Рейнольдс. «Это просто воля богов и несчастье Одиссея». [6] Одиссея Гомера , таким образом, предполагает пессимистический взгляд на мир. Холли Ордуэй замечает, что «в основе своей мир, каким его представляли греки-язычники, был хаотичным, непредсказуемым и опасным. [7] Из этого мы можем сделать вывод о более широкой космологической структуре греческого общества, в котором хаос является существенной чертой вселенной и против которого номос, или условное общество, является хрупким усилием людей, просто пытающихся выжить. . [8] До идеи logos , или неслучайного порядка и разума, древним грекам оставалось еще несколько столетий.

Начало Odyssey представляет собой рассказ о смерти и разладе, соизмеримом с хаотичным космосом.После краткого воззвания к музам, отметившим беспокойное возвращение Одиссея домой, сцена переходит к совету олимпийских богов. Боги оплакивают смерть Агамемнона, убийство которого любовником его жены по возвращении из Трои боги не смогли предотвратить. Отсутствие Посейдона в совете позволяет Афине составить прошение от имени Одиссея, которого Посейдон ненавидит за то, что тот убил его сына Полифема. Зевс поддерживает просьбу Афины и отправляет Гермеса направить нимфу Калипсо, чтобы освободить Одиссея, которого она держала в плену.Эта вступительная сцена показывает, что боги не могут обеспечить стабильную основу для греческого космоса, поскольку они не всесильны и их воли не едины. Как лаконично отмечает Ордуэй: «Ни один из них не является творцом космоса; ни один из них не является всемогущим или мудрым, и уж точно никто из них не является хорошим». [9]

Гомеровское изображение Аида, царства мертвых, дает не больше ответственности и утешения, чем боги для беспокойной души. Это царство теней.Рейнольдс описывает посещение Одиссеем подземного мира как раскрытие «безнадежной судьбы человеческих мертвецов», в которой «вся слава, завоеванная в Троянской войне, ничего не значит перед лицом смерти». [10] Тень Ахиллеса описывает землю мертвых как место, «где обитают бесчувственные мертвецы, простые подражания погибшим смертным». [11] Когда Одиссей пытается ободрить Ахиллеса, говоря: «и теперь в этом месте ты имеешь великую власть над мертвыми», Ахиллес отвечает: «О сияющий Одиссей, никогда не пытайся утешить меня за то, что я умираю. Лучше я пойду за плугом в качестве раба к другому человеку, которому не наделили земли и не на что жить, чем буду царем над всеми погибшими мертвецами». [12] Если даже величайшие из мертвых оплакивают свое тяжелое положение, а самые прославленные мирские достижения не имеют значения для чьей-либо вечной судьбы, то загробная жизнь мало чем может служить для направления человеческих жизней, кроме как побуждать их избегать смерти до тех пор, пока насколько это возможно. Позднее Платон осудит утверждение Ахиллеса за то, что оно сделало людей трусливыми, ценящими жизнь больше, чем честь или долг. [13]

В рамках этого пессимистического мировоззрения, без надежды или направления сверху или снизу, Гомер излагает идеал человека, который ставит во главу угла навыки выживания — особенно силу, хитрость и решительность — в ущерб объективным моральным принципам. Ричард Мартин замечает: «Самое поразительное для современного человека — это идея о том, что герои [Гомера] не обязательно морально безупречны… Одиссей может умышленно и без угрызений совести привести к гибели многих, и все же считается образцом стойкости, мастерства, или выносливость. [14] Эти похвальные качества подчеркнуты во многих эпитетах, данных Одиссею в поэмах Гомера. Его описывают как сильного: богоподобного, великого, мастера, выносливого, известного копейщика, великого опытного старого участника кампании, разорителя городов. Он хитер, многопланов, хитер, человек на все случаи жизни, человек искусный во всех способах борьбы, человек, подобный самому Зевсу, для совета, человек многих ресурсов, сообразительный, мудрый и находчивый. Он решительный, стойкий, стойкий, человек многих печалей, человек многих путей, странник.Эпитеты, наиболее близкие к нравственному содержанию, — «благородный», «доблестный» и «великая слава ахейцев», но они в первую очередь применяются по отношению к силе, мужеству и хитрости Одиссея во время Троянской войны.

В то время как большинство его эпитетов сосредоточены на его хитрости, хитрости Одиссея было бы недостаточно без силы, чтобы выжить в суровом и изменчивом гомеровском мире. Кораблекрушение из-за гнева Посейдона, Одиссей несколько дней бьется в бурю, прежде чем он сможет доплыть до берега земли фаяков. Вернувшись на Итаку, именно сила Одиссея, а также его уловка позволяют ему превзойти женихов в стрельбе и последующей битве. Гомер подчеркивает, что Одиссей — единственный, кто может натянуть лук и завершить состязание по стрельбе, ясно доказывая физическое превосходство своего героя над соперниками.

Хотя физическая сила является необходимым условием, ее самой по себе недостаточно для выживания, и изобретательность должна вмешаться там, где сила и мужество терпят неудачу. [15] Это особенно видно в случае с циклопом Полифемом. Именно высокомерие Одиссея привело его и многих его людей в ловушку в пещере гиганта, но именно хитрость Одиссея вытащила любого из них живым. Одиссей удерживает людей от нападения на циклопа во сне, понимая, что без него у них нет возможности сдвинуть валун от входа в пещеру. Вместо этого они решают ослепить циклопа и сбежать на животе его овец, когда они выходят на пастбище.Одиссей добавляет дополнительную уловку, говоря Полифему, что его зовут «Никто», так что, когда Полифем позовет на помощь, он ее не получит.

Решительность — последнее качество, необходимое для выживания в мире греческих мифов. Несколько раз Одиссей мог предаться смерти — от отчаяния от того, что его унесло ветром из виду, когда его люди открыли мешок ветров, от отчаяния плыть по обломкам после того, как его плот потерпел крушение Посейдон, или от капитуляции перед желаниями. Калипсо или Цирцеи и оставаться с богинями, а не возвращаться домой. [16] Его железная воля гордо демонстрируется на протяжении всей истории, и внимательные зрители не могли не заметить его.

В то время как выживание имеет большое значение для гомеровского героя, следующая величайшая вещь — это возможность осуществить свои желания славы и богатства. Гомер подчеркивает, что, покинув Трою, Одиссей и его люди совершают набег на невинную деревню по пути домой. Гомер также подчеркивает, что дары фаяков более ценны, чем то, что Одиссей мог привезти из Трои.Телемах отправляется в собственное путешествие, чтобы снискать славу и принести домой подарки. Одиссею недостаточно оставаться в безвестности на острове с богиней в качестве игрушки. Он хочет вернуться в свою землю и царство, живя в сравнительной славе и богатстве по сравнению с окружающими.

Неудивительно, что такая аморальная стяжательность является частью греческого идеала, когда их боги демонстрируют те же характеристики. Цитируя Ордуэя, «как показано в рассказах, боги не были нравственными существами; они не были принципиально заинтересованы в вашем благе; а мифы полны историй о смертных женщинах, которых Зевс изнасиловал, изменил или ужасным образом убил другими богами и богинями без всякой на то причины. [17] Если ни боги, ни загробная жизнь не предлагают какой-либо ответственности, действия людей должны быть направлены на максимизацию личной выгоды, пока они могут. Любое благочестие обычно столь же корыстно.

Моральные ценности не являются убедительными в Odyssey. Сострадание небрежно отброшено мимолетным описанием Одиссея, напавшего на киконцев по возвращении из Трои: «Я разграбил их город и убил их людей, и из их города, взяв их жен и многое имущество, мы разделили их. [18] Единственное раскаяние от этого случая в том, что они не ушли достаточно быстро, чтобы избежать расправы. Кроме того, восхваляется Автоликос, «благородный» деверь Одиссея, который «превзошел всех людей в воровстве и искусстве клятвы [клятвопреступления]» и которого бог Гермес благословил за все свои жертвы. [19] Верность вызывает восхищение, но больше как восхваление железной воли, чем из моральных соображений. Одиссея хвалят за то, что он вынослив и настойчив в своем стремлении вернуться домой, но он счастливо спит с богинями, которых встречает на своем пути, в том числе после того, как было объявлено о его освобождении из Калипсо.Даже трагический недостаток высокомерия Одиссея, из-за которого он попадает в неприятности с циклопами, когда Одиссей ждет в пещере вопреки настоянию своих людей и когда он выкрикивает в ответ его имя, пока они убегают, осуждается скорее за его неблагоприятную ценность для выживания, чем за что-то изначально неправильное с гордостью. В этом случае хитрость частично способна компенсировать высокомерие, поскольку Одиссей может обмануть циклопа и сбежать на животе овцы чудовища. Физическая или интеллектуальная сила может, по крайней мере частично, компенсировать моральные недостатки.

Христианский идеал человека сформирован совершенно другой основополагающей историей, историей сотворения, грехопадения, искупления и спасительной работы Иисуса Христа. Христианство считает, что всемогущий Бог создал вселенную и что первоначальный замысел мира и человека был добрым. Бог дал человеку свободную волю, чтобы Его творения могли быть более похожими на Него. Когда его творения впали в грех, Бог не отвернулся от них, а послал Своего Сына, Иисуса, родиться среди людей, прожить совершенную жизнь и умереть в качестве жертвы, чтобы искупить грехи всего человечества.Благодаря искупительной работе Христа человек может жить вечно в славе с Богом после своей смерти. В христианском мировоззрении Иисус — идеальный человек. Христиане призваны быть похожими на Христа, взять свой крест и следовать за Ним в смирении и служении другим.

Иисус проявляет многие из тех же качеств, что и Одиссей, но направляет их к совершенно другим целям. В то время как Иисус силен – способен воскрешать мертвых и успокаивать море, кроме того, что выгоняет купцов из храма кнутом – он кроток, позволяя маленьким детям сидеть у себя на коленях.Хотя Иисус достаточно хитер, чтобы превзойти фарисеев и даже самого сатану в спорах, он использует свою проницательность, чтобы задавать вопросы и давать ответы, которые его жаждущая аудитория должна услышать. Решительная воля Иисуса ведет его к смерти, а не от нее. И хотя Иисус «не почел хищением быть равным Богу», он снизошел до того, чтобы принять роль раба в подобии человеков, смирив себя и став «послушным даже до смерти, и смерти крестной». [20] Это правда, что Бог впоследствии возвышает Иисуса и получает похвалу от людей мира, но этот процесс сопровождался самыми унизительными и мучительными страданиями, какие только можно себе представить: общение с божеством было нарушено, когда Иисус спустился в ад до своего воскресения в третий день.

Неудивительно, что гомеровская мифология и христианство имеют схожие идеальные качества, ибо только хорошие качества могут сделать человека способным на что-либо. Кто может представить себе мир, в котором превозносятся слабость, глупость и бесхарактерность? Но в равной степени не должно удивлять и то, что различия в космологии, теологии и телеологии двух мировоззрений приводят к радикально разным основополагающим нарративам. Один верит в то, что можно ухватиться за то, что можно в конечном итоге тщетной борьбе с хаосом, а другой уверенно держится за неизбежную победу логоса над хаосом и всем, что ему подчинилось.

  • Подписаться

    Эта работа является частью задания «Мужество, сила и надежда» (осень 2018 г.). Выпуск доступен как в печатном, так и в цифровом формате (Kindle, Nook и epub.)

    Вы можете приобрести собственную копию этого издания в любимом интернет-магазине или подписаться на «Неожиданный журнал» и сэкономить.

    Нажмите, чтобы подписаться

Информация о цитировании

Джозайя Петерсон.«Гомеровское противостояние христианскому идеалу человека». Неожиданный журнал 1, вып. 3. (Осень): 123-136.

Прямая ссылка: https://anunexpectedjournal.com/the-homeric-versus-the-christian-ideal-of-man/


Примечания:

[1] Холли Ордуэй, «Платон и Аристотель» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[2] Холли Ордуэй, «Греческий миф» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[3] Платон, Республика , перевод Робина Уотерфилда (Нью-Йорк: Oxford World’s Classics, 2008), 72–93.

[4] Томас Булфинч, Мифология (Нью-Йорк: Random House, 1934), 184.

[5] Гомер, Одиссея , перевод Ричарда Латтимора (Нью-Йорк: Harper, 2007), 4.

[6] Джон Марк Рейнольдс, Когда Афины встретили Иерусалим (Даунерс-Гроув, Иллинойс: IVP Academic, 2009), 26.

[7] Холли Ордуэй, «Греческий миф» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[8] Холли Ордуэй, «Платон и Аристотель» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[9] Холли Ордуэй, «Греческий миф» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[10] Рейнольдс, 26-27.

[11] Гомер, 180.

[12] Гомер, 180.

[13] Платон, 80.

[14] Ричард Мартин, «Введение», Илиада Гомера , перевод Ричарда Латтимора, (Чикаго: University of Chicago Press, 2011), 26.

[15] Ричард Латтимор, «Введение», Гомер, Одиссея , перевод Ричарда Латтимора (Нью-Йорк: Harper, 2007), 8-9.

[16] Верно, что, покидая острова богинь, Одиссей отказывается от своего рода бессмертия. Это можно интерпретировать как высокомерие Одиссея, мешающее его выживанию, или просто то, что Одиссей считает жизнь в безвестности рабом богини мало чем отличающейся от загробной жизни, которой он пытается избежать.

[17] Холли Ордуэй, «Греческий миф» (лекция, APOL 5330: Хьюстонский баптистский университет, 2018 г.).

[18] Гомер, 138.

[19] Там же., 292.

[20] Филиппийцам 2:6-9 (KJV)

Этика и война в «Илиаде» Гомера

ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ: Эгисто Сани (CC)

Это выступление было сделано в марте 2012 года президентом Совета Карнеги Джоэлом Розенталем на ежегодном зимнем семинаре выходного дня Совета по гуманитарным наукам штата Мэн в Боудойн-колледже, Брансуик, штат Мэн.

Когда я учился в 9-м классе, впервые сталкиваясь с Илиадой , у меня было два вопроса. Во-первых, почему так важно, чтобы мы читали так называемую классику? Во-вторых, что такое классика? Только сейчас, спустя столько лет, я наконец могу ответить на эти вопросы.

Мы читаем классиков, потому что они рассказывают нам нечто важное о человеческой природе. Классический текст живет, потому что затрагивает неизменную истину человеческого опыта. Классика — это машина времени. Это позволяет нам путешествовать во времени и между культурами; и оно говорит с нами на языке, который мы признаем существенным, непреходящим и истинным. Мировая история — это история насилия и войн, и «Илиада» остается исходным ориентиром для нашего понимания человеческого измерения войны.

Как сказала Кэролайн Александер в своем выступлении на Совете Карнеги пару лет назад, эпопея Илиады — это гораздо больше, чем «рассказ о слащавости». Стихотворение предлагает нам задуматься о природе самой войны и применении силы, поскольку она формирует наше понимание добродетелей, таких как честь и ответственность, и пороков, таких как чрезмерная гордость, месть и жестокость.

Я хочу сосредоточить свои замечания на вопросах, поднятых Симоной Вейль в ее эссе « Илиада , или Поэма силы», написанном в 1939 году во Франции.Работая под сенью нацистских и фашистских режимов, которые превозносили военную мощь и считали слабость сродни болезни, Вейль спрашивал: Является ли сила неизбежно всеконтролирующей и злонамеренной? Или его можно приручить? Можно ли, по словам Вейля, «научиться не восхищаться силой, не ненавидеть врага…»?

Мое внимание связано с новым вниманием к этим вопросам со стороны Стивена Пинкера и других, которые используют исторические данные и идеи из науки о мозге и моральной психологии, чтобы предположить, что насилие находится в упадке.В своей новой книге «Лучшие ангелы нашей природы » Пинкер использует статистические данные, чтобы показать, что на протяжении веков люди стали менее склонны убивать друг друга и заниматься варварскими и жестокими действиями. По словам Пинкера, «жестокие обычаи, когда-то распространенные, были упразднены: каннибализм, человеческие жертвоприношения, сожжение еретиков, рабство движимого имущества, карательные увечья, садистские казни». Смертность в боях во всем мире резко снизилась: уровень смертности упал с 300 на 100 000 населения мира во время Второй мировой войны… до менее 1 на 100 000 в 21 веке.Пинкер не предполагает, что мы достигаем состояния вечного покоя. Скорее, он заключает: «…мы все еще питаем таких демонов, как жадность, доминирование, месть и самообман. Но у нас также есть способности, которые их подавляют, такие как самоконтроль, сочувствие, разум и чувство справедливости». Именно эти последние способности, кажется, побеждают.

Провокационный аргумент Пинкера предполагает, что мы могли бы извлечь пользу из пересмотра общепринятых представлений о человеческих импульсах к конфликту и сотрудничеству. Вейль, как и многие до нее, подчеркивает низменные, вульгарные инстинкты, побуждающие нас сражаться не только ради самообороны, но и ради завоевания.Однако может ли быть так, что люди запрограммированы на сотрудничество так же, как и на конфликты? В конце концов, разве выживание человечества не зависит от сотрудничества не меньше, если не больше, чем от конфликта?

Пинкер приводит нас к рассмотрению аспектов как природы, так и воспитания, которые подчеркивают способность к сотрудничеству. «Природный» аргумент в пользу сотрудничества предполагает, что мы серьезно относимся к моральному инстинкту сопереживания и к человеческому разуму. Аргумент «воспитания» в пользу сотрудничества предполагает, что стандарты и ожидания развились в свете опыта — что человеческое общество создало новые правила и новые институты, отражающие своего рода моральную эволюцию.Как бы мы ни отвечали на эти вопросы, кажется логичным сначала посоветоваться с Гомером. Гомер дает точку отсчета, точку отсчета. Хотим ли мы аргументировать нравственный прогресс, когда дело доходит до применения силы, насилия и войны? Это вопрос, который стоит рассмотреть.

Реализм

Вейль начинает с напоминания о теме Гомера:

Настоящий герой, настоящий субъект, центр «Илиады» — сила. Сила, применяемая человеком, сила, порабощающая человека, сила, перед которой человеческая плоть сжимается.В этой работе человеческий дух во все времена показан видоизмененным в связи с его отношениями с силой, сметенным, ослепленным той самой силой, с которой, как ему казалось, он мог справиться, деформированным под тяжестью силы, которой он подчиняется. Тем мечтателям, которые считали, что сила, благодаря прогрессу, вскоре уйдет в прошлое, «Илиада» могла явиться историческим документом; для других, чья способность узнавать более остра и ощущать силу, сегодня, как и вчера, в самом центре человеческой истории Илиада является чистейшим и прекраснейшим из зеркал.

Ценность Илиады по Вейлю — это реализм Гомера, его несентиментальное отношение к войне. Царит беспредел. Вожди, солдаты и особенно боги принимают варварство как ни в чем не бывало. Я уверен, что вас, как и меня, поразило множество графических описаний пронзания копьем, потрошения и тому подобного. Подробно описываются вены, артерии, сухожилия и жизненно важные органы по мере того, как погибает бесчисленное количество жизней. Часть текста пропитана кровью. Бернард Нокс в своем «Введении» к изданию Fagles упоминает сцену, которая запомнилась мне в этом отношении: сцена убийства Патроклом Тестора: 90 003

Патрокл, поднявшись рядом с ним, пронзил его правую челюсть,
Так сильно вонзил наконечник копья между зубами
Он зацепил его этим наконечником за перила колесницы,
Подняв, вытащил троянца, когда рыболов уселся
на выступающий скальный выступ тащит из моря рыбу,
благородный улов, с леской и блестящим бронзовым крючком.
Итак, копьем Патрокл сбил его с машины,
его рот разинул вокруг сверкающего острия
и перевернул его лицом вниз, сначала
замертво, когда он упал, дыхание его жизни сдуло.
(14:480)

И если этого было недостаточно, Патрокл продолжает отправлять еще 10 троянцев в следующих нескольких строках, акцентируя внимание на убийстве Эрилая:

он бросил камень и тот попал ему между глаз
и весь череп человека раскололся в его тяжелом шлеме,
вниз троянец рухнул на землю головой вниз
и сокрушительная Смерть поглотила его труп.
(14:490)

Война — это ад. Вы получаете картину. Что удивляет современного читателя, так это то, насколько обыденным это кажется и как бесцеремонно это воспринимается.

Гомер выходит за рамки жестокости, чтобы указать на другой элемент войны, столь же важный для нашего понимания войны. Хотя война может быть адом, она также опьяняет. Это наполняет нас адреналином. Поскольку она требует стольких усилий и самопожертвования, поскольку она наполняет людей возвышенными представлениями о долге и товариществе, война становится благородной и даже прекрасной.Это место, как говорит Гомер, «где люди обретают славу».

В Книге 2 Гомер пишет:

Ее щит из молний ослеплял, кружась вокруг нее,
Стремительная Афина пронеслась сквозь аргосские армии,
гнала воинов сильнее, хлестала ярость сражающихся
в сердце каждого ахейца — их уже не остановить,
обезумевших от войны и борьбы. Теперь вдруг
битва взволновала их больше, чем дорога домой,
чем плавание полых кораблей в родную милую землю.

Когда пронзительный огонь пронзает большие массивы дерева
высоко на горном хребте, и пламя вспыхивает за много миль
так от марширующих войск пламя бронзовой брони,
великолепное и сверхчеловеческое, вспыхнуло по земле,
вспыхнуло в воздухе чтобы поразить небеса.
(2:532)

Война связывает людей во множестве тяжелых обстоятельств, которые невозможно повторить. Они становятся привлеченными, если не зависимы от его энергии. Современные журналисты очень подробно изучили этот ответ. Кристофер Хеджес написал книгу «Война — это сила, которая придает нам смысл », в которой он описывает войну как «наркотик» и средство, вызывающее «похоть и страсти». Он описывает причудливую красоту войны — «похоть очей», — которая ценит устрашающие зрелища военных машин и их разрушительную мощь.(Если кто-нибудь из вас когда-либо стоял на мостике авианосца или видел военно-морской флот в море, вы поймете, что он имеет в виду: мощь и грузоподъемность этих кораблей — потрясающее зрелище.) Хеджес подчеркивает ту солидарность, которую возникает среди людей, которые связаны мощными инструментами, которыми они владеют, и опасностями, с которыми они сталкиваются вместе.

Себастьян Юнгер поднимает эти темы в своей недавней книге «: Война », основанной на его журналистском опыте службы в армии США в Афганистане.В выступлении в Совете Карнеги Юнгер сказал: «Я приехал туда и подумал, что это будет захватывающе, гламурно и напряженно, быть репортером в зоне боевых действий — и все это было. заинтересовался вот этим [странная реальность]: Война — ужасная вещь. Она убивает людей, она разрушает общества — это просто явно плохо. Мы все согласны с этим. Так почему же она так привлекательна для некоторых людей? это о людях, особенно о мужчинах…?»

Юнгер размышляет о различных факторах, привлекающих людей к войне: острые ощущения, приключения, долг, братство.Опыт войны интенсивен, и некоторые не могут отпустить его. Получивший премию Оскар фильм The Hurt Locker был посвящен теме магнетического притяжения к войне. В конце фильма главный герой, который неоднократно добровольно вызывался на самую опасную работу, которую только можно вообразить, и выжил, не может вынести мирного дома после окончания своего срока службы. Он должен вернуться. Как мотылек к огню, он увлекается опасностью и борьбой.

Бернард Нокс так резюмирует реализм Гомера: «Три тысячи лет не изменили в этом отношении положение человека.Мы по-прежнему любовники и жертвы воли к насилию, и до тех пор, пока мы таковыми, Гомера будут читать как вернейшего ее истолкователя». (Фаглес, 29). Часть «любовник» может быть трудно принять, но было бы глупо отрицать.

Война как судьба

Помимо извращенной тяги к войне, существует также глубоко укоренившееся представление о том, что война неизбежна. Фридрих Ницше назвал человеческую природу источником этого принятия.Существует, как сказал Ницше, неизбежная воля к власти. Древние и современные политические философы выражают эту мысль по-разному. Фукидид заметил, что люди прибегают к войне по трем причинам: интересы (имеется в виду материальная выгода), страх и честь. Томас Гоббс заметил, что в естественном состоянии — то есть в естественном мире — нет контролирующей власти. Согласно Гоббсу, мы живем в анархичном и нестабильном мире, где в досовременные времена жизнь была «одинокой, противной, жестокой и короткой.«Современные реалисты понимают эту идею в том смысле, что мы живем в мире конкуренции и постоянных угроз, которые создают структурную дилемму безопасности. Мы никогда не можем доверять противникам, чтобы они не использовали свое преимущество. Поэтому мы всегда должны быть готовы бороться, чтобы сохранить нашу позицию власти.

Гомер представляет войну как выбор богов. Таким образом, война кажется силой, недостижимой для человека, каким-то образом предопределенной, предопределенной и неизбежной. Например, Ахиллес соглашается присоединиться к битве, чтобы отомстить за смерть Патрокла, только после того, как его побудит богиня Фетида и дар доспехов, которые она дарует от имени богов.Когда Ахиллес, наконец, отрекается от своей ярости, Агамемнон предлагает последнее оправдание своих проблем с Ахиллом: Агамемнон говорит:

Часто армии поднимали этот вопрос против меня-
Они публично поносили меня. Но я не виноват!
Зевс и Судьба и ярость, крадущаяся сквозь ночь,
Они те, кто загнали дикое безумие в мое сердце,
В тот день на собрании, когда я захватил приз Ахилла —
По моему собственному праву, правда, но что я мог делать?
Бог побуждает все к исполнению:
(19: 100)

Делая войну выбором богов, Гомер, кажется, указывает на то, что смертные не могут контролировать поведение и результаты.Импульсы идут сверху и снизу. Философ Шон Келли делает интересное замечание по этому поводу. Как современные читатели, мы привыкли к мысли, что отдельные действующие лица должны нести ответственность за свои действия. Однако Келли говорит, что «персонажи Гомера, напротив, примитивны». Боги — это великие силы, недоступные человеческому опыту; и все же именно они определяют результаты. Боги представляют лучшее и худшее, и они показывают нам как возможности, так и ограничения человеческого поведения.По крайней мере, боги напоминают нам о подавляющих силах мира природы, которые превосходят нас самих. В некотором смысле они очень человечны в том, что преследуют соперничество и ревность. Их действия отражают испытания и невзгоды смертных, которыми они руководят. Однако, в конце концов, они боги: они живут вечно, продолжая бесконечные циклы конфликтов и эмоций, которые превосходят жизнь любого отдельного человека.

Честь и позор

Взаимодействие богов и смертных достигает своего драматического апогея в самой известной сцене из всех: убийство Ахиллесом Гектора и осквернение тела Гектора.Осквернение тела Гектора проверяет саму линию человечества. С одной стороны, у нас есть полное варварство. С другой стороны, у нас есть некоторая степень уважения и сочувствия. Гектор распознает это испытание человечности, прежде чем его убьют. Он говорит Ахиллесу:

Умоляю, умоляю жизнью, родителями —
не дай собакам сожрать меня аргосскими кораблями!
Подожди, возьми княжеский выкуп из бронзы и золота,
Дары, которые мой отец и мать дадут тебе —
Но отдай мое тело друзьям, чтобы они несли домой снова
Так троянские мужчины и троянские женщины могут оказать мне честь
Подходящими обрядами огня, как только я умру (22:399)

Конечно, Ахиллу это не нужно.Убив Гектора, Ахиллес приступает к осквернению тела. Гомер подробно описывает это:

Так он [Ахиллес] одержал победу
и теперь полон ярости, посрамив благородного Гектора
Пронзив сухожилия, лодыжка до пятки за обеими ногами,
он завязал ремни из сыромятной кожи через них обоих,
привязал их к своей колеснице, левой голова опуститься.
(22:466)

Привязав Гектора к своей колеснице, Ахиллес продолжает «провозить его трижды вокруг гробницы Патрокла»; а затем держит труп в этом деградировавшем состоянии для хорошей меры, пока готовятся похороны Патрокла.

Но это уже слишком — даже для равнодушных и порой жестоких богов. Аполлон предлагает защиту гниющему телу. Он «защитил труп Гектора от всей порчи, и вокруг него, с головы до ног, великий бог обернул золотой щит бури, чтобы его кожа никогда не порвалась, когда Ахиллес тащил его». Зевс регистрирует свое отвращение. Зевс говорит об Ахиллесе:

Какая ему от этого польза? Какую честь он получит?
Пусть остерегается тот человек, или великий и славный, как он есть,
Мы, могучие боги, катимся на него в гневе — смотри,
Он возмущает бесчувственную глину во всей своей ярости
.(24:62)

Боги оставляют нам ясное послание. На войне есть такая вещь, как зверство. Жестокость начинается с дегуманизации другого. В свои работы «Тотем и табу» Фрейд включил целый раздел «Обращение с врагами», написанный в 1910-х годах. Фрейд писал: «Как бы мы ни были склонны приписывать диким и полудиким расам необузданную и безжалостную жестокость по отношению к своим врагам, очень интересно узнать, что и у них убийство человека заставляет наблюдать ряд правил, связанных с табуированными обычаями.Он продолжает вести хронику многочисленных примеров досовременных культур, в которых существовали тщательно продуманные ритуалы, выражающие уважение к мертвым. Например, «Когда си-даяки Саравака привозят домой мертвых из военной экспедиции, они месяцами лечат их с помощью проявляют величайшую доброту и вежливость и обращаются к нему самыми ласковыми именами на их языке. Ему в рот кладут лучшие кусочки их еды вместе с лакомствами и сигарами… Было бы большой ошибкой думать, что с этим обращением, каким бы ужасным оно ни казалось нам, связаны какие-либо насмешки.Наоборот: такое обращение с мертвым телом на самом деле является знаком уважения. Фрейд говорит следующее: чтобы смерть имела смысл, она должна быть отмечена таким образом, чтобы отдать дань уважения фундаментальному нарушению, которое произошло взятие самой жизни

Табу — один из способов подумать об этом. Мы присваиваем этим нарушениям человечности и цивилизации определенный запретный ярлык. Честь может быть другим способом выразить ту же идею. Честь — это добродетель, используемая для подкрепления добродетельных поступков; бесчестие является результатом менее чем добродетельного поведения.Честь — гомеровский инструмент для проведения границы между человечностью и варварством — грань действительно есть, и она важна.

Мы видим эту идею очень живой в сегодняшних новостях. Всего несколько недель назад появилось видео, на котором четверо морских пехотинцев США мочатся на трупы трех боевиков Талибана. По сообщениям СМИ, реакцией на видео стало всеобщее моральное возмущение и позор. Этот ответ, получивший широкое распространение во всем мире и не в последнюю очередь от самих военных профессионалов, коренился в признании того, что этот акт осквернения был не только нарушением профессионального кодекса поведения, но и нарушением основного морального требования уважать мертвец.

Мы могли бы задаться вопросом, почему Соединенные Штаты и их союзники идут на такие большие усилия, чтобы обеспечить выполнение этих норм, особенно когда наши противники устраивают грандиозное шоу, нарушая их. Талибы в Ираке, Пакистане и Афганистане славятся обезглавливанием. Многие из вас помнят жуткое видео казни Николаса Берга и сообщения об обезглавливании Дэниела Перла. Вы также помните фотографии обгоревших трупов, свисающих с моста в Эль-Фаллудже. Конечно, кто может забыть образы мертвого У.Рейнджеров Южной армии тащат по улицам Могадишо, Сомали, после инцидента с «Падением Блэкхока»? Примеров осквернения действительно слишком много, чтобы их перечислять.

Я думаю, именно тот факт, что мы стремимся отделить себя от такого поведения, мы стараемся быть бдительными, чтобы остановить его, где это возможно. Мы не хотим быть похожими на Талибан. Мы не хотим уподобиться ливийским повстанцам, которые избили и убили своего свергнутого лидера Мохмара Каддафи на улицах Триполи. Вот почему рассказы о насилии в тюрьмах Абу-Грейб, Баграм и Гуантанамо так многих задели за живое.Вот почему нас так беспокоят массовые убийства в Хадите во время войны в Ираке и в Май Лай во время войны во Вьетнаме. Злоупотребление бесчестно. И это добродетель чести, которую мы должны искать как порядочные и цивилизованные люди.

Моча морпехов на трупы стара, как сама война. Фундаментальное стремление к мести понятно. Усталость и страх берут свое. Молодые люди должны каким-то образом делегитимировать своего врага; иначе как можно попросить их покончить с собой, если только они не будут признаны недостойными жить? Гомеровское изображение гнева Ахиллеса помогает нам понять это.Чтобы сражаться, герой должен видеть врага достойным смерти. Однако даже в смерти есть пределы. Даже в смерти — или, может быть, особенно в смерти — происходит утверждение определенных ценностей и принципов.

Проблема обращения с трупами является напоминанием о том, что хотя мы можем быть реалистами, мы не нигилисты. Мы находим смысл в смерти так же, как и в жизни. Как еще можно объяснить оборотную сторону осквернения жертв сражения? То есть, почему мы так старательно извлекаем тела наших соотечественников? Почему армейские рейнджеры и морские пехотинцы рискуют жизнью и здоровьем, чтобы найти трупы? Наши военные — и многие другие — подчеркивают важность того, чтобы никогда не оставлять павшего товарища.Это обещание глубоко укоренено в кодексе военной культуры; это, пожалуй, первичная ценность. Никто не остается позади. Снова мы видим примеры древние и современные. В 1992 году рейнджеры в Могадишо не завершали свою операцию до тех пор, пока не были обнаружены тела их соратников. В 2004 году израильское правительство, как известно, освободило более 400 палестинских и ливанских заключенных «Хизбалле» в Ливане в обмен на тела трех мертвых солдат ЦАХАЛа, останки которых находились под стражей более трех лет. В нашей поэме Приам готов рискнуть жизнью и заплатить огромный выкуп за мертвое тело Гектора.

Возможно, чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними. В конце концов Ахиллес понимает, что его осквернение тела Гектора принесло не честь, а позор. Он узнает в Приаме печаль отца, оплакивающего сына. Когда Приам приходит к Ахиллу с просьбой вернуть труп Гектора, Ахиллес говорит Приаму:

«Бедняга, как много ты вытерпел — боль сломила дух!
Какая дерзость привела тебя к кораблям в полном одиночестве,
Предстать перед взглядом человека, убившего твоих сыновей,
столько славных храбрецов У тебя железное сердце.
Присядьте, пожалуйста, вот на этот стул…
Давайте упокоим наше горе в наших сердцах.
(24:605)

У нас тоже сегодня бывают минуты проступка. Заключительный акт Ахилла дает нам некоторое представление о том, как мы должны реагировать. Через Ахиллеса Гомер говорит нам признавать человечность в других — даже в наших врагах. Акт уважения к мертвым — лишь один из способов показать это.

Нормативный сдвиг?

Наконец, если некоторые аспекты войны неизменны, есть ли такие, которые развиваются? То есть, возвращаясь к вопросу, поднятому Стивеном Пинкером, действительно ли ценности, которые мы сегодня привносим в войну, такие же, как и во времена аргивян, ахейцев и троянцев? Или мы эволюционировали морально?

Я думаю, что свидетельство, данное нам Гомером в его поэме, и заголовки, которые мы читаем в сегодняшних газетах, приводят к ответу «да» и «нет».Я не останавливаюсь на случаях, упомянутых выше. Мы до сих пор видим невыразимые жестокости, унижения и позор из-за войны. Жестокости продолжаются, сопровождаемые эмоциями, варьирующимися от ярости и мести до самопожертвования и героизма. Пока есть война, будут и насилие, и преступления такого рода. Это предсказуемо на 100 процентов.

Мое «да» основано на двух наблюдениях. Во-первых, несмотря на реалии продолжающихся злодеяний, мы действительно наблюдаем изменение на протяжении веков норм ведения войны.Под нормами я подразумеваю правила. Нормы ожидаемого и требуемого поведения. Когда дело доходит до войны, я бы сказал, что ожидания действительно выросли за столетия. Традиция справедливой войны Средневековья превратилась в зачатки международного права в период раннего Нового времени. Эти усилия положили начало процессу кодификации разрешений и ограничений. В конце концов, Женевские конвенции середины XIX века перенесли нас в современный период, когда мы признаем такие принципы, как защита невинных гражданских лиц, надлежащее обращение с заключенными и забота о раненых и перемещенных лицах.Международное гуманитарное право не всегда имеет решающее значение в определении того, что происходит в зонах конфликта. Тем не менее, с этической точки зрения, он кажется широко признанным в качестве важной точки отсчета. Невозможно вести обсуждение войны в 21 веке без ссылки на моральные императивы таких принципов, как небоевой иммунитет, дискриминация при нацеливании и пропорциональность в применении силы.

Мое второе наблюдение состоит в том, что помимо изменения норм и ожиданий, эволюционировала и сама война.Промышленные войны 20-го века — массовые, тотальные войны между государствами — уступили место локальным внутренним конфликтам. Вместо промышленных войн сегодня мы имеем то, что генерал Руперт Смит называет «войнами между людьми». Это не означает, что война стала менее жестокой, чем раньше. Это только для того, чтобы предположить, что старые способы думать о войнах — большие армии на полях сражений, развернутые как шахматные фигуры — скорее всего, остались в прошлом. Сила будет по-прежнему использоваться для поддержания порядка во все еще хаотичном мире.Но тип силы и ее применение, вероятно, будут совсем другими, чем в прошлом.

Я думаю, разумно предположить, что войны 21-го века могут больше походить на совместную полицейскую деятельность, чем на войны прошлых времен. Угрозы теперь исходят от небольших групп и небольших слабых государств. Террористические сети больше напоминают преступные группировки и организованную преступность, чем противоборствующую армию. Трудно представить, что, учитывая ценности и интересы могущественных наций в современном мире, будет вестись старомодная промышленная война в стиле Второй мировой войны.Если это так — если это действительно будущее войны — возможно, можно добиться большего успеха, чем в прошлом, когда дело доходит до соблюдения определенных правил и норм. Мы можем не соответствовать нашим идеальным нормам. Мы можем часто терпеть неудачу. Но, возможно, Пинкер прав. Возможно, наша производительность улучшается, потому что наши ценности смещаются в сторону более требовательного набора ожиданий.

Что бы вы ни решили по этому вопросу морального прогресса, никуда не деться от фундаментальных аспектов человеческого военного опыта, которые в некотором роде неизменны.Человеческие эмоции и чувства ограничены временем и вечны. У нас нет лучшего примера этого, чем встреча с таким текстом, как «Илиада». Я надеюсь, что вы, как и я, закончили стихотворение с чувством, что мы прошли долгий путь за 3000 лет, и все же нам еще предстоит пройти долгий путь. В этом есть азарт. И я полагаю, что также есть некоторое утешение в признании того, что наша борьба похожа на ту, с которой столкнулись те, кто был до нас, и те, кто придет после.

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.