Доклад леонид николаевич андреев – Краткая биография Андреева Леонида Николаевича

Доклад - Андреев Леонид Николаевич

Г. Горбачев

Андреев Леонид Николаевич [1871–1919] — беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных тяжелой наследственностью — алкоголизмом. В 1890 занимался адвокатской практикой и сотрудничал в различных московских газетах (судебный репортаж, фельетоны). Первые рассказы: «Он, она и водка», 1895 («Орловский вестник»), «Бергамот и Гараська», 1898 («Курьер»). Впервые внимание к А. привлек рассказ — «Жили-были» в журнале «Жизнь» [1901]. В этом же году вышла первая книга рассказов А., которая вызвала ряд критических статей о нем; особенно много внимания к А. привлекают рассказы — «Мысль» и «Призраки» [1902]. В 1905 А. предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся некоторым репрессиям со стороны правительства. В годы реакции он становится во главе сборников «Шиповник» (см.), объединяющих реалистов-общественников из «Знания» (см.), символистов-индивидуалистов из «Весов» (см.) и др.

Во время войны 1914–1918 А. принимал ближайшее участие в редактировании издававшейся на средства торгово-промышленных организаций газеты «Русская воля», игравшей особо реакционную роль в период между Февралем и Октябрем 1917. Умер в 1919 в Финляндии непримиримым врагом советской власти.

А. — типичнейший выразитель настроений мелкобуржуазной интеллигенции XX в., неохотно и со страхом превращавшейся, в связи с капитализацией России, из «критически мыслящих личностей» в послушных «специалистов» на службе у буржуазии и дворянско-буржуазного государства. Интеллигенция эта однако была неспособна примкнуть к движению подлинно революционных классов. А. был необыкновенно популярен в предреволюционной читательской среде, особенно в эпоху после разгрома революции 1905 и отхода от революционного движения интеллигентов-»попутчиков».

Односторонность и некритичность вульгарно-скептического ума, смелость фантазии, схематизм мышления и воображения — все это сделало А. писателем поверхностным, но «острым», идейно-упрощенным, но увлекательным и доступным. Такой именно писатель и нужен был средним слоям превращавшейся в обывателей интеллигенции, которая изжила общественнический позитивизм и демократизм эпохи «героических разночинцев» в скепсисе и индивидуализме и которая жаждала «абсолютной» свободы и «полного» счастья. Этим настроениям отвечали такие произведения А. как «Елеазар» [1907], доказывающий, что нельзя жить под угрозой неизбежной смерти, «Проклятие зверя» [1908], отвергающее «безличную» цивилизацию большого города, «Мои записки» [1908], объявляющие весь мир тюрьмой, «Жизнь человека» [1907], схематически изображающая бессмысленную жизнь человека вообще, типичную судьбу интеллигента в буржуазном обществе, «индивидуалиста, нынешнего среднего человека, хорошего, но все-таки обывателя, мещанина» (Луначарский).

Среда, художником которой был А., не верила в буржуазные самооправдания и утешения для масс: идеалистическую философию, мистику, учение о примате красоты, либеральные доктрины. Но и принять мировоззрение пролетариата эта среда также не могла. «Бунт» ее был бунтом «внутренним», при пассивном подчинении жизни на деле. Она недостаточно задумывалась над философскими и социальными доктринами, отвергала их с легкомысленным скептицизмом, обоснованным поверхностным рационализмом и максималистскими этическими требованиями немедленного счастья для неотказавшегося от себя, одинокого, промежуточного мелкобуржуазного «человека». Для этой интеллигенции нужен был А., вульгаризировавший марксизм («Царь-голод»), анархизм («Савва»), христианство («Иуда», «Жизнь Василия Фивейского»), отвергавший одно за другим все действительные и мнимые пути выхода из социального тупика, мало вдумываясь в их сущность. Для этой среды нужен был именно стиль А. со всеми его недостатками. Риторика адвоката, слегка начитанного в Библии, любящего антитезы, кричащие сравнения, торжественную инверсию, парадоксы; стилизация бредовых выкриков импрессионизма, ослабленных безвкусием литературных штампов; замена психологического проникновения олицетворением своих домыслов о схематизированных подсознательных переживаниях потрясенного человека; слишком часто наивный и прямолинейный аллегоризм вместо сложной символики; частая замена «криком» приемов заражения своим настроением («он пугает, а мне не страшно», сказал Л. Толстой об А.) — такова манера письма А. Она вызывала презрительные насмешки утонченных эстетов символистов (Мережковский — «В обезьяньих лапах», Белый — об «Анатэме» в «Арабесках»). В вульгаризации сложных социальных и философских проблем упрекали А. и марксисты. Но А. был популярен в широкой читательской среде и особенно среди молодежи эпохи реакции. Поэтому Мережковский призывал серьезно отнестись к этому столь популярному и влиятельному «варвару», а Луначарский посвятил А. лучшие из своих ранних философски-критических статей. А., упрощавший и заострявший глубокую диалектику и софистику Достоевского, подходил часто к философским и социальным проблемам с неожиданной стороны и ставил вопросы весьма важные для индивидуалистически-обывательского мышления, на которые приходилось давать в ту эпоху пространные и обоснованные ответы. Объективно А. при всей своей субъективной антибуржуазности играл роль могильщика революционных порывов интеллигенции, убеждая ее, что не стоит бороться, верить, любить — нужно либо умереть, либо спокойно существовать в столыпинской России. Развенчанием всякой общественной активности А., не менее чем Струве, с его призывом стать мудрыми мещанами, и другие участники «Вех», — помог укреплению третьеиюньского режима.

Первые произведения А. — небольшие реалистические, густо насыщенные психологизмом рассказы, воспринимавшиеся (Мережковский — о рассказе «Жили-были») как хорошее усвоение традиции аналогичных повестей Чехова и Горького. Рассказы эти были окрашены несколько сентиментальным гуманизмом, желанием найти «человеческое» в самой «зверской натуре». Но уже «Большой шлем» [1899] и «Жили-были» омрачены подчеркнутой угрозой нависающей над героями смерти. Наконец «Стена» [1904] уже совершенно в духе будущего А. Это — импрессионистическая лирика и риторика о роковой, несокрушимой стене, перед которой бьется и погибает толпа уродов, безумцев, отчаявшихся, символизирующая человечество. К 1902 относятся нашумевшие рассказы «Бездна» и «В тумане», в которых проводится идея о власти над человеком зверя, часто пробуждаемого половым инстинктом и заставляющего хороших юношей насиловать и убивать. В том же году появляется «Мысль» — одно из значительнейших и наиболее пессимистических произведений А. на тему о ненадежности мысли, разума как орудий достижения человеком своих целей, о возможности «измены» и «бунта» мысли против ее обладателя. Через семь лет А. в «Черных масках» еще резче ставит этот вопрос о зыбкости сознания, о черной ночи безумия, осаждающей мозг, о возможности того, что человек, неожиданно и против воли, вместо гимна «духу святому» запоет гимн «сатане» и тогда лишь безумие будет спасением для него от одевших маски и проникших в его душу подлых желаний и лживых мыслей. В 1903 А. делает свою первую, довольно еще наивную, вылазку против религии, против веры, «двигающей горами», против бога, отказывающего в чуде загнанному, как древний Иов, отчаявшемуся человеку («Жизнь Василия Фивейского»). На войну А. отзывается рассказом «Красный смех» [1904], рисующим ужасы кровопролитных боев, гибели тысяч людей, всеобщего одичания, преломленные сквозь психику сходящего с ума человека, начинающего в своей обостренной чуткости воспринимать всю жизнь современного человечества как «безумие и ужас».

С 1906 большое место в творчестве А. начинает занимать тема революции. Революцию А. понимает преимущественно как попытку разрешения моральных проблем и как игру темных сил рока и подсознательных влечений массовой психики, — игру, в которой лучшие устремления людей неизбежно проигрывают. Так повесть о расстрелявшем толпу рабочих генерале («Губернатор», 1906) дает преимущественно переживания генерала, понявшего, что его неизбежно убьют по древнему закону «кровь за кровь». К проблеме торжества воли и разума над пошлостью и властью слепых сил природы сводит А. в драме «К звездам» [1906] уход астронома из жизни в науку и индивидуалистический революционный «подвиг». Впрочем в драме «К звездам» есть проблески и более правильного понимания идеологии революции. «Так было» [1906] и «Царь-голод» [1908] доказывают, извращая причины и смысл революций, бесплодие политической революции (убивши тирана, народ, из рабского страха перед тираном, создает новую тиранию революционного террора) и безнадежность революции социальной (голод поднимает «голодных» на бунт, но он же предает их снова кровожадной и подло-лицемерной буржуазии). «Тьма» [1907] доводит до конца понимание революционной работы как проблемы личного мужества и святости и критику революции с точки зрения максималистских этических требований немедленного спасения каждой личности. Герой этой повести, — справедливо воспринятой критикой как призыв к отказу от революционной деятельности, — убедившись, что нельзя сразу спасти всех павших и что стыдно быть «святым», когда есть «грешные», отказывается от совершения террористического акта и остается погибать в публичном доме. Также в плане индивидуальной честности, мужества, проблемы личного бессмертия и искупления своих и чужих грехов трактует революцию одна из наиболее сильных реалистических повестей А. — «Рассказ о семи повешенных» [1908] и единственный роман А. — «Сашка Жегулев» [1911]; «Савва» [1907] вскрывает косность человечества, которого никаким огнем взрывов и призывов к бунту не заставишь отказаться от старых, гнусных «святынь», хотя бы и разоблаченных весьма наглядно. В эти же годы А. пишет ряд драм и повестей, посвященных опровержению всего, на что надеются и во что верят люди: «Иуду Искариота» [1907], инвективу против веры в чудесную силу любви к людям и в конечное торжество добра в человеческой душе; «Анатэму» [1909], драму, осмеивающую идею, что добро рождает добро и что можно облегчить страдания людей, хотя бы частично; «Океан», где утверждается, что даже разрыв с обществом не спасает человека от власти лживой и пошлой обывательщины, если «герой» хоть немного поддастся любви и жалости к людям. Полуреалистические и вполне реалистические драмы [1910–1913] — «Анфиса», «Профессор Сторицын», «Екатерина Ивановна», — окрашены в те же тона: торжества в жизни злого, темного и мелкого над «высоким», «добрым», «чистым». Характерно, что мотивы действий героев последних драм Андреева — преимущественно обывательские переживания (ревность, семейные дрязги), а сами герои оказываются интеллигентными обывателями или представителями наиболее легкомысленной, пустой и праздной части студенческой молодежи («Дни нашей жизни», 1909, «Gaudeamus», 1910). Герои — ученые, философы, политики даны главным образом внешне, без проникновения в их основные интересы и переживания. В эпоху войны 1914–1918 А. увлекся шовинистическими настроениями и написал ура-империалистическую антинемецкую драму «Король, закон и свобода», посвященную бельгийскому королю, Альберту. После революции А. опубликовал пессимистические «Записки Сатаны», а одним из последних произведений этого писателя перерождающейся интеллигенции XX в. был «SOS» (сигнал крайнего бедствия и призыв о помощи в морском обиходе) — призыв к «культурным нациям» спасти Россию от пролетарской диктатуры.

Список литературы

I. Собр. сочин. (изд-во «Просвещение»), СПБ., 1910–1916 (с XIV т. — в издании книгоизд-ва писателей)

Собр. сочин, (изд-во Маркса), СПБ

Дневник Сатаны (изд-во «Библион»), Гельсингфорс, 1921. Автобиографические сведения: в VI кн. «Русск. лит. XX в.», под ред. С. А. Венгерова, М., 1914–1918.

II. Чуковский К., Л. А. большой и маленький, СПБ., 1903

Фриче В., Л. А., М., 1909

Коган П. С., Очерки по истории новейш. руск. литературы, т. III, вып. II, А., М., 1910

Мережковский, В обезьяньих лапах. Собр. соч. (изд-во Вольф), т. XII, СПБ., 1911–1913

Львов-Рогачевский В., Две правды, Книга об Л. А., СПБ., 1914

Рейснер М., Пролетариат и мещанство (О Горьком и А.), П., 1917

Иванов-Разумник, Творчество и критика, П., 1922

Книга об Л. А. (Воспоминания), Берлин, 1922

Воровский В., Литературные очерки, М., 1923

Луначарский, Предисловие к «Избранным рассказам» А., М., 1926

Воровский В., Русская интеллигенция и рус. литература, Харьков, 1923

Горнфельд А., Боевые отклики на мирные темы, Л., 1924

Фатов Н., Молодые годы Л. А., М,, 1924

Луначарский А. В., Критические этюды («Русская литература»), Л., 1925

Троцкий Л. Д., Собр. сочин., т. XX, М. — Л., 1926

Горбачев Г., Капитализм и рус. литература, Л., 1928.

ronl.org

Андреев Леонид Николаевич

Андреев Леонид Николаевич

Г. Горбачев

Андреев Леонид Николаевич [1871–1919] — беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных тяжелой наследственностью — алкоголизмом. В 1890 занимался адвокатской практикой и сотрудничал  в различных московских газетах (судебный репортаж, фельетоны). Первые рассказы: «Он, она и водка», 1895 («Орловский вестник»), «Бергамот и Гараська», 1898 («Курьер»). Впервые внимание к А. привлек рассказ — «Жили-были» в журнале «Жизнь» [1901]. В этом же году вышла первая книга рассказов А., которая вызвала ряд критических статей о нем; особенно много внимания к А. привлекают рассказы — «Мысль» и «Призраки» [1902]. В 1905 А. предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся некоторым репрессиям со стороны правительства. В годы реакции он становится во главе сборников «Шиповник» (см.), объединяющих реалистов-общественников из «Знания» (см.), символистов-индивидуалистов из «Весов» (см.) и др.

Во время войны 1914–1918 А. принимал ближайшее участие в редактировании издававшейся на средства торгово-промышленных организаций газеты «Русская воля», игравшей особо реакционную роль в период между Февралем и Октябрем 1917. Умер в 1919 в Финляндии непримиримым врагом советской власти.

А. — типичнейший выразитель настроений мелкобуржуазной интеллигенции XX в., неохотно и со страхом превращавшейся, в связи с капитализацией России, из «критически мыслящих личностей» в послушных «специалистов» на службе у буржуазии и дворянско-буржуазного государства. Интеллигенция эта однако была неспособна примкнуть к движению подлинно революционных классов. А. был необыкновенно популярен в предреволюционной читательской среде, особенно в эпоху после разгрома революции 1905 и отхода от революционного движения интеллигентов-»попутчиков».

Односторонность и некритичность вульгарно-скептического ума, смелость фантазии, схематизм мышления и воображения — все это сделало А. писателем поверхностным, но «острым», идейно-упрощенным, но увлекательным и доступным. Такой именно писатель и нужен был средним слоям превращавшейся в обывателей интеллигенции, которая изжила общественнический позитивизм и демократизм эпохи «героических разночинцев» в скепсисе и индивидуализме и которая жаждала «абсолютной» свободы и «полного» счастья. Этим настроениям отвечали такие произведения А. как «Елеазар» [1907], доказывающий, что нельзя жить под угрозой неизбежной смерти, «Проклятие зверя» [1908], отвергающее «безличную» цивилизацию большого города, «Мои записки» [1908], объявляющие весь мир тюрьмой, «Жизнь человека» [1907], схематически изображающая бессмысленную жизнь человека вообще, типичную судьбу интеллигента в буржуазном обществе, «индивидуалиста, нынешнего среднего человека, хорошего, но все-таки обывателя, мещанина» (Луначарский).

Среда, художником которой был А., не верила в буржуазные самооправдания и утешения для масс: идеалистическую философию, мистику, учение о примате красоты, либеральные доктрины. Но и принять мировоззрение пролетариата эта среда также не могла. «Бунт» ее был бунтом «внутренним», при пассивном подчинении жизни на деле. Она недостаточно задумывалась над философскими и социальными доктринами, отвергала их с легкомысленным скептицизмом, обоснованным поверхностным рационализмом и максималистскими этическими требованиями немедленного счастья для неотказавшегося от себя, одинокого, промежуточного мелкобуржуазного «человека». Для этой интеллигенции нужен был А., вульгаризировавший марксизм («Царь-голод»), анархизм («Савва»), христианство («Иуда», «Жизнь Василия Фивейского»), отвергавший одно за другим все действительные и мнимые пути выхода из социального тупика, мало вдумываясь в их сущность. Для этой среды нужен был именно стиль А. со всеми его недостатками. Риторика адвоката, слегка начитанного в Библии, любящего антитезы, кричащие сравнения, торжественную инверсию, парадоксы; стилизация бредовых выкриков импрессионизма, ослабленных безвкусием литературных штампов; замена психологического проникновения олицетворением своих домыслов о схематизированных подсознательных переживаниях потрясенного человека; слишком часто наивный и прямолинейный аллегоризм вместо сложной символики; частая замена «криком» приемов заражения своим настроением («он пугает, а мне не страшно», сказал Л. Толстой об А.) — такова манера письма А. Она вызывала презрительные насмешки утонченных эстетов символистов (Мережковский — «В обезьяньих лапах», Белый — об «Анатэме» в «Арабесках»). В вульгаризации сложных социальных и философских проблем упрекали А. и марксисты. Но А. был популярен в широкой читательской среде и особенно среди молодежи эпохи реакции. Поэтому Мережковский призывал серьезно отнестись к этому столь популярному и влиятельному «варвару», а Луначарский посвятил А. лучшие из своих ранних философски-критических статей. А., упрощавший и заострявший глубокую диалектику и софистику Достоевского, подходил часто к философским и социальным проблемам с неожиданной стороны и ставил вопросы весьма важные для индивидуалистически-обывательского мышления, на которые приходилось давать в ту эпоху пространные и обоснованные ответы. Объективно А. при всей своей субъективной антибуржуазности играл роль могильщика революционных порывов интеллигенции, убеждая ее, что не стоит бороться, верить, любить — нужно либо умереть, либо спокойно существовать в столыпинской России. Развенчанием  всякой общественной активности А., не менее чем Струве, с его призывом стать мудрыми мещанами, и другие участники «Вех», — помог укреплению третьеиюньского режима.

Первые произведения А. — небольшие реалистические, густо насыщенные психологизмом рассказы, воспринимавшиеся (Мережковский — о рассказе «Жили-были») как хорошее усвоение традиции аналогичных повестей Чехова и Горького. Рассказы эти были окрашены несколько сентиментальным гуманизмом, желанием найти «человеческое» в самой «зверской натуре». Но уже «Большой шлем» [1899] и «Жили-были» омрачены подчеркнутой угрозой нависающей над героями смерти. Наконец «Стена» [1904] уже совершенно в духе будущего А. Это — импрессионистическая лирика и риторика о роковой, несокрушимой стене, перед которой бьется и погибает толпа уродов, безумцев, отчаявшихся, символизирующая человечество. К 1902 относятся нашумевшие рассказы «Бездна» и «В тумане», в которых проводится идея о власти над человеком зверя, часто пробуждаемого половым инстинктом и заставляющего хороших юношей насиловать и убивать. В том же году появляется «Мысль» — одно из значительнейших и наиболее пессимистических произведений А. на тему о ненадежности мысли, разума как орудий достижения человеком своих целей, о возможности «измены» и «бунта» мысли против ее обладателя. Через семь лет А. в «Черных масках» еще резче ставит этот вопрос о зыбкости сознания, о черной ночи безумия, осаждающей мозг, о возможности того, что человек, неожиданно и против воли, вместо гимна «духу святому» запоет гимн «сатане» и тогда лишь безумие будет спасением для него от одевших маски и проникших в его душу подлых желаний и лживых мыслей. В 1903 А. делает свою первую, довольно еще наивную, вылазку против религии, против веры, «двигающей горами», против бога, отказывающего в чуде загнанному, как древний Иов, отчаявшемуся человеку («Жизнь Василия Фивейского»). На войну А. отзывается рассказом «Красный смех» [1904], рисующим ужасы кровопролитных боев, гибели тысяч людей, всеобщего одичания, преломленные сквозь психику сходящего с ума человека, начинающего в своей обостренной чуткости воспринимать всю жизнь современного человечества как «безумие и ужас».

С 1906 большое место в творчестве А. начинает занимать тема революции. Революцию А. понимает преимущественно как попытку разрешения моральных проблем и как игру темных сил рока и подсознательных влечений массовой психики, — игру, в которой лучшие устремления людей неизбежно проигрывают. Так повесть о расстрелявшем толпу рабочих генерале («Губернатор», 1906) дает преимущественно переживания генерала, понявшего, что его  неизбежно убьют по древнему закону «кровь за кровь». К проблеме торжества воли и разума над пошлостью и властью слепых сил природы сводит А. в драме «К звездам» [1906] уход астронома из жизни в науку и индивидуалистический революционный «подвиг». Впрочем в драме «К звездам» есть проблески и более правильного понимания идеологии революции. «Так было» [1906] и «Царь-голод» [1908] доказывают, извращая причины и смысл революций, бесплодие политической революции (убивши тирана, народ, из рабского страха перед тираном, создает новую тиранию революционного террора) и безнадежность революции социальной (голод поднимает «голодных» на бунт, но он же предает их снова кровожадной и подло-лицемерной буржуазии). «Тьма» [1907] доводит до конца понимание революционной работы как проблемы личного мужества и святости и критику революции с точки зрения максималистских этических требований немедленного спасения каждой личности. Герой этой повести, — справедливо воспринятой критикой как призыв к отказу от революционной деятельности, — убедившись, что нельзя сразу спасти всех павших и что стыдно быть «святым», когда есть «грешные», отказывается от совершения террористического акта и остается погибать в публичном доме. Также в плане индивидуальной честности, мужества, проблемы личного бессмертия и искупления своих и чужих грехов трактует революцию одна из наиболее сильных реалистических повестей А. — «Рассказ о семи повешенных» [1908] и единственный роман А. — «Сашка Жегулев» [1911]; «Савва» [1907] вскрывает косность человечества, которого никаким огнем взрывов и призывов к бунту не заставишь отказаться от старых, гнусных «святынь», хотя бы и разоблаченных весьма наглядно. В эти же годы А. пишет ряд драм и повестей, посвященных опровержению всего, на что надеются и во что верят люди: «Иуду Искариота» [1907], инвективу против веры в чудесную силу любви к людям и в конечное торжество добра в человеческой душе; «Анатэму» [1909], драму, осмеивающую идею, что добро рождает добро и что можно облегчить страдания людей, хотя бы частично; «Океан», где утверждается, что даже разрыв с обществом не спасает человека от власти лживой и пошлой обывательщины, если «герой» хоть немного поддастся любви и жалости к людям. Полуреалистические и вполне реалистические драмы [1910–1913] — «Анфиса», «Профессор Сторицын», «Екатерина Ивановна», — окрашены в те же тона: торжества в жизни злого, темного и мелкого над «высоким», «добрым», «чистым». Характерно, что мотивы действий героев последних драм Андреева — преимущественно обывательские переживания (ревность, семейные дрязги), а сами герои оказываются интеллигентными обывателями или  представителями наиболее легкомысленной, пустой и праздной части студенческой молодежи («Дни нашей жизни», 1909, «Gaudeamus», 1910). Герои — ученые, философы, политики даны главным образом внешне, без проникновения в их основные интересы и переживания. В эпоху войны 1914–1918 А. увлекся шовинистическими настроениями и написал ура-империалистическую антинемецкую драму «Король, закон и свобода», посвященную бельгийскому королю, Альберту. После революции А. опубликовал пессимистические «Записки Сатаны», а одним из последних произведений этого писателя перерождающейся интеллигенции XX в. был «SOS» (сигнал крайнего бедствия и призыв о помощи в морском обиходе) — призыв к «культурным нациям» спасти Россию от пролетарской диктатуры.

Список литературы

I. Собр. сочин. (изд-во «Просвещение»), СПБ., 1910–1916 (с XIV т. — в издании книгоизд-ва писателей)

Собр. сочин, (изд-во Маркса), СПБ

Дневник Сатаны (изд-во «Библион»), Гельсингфорс, 1921. Автобиографические сведения: в VI кн. «Русск. лит. XX в.», под ред. С. А. Венгерова, М., 1914–1918.

II. Чуковский К., Л. А. большой и маленький, СПБ., 1903

Фриче В., Л. А., М., 1909

Коган П. С., Очерки по истории новейш. руск. литературы, т. III, вып. II, А., М., 1910

Мережковский, В обезьяньих лапах. Собр. соч. (изд-во Вольф), т. XII, СПБ., 1911–1913

Львов-Рогачевский В., Две правды, Книга об Л. А., СПБ., 1914

Рейснер М., Пролетариат и мещанство (О Горьком и А.), П., 1917

Иванов-Разумник, Творчество и критика, П., 1922

Книга об Л. А. (Воспоминания), Берлин, 1922

Воровский В., Литературные очерки, М., 1923

Луначарский, Предисловие к «Избранным рассказам» А., М., 1926

Воровский В., Русская интеллигенция и рус. литература, Харьков, 1923

Горнфельд А., Боевые отклики на мирные темы, Л., 1924

Фатов Н., Молодые годы Л. А., М,, 1924

Луначарский А. В., Критические этюды («Русская литература»), Л., 1925

Троцкий Л. Д., Собр. сочин., т. XX, М. — Л., 1926

Горбачев Г., Капитализм и рус. литература, Л., 1928.

 

znakka4estva.ru

Андреев, Леонид Николаевич

  Леонид Николаевич Андреев (21 августа 1871 - 12 сентября 1919) - русский писатель. Яркий представитель серебрянного века русской литературы. Считается родоначальником русского экспрессионизма. Андреев, выступая как писатель, ищущий новые художественные формы для выражения своего мировосприятия, в ряде случаев опережал родственные художественные искания зарубежных авторов.

 

 

   Леонид Николаевич Андреев родился 21 августа 1871 года в Орле в семье землемера, который (по семейным преданиям) был внебрачным сыном помещика. Мать тоже была из знатного рода, поэтому можно утверждать, что явившийся в этот мир человек был аристократом как по духу, так и по крови. В 1882 году его отдали в орловскую гимназию, в которой Леонид, по собственному признанию, "учился скверно". Зато много читал: Жюля Верна, Эдгара По, Чарльза Диккенса, Дмитрия Ивановича Писарева, Льва Николаевича Толстого, Эдуарда Гартмана, Артура Шопенгауэра. Последний оказал на мировоззрение будущего писателя особенно сильное влияние: шопенгауэровские мотивы пронизывают многие его произведения.
   В 1889 году юноша тяжело переживает потерю отца. В этом же году его поджидает еще одно испытание - тяжелейший душевный кризис из-за несчастной любви. Психика впечатлительного молодого человека не выдержала, и он попытался даже покончить с собой: чтобы испытать судьбу, лег под поезд между рельсов. К счастью, все обошлось, и отечественная литература обогатилась еще одним великим именем.
   В 1891 году, окончив гимназию, Леонид Андреев поступил на юридический факультет Петербургского университета, откуда в 1893 году был отчислен за неуплату. Ему удалось перевестись в Московский университет, за обучение в котором плату внесло Общество пособия нуждающимся. В это же время Андреев начинает печататься: в 1892 в журнале "Звезда" выходит его рассказ "В холоде и золоте", повествующий о голодном студенте. Однако жизненные неурядицы снова доводят начинающего писателя до самоубийства, но попытка опять неудачна. (Еще раз он испытает судьбу в 1894 году. И вновь остается жив.)
   Все это время бедный студент влачит полуголодное существование, живет частными уроками, рисует портреты на заказ. Вдобавок, в 1895 году Леонид Андреев попадает под полицейский надзор за участие в делах Орловского студенческого землячества в Москве, так как деятельность подобных организаций была под запретом.
   Тем не менее, он продолжает печататься в "Орловском вестнике". А в 1896 году он знакомится с будущей женой - Александрой Михайловной Велигорской.
    В 1897 году Леонид Андреев окончил университет кандидатом права. Он начал служить помощником присяжного поверенного, выступая в суде в качестве защитника. Может быть, из своей практики он и вынес сюжет произведения, которое считается началом его литературной карьеры: 5 апреля 1898 года в газете "Курьер" выходит рассказ "Баргамот и Гараська".
   Вообще, судебная практика дала сюжеты многим репортажам Л. Андреева, которые публиковались в "Курьере" и "Московском вестнике".
  В марте 1900 года молодой писатель познакомился с Максимом Горьким, который ввел его в литературный кружок "Среда". Вот как сам Горький описывает встречу с Леонидом: "Одетый в старенькое пальто-тулупчик, в мохнатой бараньей шапке набекрень, он напоминал молодого актера украинской труппы. Красивое лицо его мне показалось малоподвижным, но пристальный взгляд темных глаз светился той улыбкой, которая так хорошо сияла в его рассказах и фельетонах. Говорил он торопливо, глуховатым, бухающим голосом, простуженно кашляя, немножко захлебываясь словами и однообразно размахивая рукой, - точно дирижировал. Мне показалось, что это здоровый, неизменно веселый человек, способный жить посмеиваясь над невзгодами бытия".
   Горький привлек Андреева к работе в "Журнале для всех" и литературно-политическом журнале "Жизнь". Но из-за этой работы (а также сбора денег для нелегальных студенческих касс) писатель вновь попал в поле зрения полиции. И он сам, и его произведения широко обсуждались литературными критиками. Розанов, например, писал: "Господин Арцыбашев и господа Леонид Андреев и Максим Горький сорвали покров фантазии с действительности и показали ее, как она есть".
   10 января 1902 года в газете "Курьер" вышел рассказ "Бездна", всколыхнувший читающую публику. В нем человек представлен рабом низменных, животных инстинктов. Вокруг этого произведения Л. Андреева сразу развернулась широкая полемика, характер которой носил уже не литературоведческий, а, скорее, философский характер. (Позже писатель даже замыслил "Антибездну", где хотел изобразить лучшие стороны человека, но так и не осуществил задуманное.)
  После женитьбы на Александре Михайловне Велигорской 10 февраля 1902 года начался самый спокойный и счастливый период в жизни Андреева, продолжавшийся, однако, недолго. В январе 1903 года его избрали членом Общества любителей российской словесности при Московском университете. Он продолжил литературную деятельность, причем теперь в его творчестве появлялось все больше бунтарских мотивов. В январе 1904 года в "Курьере" был опубликован рассказ "Нет прощения", направленный против агентов царской охранки. Из-за него газета была закрыта.
    Важным событием - не только литературным, но и общественным - стала антивоенная повесть "Красный смех". Писатель с восторгом приветствует первую русскую революцию, пытается активно содействовать ей: работает в большевистской газете "Борьба", участвует в секретном совещании финской Красной Гвардии. Он снова вступает в конфликт с властями, и в феврале 1905 года за предоставление квартиры для заседаний ЦК РСДРП его заключают в одиночную камеру. Благодаря залогу, внесенному Саввой Морозовым, ему удается выйти из тюрьмы. Несмотря ни на что, Андреев не прекращает революционную деятельность: в июле 1905 года он вместе с Горьким выступает на литературно-музыкальном вечере, сбор от которого идет в пользу Петербургского комитета РСДРП и семей бастующих рабочих Путиловского завода. От преследований властей теперь ему приходится скрываться за границей: в конце 1905 года писатель выезжает в Германию.
   Там он пережил одну из самых страшных трагедий своей жизни - смерть любимой супруги при рождении второго сына. В это время он работал над пьесой "Жизнь человека", о которой впоследствии написал Вере Фигнер: "за Ваш отзыв о "Жизни человека" спасибо. Вещь эта очень мне дорога; а уже теперь я вижу, что ее не поймут. И это очень больно обижает меня, не как автора (самолюбия у меня нету), а как "Человека". Ведь эта вещь была последней мыслью, последним чувством и гордостью моей жены - и когда разбирают ее холодно, бранят, то мне чувствуется в этом какое-то огромное оскорбление. Конечно, какое дело критикам до того, что "жена человека" умерла, - но мне больно. Вчера и сегодня пьеса ставится в Спб., и мне тошно об этом подумать". В декабре 1907 года Л. Андреев встретился с М. Горьким на Капри, а в мае 1908-го, кое-как оправившись от горя, вернулся в Россию.
   Он продолжает содействовать революции: поддерживает нелегальный фонд узников Шлиссельбургской крепости, укрывает революционеров в своем доме.
   Писатель работает редактором в альманахе "Шиповник" и сборнике "Знание". Приглашает в "Знание" А. Блока, которого высоко ценит. Блок, в свою очередь, так отзывается об Андрееве: "В нем находят нечто общее с Эдгаром По. Это до известной степени верно, но огромная разница в том, что в рассказах г. Андреева нет ничего "необыкновенного", "странного", "фантастического", "таинственного". Все простые житейские случаи".
   Но из "Знания" писателю пришлось уйти: Горький решительно восстал против публикаций Блока и Сологуба. Порвал Андреев и с "Шиповником", который напечатал романы Б. Савинова и Ф. Сологуба после того, как он их отклонил.
   Однако работа, большая и плодотворная, продолжается. Самым, пожалуй, значительным произведением этого периода стал "Иуда Искариот", где подвергается переосмыслению известный всем библейский сюжет. Ученики Христа предстают трусливыми обывателями, а Иуда - посредником между Христом и людьми. Образ Иуды двойствен: формально - предатель, а по сути - единственно преданный Христу человек. Предает же Христа он, чтобы выяснить, способен ли кто-нибудь из его последователей пожертвовать собой ради спасения учителя. Он приносит апостолам оружие, предупреждает их о грозящей Христу опасности, а после смерти Учителя следует за ним. В уста Иуды автор вкладывает весьма глубокий этический постулат: "Жертва - это страдания для одного и позор для всех. Вы на себя взяли весь грех. Вы скоро будете целовать крест, на котором вы распяли Христа!.. Разве он запретил вам умирать? Почему же вы живы, когда он мертв?.. Что такое сама правда в устах предателей? Разве не ложью становится она?". Сам автор охарактеризовал это произведение как "нечто по психологии, этике и практике предательства".
  Леонид Андреев постоянно занят поисками стиля. Он разрабатывает приемы и принципы не изобразительного, а выразительного письма. В это время рождаются такие произведения, как "Рассказ о семи повешенных" (1908), повествующий о правительственных репрессиях, пьесы "Дни нашей жизни" (1908), "Анатэма" (1910), "Екатерина Ивановна" (1913), роман "Сашка Жегулев" (1911).
   Первую мировую войну Л. Андреев приветствовал как "борьбу демократии всего мира с цесаризмом и деспотией, представителем каковой является Германия". Того же он ждал от всех деятелей русской культуры. В начале 1914 года писатель даже поехал к Горькому на Капри, чтобы убедить его отказаться от "пораженческой" позиции и заодно восстановить пошатнувшиеся дружеские отношения. Вернувшись в Россию, он начал работать в газете "Утро России", органе либеральной буржуазии, а в 1916 году стал редактором газеты "Русская воля".
   Восторженно приветствовал Андреев и Февральскую революцию. Он даже допускал насилие, если оно применялось ради достижения "высоких целей" и служило народному благу и торжеству свободы.
   Однако эйфория его убывала по мере того, как большевики укрепляли свои позиции. Уже в сентябре 1917 года он писал, что "завоеватель Ленин" ступает "по лужам крови". Противник любой диктатуры, он не смог смириться и с диктатурой большевистской. В октябре 1917 года он уехал в Финляндию, что стало фактически началом эмиграции.
   22 марта 1919 года в парижской газете "Общее дело" вышла его статья "S.O.S!", в которой он обратился к "благородным" гражданам за помощью и призвал их к объединению, чтобы спасти Россию от "дикарей Европы, восставших против ее культуры, законов и морали", превративших ее "в пепел, огонь, убийство, разрушение, кладбище, темницы и сумасшедшие дома".
   Неспокойное душевное состояние писателя сказалось и на его физическом самочувствии. 9 декабря Леонид Андреев скончался от паралича сердца в деревне Нейвала в Финляндии на даче у друга, писателя Ф. Н. Вальковского. Тело его было временно захоронено в местной церкви.
   Этот "временный" период продолжался до 1956 года, когда его прах перезахоронили в Ленинграде на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Тридцатая школа

Произведения Л. Н. Андреева.

  Ангелочек.

  Баргамот и Гараська.

  Большой шлем.

  Жизнь Василия Фивейского.

  Жизнь человека.

  Иуда Искариот.

  Красный смех.

  Петька на даче.

  Рассказ о семи повешенных.

  • < Аксаков, Сергей Тимофеевич
  • Анна Каренина >

30school.ru

Реферат: Андреев Леонид Николаевич

Г. Горбачев

Андреев Леонид Николаевич [1871–1919] — беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных тяжелой наследственностью — алкоголизмом. В 1890 занимался адвокатской практикой и сотрудничал  в различных московских газетах (судебный репортаж, фельетоны). Первые рассказы: «Он, она и водка», 1895 («Орловский вестник»), «Бергамот и Гараська», 1898 («Курьер»). Впервые внимание к А. привлек рассказ — «Жили-были» в журнале «Жизнь» [1901]. В этом же году вышла первая книга рассказов А., которая вызвала ряд критических статей о нем; особенно много внимания к А. привлекают рассказы — «Мысль» и «Призраки» [1902]. В 1905 А. предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся некоторым репрессиям со стороны правительства. В годы реакции он становится во главе сборников «Шиповник» (см.), объединяющих реалистов-общественников из «Знания» (см.), символистов-индивидуалистов из «Весов» (см.) и др.

Во время войны 1914–1918 А. принимал ближайшее участие в редактировании издававшейся на средства торгово-промышленных организаций газеты «Русская воля», игравшей особо реакционную роль в период между Февралем и Октябрем 1917. Умер в 1919 в Финляндии непримиримым врагом советской власти.

А. — типичнейший выразитель настроений мелкобуржуазной интеллигенции XX в., неохотно и со страхом превращавшейся, в связи с капитализацией России, из «критически мыслящих личностей» в послушных «специалистов» на службе у буржуазии и дворянско-буржуазного государства. Интеллигенция эта однако была неспособна примкнуть к движению подлинно революционных классов. А. был необыкновенно популярен в предреволюционной читательской среде, особенно в эпоху после разгрома революции 1905 и отхода от революционного движения интеллигентов-»попутчиков».

Односторонность и некритичность вульгарно-скептического ума, смелость фантазии, схематизм мышления и воображения — все это сделало А. писателем поверхностным, но «острым», идейно-упрощенным, но увлекательным и доступным. Такой именно писатель и нужен был средним слоям превращавшейся в обывателей интеллигенции, которая изжила общественнический позитивизм и демократизм эпохи «героических разночинцев» в скепсисе и индивидуализме и которая жаждала «абсолютной» свободы и «полного» счастья. Этим настроениям отвечали такие произведения А. как «Елеазар» [1907], доказывающий, что нельзя жить под угрозой неизбежной смерти, «Проклятие зверя» [1908], отвергающее «безличную» цивилизацию большого города, «Мои записки» [1908], объявляющие весь мир тюрьмой, «Жизнь человека» [1907], схематически изображающая бессмысленную жизнь человека вообще, типичную судьбу интеллигента в буржуазном обществе, «индивидуалиста, нынешнего среднего человека, хорошего, но все-таки обывателя, мещанина» (Луначарский).

Среда, художником которой был А., не верила в буржуазные самооправдания и утешения для масс: идеалистическую философию, мистику, учение о примате красоты, либеральные доктрины. Но и принять мировоззрение пролетариата эта среда также не могла. «Бунт» ее был бунтом «внутренним», при пассивном подчинении жизни на деле. Она недостаточно задумывалась над философскими и социальными доктринами, отвергала их с легкомысленным скептицизмом, обоснованным поверхностным рационализмом и максималистскими этическими требованиями немедленного счастья для неотказавшегося от себя, одинокого, промежуточного мелкобуржуазного «человека». Для этой интеллигенции нужен был А., вульгаризировавший марксизм («Царь-голод»), анархизм («Савва»), христианство («Иуда», «Жизнь Василия Фивейского»), отвергавший одно за другим все действительные и мнимые пути выхода из социального тупика, мало вдумываясь в их сущность. Для этой среды нужен был именно стиль А. со всеми его недостатками. Риторика адвоката, слегка начитанного в Библии, любящего антитезы, кричащие сравнения, торжественную инверсию, парадоксы; стилизация бредовых выкриков импрессионизма, ослабленных безвкусием литературных штампов; замена психологического проникновения олицетворением своих домыслов о схематизированных подсознательных переживаниях потрясенного человека; слишком часто наивный и прямолинейный аллегоризм вместо сложной символики; частая замена «криком» приемов заражения своим настроением («он пугает, а мне не страшно», сказал Л. Толстой об А.) — такова манера письма А. Она вызывала презрительные насмешки утонченных эстетов символистов (Мережковский — «В обезьяньих лапах», Белый — об «Анатэме» в «Арабесках»). В вульгаризации сложных социальных и философских проблем упрекали А. и марксисты. Но А. был популярен в широкой читательской среде и особенно среди молодежи эпохи реакции. Поэтому Мережковский призывал серьезно отнестись к этому столь популярному и влиятельному «варвару», а Луначарский посвятил А. лучшие из своих ранних философски-критических статей. А., упрощавший и заострявший глубокую диалектику и софистику Достоевского, подходил часто к философским и социальным проблемам с неожиданной стороны и ставил вопросы весьма важные для индивидуалистически-обывательского мышления, на которые приходилось давать в ту эпоху пространные и обоснованные ответы. Объективно А. при всей своей субъективной антибуржуазности играл роль могильщика революционных порывов интеллигенции, убеждая ее, что не стоит бороться, верить, любить — нужно либо умереть, либо спокойно существовать в столыпинской России. Развенчанием  всякой общественной активности А., не менее чем Струве, с его призывом стать мудрыми мещанами, и другие участники «Вех», — помог укреплению третьеиюньского режима.

Первые произведения А. — небольшие реалистические, густо насыщенные психологизмом рассказы, воспринимавшиеся (Мережковский — о рассказе «Жили-были») как хорошее усвоение традиции аналогичных повестей Чехова и Горького. Рассказы эти были окрашены несколько сентиментальным гуманизмом, желанием найти «человеческое» в самой «зверской натуре». Но уже «Большой шлем» [1899] и «Жили-были» омрачены подчеркнутой угрозой нависающей над героями смерти. Наконец «Стена» [1904] уже совершенно в духе будущего А. Это — импрессионистическая лирика и риторика о роковой, несокрушимой стене, перед которой бьется и погибает толпа уродов, безумцев, отчаявшихся, символизирующая человечество. К 1902 относятся нашумевшие рассказы «Бездна» и «В тумане», в которых проводится идея о власти над человеком зверя, часто пробуждаемого половым инстинктом и заставляющего хороших юношей насиловать и убивать. В том же году появляется «Мысль» — одно из значительнейших и наиболее пессимистических произведений А. на тему о ненадежности мысли, разума как орудий достижения человеком своих целей, о возможности «измены» и «бунта» мысли против ее обладателя. Через семь лет А. в «Черных масках» еще резче ставит этот вопрос о зыбкости сознания, о черной ночи безумия, осаждающей мозг, о возможности того, что человек, неожиданно и против воли, вместо гимна «духу святому» запоет гимн «сатане» и тогда лишь безумие будет спасением для него от одевших маски и проникших в его душу подлых желаний и лживых мыслей. В 1903 А. делает свою первую, довольно еще наивную, вылазку против религии, против веры, «двигающей горами», против бога, отказывающего в чуде загнанному, как древний Иов, отчаявшемуся человеку («Жизнь Василия Фивейского»). На войну А. отзывается рассказом «Красный смех» [1904], рисующим ужасы кровопролитных боев, гибели тысяч людей, всеобщего одичания, преломленные сквозь психику сходящего с ума человека, начинающего в своей обостренной чуткости воспринимать всю жизнь современного человечества как «безумие и ужас».

С 1906 большое место в творчестве А. начинает занимать тема революции. Революцию А. понимает преимущественно как попытку разрешения моральных проблем и как игру темных сил рока и подсознательных влечений массовой психики, — игру, в которой лучшие устремления людей неизбежно проигрывают. Так повесть о расстрелявшем толпу рабочих генерале («Губернатор», 1906) дает преимущественно переживания генерала, понявшего, что его  неизбежно убьют по древнему закону «кровь за кровь». К проблеме торжества воли и разума над пошлостью и властью слепых сил природы сводит А. в драме «К звездам» [1906] уход астронома из жизни в науку и индивидуалистический революционный «подвиг». Впрочем в драме «К звездам» есть проблески и более правильного понимания идеологии революции. «Так было» [1906] и «Царь-голод» [1908] доказывают, извращая причины и смысл революций, бесплодие политической революции (убивши тирана, народ, из рабского страха перед тираном, создает новую тиранию революционного террора) и безнадежность революции социальной (голод поднимает «голодных» на бунт, но он же предает их снова кровожадной и подло-лицемерной буржуазии). «Тьма» [1907] доводит до конца понимание революционной работы как проблемы личного мужества и святости и критику революции с точки зрения максималистских этических требований немедленного спасения каждой личности. Герой этой повести, — справедливо воспринятой критикой как призыв к отказу от революционной деятельности, — убедившись, что нельзя сразу спасти всех павших и что стыдно быть «святым», когда есть «грешные», отказывается от совершения террористического акта и остается погибать в публичном доме. Также в плане индивидуальной честности, мужества, проблемы личного бессмертия и искупления своих и чужих грехов трактует революцию одна из наиболее сильных реалистических повестей А. — «Рассказ о семи повешенных» [1908] и единственный роман А. — «Сашка Жегулев» [1911]; «Савва» [1907] вскрывает косность человечества, которого никаким огнем взрывов и призывов к бунту не заставишь отказаться от старых, гнусных «святынь», хотя бы и разоблаченных весьма наглядно. В эти же годы А. пишет ряд драм и повестей, посвященных опровержению всего, на что надеются и во что верят люди: «Иуду Искариота» [1907], инвективу против веры в чудесную силу любви к людям и в конечное торжество добра в человеческой душе; «Анатэму» [1909], драму, осмеивающую идею, что добро рождает добро и что можно облегчить страдания людей, хотя бы частично; «Океан», где утверждается, что даже разрыв с обществом не спасает человека от власти лживой и пошлой обывательщины, если «герой» хоть немного поддастся любви и жалости к людям. Полуреалистические и вполне реалистические драмы [1910–1913] — «Анфиса», «Профессор Сторицын», «Екатерина Ивановна», — окрашены в те же тона: торжества в жизни злого, темного и мелкого над «высоким», «добрым», «чистым». Характерно, что мотивы действий героев последних драм Андреева — преимущественно обывательские переживания (ревность, семейные дрязги), а сами герои оказываются интеллигентными обывателями или  представителями наиболее легкомысленной, пустой и праздной части студенческой молодежи («Дни нашей жизни», 1909, «Gaudeamus», 1910). Герои — ученые, философы, политики даны главным образом внешне, без проникновения в их основные интересы и переживания. В эпоху войны 1914–1918 А. увлекся шовинистическими настроениями и написал ура-империалистическую антинемецкую драму «Король, закон и свобода», посвященную бельгийскому королю, Альберту. После революции А. опубликовал пессимистические «Записки Сатаны», а одним из последних произведений этого писателя перерождающейся интеллигенции XX в. был «SOS» (сигнал крайнего бедствия и призыв о помощи в морском обиходе) — призыв к «культурным нациям» спасти Россию от пролетарской диктатуры.

Список литературы

I. Собр. сочин. (изд-во «Просвещение»), СПБ., 1910–1916 (с XIV т. — в издании книгоизд-ва писателей)

Собр. сочин, (изд-во Маркса), СПБ

Дневник Сатаны (изд-во «Библион»), Гельсингфорс, 1921. Автобиографические сведения: в VI кн. «Русск. лит. XX в.», под ред. С. А. Венгерова, М., 1914–1918.

II. Чуковский К., Л. А. большой и маленький, СПБ., 1903

Фриче В., Л. А., М., 1909

Коган П. С., Очерки по истории новейш. руск. литературы, т. III, вып. II, А., М., 1910

Мережковский, В обезьяньих лапах. Собр. соч. (изд-во Вольф), т. XII, СПБ., 1911–1913

Львов-Рогачевский В., Две правды, Книга об Л. А., СПБ., 1914

Рейснер М., Пролетариат и мещанство (О Горьком и А.), П., 1917

Иванов-Разумник, Творчество и критика, П., 1922

Книга об Л. А. (Воспоминания), Берлин, 1922

Воровский В., Литературные очерки, М., 1923

Луначарский, Предисловие к «Избранным рассказам» А., М., 1926

Воровский В., Русская интеллигенция и рус. литература, Харьков, 1923

Горнфельд А., Боевые отклики на мирные темы, Л., 1924

Фатов Н., Молодые годы Л. А., М,, 1924

Луначарский А. В., Критические этюды («Русская литература»), Л., 1925

Троцкий Л. Д., Собр. сочин., т. XX, М. — Л., 1926

Горбачев Г., Капитализм и рус. литература, Л., 1928.


www.neuch.ru

Реферат: Андреев Леонид Николаевич

В позднем дневнике Андреев, подытоживая свое творчество, несколько полемически, но весьма точно характеризует особенности собственного дара. Коренным качеством для него оказывается "нецельность", принципиальная несводимость к однозначному ответу, к оформленности и застылости, так необходимым критикам - оценщикам литературного качества всех времен и народов.

"Кто знает меня из критиков? Кажется, никто. Любит? Тоже никто. Но некоторые читатели любят - если и не знают. Кто они? Либо больные, либо самоубийцы, либо близкие к смерти, либо помешанные. Люди, в которых перемешалось гениальное и бездарное, жизнь и смерть, здоровье и болезнь, такая же помесь, как и я. В каком бы то ни было смысле цельный человек ненавидит меня-писателя или боится. Может быть, и потому, что знает мою ненависть и страх перед его цельностью, хотя бы это была цельность Гете или Пушкина, или Брешко-Брешковского.

Имя Леонида Андреева и по сею пору (после всех и всяческих культурно исторических реабилитации) так и не обрело устойчивый статус в пантеоне русской культуры двадцатого века.

В самом деле, можно ли однозначно указать как на "андреевское" на одно из вакантных мест в ряду символистов Мережковский - Брюсов - Сологуб - Блок - Андрей Белый? Столь же сомнительным является присутствие писателя в колонне реалистов знаньевцев Горький-Куприн-Бунин-Вересаев. Хотя именно по-этому ведомству, из самых лучших побуждений, числили Андреева многие советские благожелатели литературоведы, когда об Андрееве-реалисте (с обычными оговорками о темных пятнах модернизма) можно было писать, а многое из его наследия можно было печатать.

В андреевской судьбе много предчувствий, сбывшихся предощущений и пророчеств. Одним из самых ранних его произведений (полностью до сих пор так и не опубликованных) была сказка о двух друзьях - светлом ангеле Лейо и безобразном и злобном демоне Оро Лейо. Лейо просит за своего друга перед Иеговой, Оро прощают, но дух гордости и свободолюбия побеждают в Оро, и независимость и одиночество, еще более горькие из-за окончательной потери Лейо, оказываются более ценным даром для непокорного демона, чем райские пределы.

Видимо, и сам Леонид Андреев по своей природе нестатичен, его беспокойный дух мается меж разными средами и стихиями, то сближаясь, то отдаляясь, все время колеблясь между ожиданием любви и братства и чаяниями свободы и одиночества. Неупокоенный дух этот до сих пор ощутим в его рассказах и пьесах.

Леонид Николаевич Андреев родился 9 (21) августа 1871 г. в Орле. Вторая Пушкарная улица, до сих пор сохранившаяся вместе с домом, где он провел детство, полна своеобразного провинциального очарования, исконного российского тепла и скромного уюта. Пушкарная слобода останется в рассказах Андреева полюсом детскости, непосредственности, человеческой теплоты. Именно здесь могло произойти пасхальное единение двух огрубевших, но не потерявших искру Божию душ, о котором повествуется в знаменитом рассказе "Баргамот и Гараська". На Пушкарной мальчик - герой рассказа "Алеша-дурачок" испытывает первые потрясение и боль, при виде беззащитного и сирого ближнего своего. Именно здесь для Андреева-повествователя локализована истинно человеческая норма, в больших городах же природа людских отношений искажена.

Нельзя, однако, сказать, что детство писателя было безоблачным: отец его, служащий банка, разорился и умер, не оставив семье сколь-нибудь достаточного состояния. В поздние гимназические и студенческие годы Андреев, который был старшим братом, должен был сам добывать себе хлеб и помогать семье. В 1891 г. Андреев поступает на юридический факультет Петербургского университета, в 1893 г. он учится уже в Московском университете.

Молодой Андреев разделял многие верования своего поколения и одновременно очень рано стремился идти самостоятельным путем. Как и многие, он начинал круг своего "умственного" чтения с полузапретного нигилиста Писарева, зачитывался Шопенгауэром и Ницше. Но если других "русских мальчиков" в те годы привлекал и практический радикализм, то Андреев-студент демонстративно отстраняется от участия и в кружках самообразования и в "идейных" кружках, из которых был прямой путь в революционное подполье. "Метафизический бунт" в компании "орловских стариков" выражался исконным российским образом - через шумные и обильные возлияния (атмосферу этого времени очень ярко и сочно передает пьеса "Дни нашей жизни").

После окончания университета в 1897 г. Андреев недолгое время служит присяжным поверенным, но вскоре возможность работать судебным репортером в газете "Курьер" окончательно определяет его жизненный выбор. Достаточно быстро Андреев становится ведущим фельетонистом этой газеты а 5 апреля 1898 г. появляется здесь и его рассказ - "Баргамот и Гараська" от которого сам писатель ведет отчет своего литературного творчества (более ранние опубликованные опыты он никогда не включал в свои сборники и собрания сочинений).

Литературный дебют в "Курьере" сблизил Андреева с М. Горьким, под человеческим и творческим обаянием которого Андреев находился многие годы и разрыв с которым в 1907 г. переживал крайне болезненно. Горький ввел Андреева в литературный кружок "Среда" и стал крестным отцом первого сборника андреевских рассказов, появившихся в 1901 г. Этот сборник имел неслыханный успех. С 1901 г. по 1906 г. он выдержал двенадцать изданий. Пришли слава и богатство. Уже в 1902 г. в продаже появились почтовые открытки с фотографией молодого беллетриста. В феврале 1902 г. произошло другое, не менее знаменательное в жизни Андреева событие - женитьба на Александре Велигорской, которой предшествовало многолетнее ухаживание. От этого счастливейшего брака у Андреева появилось два сына - Вадим, в будущем талантливый журналист и писатель (большую часть своей жизни проведший за рубежом), и Даниил - один из самых своеобразных поэтов мистиков и философов XX века (он в сталинскую эпоху остался по эту сторону российской границы и потому значительную часть жизни провел в тюрьмах и лагерях).

Личное благополучие никак не отражалось на трагической направленности дара Андреева. Он становится тончайшим барометром тех тектонических сдвигов в социальном и духовном бытии России, которые он умел распознавать едва ли не раньше всех.

Он первым заговорил о болезненных проблемах пола, о ситуациях, в которых человек выступает одновременно в ангельской и звериной ипостасях (рассказы "Бездна" и "В тумане" - 1903 г.) В 1904 г. вышла повесть "Жизнь Василия Фивейского", в которой история библейского Иова проецировалась на тревожную российскую почву того времени. Русский Иов оказался бунтарем-богоборцем. Произведение "Красный смех" отразило в невиданных доселе стилевых формах (субъективных, истерически-изломанных, кричащих) события русско-японской войны 1904 - 1905 г.г. Андреев был первым и здесь - лишь через несколько лет эта манера стала называться "экспрессионизмом" и оказалась одним из характернейших явлений в духовной жизни первой трети нашего столетия. В 1906 - 1908 г.г. появляются пьесы "Жизнь Человека" и "Царь Голод", справедливо считающиеся первыми экспрессионистскими опытами в мировой драматургии.

В своем раннем дневнике, 1 августа 1891 г. Андреев записывает: "Итак, я хочу быть известным, хочу приобрести славу, хочу, чтобы мне удивлялись, чтобы преклонялись перед моим умом и талантом. Всего этого очень трудно добиться, но данные у меня есть. Я говорю про ум и про известные убеждения, благодаря которым я могу почитаться истинным сыном своего века. Я хочу написать такую вещь, которая собрала бы воедино и оформила те неясные стремления, те полусознательные мысли и чувства, которые составляют удел настоящего поколения. < ... > Я хочу показать, что вся жизнь человека с начала до конца есть сплошной бессмысленный самообман, нечто чудовищное, понять которое - значит убить себя. Я хочу показать, как несчастен человек, как до смешного глупо его устройство, как смешны и жалки его стремления к истине, к идеалу, к счастью. Я хочу показать несостоятельность тех фикций, которыми человечество до сих пор поддерживало себя: Бог, нравственность, загробная жизнь, бессмертие души, общечеловеческое счастье и т. д. Я хочу показать, что одна только смерть дает и счастье, и равенство, и свободу, что только в смерти истина и справедливость, что вечно одно только "не быть" и все в мире сводится к одному, и это одно вечное, неизбежное есть смерть. Я хочу быть апостолом самоуничтожения. Я хочу в своей книге подействовать на разум, на чувства, на нервы человека, на всю его животную природу. Я хотел бы, чтобы человек бледнел от ужаса, читая мою книгу, чтобы она действовала на него как дурман, как страшный сон, чтобы она сводила людей с ума, чтобы они ненавидели, проклинали меня, но все-таки читали...и убивали себя. Мне хочется потешиться над человечеством, хочется вволю посмеяться над его глупостью, эгоизмом, над его легковерием. И когда хоть один человек, прочитавший мою книгу, убьет себя - я сочту себя удовлетворенным и могу умереть сам спокойно. Я буду знать тогда, что не умрет семя, брошенное мною, потому что почвой его служит то, что никогда не умирает - человеческая глупость".

В этой горькой и ультрапессимистической юношеской браваде есть и нечто провидческое. Андреев не стал "апостолом самоуничтожения" (вспомним, между прочим, что в свое время им невольно оказался Гете, автор "Страданий юного Вертера", породивших эпидемию самоубийств среди разочарованного юношества). Он не стал и певцом смерти, подобно поэту-символисту Федору Сологубу, для которого смерть - "утешительница", прекрасная и вечно юная невеста, а обручение с ней сулит освобождение от земного плена. Андреев не стал русским продолжателем Ницше, хотя многие идеи и темы немецкого философа (как и его старшего собрата - Шопенгауэра) отразились в его писаниях. В отличие от многих писателей-современников, Андреев так и не сделался искусителем и - это очень важно - всегда сам оставался искушаемым (даже опыты самоубийства он ставил на себе, а сама дневниковая запись, видимо, предваряет одну из этих попыток). В вышеприведенном отрывке провинциальный гимназист сумел предсказать главное - то, что он станет выразителем мыслей и чувств, составляющих "удел настоящего поколения". Родившись в смутную годину, Андреев оказался гениальным воспринимателем, медиатором, конденсатором боли России и ее страхов перед зловещим и неведомым будущим. В этом - источник его таланта и популярности, его силы и слабости как писателя. Как писатель-философ, вопрошающий бытие, он выбрал минимальнейшую, наиболее опасную дистанцию между собой и Тем, кого он вопрошал, и потому часто оказывался беззащитным.

Поражение первой русской революции совпало с самой глубокой личной трагедией Андреева - смертью жены Александры в декабре 1906 г. В начале этого года Андреевым написан "Елеазар", рассказ, трагическая тема которого все-таки разрешается концовкой, вселяющей надежду. Божественный Август, хотя и ценой собственного душевного опустошения, побеждает Елеазара, принесшего с собой из могилы потусторонний холод и абсолютное отрицание жизни. Через год был написан "Иуда Искариот", рассказ, в котором человеку и человечеству, предавшему своего Спасителя, уже не оставлено никакой надежды. Андреев позже вспоминал о парадоксальной собственной отстраненности во время создания одного из самых сильных своих произведений: "Иуда Искариот" написан на Капри, через три-четыре месяца после смерти Шуры, когда моя мысль вся была порабощена образом ее болезни и смерти. Трудно передать всю степень насилия, которое я употребил над собой. Уже сидя за работою, я не мог ни на минуту отлучиться от стола, встать за папиросой; отойдя я немедленно забывал, что я занят и пишу, долго ходил и думал о Шуре, пока случайно с удивлением не натыкался на стол. <... > Так, почти бессмысленно я исписал около сорока страниц, которые и уничтожил; но за это время все же создавалась привычка, которая позволила дальнейшую работу вести более нормально - но опять-таки при полном отсутствии мысли".

Чуть позже писалась повесть "Мои записки" - о человеке, полюбившем свою тюрьму. Современники Андреева и писавшие о ней позже исследователи усматривали в этой парадоксальной исповеди многие и разные смыслы; видели в ней и злободневную политическую полемику, и антитолстовскую проповедь, и изысканные психологические экзерсисы в духе "Записок из подполья" Достоевского. Но сейчас, в свете опыта прошедшего двадцатого столетия, с очевидностью обнаруживается, что "Мои записки" - это еще и праобраз будущих романов-антиутопий, а их герои - апологет прекрасной на закате тюремной решетки - является ранним предтечей героя-математика из романа "Мы" Е. Замятина, "нумера" с ампутированными фантазией и стремлением к свободе. У Андреева будущий "прекрасный новый мир" тоталитаризма пока еще не протянулся за пределы тюрьмы, но философы, оправдывающие благостность и целесообразность всеобщей "пронумерованности", уже имеются.

В 1908 г. писатель построил знаменитый свой дом на Черной речке, в финской деревне Ваммельсуу, расположенной недалеко от Петербурга. Это был удивительный деревянный замок, выдержанный в суровом северном стиле, все в этом доме комнаты, окна, камин и даже рабочий стол писателя поражали своей огромностью. Дом, внешний облик и внутренняя обстановка которого были продуманы самим хозяином до мелочей (специально заказанная мебель, гигантские копии с фресок Гойи, обрамлявшие стены кабинета и прочее), казался современникам одной колоссальной декорацией к какой-то андреевской пьесе или повести о противоборстве Человека и Рока. В этот дом писатель ввел свою вторую жену - Анну Ильиничну Денисевич, подарившую ему двух сыновей - Савву и Валентина - и дочь Веру, в этом доме он пережил годы войны и революции, близ него, в соседней дачной деревушке, осенью 1919 г. он умер.

Вначале 1910-х годов слава автора "Жизни Человека" и "Рассказа о семи повешенных", казалось, достигла своего апогея. Газеты и журналы не только так или иначе комментировали практически все свежие андреевские публикации, но фиксировали в многочисленных интервью с ним само появление новых замыслов писателя. Светские хроникеры неукоснительно отмечали все более или менее заметные события его личной жизни, было ли это очередное заграничное путешествие, или покупка им моторно-парусной яхты. Критические дебаты вокруг андреевских произведений подчас утрачивали собственно литературную основу и приобретали привкус чуть не политического скандала. И самым главным - несмотря на постоянно усиливающееся сетование критики на то, что Андреев "исписался", "повторяет самого себя" и "вышел из моды" - был безусловный успех у самого широкого круга читателей. Его "Полное собрание сочинений" издается в 1913 г. гигантским для того времени тиражом 225 тыс. экземпляров.

Но для самого писателя, чуткого к переменам в жизни и литературе, это было время напряженных, подчас мучительных творческих поисков.

Современников не могло не поразить значительное смягчение андреевского виденья, еще недавно достигшего, казалось, предела отчаяния и беспросветности "Почти трудно узнать трагический талант Андреева в этом мягком, нежном рассказе, похожем на идиллию и посвященном тихим, почти блаженным впечатлениям маленького ребенка, в призме взглядов которого преломляются впечатления радостного именинного дня его матери", - комментировал критик А. Измайлов появление в 1912 г. рассказа "Цветок под ногою". Андреев теперь нередко обманывает ожидания своих критиков, привыкших в психологии его героев вычитывать не "диалектику души", а отражение сущностных начал бытия (как это было даже в самых пластичных его вещах, подобных "Иуде Искариоту", "Вору", "Сыну человеческому"). Столь же "неандреевскими" оказываются для них, например, рассказы "Возврат" и "Он", ибо и там прямой апелляции к чему либо, кроме парадоксов и причуд подсознания, нет. И совсем неожиданным для Андреева предыдущего десятилетия оказывается написанный во второй половине 1913 г. рассказ "Полет", несущий в себе столь мощный - трагедийный, но утверждающий - пафос высокой предназначенности человека. Безусловно, новый Андреев в определенной степени теряет прежнюю стилевую терпкость, сгущенность мыслей и слов, жесткую сцепленность образного и событийного ряда. Но взамен в его произведениях появляется большая тематическая раскованность, шире становится его взгляд на мир и человека, менее однозначными и более гибкими оказываются оценки таких глобальных бытийных категорий, как жизнь и смерть, добро и зло.

Критик С. Борисов, противопоставляя высокую оценку Андреева "вольной критикой массового читателя" неприятию его "связанным всевозможными традициями профессиональным критиканством", говорит о важности для его поздней прозы того, что написано под текстом, о появлении в его произведениях каких-то дополнительных, неподвластных однозначному истолкованию, смысловых оттенков. И это утверждение представляется верным именно при сопоставлении новых качеств андреевской прозы с прежней стилевой системой писателя, гораздо более "концептуализированной", более однозначно подчиняющей вереницу образов и мотивов "сверхидее" произведения.

Однако нельзя сказать, что в произведениях начала 1910-х годов Андреев отказывается от всего прежнего своего опыта прозаика и драматурга. Скорее его творения начинают приобретать новые качества на путях синтеза жизнеподобного и условного, традиционалистского и новаторского. Наиболее значительной попыткой подобного сплава в прозе является написанный и напечатанный в 1911 г. роман "Сашка Жегулев", который, к сожалению, крайне односторонне был прочитан и критиками и современниками-литераторами. Рассмотрение этого романтического предания в традиционном реалистическом ключе, анализ правдоподобия описываемых в нем событий и похожести заглавного героя на какого-либо реального предводителя одного из многочисленных в 1907 - 1908 г.г. "партизанских" отрядов, - все это отнюдь не приближало читателя к пониманию романа.

При всем этом упускалось главное - дистанция, которая была необходима писателю, чтобы осмыслить события первой русской революции, столь еще свежие в памяти современников, причем осмыслить "по-андреевски" - не как "аграрные волнения" в таком то российском уезде, а как проявление глобальных потрясений в глубинной толще русской истории. Характерно, что даже такой тонкий ценитель, как М. Кузмин, подходя к проблеме "достоверности" "Сашки Жегулева" (этой, по его мнению, "романтической, сжато (особенно в первой части) и сильно написанной повести"), был принужден в своей рецензии иронически констатировать: "Одно странно: если все описанное Андреевым с подлинным верно, то неужели мы так отошли от революции и смутных годов, что бывшее лет пять тому назад нам кажется былью Брынских лесов". И не менее характерно, что "Сашка Жегулев" оказался равно неприемлем ни для Горького, ни для консервативнейшего критика "Нового времени" В. Буренина.

"Трогательность", "лубочность", "слащавость", старательно и ядовито высвечиваемые критиками в тексте романа, на самом деле оказываются проявлением особой природы этого произведения, во многом связанной со становлением так называемого "неомифологического" романа в русской прозе начала XX века. "Мифологический каркас" повествования в "Сашке Жегулеве" составляют свободно состыкованные друг с другом мифы древнейшего, библейского и добиблейского происхождения, и "мифы" позднейшие, навеянные темами и образами романтической, славянофильской и народнической литературы. Концентрация этих источников вневременного, высокого и "надбытного" в исходном, вполне реальном образе ученика выпускного класса гимназии происходит в зеркально повторяющихся, лирических "зачинах" двух частей романа "Саша Погодин" и "Сашка Жегулев". Именно здесь читатель должен обрести своеобразный ключ к рассыпанным далее по всему тексту романа перекличкам с Библией, житиями святых, народными песнями и лубочными рассказами о справедливых разбойниках, шиллеро-байроновскими (включающими в себя и пушкинского "Дубровского") характерами и ситуациями, строками о народных слезах и мучениках за правое дело из Некрасова и Надсона.

Андреев возлагал на этот роман много надежд творческого и личного характера, в том числе и надежду на примирение с Горьким, разрыв с которым произошел в 1908 г., после публикации андреевского рассказа "Тьма" и осудившей рассказ статьи Горького "Разрушение личности". Еще в декабре 1910 г. Андреев, будучи в Италии, не посещает каприйского изгнанника. Но 12 августа 1911 г. Андреев прерывает почти трехлетнее молчание и отправляет Горькому письмо, в котором пытается разобраться в причинах взаимного отчуждения и восстановить отношения. Несмотря на холодноватый тон горьковского ответа, Андреев не теряет надежд на примирение и посылает адресату "Сашку Жегулева". Горький не принимает ни основную идею романа ни выявившиеся в нем стилевые новшества. Это написано плохо-скучно и пестро, хотя повесть и насыщена фактами русской действительности, - освещение и толкование фактов совершенно литературное, то есть искусственное, не живое".

Примирения не получилось, разрыв между двумя ранее очень близкими друзьями лишь еще резче обозначился после этого эпизода. Те новые черты в творчестве Андреева, о которых говорилось выше, лишь обострили существенные различия во взглядах на жизнь и искусство двух писателей. Характерна реакция Андреева на знаменитое письмо Горького "О карамазовщине", появившееся в газете "Русское слово" 22 сентября 1913 г. и осуждавшее как "политически несвоевременную" инсценировку в Художественном театре романа Ф. М. Достоевского "Весы". Андреев прямо не присоединился к многочисленным протестам представителей русской литературы и искусства против этого горьковского выступления, однако косвенно выразил свою позицию однозначно. В заметке "Леонид Андреев contraГорького", появившейся 26 сентября 1913 г. в газете "Утро России", говорилось "Нам сообщают, что Л. Н. Андреев намерен выступить с защитой постановок Художественным театром Достоевского. По мнению Андреева, такие корифеи русской литературы, как Достоевский или Толстой, не могут быть рассматриваемы в узких пределах современного общественного движения. Их значение глубже и шире, и задачи, решаемые ими, не суть элементарные задачи сегодняшнего дня, но задачи мировые и общечеловеческие. Интерес к стихийным творениям Достоевского, в частности, может свидетельствовать лишь о зрелости общественной мысли, не боящейся соблазна реакционных взглядов Достоевского. Да и самые взгляды эти, по мнению писателя, могут иметь для нас глубокий психологический и историческии интерес".

Начало 1910-х годов становится новым этапом и для драматургии Андреева. В 1912 г. в третьем номере журнала "Маски" было опубликовано его первое "Письмо о театре", в котором писатель вплотную подступает к своей идее "театра панпсихизма" (полностью эта концепция развернута во втором "Письме о театре", которое вместе с первым появилось в 22-й книге альманаха "Шиповник" в 1914 г.)

В этих статьях он пишет о несущественности для современной драмы внешнего действия, предлагая отдать его кинематографу, о необходимости выражения на сцене внутренних, душевных и интеллектуальных движений. "Жизнь стала психологичнее, если так можно выразиться, в ряд с первичными страстями и "вечными" героями драмы любовью и голодом - встал новый герой - интеллект. Не голод, не любовь, не честолюбие мысли, человеческая мысль в ее страданиях, радостях и борьбе - вот кто истинный герой современной жизни, а стало быть, вот кому и первенство в драме". Андреев отвергает традиционную реалистическую драму, называя ее "старой салопницей", "театром притворства", но одновременно не приемлет и крайностей символистского театра. В своем "театре правды", стремящемся выразить утончившуюся психику современного человека, ориентирующемся одновременно и на Чехова (являющегося, по утверждению Андреева, родоначальником "театра панпсихизма") и на Достоевского (который называется в "Письмах " "новой высочайшей вершиной", на которую поднялся театр), он идет теми же путями синтеза реального и условного, что и в прозе этого периода. К пьесам, написанным в этот период ("Анфиса", "Екатерина Ивановна", "Тот, кто получает пощечины", "Мысль", "Собачий вальс"), до сих пор снова и снова обращается русский и зарубежный театр, каждый раз вычитывая новые смысловые слои и выразительные возможности.

Начавшаяся в августе 1914 г. первая мировая война не могла не повлиять на внутренний настрой такого писателя, как Андреев. Разительной казалась метаморфоза, произошедшая с автором, который десять лет тому назад устами героя своей драмы "Савва" провозгласил сверханархический лозунг о "голом человеке на голой земле", а ныне отстаивающим принципы временного примирения с государственностью во имя победы. Но, думается, что война лишь стала мощным катализатором для вызревания в былом "индивидуалисте" той потребности в единении с людьми, которое, как мы видели, возникло уже в начале десятилетия. По воспоминаниям В. Беклемишевой, Андреев признавался: "С момента объявления войны все исчезло: нет темного ужаса, нет тоски. Если бы меня спросили, что со мной, я бы сказал: это воскрешение из мертвых. Это не мое личное воскрешение из мертвых, это прежде всего воскрешение из мертвых России". И хотя во многом восприятие войны строится им (особенно в первый ее период) под знаком высокой трагедии, преображающей жизнь, подымающей ее до библейских высот, это уже не типичная для Андреева трагедия отъединенного индивида, но - путь воссоединения всех в одну судьбу. Андреев вспоминает свой опыт публициста эпохи газеты "Курьер" и выступает с рядом пламенных статей по горячим событиям. Публицистика выступает на первый план даже в его драматургии: автор "Жизни Человека" пишет репортажно-хроникальную по форме пьесу "Король, закон и свобода", посвященную захвату кайзером Вильгельмом нейтральной Бельгии!

Андреев верит, что следствием победы над Германией станет сокрушение в самой России духа аракчеевских военных поселений, имеющих, по его мнению, прусское происхождение. С этой мыслью связана и надежда на то, что завершение войны будет началом освобождения России не только в духовном, но и в социально-политическом смысле (в письмах знакомым он выражает ее открыто).

Во имя воплощения своих чаяний в 1916 г. Андреев идет на еще большее ограничение себя как художника слова, он соглашается быть одним из соредакторов новой крупной газеты "Русская воля", еще более вовлекаясь в "большую политику". Результаты горячо принятой Февральской революции очень скоро стали разочаровывать Андреева. Он, как всегда, одним из первых смог предчувствовать грядущую катастрофу и даже угадать будущую зловещую роль в ней Ленина (статьи "Скоморох революции" и "Veni, creator!", написанные в сентябре 1917 г.). Октябрьский переворот был, конечно, самым страшным ударом по надеждам писателя на возрождение родины. Его дом на Черной речке оказался на территории отделившейся Финляндии, вне пределов России. У финнов шла своя гражданская война, которая несла с собой те же голод, холод и страх. Громадный дом, почти неотапливаемый и разрушающийся, оказался просто нежизнеспособным в этих условиях. Необратимо подточенными оказались душевные и физические силы его хозяина. Последний страстный призыв Андреева бороться с большевизмом, озаглавленный "S О S ", неоднократно перепечатывался в русских зарубежных газетах и был переведен почти на все европейские языки. Уже серьезно больной писатель строил планы о турне по Америке с антибольшевистскими лекциями 17 сентября 1919 г., подготовку к этой поездке прервала смерть. Леонид Андреев был верен себе до конца. Во всем - в жизни и в творчестве, во взлетах и провалах, в Любовях и ненавистях - выразились не искоренимые ничем широта и искренность его русской натуры. Знаменательными кажутся слова Андрея Белого - о триумфе и трагедии его творческого пути "Он хотел быть огромным - не для себя, он хотел отразить в своей бренной писательской поступи поступь Века,< > он был Дон Кихотом в прекраснейшем смысле, величие им сотворенного в ярком стремлении к великому, жизнь его книг - эпопея. В личине его жило "Я" всего мира, которое он не сумел осознать"!

Список литературы

www.neuch.ru

Андреев Леонид Николаевич - Доклад

Андреев Леонид Николаевич

Г. Горбачев

Андреев Леонид Николаевич [18711919] беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных тяжелой наследственностью алкоголизмом. В 1890 занимался адвокатской практикой и сотрудничал в различных московских газетах (судебный репортаж, фельетоны). Первые рассказы: Он, она и водка, 1895 (Орловский вестник), Бергамот и Гараська, 1898 (Курьер). Впервые внимание к А. привлек рассказ Жили-были в журнале Жизнь [1901]. В этом же году вышла первая книга рассказов А., которая вызвала ряд критических статей о нем; особенно много внимания к А. привлекают рассказы Мысль и Призраки [1902]. В 1905 А. предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся некоторым репрессиям со стороны правительства. В годы реакции он становится во главе сборников Шиповник (см.), объединяющих реалистов-общественников из Знания (см.), символистов-индивидуалистов из Весов (см.) и др.

Во время войны 19141918 А. принимал ближайшее участие в редактировании издававшейся на средства торгово-промышленных организаций газеты Русская воля, игравшей особо реакционную роль в период между Февралем и Октябрем 1917. Умер в 1919 в Финляндии непримиримым врагом советской власти.

А. типичнейший выразитель настроений мелкобуржуазной интеллигенции XX в., неохотно и со страхом превращавшейся, в связи с капитализацией России, из критически мыслящих личностей в послушных специалистов на службе у буржуазии и дворянско-буржуазного государства. Интеллигенция эта однако была неспособна примкнуть к движению подлинно революционных классов. А. был необыкновенно популярен в предреволюционной читательской среде, особенно в эпоху после разгрома революции 1905 и отхода от революционного движения интеллигентов-попутчиков.

Односторонность и некритичность вульгарно-скептического ума, смелость фантазии, схематизм мышления и воображения все это сделало А. писателем поверхностным, но острым, идейно-упрощенным, но увлекательным и доступным. Такой именно писатель и нужен был средним слоям превращавшейся в обывателей интеллигенции, которая изжила общественнический позитивизм и демократизм эпохи героических разночинцев в скепсисе и индивидуализме и которая жаждала абсолютной свободы и полного счастья. Этим настроениям отвечали такие произведения А. как Елеазар [1907], доказывающий, что нельзя жить под угрозой неизбежной смерти, Проклятие зверя [1908], отвергающее безличную цивилизацию большого города, Мои записки [1908], объявляющие весь мир тюрьмой, Жизнь человека [1907], схематически изображающая бессмысленную жизнь человека вообще, типичную судьбу интеллигента в буржуазном обществе, индивидуалиста, нынешнего среднего человека, хорошего, но все-таки обывателя, мещанина (Луначарский).

Среда, художником которой был А., не верила в буржуазные самооправдания и утешения для масс: идеалистическую философию, мистику, учение о примате красоты, либеральные доктрины. Но и принять мировоззрение пролетариата эта среда также не могла. Бунт ее был бунтом внутренним, при пассивном подчинении жизни на деле. Она недостаточно задумывалась над философскими и социальными доктринами, отвергала их с легкомысленным скептицизмом, обоснованным поверхностным рационализмом и максималистскими этическими требованиями немедленного счастья для неотказавшегося от себя, одинокого, промежуточного мелкобуржуазного человека. Для этой интеллигенции нужен был А., вульгаризировавший марксизм (Царь-голод), анархизм (Савва), христианство (Иуда, Жизнь Василия Фивейского), отвергавший одно за другим все действительные и мнимые пути выхода из социального тупика, мало вдумываясь в их сущность. Для этой среды нужен был именно стиль А. со всеми его недостатками. Риторика адвоката, слегка начитанного в Библии, любящего антитезы, кричащие сравнения, торжественную инверсию, парадоксы; стилизация бредовых выкриков импрессионизма, ослабленных безвкусием литературных штампов; замена психологического проникновения олицетворением своих домыслов о схематизированных подсознательных переживаниях потрясенного человека; слишком часто наивный и прямолинейный аллегоризм вместо сложной символики; частая замена криком приемов заражения своим настроением (он пугает, а мне не страшно, сказал Л. Толстой об А.) такова манера письма А. Она вызывала презрительные насмешки утонченных эстетов символистов (Мережковский В обезьяньих лапах, Белый об Анатэме в Арабесках). В вульгаризации сложных социальных и философских проблем упрекали А. и марксисты. Но А. был популярен в широкой читательской среде и особенно среди молодежи эпохи реакции. Поэтому Мережковский призывал серьезно отнестись к этому столь популярному и влиятельному варвару, а Луначарский посвятил А. лучшие из своих ранних философски-критических статей. А., упрощавший и заострявший глубокую диалектику и софистику Достоевского, подходил часто к философским и социальным проблемам с неожиданной стороны и ставил вопросы весьма важные для индивидуалистически-обывательского мышления, на которые приходилось давать в ту эпоху пространные и обоснованные ответы. Объективно А. при всей своей субъективной антибуржуазности играл роль могильщика революционных порывов интеллигенции, убеждая ее, что не стоит бороться, верить, любить нужно либо умереть, либо спокойно существовать в столыпинской России. Развенчанием всякой общественной активности А., не менее чем Струве, с его призывом стать мудрыми мещанами, и другие участники Вех, помог укреплению третьеиюньского режима.

Первые произведения А. небольшие реалистические, густо насыщенные психологизмом рассказы, воспринимавшиеся (Мережковский о рассказе Жили-были) как хорошее усвоение традиции аналогичных повестей Чехова и Горького. Рассказы эти были окрашены несколько сентиментальным гуманизмом, желанием найти человеческое в самой зверской натуре. Но уже Большой шлем [1899] и Жили-были омрачены подчеркнутой угрозой нависающей над героями смерти. Наконец Стена [1904] уже совершенно в духе будущего А. Это импрессионистическая лирика и риторика о роковой, несокрушимой стене, перед которой бьется и погибает толпа уродов, безумцев, отчаявшихся, символизирующая человечество. К 1902 относятся нашумевшие рассказы Бездна и В тумане, в которых проводится идея о власти над человеком зверя, часто пробуждаемого половым инстинктом и заставляющего хороших юношей насиловать и убивать. В том же году появляется Мысль одно из значительнейших и наиболее пессимистических произведений А. на тему о ненадежности мысли, разума как орудий достижения человеком своих целей, о возможности измены и бунта мысли против ее обладателя. Через семь лет А. в Черных масках еще резче ставит этот вопрос о зыбкости сознания, о черной ночи безумия, осаждающей мозг, о возможности того, что человек, неожиданно и против воли, вместо гимна духу святому запоет гимн сатане и тогда лишь безумие будет спасением для него от одевших маски и проникших в его душу подлых желаний и лживых мыслей. В 1903 А. делает свою первую, довольно еще наивную, вылазку против религии, против веры, двигающей горами, против бога, отказывающего в чуде загнанному, как древний Иов, отчаявшемуся человеку (Жизнь Василия Фивейского). На войну А. отзывается рассказом Красный смех [1904], рисующим ужасы кровопролитных боев, гибели тысяч людей, всеобщего одичания, преломленные сквозь психику сходящего с ума человека, начинающего в своей обостренной чуткости воспринимать всю жизнь современного человечества как безумие и ужас.

С 1906 большое место в творчестве А. начинает занимать тема революции. Революцию А. понимает преимущественно как попытку разрешения моральных проблем и как игру темных сил рока и подсознательных влечений массовой психики, игру, в которой лучшие устремления людей неизбежно проигрывают. Так повесть о расстрелявшем толпу рабочих генерале (Губернатор, 1906) дает преимущественно переживания генерала, понявшего, что его неизбежно убьют по древнему закону кровь за кровь. К проблеме торжества воли и разума над пошлостью и властью слепых сил природы сводит А. в драме К звездам [1906] уход астронома из жизни в науку и индивидуалистический революционный подвиг. Впрочем в драме К звездам есть проблески и более правильного понимания идеологии революции. Так было [1906] и Царь-голод [1908] доказывают, извращая причины и смысл революций, бесплодие политической революции (убивши тирана, народ, из рабского страха перед тираном, создает новую тиранию революционного террора) и безнадежность революции социальной (голод поднимает голодных на бунт, но он же предает их снова кровожадной и подло-лицемерной буржуазии). Тьма [1907] доводит до конца понимание революционной работы как проблемы личного мужества и святости и критику революции с точки зрения максималистских этических требований немедленного спасения каждой личности. Герой этой повести, справедливо воспринятой критикой как призыв к отказу от революционной деятельности, убедившись, что нельзя сразу спасти всех павших и что стыдно быть святым, когда есть грешные, отказыва

www.studsell.com

Реферат - Андреев Леонид Николаевич

Г. Горбачев

Андреев Леонид Николаевич [1871–1919] — беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных тяжелой наследственностью — алкоголизмом. В 1890 занимался адвокатской практикой и сотрудничал в различных московских газетах (судебный репортаж, фельетоны). Первые рассказы: «Он, она и водка», 1895 («Орловский вестник»), «Бергамот и Гараська», 1898 («Курьер»). Впервые внимание к А. привлек рассказ — «Жили-были» в журнале «Жизнь» [1901]. В этом же году вышла первая книга рассказов А., которая вызвала ряд критических статей о нем; особенно много внимания к А. привлекают рассказы — «Мысль» и «Призраки» [1902]. В 1905 А. предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся некоторым репрессиям со стороны правительства. В годы реакции он становится во главе сборников «Шиповник» (см.), объединяющих реалистов-общественников из «Знания» (см.), символистов-индивидуалистов из «Весов» (см.) и др.

Во время войны 1914–1918 А. принимал ближайшее участие в редактировании издававшейся на средства торгово-промышленных организаций газеты «Русская воля», игравшей особо реакционную роль в период между Февралем и Октябрем 1917. Умер в 1919 в Финляндии непримиримым врагом советской власти.

А. — типичнейший выразитель настроений мелкобуржуазной интеллигенции XX в., неохотно и со страхом превращавшейся, в связи с капитализацией России, из «критически мыслящих личностей» в послушных «специалистов» на службе у буржуазии и дворянско-буржуазного государства. Интеллигенция эта однако была неспособна примкнуть к движению подлинно революционных классов. А. был необыкновенно популярен в предреволюционной читательской среде, особенно в эпоху после разгрома революции 1905 и отхода от революционного движения интеллигентов-»попутчиков».

Односторонность и некритичность вульгарно-скептического ума, смелость фантазии, схематизм мышления и воображения — все это сделало А. писателем поверхностным, но «острым», идейно-упрощенным, но увлекательным и доступным. Такой именно писатель и нужен был средним слоям превращавшейся в обывателей интеллигенции, которая изжила общественнический позитивизм и демократизм эпохи «героических разночинцев» в скепсисе и индивидуализме и которая жаждала «абсолютной» свободы и «полного» счастья. Этим настроениям отвечали такие произведения А. как «Елеазар» [1907], доказывающий, что нельзя жить под угрозой неизбежной смерти, «Проклятие зверя» [1908], отвергающее «безличную» цивилизацию большого города, «Мои записки» [1908], объявляющие весь мир тюрьмой, «Жизнь человека» [1907], схематически изображающая бессмысленную жизнь человека вообще, типичную судьбу интеллигента в буржуазном обществе, «индивидуалиста, нынешнего среднего человека, хорошего, но все-таки обывателя, мещанина» (Луначарский).

Среда, художником которой был А., не верила в буржуазные самооправдания и утешения для масс: идеалистическую философию, мистику, учение о примате красоты, либеральные доктрины. Но и принять мировоззрение пролетариата эта среда также не могла. «Бунт» ее был бунтом «внутренним», при пассивном подчинении жизни на деле. Она недостаточно задумывалась над философскими и социальными доктринами, отвергала их с легкомысленным скептицизмом, обоснованным поверхностным рационализмом и максималистскими этическими требованиями немедленного счастья для неотказавшегося от себя, одинокого, промежуточного мелкобуржуазного «человека». Для этой интеллигенции нужен был А., вульгаризировавший марксизм («Царь-голод»), анархизм («Савва»), христианство («Иуда», «Жизнь Василия Фивейского»), отвергавший одно за другим все действительные и мнимые пути выхода из социального тупика, мало вдумываясь в их сущность. Для этой среды нужен был именно стиль А. со всеми его недостатками. Риторика адвоката, слегка начитанного в Библии, любящего антитезы, кричащие сравнения, торжественную инверсию, парадоксы; стилизация бредовых выкриков импрессионизма, ослабленных безвкусием литературных штампов; замена психологического проникновения олицетворением своих домыслов о схематизированных подсознательных переживаниях потрясенного человека; слишком часто наивный и прямолинейный аллегоризм вместо сложной символики; частая замена «криком» приемов заражения своим настроением («он пугает, а мне не страшно», сказал Л. Толстой об А.) — такова манера письма А. Она вызывала презрительные насмешки утонченных эстетов символистов (Мережковский — «В обезьяньих лапах», Белый — об «Анатэме» в «Арабесках»). В вульгаризации сложных социальных и философских проблем упрекали А. и марксисты. Но А. был популярен в широкой читательской среде и особенно среди молодежи эпохи реакции. Поэтому Мережковский призывал серьезно отнестись к этому столь популярному и влиятельному «варвару», а Луначарский посвятил А. лучшие из своих ранних философски-критических статей. А., упрощавший и заострявший глубокую диалектику и софистику Достоевского, подходил часто к философским и социальным проблемам с неожиданной стороны и ставил вопросы весьма важные для индивидуалистически-обывательского мышления, на которые приходилось давать в ту эпоху пространные и обоснованные ответы. Объективно А. при всей своей субъективной антибуржуазности играл роль могильщика революционных порывов интеллигенции, убеждая ее, что не стоит бороться, верить, любить — нужно либо умереть, либо спокойно существовать в столыпинской России. Развенчанием всякой общественной активности А., не менее чем Струве, с его призывом стать мудрыми мещанами, и другие участники «Вех», — помог укреплению третьеиюньского режима.

Первые произведения А. — небольшие реалистические, густо насыщенные психологизмом рассказы, воспринимавшиеся (Мережковский — о рассказе «Жили-были») как хорошее усвоение традиции аналогичных повестей Чехова и Горького. Рассказы эти были окрашены несколько сентиментальным гуманизмом, желанием найти «человеческое» в самой «зверской натуре». Но уже «Большой шлем» [1899] и «Жили-были» омрачены подчеркнутой угрозой нависающей над героями смерти. Наконец «Стена» [1904] уже совершенно в духе будущего А. Это — импрессионистическая лирика и риторика о роковой, несокрушимой стене, перед которой бьется и погибает толпа уродов, безумцев, отчаявшихся, символизирующая человечество. К 1902 относятся нашумевшие рассказы «Бездна» и «В тумане», в которых проводится идея о власти над человеком зверя, часто пробуждаемого половым инстинктом и заставляющего хороших юношей насиловать и убивать. В том же году появляется «Мысль» — одно из значительнейших и наиболее пессимистических произведений А. на тему о ненадежности мысли, разума как орудий достижения человеком своих целей, о возможности «измены» и «бунта» мысли против ее обладателя. Через семь лет А. в «Черных масках» еще резче ставит этот вопрос о зыбкости сознания, о черной ночи безумия, осаждающей мозг, о возможности того, что человек, неожиданно и против воли, вместо гимна «духу святому» запоет гимн «сатане» и тогда лишь безумие будет спасением для него от одевших маски и проникших в его душу подлых желаний и лживых мыслей. В 1903 А. делает свою первую, довольно еще наивную, вылазку против религии, против веры, «двигающей горами», против бога, отказывающего в чуде загнанному, как древний Иов, отчаявшемуся человеку («Жизнь Василия Фивейского»). На войну А. отзывается рассказом «Красный смех» [1904], рисующим ужасы кровопролитных боев, гибели тысяч людей, всеобщего одичания, преломленные сквозь психику сходящего с ума человека, начинающего в своей обостренной чуткости воспринимать всю жизнь современного человечества как «безумие и ужас».

С 1906 большое место в творчестве А. начинает занимать тема революции. Революцию А. понимает преимущественно как попытку разрешения моральных проблем и как игру темных сил рока и подсознательных влечений массовой психики, — игру, в которой лучшие устремления людей неизбежно проигрывают. Так повесть о расстрелявшем толпу рабочих генерале («Губернатор», 1906) дает преимущественно переживания генерала, понявшего, что его неизбежно убьют по древнему закону «кровь за кровь». К проблеме торжества воли и разума над пошлостью и властью слепых сил природы сводит А. в драме «К звездам» [1906] уход астронома из жизни в науку и индивидуалистический революционный «подвиг». Впрочем в драме «К звездам» есть проблески и более правильного понимания идеологии революции. «Так было» [1906] и «Царь-голод» [1908] доказывают, извращая причины и смысл революций, бесплодие политической революции (убивши тирана, народ, из рабского страха перед тираном, создает новую тиранию революционного террора) и безнадежность революции социальной (голод поднимает «голодных» на бунт, но он же предает их снова кровожадной и подло-лицемерной буржуазии). «Тьма» [1907] доводит до конца понимание революционной работы как проблемы личного мужества и святости и критику революции с точки зрения максималистских этических требований немедленного спасения каждой личности. Герой этой повести, — справедливо воспринятой критикой как призыв к отказу от революционной деятельности, — убедившись, что нельзя сразу спасти всех павших и что стыдно быть «святым», когда есть «грешные», отказывается от совершения террористического акта и остается погибать в публичном доме. Также в плане индивидуальной честности, мужества, проблемы личного бессмертия и искупления своих и чужих грехов трактует революцию одна из наиболее сильных реалистических повестей А. — «Рассказ о семи повешенных» [1908] и единственный роман А. — «Сашка Жегулев» [1911]; «Савва» [1907] вскрывает косность человечества, которого никаким огнем взрывов и призывов к бунту не заставишь отказаться от старых, гнусных «святынь», хотя бы и разоблаченных весьма наглядно. В эти же годы А. пишет ряд драм и повестей, посвященных опровержению всего, на что надеются и во что верят люди: «Иуду Искариота» [1907], инвективу против веры в чудесную силу любви к людям и в конечное торжество добра в человеческой душе; «Анатэму» [1909], драму, осмеивающую идею, что добро рождает добро и что можно облегчить страдания людей, хотя бы частично; «Океан», где утверждается, что даже разрыв с обществом не спасает человека от власти лживой и пошлой обывательщины, если «герой» хоть немного поддастся любви и жалости к людям. Полуреалистические и вполне реалистические драмы [1910–1913] — «Анфиса», «Профессор Сторицын», «Екатерина Ивановна», — окрашены в те же тона: торжества в жизни злого, темного и мелкого над «высоким», «добрым», «чистым». Характерно, что мотивы действий героев последних драм Андреева — преимущественно обывательские переживания (ревность, семейные дрязги), а сами герои оказываются интеллигентными обывателями или представителями наиболее легкомысленной, пустой и праздной части студенческой молодежи («Дни нашей жизни», 1909, «Gaudeamus», 1910). Герои — ученые, философы, политики даны главным образом внешне, без проникновения в их основные интересы и переживания. В эпоху войны 1914–1918 А. увлекся шовинистическими настроениями и написал ура-империалистическую антинемецкую драму «Король, закон и свобода», посвященную бельгийскому королю, Альберту. После революции А. опубликовал пессимистические «Записки Сатаны», а одним из последних произведений этого писателя перерождающейся интеллигенции XX в. был «SOS» (сигнал крайнего бедствия и призыв о помощи в морском обиходе) — призыв к «культурным нациям» спасти Россию от пролетарской диктатуры.

Список литературы

I. Собр. сочин. (изд-во «Просвещение»), СПБ., 1910–1916 (с XIV т. — в издании книгоизд-ва писателей)

Собр. сочин, (изд-во Маркса), СПБ

Дневник Сатаны (изд-во «Библион»), Гельсингфорс, 1921. Автобиографические сведения: в VI кн. «Русск. лит. XX в.», под ред. С. А. Венгерова, М., 1914–1918.

II. Чуковский К., Л. А. большой и маленький, СПБ., 1903

Фриче В., Л. А., М., 1909

Коган П. С., Очерки по истории новейш. руск. литературы, т. III, вып. II, А., М., 1910

Мережковский, В обезьяньих лапах. Собр. соч. (изд-во Вольф), т. XII, СПБ., 1911–1913

Львов-Рогачевский В., Две правды, Книга об Л. А., СПБ., 1914

Рейснер М., Пролетариат и мещанство (О Горьком и А.), П., 1917

Иванов-Разумник, Творчество и критика, П., 1922

Книга об Л. А. (Воспоминания), Берлин, 1922

Воровский В., Литературные очерки, М., 1923

Луначарский, Предисловие к «Избранным рассказам» А., М., 1926

Воровский В., Русская интеллигенция и рус. литература, Харьков, 1923

Горнфельд А., Боевые отклики на мирные темы, Л., 1924

Фатов Н., Молодые годы Л. А., М,, 1924

Луначарский А. В., Критические этюды («Русская литература»), Л., 1925

Троцкий Л. Д., Собр. сочин., т. XX, М. — Л., 1926

Горбачев Г., Капитализм и рус. литература, Л., 1928.

ronl.org

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о