Акмеизм это в литературе кратко: «Акмеи́зм» — происхождение и значение слова

Содержание

Акмеизм в литературе: характеристика направления — Теория литературы

Акмеизм (от греч. akme — высшая степень чего-либо, цветущая сила, зрелость, вершина) — течение в русской поэзии серебряного века, возникшее в начале 1910-х годов как оппозиция символизму. Основоположник и теоретик акмеизма Н.С. Гумилёв в статье «Наследие символизма и акмеизм» (1912 г.), противопоставляя новое направление символизму, выступил за «возврат» к земле, к материальному миру, к предмету, к точному значению слова. Поэты Н.С. Гумилёв, О.Э. Мандельштам, А.А. Ахматова, С.М. Городецкий, В.И. Hарбут, М.А. Зенкевич, стоявшие у истоков акмеизма, образовали группу «Цех поэтов». Акмеистическую направленность также разделяли Г.В. Иванов, Г.В. Адамович, Н.А. Оцуп, И.В. Одоевцева. Печатным органом акмеистов были журналы «Аполлон», «Гиперборей», альманах «Цех поэтов». Поэзию акмеистов отличало чувственное восприятие земного мира в его зримой конкретности, живое и непосредственное ощущение природы и культуры.

Литературное наследие акмеистов оказывает влияние и на современных поэтов.

Источник: Бубнов С.А. Словарь литературоведческих терминов: от значения слова к анализу текста. — Саратов: Ай Пи Эр Медиа, 2018

Акмеизм – это направление в русской поэзии, образовавшееся в противовес  символизму во втором десятилетии 20 века. Ведущим теоретиком акмеизма был Н. Гумилев, организационным центром — Цех поэтов в Санкт-Петербурге/Петрограде. Главными представителями этого направления помимо Гумилева были А. Ахматова и О. Мандельштам. 

Понятие «акмеизм», принятое на третьей встрече группы в 1911 дома у Ахматовой, — производное от греческого слова «akme» (вершина, высшая степень чего-либо), должно было указывать на стремление к высшей цели творчества, основная тенденция заключалась в подчеркивании первобытно-земного начала и роли ремесла, а также в отказе от мистической ориентации символизма.

С точки зрения символистов концентрация на предметном опасна тем, что закрывает видение духовной первопричины материального мира. Другие названия поэзии акмеизма, такие, как «неоклассицизм», «адамизм» и «кларизм», обрисовывают сферу охвата этого направления. К важнейшим предшественникам его принадлежат М. Кузмин и И. Анненский. В отличие от футуризма, тоже возникшего как течение, направленное против символизма, акмеизм полагался не на революционное изменение техники стиха, а прежде всего — на предельно гармоничное, однозначное и сознательное использование в сфере поэзии повседневного языка. В силу большого влияния, которое оказали крупнейшие представители этого направления на дальнейшее развитие русской поэзии в СССР и в эмиграции, понятие «акмеизм» (в отличие от символизма или футуризма) также остается актуальным для определения многих позднейших русских поэтических текстов.

Источник: В. Казак. Лексикон русской литературы XX века — М.: РИК «Культура», 1996

что это такое в литературе кратко, определение направления, признаки, представители

Что такое акмеизм

Акмеизм — литературное течение, противостоящее символизму и возникшее в начале XX века в России. Акмеисты провозглашали материальность, предметность тематики и образов, точность слова. 

Основные характеристики: простота и ясность, отсутствие многозначных символических смыслов, стремление описать мир конкретных вещей и образов.

Происхождение понятия спорно. По одной версии, автором названия является поэт Вячеслав Иванов, по другой — Николай Гумилев. Существуют 3 основных объяснения термина:

Осторожно! Если преподаватель обнаружит плагиат в работе, не избежать крупных проблем (вплоть до отчисления). Если нет возможности написать самому, закажите тут.

  • άκμη — в переводе с греческого языка означает «вершина, острие»;
  • ακμαίος — это по-гречески «пора цветения, расцвет»;
  • псевдоним «Ахматова» — по-гречески звучит как «akmatus».

Все три версии имеют право на существование. Акмеисты считали, что их течение — это вершина поэтического творчества, расцвет поэзии. Анна Ахматова — наиболее талантливая представительница данного направления.

Акмеизм в литературе Серебряного века

Возникновение акмеизма произошло в рамках другого литературного течения — символизма.

По средам одаренные писатели и поэты собирались в «Башне» — петербургской квартире В. Иванова. Между ними часто возникали споры. Группа молодых поэтов, для которых стали узки рамки символизма, решила отделиться. В 1911 г. они образовали союз «Цех поэтов». У его истоков стояли Н. Гумилев и С. Городецкий. Секретарем объединения выбрали А. Ахматову. В «Цех» входили М. Зенкевич, Е. Кузьмина-Караваева, О. Мандельштам и другие поэты. В этом объединении были сформулированы основные принципы нового литературного движения.

Примечание

По одной из версий, во время спора В. Иванов окрестил отсоединившихся поэтов «адамистами» и «акмеистами». Н. Гумилеву понравилось последнее слово, и он предложил его использовать для представителей нового направления поэзии.

«Адамистами» их называли потому, что они считали первым поэтом ветхозаветного персонажа Адама. Согласно Библии, первый человек на Земле придумывал имена всем живым созданиям. Акмеисты были убеждены, что это первый в истории поэтический акт.

По отношению к акмеистам использовался также термин «кларизм». Название происходит от французского слова «clair» — «ясный, светлый, чистый». Это определение подчеркивает один из главных признаков акмеизма — стремление к максимальной ясности в поэзии.

Русский акмеизм как литературное направление

Акмеизм существовал только в русской литературе. Подобных ему аналогов не было ни в одной стране мира. Он оказал значительное влияние на русскую поэзию XX в., хотя просуществовал совсем недолго.

Началом акмеистического движения считают создание «Цеха поэтов», окончанием — период накануне Первой мировой войны.

Впервые для широкой публики художественная и эстетическая программа акмеистов была озвучена в декабре 1912 г. Это произошло в известном петербургском литературном кафе «Бродячая собака». Уже в 1914 г. в движении акмеистов произошел раскол. Главной его причиной стала невозможность существования в рамках одного течения таких талантливых и самобытных личностей. В 1916 г. и 1920 г. делались попытки возродить «Цех поэтов», но это не имело большого успеха.  

В 1930-е гг. многие представители движения были подвергнуты политическим репрессиям. На несколько десятилетий их имена были вычеркнуты из истории русской литературы. В 1990-е гг. возродился интерес к этому оригинальному поэтическому течению. 

Теоретическое обоснование акмеизма

Программные заявления и стихотворения акмеистов публиковались в основном на страницах двух журналов — «Аполлон» и «Гиперборей». Одной из первых статей, где были изложены художественные принципы акмеизма, является публикация Н. Гумилева «Наследие символизма и акмеизм». Она была напечатана в 1913 г.

Основные принципы акмеизма:

  1. Ясность и лаконичность — предметы и образы в поэзии должны быть легко узнаваемы и считываемы.
  2. Стремление к простоте — акмеисты критиковали усложненные формы и многозначные символы. Они считали, что поэзия должна быть понятной для любого читателя.
  3. Интерес к духовному миру человека во всех его проявлениях.
  4. Использование предыдущего поэтического опыта, насыщение поэзии образами из мировой культуры и искусства.
  5. Связь с природой — внутренний мир лирического героя часто показывался через природные явления.
  6. Внимание к деталям, предметам. Признание самоценности каждой вещи.
  7. Осознание высокой роли поэзии — она призвана возвышать и облагораживать человека.

В качестве примера ранние акмеисты рассматривали творчество Иннокентия Анненского. Он начинал как символист, но затем перешел к более простым и конкретным образам.

Основные представители акмеизма

  1. Анна Ахматова.
  2. Николай Гумилёв.
  3. Осип Мандельштам.
  4. Сергей Городецкий.
  5. Михаил Зенкевич.
  6. Михаил Лозинский.
  7. Владимир Нарбут.
  8. Георгий Иванов и др.

Важной чертой акмеистического движения была его сплоченность. Представители «Цеха поэтов» дружили между собой и обменивались опытом.

Творчество писателей

Один из основателей акмеизма — Николай Гумилев. Он прожил короткую, но очень насыщенную жизнь. Много странствовал, совершил несколько экспедиций в Северо-Восточную Африку. В его стихотворениях присутствуют восточные образы, прослеживается тяга к экзотике, открытию новых миров. Он часто описывал в произведениях свои конкретные впечатления от путешествий.

Другой характер носит акмеистическая поэзия Анны Ахматовой. Она одухотворяет мир предметов и поразительно точно воспроизводит психологический настрой своих героев с помощью предметов. Ее стихотворения предельно лаконичны и имеют отточенные формулировки.

Осип Мандельштам передает вещественный мир через культурные образы: готические башни, древнегреческие корабли, ветхозаветные  персонажи. Его поэзия насыщена представлением о хрупкости человеческой жизни. Маленький человек перед лицом безликой вечности — одна из его основных тем.

Сергея Городецкого называют представителем натуралистического крыла акмеизма. В его стихотворениях — мечта о первобытном рае и об обретении единства человека с природой.

Интересно творчество Владимира Нарбута. Он уходит от привычной для акмеистов эстетики и изображает мир безобразных вещей.

Развитие акмеизма продолжилось в среде русской эмиграции. Г. Адамович, Г. Иванов, И. Одоевцева, Н. Оцуп заимствовали у лучших представителей акмеистического движения основные черты их поэзии: тонкий лиризм, сдержанность изложения, выразительность.

определение в литературе, особенности, принципы


Терминология движения

Название акмеизма в литературе происходит от греческого слова «akme», что в переводе на русский означает расцвет. По мнению основоположников творчества, символизм, переживающий в 1912 г. кризис, требовал прихода нового цветущего направления, обобщающего творчество поэтов-предшественников. Особенности и признаки акмеизма:

  1. Самоценность жизненных явлений и конкретных вещей.
  2. Облагораживание природы.
  3. Художественное преобразование несовершенных жизненных явлений.

В 1912 г. Н. Гумилёв, А. Ахматова, С. Городецкий, О. Мандельштам и другие поэты Серебряного века основали школу «Цех поэтов». Цель объединения — возрождение жизни.

Символизм, в отличие от акмеизма, имеет общие характеристики с музыкой:

  • загадочность;
  • многозначность.

Структура направления

При анализе акмеизма используются черты пространственных трехмерных направлений (живопись, архитектура, скульптура). Стихи акмеистов, в отличие от символистов, наполнены красотой, точностью, простым изложением. Основные слова передают тот смысл, который в них заложил поэт.

В стихах нет сравнительных оборотов, преувеличений, метафор. Принцип лирики — отсутствие агрессии, политики, социальных вопросов. На первой позиции находился духовный мир людей. Стихотворения состоят из кратких предложений, которые легко воспринимаются слухом, быстро запоминаются. Для сравнения с символистами, акмеисты были сплоченными между собой. У них отсутствовала конкретная литературная платформа со стандартами, на которые могли опираться единомышленники при создании произведений.

Несмотря на сплочённость и дружбу единомышленников, между Городецким и Гумилёвым возник конфликт. В 1914 году школа распалась. Из её наследия можно выделить 10 выпусков журнала «Гиперборей». Взгляд Гумилёва продолжили следующие молодые поэты:

  1. Николай Оцуп.
  2. Георгий Иванов.
  3. Георгий Адамович.

Западноевропейские современники считают, что уникальная особенность акмеизма заключается в зарождении и получении развития движения только на территории России. Явление оказало значительное влияние на последующее развитие отечественной поэзии. К заслугам представителей акмеизма относится изобретение тонкого и особенного способа передачи духовного мира персонажей.

Для определения и узнаваемости стиля изложения поэты использовали простую своеобразную «материализацию» чувств. Свои произведения они публиковали в двух журналах: «Гиперборей» и «Аполлон».

Творчество писателей

В современной литературе течение называется акмеизмом. В двадцатые века направление имело следующие названия: адамизм (от имени первого мужчины — Адам) и кларизм (от французского слова «кларе» — ясность). Черты акмеизма как движения в литературе:

  • разрыв с символизмом;
  • преемственность с писателями-предшественниками;
  • отказ от мистики.

Например, Мандельштам восхищался природой, сравнивая её с русским «номинализмом». В отличие от символистов, он не мыслил циклами, а стремился освободить поэзию от дезинтеграции. В 1910 году его стихи впервые опубликовали в журнале «Аполлон». В 1913 году вышло в свет стихотворение «Камень» с одноимённым сборником. Позже Мандельштам решил дописать книгу. Через три года писатель познакомился с Цветаевой, а через год его избрали членом Всероссийского общества литераторов.

Николай Гумилёв — ещё один представитель акмеизма. Лирик родился в Кронштадте, а вырос в Царском селе. В 1902 году вышло его первое стихотворение «Я в лес бежал из городов…». Через год он познакомился со своей будущей женой — Анной Ахматовой. Из-за расставания с ней писатель сильно переживал, что часто отражал в своих произведениях. После гимназии Николай уехал в Париж, поступив в Сорбонну.

Во Франции он работал над сборником «Романтические цветы». После поездки в Россию писатель уехал с экспедицией в Стамбул, Египет, Грецию. В 1912 году поэт объявил о появлении современного течения «акмеизм», а через год он уехал на Восток. С первых дней войны писатель находился на фронте. За храбрость его награждали дважды Георгиевским крестом.

В 1917 году уехал в Париж, где познакомился с Еленой дю Буше. Для неё был написан сборник «К синей звезде». В 1921 году Гумилёва арестовали, обвинив в участии в антиправительственном заговоре. Через 3 недели ему вынесли приговор — расстрел, а на следующий день его исполнили.

Царственное слово в поэзии Ахматовой: тема поэта и поэзии

Ахматова пришла в поэзию в то время, когда символизм переживал кризис, и, как сказано в автобиографических заметках Ахматовой, она «сделалась акмеисткой». Акмеисты отказались от устремленности в потусторонние миры, в область «непознаваемого», отвергли «зыбкость слова», использование символов и обратились к реальным земным ценностям, красочности, богатству, вещности земного мира. Их поэзия – это реабилитация реальности. Ахматова не случайно оказалась среди акмеистов. В ее стихах перед нами предстает достоверно, в деталях, выписанный мир, предстает лирическая героиня в различных ее эмоциональных и психологических состояниях. Поэзия Ахматовой изысканно проста и сдержанна, конкретна, вещна.

Как поэтический манифест можно расценивать знаменитое стихотворение Ахматовой «Мне ни к чему одические рати…» из цикла «Тайны ремесла»:

Мне ни к чему одические рати И прелесть элегических затей. По мне, в стихах все быть должно некстати, Не так, как у людей. Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. Сердитый окрик, дегтя запах свежий, Таинственная плесень на стене… И стих уже звучит, задорен, нежен, На радость вам и мне. 1940

Но очень скоро рамки акмеистической поэзии оказались для нее тесными. Поэзия Ахматовой развивалась в русле русской классической поэзии и прозы. Идеалом поэта, перед кем она преклонялась, был А.С. Пушкин с его классической ясностью, выразительностью, благородством. Чувство благоговения Ахматовой перед чудом пушкинской поэзии выражено в стихотворении «Смуглый отрок бродил по аллеям…» (1911) из цикла «В Царском Селе» (сборник «Вечер»). Причастной к чуду Пушкина ощущает себя Ахматова, детство и юность которой прошли в Царском Селе:

Смуглый отрок бродил по аллеям, У озерных грустил берегов, И столетие мы лелеем Еле слышный шелест шагов. Иглы сосен густо и колко Устилают низкие пни… Здесь лежала его треуголка И растрепанный том Парни. 1911 Царское Село

Прямых перекличек с пушкинскими стихами в поэзии Ахматовой почти не встретишь, воздействие Пушкина сказывалось на ином уровне – в философии жизни, в стремлении идти наперекор судьбе, в верности поэта одной лишь поэзии, а не силе власти или толпы. Ахматовой, как и Пушкину, свойственно ощущение драматичности бытия и в то же время стремление укрепить человека и сострадать ему.

Ахматовой, как и Пушкину, свойственно мудрое приятие жизни и смерти. Стихотворение «Приморский сонет» (1958) перекликается с пушкинским стихотворением «Вновь я посетил…» (1835). «Приморский сонет», как и стихотворение Пушкина, также написан незадолго до смерти:

Здесь все меня переживет, Все, даже ветхие скворешни И этот воздух, воздух вешний, Морской свершивший перелет. И голос вечности зовет С неодолимостью нездешней. И над цветущею черешней Сиянье легкий месяц льет. И кажется такой нетрудной, Белея в чаще изумрудной, Дорога не скажу куда… Там средь стволов еще светлее, И все похоже на аллею У царскосельского пруда.

«Голос вечности» в стихотворении – отнюдь не аллегория: настает для человека время, когда он слышит его все отчетливее. И окружающий мир, оставаясь реальным, неизбежно становится призрачным, как дорога, что ведет «не скажу куда». Мысль о неизбежности расставания со всем, что так дорого сердцу, вызывает скорбь, но чувство это становится светлым. Осознание того, что «здесь все меня переживет», порождает не озлобление, а напротив – состояние умиротворенности. Это стихотворение о стоящей у порога смерти. Но и о торжестве жизни, о дороге жизни, которая уходит в вечность.

Для Ахматовой характерно религиозное мировосприятие. По-христиански она воспринимает свой поэтический дар – это для нее величайшая Божья милость и величайшее Божье испытание, крестный путь поэта (как и для Б. Пастернака и О. Мандельштама). Через испытания, выпавшие на долю Ахматовой, она прошла мужественно и гордо. Поэт, как и Сын Человеческий, страдает за все человечество; лишь совершив крестный путь, поэт обретает голос и моральное право говорить с современниками и с теми, кто будет жить после него:

Помолись о нищей, о потерянной, О моей живой душе, Ты в своих путях всегда уверенный, Свет узревший в шалаше. И тебе, печально-благодарная, Я за это расскажу потом, Как меня томила ночь угарная, Как дышало утро льдом. В этой жизни я немного видела, Только пела и ждала. Знаю: брата я не ненавидела И сестры не предала. Отчего же Бог меня наказывал Каждый день и каждый час? Или это ангел мне указывал Свет, невидимый для нас? 1912

Как Пушкин, Державин, Шекспир, Ахматова не могла не думать о сути поэзии, судьбе поэтического слова. Поэзия Ахматовой никогда не была утилитарной, агитационной. Поэтическое слово – «царственное слово» – обладает, по Ахматовой, большей властью над умами и сердцами людей, чем золото, власть:

Кого когда-то называли люди Царем в насмешку, Богом в самом деле, Кто был убит – и чье орудье пытки Согрето теплотой моей груди… Вкусили смерть свидетели Христовы, И сплетницы-старухи, и солдаты, И прокуратор Рима – все прошли Там, где когда-то возвышалась арка, Где море билось, где чернел утес, – Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой И с запахом священных роз. Ржавеет золото, и истлевает сталь, Крошится мрамор – к смерти все готово. Всего прочнее на земле печаль И долговечней – царственное слово. 1945

Для самой Ахматовой поэзия, сознание причастности к миру вечных ценностей было спасительным в тяжелые годы унижений и гонений. Л. Чуковская писала: «Сознание, что и в нищете, и в бедствиях, и в горе, она – поэзия, она – величие, она, а не власть, унижающая ее, это сознание давало ей силы переносить нищету, унижение, горе».

Анна Ахматова

В 1889 году в Одессе родилась Анна Ахматова. Яркая представительница акмеизма училась в Мариинской гимназии, а позже поступила в Фундуклеевскую гимназию в Киеве. На протяжении всей своей жизни она училась, посещая исторические и литературные курсы. В 1910 году писательница вышла замуж за Гумилёва.

Первое стихотворение было опубликовано в 1911 году, а через год она выпустила книгу «Вечер». В 1914 году вышел второй сборник «Четки» с тиражом 1000 экземпляров. Через 3 года Ахматова издала третью книгу «Белая стая». В 1918 году поэтесса развелась с Гумилёвым и вышла замуж за учёного Шилейко. Через несколько лет они рассталась. В 1922 году Ахматова познакомилась с Пуниным.

Можно выделить период 1935—1940. В эти годы Анна Ахматова затрагивала трагические темы, посвящённые арестам Николая Пунина, заключению сына Льва.

В поэме «Реквием» она отразила нелёгкую судьбу женщины, чьи родные люди страдали от репрессий. В 1941 году Ахматова встретилась с Мариной Цветаевой.

С помощью стихов Анна Ахматова рассказывала людям правду. Она проявляла себя как знаток души, искусный психолог. В её творчестве о любви проявлялась высокая нравственность. Особое внимание Ахматова уделяла трагедиям русского народа.

Несмотря на ясность, направление долго отстаивали поэты. На протяжении десятилетий советской истории о представителях акмеизма не говорили. Судьба самого акмеизма, как одного из многих литературных движений Серебряного века, трагична: Н. Гумилева расстреляли, В. Нарбута и О. Мандельштама уничтожили как писателей и личностей. Трагедия присутствовала и в жизни А. Ахматовой. Американский профессор-русист О. Ронен считает, что с акмеизмом исчез «платиновый век» русской поэзии.

Позднее творчество Ахматовой

Эссе на книгу: «Разное» — Ахматова А.А.

Позднее творчество известной писательницы Ахматовой характеризуется выходом из любовного жанра. Следует отметить, что в этом жанре российской литераторше не было равных. Но со временем ей становится интереснее рассматривать тему судьбы, религии и перейти на раздумья и ремесле художника.

В ее произведениях появляется острое ощущение истории. Многие свои творения Ахматова посвятила творчеству и биографии Александра Сергеевича Пушкина. Этот писатель был кумиром Ахматовой. Она восхищалась им как человеком и писателем.

Именно творчество Пушкина привело Ахматову к раздумьям о судьбе поэта, а следом и за раздумьями о судьбе России. Ярким подтверждением вышесказанного является произведение «Родная земля».

Это произведение было написано в сложное время. Тогда за каждое лишнее слово, власти могли лишить писателей жизни. Многие друзья Ахматовой покинули пределы государства. Однако она была истинным патриотом. Она осталась на родине, продолжая заниматься своим творчеством. Благодаря этому и еще нескольким произведениям в 60-е годы, голос Ахматовой приобрел необычайный голос. Ее стихотворения стали отражением общественных страданий.

Другие эссе на произведения этого автора (Ахматова А.А.):
  • События, способствовавшие созданию произведения «Реквием»
  • А. А. Ахматова. «Реквием»
  • Сюжетно-композиционное своеобразие одного из произведений русской литературы XX века
  • Тема материнского страдания в поэме А.А.Ахматовой «Реквием
  • Художественная идея и ее воплощение в поэме «Реквием»
  • Тяжелая судьба Ахматовой отразилась в сборнике «Реквием»
  • Невиновная, но окровавленная страна в поэме Анны Андреевны Ахматовой «Реквием»
  • Напоминание о страшных годах двадцатого века – «Реквием»
  • Художественные средства выражения в поэме «Реквием» А. Ахматовой.
  • Стихотворение А.А.Ахматовой «Родная земля». (Восприятие, истолкование, оценка.)
  • Прекрасное стихотворение Анны Ахматовой
  • «Великая земная любовь» в лирике Ахматовой
  • Анна Андреевна Ахматова со своей событийностью в лирических произведениях
  • Настоящая любовь в лирике Анны Ахматовой)
  • Глубочайшая любовь Ахматовой к народу
  • Смысл жизни Ахматовой
  • «Я научила женщин говорить…» (по поэзии А. Ахматовой) (1)
  • Достоинство таланта (по произведениям А. А. Ахматовой)
  • Творчество Анны Ахматовой и классические традиции
  • Биография Ахматовой
  • Мой любимый поэт Серебряного века (поэзия А. А. Ахматовой)
  • Мотив исторической памяти в поэзии (по творчеству А. А. Ахматовой)
  • Вклад в развитие литературы от Анны Андреевны Ахматовой
  • Мотивы в стихах А. Ахматовой
  • Невероятная сила и преданность Ахматовой
  • Поэзия А. Ахматовой
  • Пушкин в творчестве Анны Ахматовой
  • Пушкинская тема в творчестве А. Ахматовой
  • Тема необратимости времени в лирике А. А. Ахматовой
  • Бесконечная любовь Ахматовой к Родине
  • Душевные переживания Ахматовой за народ
  • Тяжелый путь Ахматовой
  • Тяжелое положение Ахматовой
  • «Она (Ахматова) смотрела на мир сначала через призму сердца, потом через призму живой истории» (И.Бродский)
  • Описание первой части «Поэмы без героя»
  • «Тот город, мной любимый в детстве…» (по лирике А. А. Ахматовой)
  • Символ России – Ахматова
  • Особенности лирики Ахматовой в произведении «Но я предупреждаю вас…»
  • Истинный кумир Пушкина – Ахматова
  • Своеобразие темы любви в лирике А.А.Ахматовой

©2005—2021 Обратная связь

Акмеизм. Анна Ахматова: основные черты поэзии

Давайте поговорим про ранние сборники Ахматовой и основные характерные черты ранних стихов.

📕 Ранние сборники Ахматовой — «Вечер» (1912), «Четки»(1914), «Белая стая» (1917) — реализация одной художественной программы. В них выработан ряд новаторских приемов, которые читатели быстро схватили, а подражатели научились воспроизводить. Их легко было и пародировать: самые точные пародии можно почитать здесь.

❇️ Перечислим узнаваемые черты ранней ахматовской лирики.

1️⃣ Диалогичность. Обращения, молитвы, просьбы, в прямом смысле диалоги между условными персонажами — в основе структуры многих текстов. Коммуникация, как правило, осложнена разрывами и недомолвками, много обращений без ответа и ответов на неизвестные читателю реплики.

2️⃣ Театральность. Перед нами словно разыгрываются сцены, обрывки спектакля, который мы застаем в середине действия. Ахматова часто провоцирует читателя отождествлять автора с лирической героиней, что подогревало слухи — по стихам пытались угадать подробности конфликтов с Гумилевым или приписывали Ахматовой влюбленность в Блока. Но если рассматривать сборники в целом, становится ясно, что перед нами ряд персонажей, которыми поэт управляет, как режиссер:

. ..Хочешь знать, как все это было? —
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
«Это все… Ах нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Еще тогда!» —
«Да»?!…

3️⃣ Неожиданные сравнения. Как заметил литературовед Виктор Жирмунский, Ахматова предпочитает сравнения, а не метафоры, то есть сопоставляет два образа, а не стягивает их в один (Мандельштам, например, больше склоняется к метафорам). Это способ показать привычные вещи с новой стороны, например: «Высоко в небе облачко серело / Как беличья расстеленная шкурка». «Как соломинкой, пьешь мою душу» — первая строка стихотворения, в котором страшные образы усталости и утраты памяти и души «заземляются» бытовым сравнением.

4️⃣ «Разговорный» стих. Неполные рифмы (пламя — память или лучи — приручить, учтивость — полулениво), диссонансы, ритмические перебои разрушают плавность и мелодичность классического русского стиха. Ахматова делает это тонко, без авангардных приемов, так, что читателю стихи кажутся простыми по форме, но в их звучании есть что-то свежее и непривычное.

✍️ Нарушение автоматизма важно для Ахматовой и на уровне смысла. Мотивы механического движения, автоматы или маски у нее всегда негативны и связаны со страхом потерять собственную личность:

Я живу, как кукушка в часах,
Не завидую птицам в лесах.
Заведут — и кукую.
Знаешь, долю такую
Лишь врагу
Пожелать я могу.

👉 С этим стихотворением рифмуется эпиграмма Мандельштама: «Вы хотите быть игрушечной,/ Но испорчен Ваш завод,/ К Вам никто на выстрел пушечный/ Без стихов не подойдет». Для Ахматовой будет важно преодоление игрушечности, механики, заданной ролью поэтической дивы.

Урок литературы в 11 классе на тему:»АКМЕИЗМ КАК ЛИТЕРАТУРНОЕ ТЕЧЕНИЕ»

Урок литературы в 11 классе
Тема урока. Акмеизм как литературное течение.
Истоки акмеизма

Цели: дать понятие об акмеизме как литературном течении; определить истоки русского акмеизма; определить роль русских поэтов Н. Гумилева, С. Городецкого, А. Ахматовой, О. Мандельштама и других в развитии русского акмеизма.

Ход урока

I. Проверка домашнего задания.

Вопросы для проверки домашнего задания:

1. Что отличает модернизм от реализма?

2. Каковы взгляды символистов на развитие русской литературы?

3. Как проявилось творчество В. Брюсова в группе символистов? (Ответы на основе лекции предыдущего урока и статьи «Символизм» на с. 22–23 в учебнике.)

II. Работа по теме урока. Лекция.

Акмеизм – еще одно литературное течение, которое возникло в начале 1910-х годов и генетически было связано с символизмом. Молодые поэты посещали в 1900-е годы «ивановские среды» – собрания на петербургской квартире Вяч. Иванова, получившей в их среде название «башня».

В недрах кружка в 1906–1907 годы постепенно сложилась группа поэтов, назвавшая себя «кружком молодых». Стимулом к их сближению была оппозиционность к символистской поэтической практике.

С одной стороны, «молодые» стремились научиться у старших коллег стихотворной технике, но с другой – хотели бы преодолеть утопизм символистских теорий.

В 1909 году участники «кружка молодых», в котором активностью выделялся С. Городецкий, попросили Вяч. Иванова, И. Анненского и М. Волошина прочитать для них курс лекций по стихосложению.

Так было основано «Общество ревнителей художественного слова», или, как стали называть его обучавшиеся стихосложению поэты, «Поэтическая академия».

В октябре 1911 года слушатели «Поэтической академии» основали новое литературное объединение – «Цех поэтов». Наименование кружка, образованное по образцу средневековых названий ремесленных объединений, указывало на отношение участников к поэзии как к чисто профессиональной сфере деятельности.

Руководителями «Цеха» стали уже не мэтры символизма, а поэты следующего поколения – Н. Гумилев и С. Городецкий.

В 1912 году на одном из заседаний «Цеха» его участники решили объявить о возникновении нового поэтического течения. Из разных предложенных поначалу названий прижилось несколько самонадеянное «акмеизм» (от греч. acme – высшая степень чего-либо, расцвет, вершина, острие). Из широкого круга участников «Цеха» выделилась более узкая и эстетически более сплоченная группа поэтов, которые стали именовать себя акмеистами. К ним относились Н. Гумилев, А. Ахматова, С. Городецкий, О. Мандельштам. Другие участники «Цеха» (среди них Г. Адамович, Г. Иванов и др.), не являясь правоверными акмеистами, составляли периферию течения.

Первой ласточкой эстетической реформы акмеизма принято считать статью Кузмина «О прекрасной ясности», напечатанную в 1910 году. Статья декларировала стилевые принципы «прекрасной ясности»: логичность художественного замысла, стройность композиции, четкость организации всех элементов художественной формы. Работа Кузмина призывала к большей нормативности творчества, реабилитировала эстетику разума и гармонии и тем самым противостояла крайностям символизма.

Необходимо отметить, что среди наиболее авторитетных учителей для акмеистов были и те, кто сыграл заметную роль и в символизме – И. Анненский, М. Кузмин, А. Блок. Значит, можно сказать, что акмеисты наследовали достижения символизма, нейтрализуя некоторые его крайности. В программной статье «Наследие символизма и акмеизм» Н. Гумилев называл символизм «достойным отцом», но подчеркивал при этом, что новое поколение выработало иной – «мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь».

Акмеизм, по мысли Гумилева, есть попытка заново открыть ценность человеческой жизни, отказавшись от «нецеломудренного» стремления символистов познать непознаваемое: простой предметный мир значителен сам по себе.

Главное значение приобретает, по мысли теоретиков акмеизма, художественное освоение многообразного и яркого земного мира.

Поддерживая Гумилева, еще категоричнее высказался С. Городецкий: «Борьба между акмеизмом и символизмом… есть прежде всего борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время…» Это положение программы акмеистов можно проиллюстрировать стихотворением С. Городецкого «Адам»:

Просторен мир и многозвучен,

И многоцветней радуг он,

И вот Адаму он поручен,

Изобретателю имен.

Назвать, узнать, сорвать покровы

И праздных тайн, и ветхой мглы –

Вот первый подвиг. Подвиг новый –

Живой земле пропеть хвалы.

В основном «преодоление» символизма происходило не столько в сфере общих идей, сколько в области поэтической стилистики.

Новое течение принесло с собой не столько новизну мировоззрения, сколько новизну вкусовых ощущений: ценились такие элементы формы, как стилистическое равновесие, живописная четкость образов, точно вымеренная композиция, отточенность деталей.

В стихах акмеистов эстетизировались хрупкие грани вещей, утверждалась «домашняя» атмосфера любования «милыми мелочами».

Это, правда, не означало отказа от духовных поисков. Высшее место в иерархии акмеистских ценностей занимала культура. «Тоской по мировой культуре» назвал акмеизм О. Мандельштам.

Особым было отношение к категории памяти. Память – важнейший эстетический компонент в творчестве самых значительных художников этого течения – А. Ахматовой, Н. Гумилева и О. Мандельштама, именно акмеизм выступил за необходимость сохранения культурных ценностей.

Акмеизм опирался на разные культурные традиции. Объектами лирического осмысления в акмеизме часто становились мифологические сюжеты, образы и мотивы живописи, графики, архитектуры; активно использовались литературные цитаты.

Выдающимся увлечением акмеистов стала предметность: какая-либо экзотическая деталь могла использоваться в чисто живописной функции. Таковы яркие подробности африканской экзотики в ранних стихах Н. Гумилева.

Празднично украшенным, в игре цвета и света, является, например, «подобный цветным парусам корабля» жираф:

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Акмеисты выработали тонкие способы передачи внутреннего мира лирического героя. Часто состояние чувств не раскрывалось непосредственно, оно передавалось психологически значимым жестом, движением, перечислением вещей. Подобная манера «материализации» переживаний была характерна, например, для многих стихотворений А. Ахматовой.

Новое литературное течение, сплотившее больших русских поэтов, просуществовало недолго.

К началу Первой мировой войны рамки единой поэтической школы стали для них тесны, а индивидуальные творческие устремления выводили их за пределы акмеизма.

Так, Н. Гумилев эволюционировал в сторону религиозно-мистического поиска, что проявилось в его последнем сборнике «Огненный столп» (1921), в творчестве А. Ахматовой упрочилась ориентация на психологизм и нравственные поиски, поэзия О. Мандельштама была сосредоточена на философском осмыслении истории и отличалась повышенной ассоциативностью образного слова.

После начала войны утверждение высших духовных ценностей стало основой творчества бывших акмеистов.

В их произведениях настойчиво зазвучали мотивы совести, сомнения, душевной тревоги и даже самоосуждения.

III. Индивидуальное сообщение.

О жизни и творчестве Георгия Владимировича Иванова (по материалам учебника, с. 154–161).

IV. Работа с учебником.

Прочитайте статью «Акмеизм», с. 24–25. Запишите в тетрадь и прокомментируйте основные положения статей теоретиков акмеизма Гумилева («Наследие символизма и акмеизм») и Городецкого («Некоторые течения в современной русской поэзии»).

V. Итоги урока.

Домашнее задание:

Вопросы для домашней подготовки:

1. Что представляла собой акмеистическая группа?

2. Каковы взгляды Гумилева на это новое течение?

Прочитайте стихотворения Н. Гумилева: «Жираф», «Озеро Чад», «Старый Конквистадор», цикл «Капитаны», «Волшебная скрипка», «Память», «Слово», «Заблудившийся трамвай» или другие, приготовьте их выразительное чтение или чтение наизусть. Подготовьтесь поделиться своими впечатлениями от прочитанных стихотворений.

Эстетические принципы акмеизма

О поэтическом течении:

Акмеизм (от греч. akme — высшая степень чего-либо, расцвет, зрелость, вершина, остриё) — одно из модернистских течений в русской поэзии 1910-х годов, сформировавшееся как реакция на крайности символизма.

Преодолевая пристрастие символистов к ʼʼсверхреальномуʼʼ, многозначности и текучести образов, усложненной метафоричности, акмеисты стремились к чувственной пластически-вещной ясности образа и точности, чеканности поэтического слова. Их ʼʼземнаяʼʼ поэзия склонна к камерности, эстетизму и поэтизации чувств первозданного человека. Для акмеизма была характерна крайняя аполитичность, полное равнодушие к злободневным проблемам современности. Акмеисты, пришедшие на смену символистам, не имели детально разработанной философско-эстетической программы. Но если в поэзии символизма определяющим фактором являлась мимолетность, сиюминутность бытия, некая тайна, покрытая ореолом мистики, то в качестве краеугольного камня в поэзии акмеизма был положен реалистический взгляд на вещи. Туманная зыбкость и нечеткость символов заменялась точными словесными образами. Слово, по мнению акмеистов должно было приобрести свой изначальный смысл.

Высшей точкой в иерархии ценностей для них была культура, тождественная общечеловеческой памяти. По этой причине столь часты у акмеистов обращения к мифологическим сюжетам и образам. В случае если символисты в своем творчестве ориентировались на музыку, то акмеисты — на пространственные искусства: архитектуру, скульптуру, живопись. Тяготение к трехмерному миру выразилось в увлечении акмеистов предметностью: красочная, порой экзотическая деталь могла использоваться с чисто живописной целью. То есть ʼʼпреодолениеʼʼ символизма происходило не столько в сфере общих идей, сколько в области поэтической стилистики. В этом смысле акмеизм был столь же концептуален, как и символизм, и в данном отношении они, несомненно, находятся в преемственной связи.

Отличительной чертой акмеистского круга поэтов являлась их ʼʼорганизационная сплоченностьʼʼ. По существу, акмеисты были не столько организованным течением с общей теоретической платформой, сколько группой талантливых и очень разных поэтов, которых объединяла личная дружба. У символистов ничего подобного не было: попытки Брюсова воссоединить собратьев оказались тщетными. То же наблюдалось у футуристов — несмотря на обилие коллективных манифестов, которые они выпустили. Акмеисты, или — как их еще называли — ʼʼгиперборейцыʼʼ (по названию печатного рупора акмеизма, журнала и издательства ʼʼГиперборейʼʼ), сразу выступили единой группой. Своему союзу они дали знаменательное наименование ʼʼЦех поэтовʼʼ. А начало новому течению (что в дальнейшем стало едва ли не ʼʼобязательным условиемʼʼ возникновения в России новых поэтических групп) положил скандал.

Осенью 1911 года в поэтическом салоне Вячеслава Иванова, знаменитой ʼʼБашнеʼʼ, где собиралось поэтическое общество и проходило чтение и обсуждение стихов, вспыхнул ʼʼбунтʼʼ. Несколько талантливых молодых поэтов демонстративно ушли с очередного заседания ʼʼАкадемии стихаʼʼ, возмущенные уничижительной критикой в свой адрес ʼʼмэтровʼʼ символизма. Надежда Мандельштам так описывает данный случай: ʼʼ„Блудный сын“ Гумилева был прочитан в „Академии стиха“, где княжил Вячеслав Иванов, окруженный почтительными учениками. Он подверг „Блудного сына“ настоящему разгрому. Выступление было настолько грубое и резкое, что друзья Гумилева покинули „Академию“ и организовали „Цех Поэтов“ — в противовес ейʼʼ. А через год, осœенью 1912 года шестеро базовых членов ʼʼЦехаʼʼ решили не только формально, но и идейно отделиться от символистов. Οʜᴎ организовали новое содружество, назвав себя ʼʼакмеистамиʼʼ, т. е. вершиной. При этом ʼʼЦех поэтовʼʼ как организационная структура сохранился — акмеисты остались в нем на правах внутреннего поэтического объединœения.

Главные идеи акмеизма были изложены в программных статьях Н. Гумилева ʼʼНаследие символизма и акмеизмʼʼ и С. Городецкого ʼʼНекоторые течения в современной русской поэзииʼʼ, опубликованных в журнале ʼʼАполлонʼʼ (1913, № 1), издававшемся под редакцией С. Маковского. В первой из них говорилось: ʼʼНа смену символизму идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли (от слова akme — высшая степень чего-либо, цветущая пора) или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), по крайней мере, требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. При этом, чтобы это течение утвердило себя во всœей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, нужно чтобы оно приняло его наследство и ответило на всœе поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцомʼʼ.

С. Городецкий считал, что ʼʼсимволизм… заполнив мир „соответствиями“, обратил его в фантом, важный лишь постольку, поскольку он… просвечивает иными мирами, и умалил его высокую самоценность. У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь ещеʼʼ.

Акмеизм как литературное направление объединил исключительно одаренных поэтов — Гумилева, Ахматову, Мандельштама, становление творческих индивидуальностей которых проходило в атмосфере ʼʼЦеха поэтовʼʼ. История акмеизма должна быть рассмотрена как своеобразный диалог между этими тремя выдающимися его представителями. Вместе с тем от ʼʼчистогоʼʼ акмеизма вышеназванных поэтов существенно отличался адамизм Городецкого, Зенкевича и Нарбута͵ которые составили натуралистическое крыло течения. Отличие адамистов от триады Гумилев — Ахматова — Мандельштам неоднократно отмечалось в критике.

Как литературное направление акмеизм просуществовал недолго — около двух лет. В феврале 1914 ᴦ. произошел его раскол. ʼʼЦех поэтовʼʼ был закрыт. Акмеисты успели издать десять номеров своего журнала ʼʼГиперборейʼʼ (редактор М. Лозинский), а также несколько альманахов.

ʼʼСимволизм угасалʼʼ — в данном Гумилев не ошибся, но сформировать течение столь же мощное, как русский символизм, ему не удалось. Акмеизм не сумел закрепиться в роли ведущего поэтического направления. Причиной столь быстрого его угасания называют, в том числе, ʼʼидеологическую неприспособленность направления к условиям круто изменившейся действительностиʼʼ.

Основные принципы акмеизма:

— освобождение поэзии от символистских призывов к идеальному, возвращение ей ясности;

— отказ от мистической туманности, принятие земного мира в его многообразии, зримой конкретности, звучности, красочности;

— стремление придать слову определœенное, точное значение;

— предметность и четкость образов, отточенность деталей;

— обращение к человеку, к ʼʼподлинностиʼʼ его чувств;

— поэтизация мира первозданных эмоций, первобытно-биологического природного начала;

— перекличка с минувшими литературными эпохами, широчайшие эстетические ассоциации, ʼʼтоска по мировой культуреʼʼ.

Литературные направления серебряного века кратко. Течения модернизма в русской литературе

Задачей данного урока является понять, чем разные ветви модернизма отличались друг от друга.
Основное содержание течения символизма — это попытка найти новые выражения языка, создание новой философии в литературе. Символисты считали напомнить, что мир не прост и понятен, а наполнен смыслом, глубину которого найти невозможно.
Акмеизм возник как способ стащить поэзию с небес символизма на землю. Преподаватель предлагает учащимся сравнить творчество символистов и акмеистов.
Основной темой следующего направления модернизма — футуризма — является желание разглядеть в современности будущее, обозначить разрыв между ними.
Все эти направления модернизма внесли в язык радикальные обновления, обозначали слом эпох, подчёркивали, что старая литература не может выразить дух современности.

Тема: Русская литература конца XIX – начала XX вв.

Урок: Основные течения русского модернизма: символизм, акмеизм, футуризм

Модернизм – это единый художественный поток. Ветви же модернизма: символизм, акмеизм и футуризм — имели свои особенности.

Символизм как литературное течение зародился во Франции в 80-х гг. 19 в. Основой художественного метода французского символизма является резко субъективированный сенсуализм (чувственность). Символисты воспроизводили действительность как поток ощущений. Поэзия избегает обобщений, ищет не типическое, а индивидуальное, единственное в своем роде.

Поэзия приобретает характер импровизации, фиксируя «чистые впечатления». Предмет теряет ясные очертания, растворяется в потоке разрозненных ощущений, качеств; доминирующую роль играет эпитет, красочное пятно. Эмоция становится беспредметной и «невыразимой». Поэзия стремится к усилению чувственной насыщенности и эмоционального воздействия. Культивируется самодовлеющая форма. Представителями французского символизма являются П. Верлен, А. Рембо, Ж. Лафорг.

Господствующим жанром символизма была «чистая» лирика, лиричными становятся роман, новелла, драма.

В России символизм возник в 90-х гг. 19 в. и на своем первоначальном этапе (К. Д. Бальмонт, ранний В. Я. Брюсов и А. Добролюбов, а в дальнейшем – Б. Зайцев, И. Ф. Анненский, Ремизов) вырабатывает стиль упадочного импрессионизма, аналогичного французскому символизму.

Русские символисты 1900-х гг. (В. Иванов, А. Белый, А. А. Блок, а также Д. С. Мережковский, С. Соловьев и другие), стремясь преодолеть пессимизм, пассивность, провозгласили лозунг действенного искусства, преобладание творчества над познанием.

Материальный мир рисуется символистами как маска, сквозь которую просвечивает потустороннее. Дуализм находит выражение в двупланной композиции романов, драм и «симфоний». Мир реальных явлений, быта или условной фантастики изображается гротескно, дискредитируется в свете «трансцендентальной иронии». Ситуации, образы, их движение получают двойное значение: в плане изображаемого и в плане ознаменовываемого.

Символ – это пучок смыслов, которые расходятся в разные стороны. Задача символа_ предъявить соответствия.

Стихотворение (Бодлер, «Соответствия» в переводе к. Бальмонта) показывает пример традиционных смысловых связей, которые рождают символы.

Природа — строгий храм, где строй живых колонн

Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Лесами символов бредет, в их чащах тонет

Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,

Где все едино, свет и ночи темнота,

Благоухания и звуки и цвета

В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,

Как тело детское, высокий звук гобоя;

И есть торжественный, развратный аромат —

Слиянье ладана и амбры и бензоя:

В нем бесконечное доступно вдруг для нас,

В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!

Символизм также создает свои слова – символы. Сначала для таких символов используются высокие поэтические слова, затем – простые. Символисты считали, что исчерпать смысл символа невозможно.

Символизм избегает логического раскрытия темы, обращаясь к символике чувственных форм, элементы которых получают особую смысловую насыщенность. Сквозь вещественный мир искусства «просвечивают» логически невыражаемые «тайные» смыслы. Выдвигая чувственные элементы, символизм отходит в то же время от импрессионистического созерцания разрозненных и самодовлеющих чувственных впечатлений, в пестрый поток которых символизация вносит известную цельность, единство и непрерывность.

Задача символистов — показать, что мир полон тайн, которые открыть невозможно.

Лирика символизма нередко драматизируется или приобретает эпические черты, раскрывая строй «общезначимых» символов, переосмысливая образы античной и христианской мифологии. Создается жанр религиозной поэмы, символически трактованной легенды (С. Соловьев, Д. С. Мережковский). Стихотворение теряет интимность, становится похожим на проповедь, пророчество (В. Иванов, А. Белый).

Немецкий символизм конца 19 – начала 20 вв. (С. Георге и его Группа, Р. Демель и другие поэты) являлся идеологическим рупором реакционного блока юнкерства и крупной промышленной буржуазии. В немецком символизме рельефно выступают агрессивные и тонизирующие стремления, попытки борьбы с собственным упадочничеством, желание отмежеваться от декадентства, импрессионизма. Сознание декаданса, конца культуры немецкий символизм пытается разрешить в трагическом жизнеутверждении, в своеобразной «героике» упадка. В борьбе с материализмом, прибегая к символике, мифу, немецкий символизм не приходит к резко выраженному метафизическому дуализму, сохраняет ницшеанскую «верность земле» (Ницше, Георге, Демель).

Новое модернистское течение, акмеизм , появилось в русской поэзии в 1910-х гг. как противопоставление крайнему символизму. В переводе с греческого, слово «akme» означает высшую степень чего-либо, расцвет, зрелость. Акмеисты выступали за возвращение образам и словам их первоначального значения, за искусство ради искусства, за поэтизацию чувств человека. Отказ от мистики – это и было главной чертой акмеистов.

Для символистов – главное ритм и музыка, звучание слова, то для акмеистов — форма и вечность, предметность.

В 1912 г. поэты С. Городецкий, Н. Гумилев, О. Мандельштам, В. Нарбут, А. Ахматова, М. Зенкевич и некоторые другие объединились в кружок «Цех поэтов».

Основоположниками акмеизма были Н. Гумилев и С. Городецкий. Акмеисты называли свое творчество высшей точкой достижения художественной правды. Они не отрицали символизма, но были против того, что символисты уделяли так много внимания миру таинственного и непознанного. Акмеисты указывали, что непознаваемое, по самому смыслу этого слова, нельзя познать. Отсюда стремление акмеистов освободить литературу от тех непонятностей, которые культивировались символистами, и вернуть ей ясность и доступность. Акмеисты старались всеми силами вернуть литературу к жизни, к вещам, к человеку, к природе. Так, Гумилев обратился к описанию экзотических зверей и природы, Зенкевич – к доисторической жизни земли и человека, Нарбут – к быту, Анна Ахматова – к углубленным любовным переживаниям.

Стремление к природе, к «земле» привело акмеистов к натуралистическому стилю, к конкретной образности, предметному реализму, что определило целый ряд художественных приемов. В поэзии акмеистов преобладают «тяжелые, увесистые слова», количество имен существительных значительно превосходит количество глаголов.

Произведя эту реформу, акмеисты в остальном соглашались с символистами, объявив себя их учениками. Потусторонний мир для акмеистов остается истиной; только они не делают его центром своей поэзии, хотя последней иногда не чужды мистические элементы. Произведения Гумилева «Заблудившийся трамвай» и «У цыган» сплошь пронизаны мистицизмом, а в сборниках Ахматовой, вроде «Четок», преобладают любовно-религиозные переживания.

Стихотворение А. Ахматовой « Песня последней встречи»:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,

А я знала — их только три!

Акмеисты возвратили бытовые сцены.

Акмеисты ни в коем случае не являлись революционерами по отношению к символизму, никогда себя таковыми и не считали; они ставили своей основной задачей только сглаживание противоречий, внесение поправок.

В той части, где акмеисты восстали против мистики символизма, они не противопоставили последнему настоящей реальной жизни. Отвергнув мистику как основной лейтмотив творчества, акмеисты начали фетишизировать вещи как таковые, не умея синтетически подойти к действительности, понять ее динамику. Для акмеистов вещи реальной действительности имеют значение сами по себе, в статическом состоянии. Они любуются отдельными предметами бытия, причем воспринимают их такими, какие они есть, без критики, без попыток осознать их во взаимоотношении, а непосредственно, по-звериному.

Основные принципы акмеизма:

Отказ от символистских призывов к идеальному, мистической туманности;

Принятие земного мира таким, какой он есть, во всей его красочности и многообразии;

Возвращение слову первоначального значения;

Изображение человека с его истинными чувствами;

Поэтизация мира;

Включение в поэзию ассоциаций с предшествующими эпохами.

Рис. 6. Умберто Боччони. Улица уходит в дом ()

Акмеизм просуществовал не очень долго, но внес большой вклад в развитие поэзии.

Футуризм (в переводе означает будущее)– одно из течений модернизма, зародившееся в 1910-х гг. Наиболее ярко представлен в литературе Италии и России. 20 февраля 1909 г. в парижской газете «Фигаро» появилась статья Т. Ф. Маринетти «Манифест футуризма». Маринетти в своем манифесте призывал отказаться от духовно-культурных ценностей прошлого и строить новое искусство. Главная задача футуристов обозначить разрыв между настоящим и будущим, разрушить все старое и построить новое. Провокации входило в их жизнь. Выступали против буржуазного общества.

В России статья Маринетти была опубликована уже 8 марта 1909 г. и положила начало развитию собственного футуризма. Основоположниками нового течения в русской литературе были братья Д. и Н. Бурлюки, М. Ларионов, Н. Гончарова, А. Экстер, Н. Кульбин. В 1910 г. в сборнике «Студия импрессионистов» появилось одно из первых футуристических стихотворений В. Хлебникова «Заклятие смехом». В том же году вышел сборник поэтов-футуристов «Садок судей». В нем были напечатаны стихи Д. Бурлюка, Н. Бурлюка, Е. Гуро, В. Хлебникова, В. Каменского.

Футуристы также придумывали новые слова.

Вечер. Тени.

Сени. Лени.

Мы сидели, вечер пья.

В каждом глазе — бег оленя.

У футуристов происходит деформация языка и грамматики. Слова нагромождаются друг на друга, спеша передать сиюминутные чувства автора, поэтому произведение похоже на телеграфный текст. Футуристы отказались от синтаксиса и строфики, придумывали новые слова, которые, по их мнению, лучше и полнее отражали действительность.

Бессмысленному на первый взгляд названию сборника футуристы придавали особое значение. Садок для них символизировал клетку, в которую загнаны поэты, а судьями они называли самих себя.

В 1910 г. кубофутуристы объединились в группу. В ней состояли братья Бурлюки, В. Хлебников, В. Маяковский, Е. Гуро, А. Е. Крученых. Кубофутуристы выступали на защиту слова как такового, «слова выше смысла», «заумного слова». Кубофутуристы разрушили русскую грамматику, словосочетания заменили сочетанием звуков. Они считали, что чем больше беспорядка в предложении, тем лучше.

В 1911 г. И. Северянин одним из первых в России провозгласил себя эгофутуристом. К термину «футуризм» он приставил слово «эго». Эгофутуризм можно буквально перевести как «я – будущее». Вокруг И. Северянина сплотился кружок последователей эгофутуризма, в январе 1912 г. они провозгласили себя «Академией Эго поэзии». Эгофутуристы обогатили словарный запас большим количеством иностранных слов и новообразований.

В 1912 г. футуристы объединились вокруг издательства «Петербургский Глашатай». В группу входили: Д. Крючков, И. Северянин, К. Олимпов, П. Широков, Р. Ивнев, В. Гнедов, В. Шершеневич.

В России футуристы называли себя «будетлянами», поэтами будущего. Футуристов, захваченных динамизмом, уже не удовлетворял синтаксис и лексикон предшествующей эпохи, когда не было ни автомобилей, ни телефонов, ни фонографов, ни кинематографов, ни аэропланов, ни электрических железных дорог, ни небоскребов, ни метрополитенов. У поэта, исполненного нового чувства мира — беспроволочное воображение. В нагромождение слов поэт вкладывает мимолетные ощущения.

Футуристы были увлечены политикой.

Все эти направление радикально обновляют язык, ощущение того, что старая литература не может выразить дух современности.

Список литературы

1. Чалмаев В.А., Зинин С.А. Русская литература ХХ века.: Учебник для 11 класса: В 2 ч. – 5 –е изд. – М.: ООО 2ТИД « Русское слово – РС», 2008.

2. Агеносов В.В. Русская литература 20 века. Методическое пособие М. «Дрофа», 2002

3. Русская литература 20 века. Учебное пособие для поступающих в вузы М. уч.-науч. Центр «Московский лицей»,1995.

Таблицы и презентации

Литература в таблицах и схемах ().

Серебряный век — это период расцвета духовной культуры: литературы, философии, музыки, театра и изобразительного искусства. Он протекал с 90-х гг. XIX в. вплоть до конца 20-х гг. XX в. На данном этапе истории духовное развитие в России происходило на основе взаимоотношения индивидуального и коллективного начал. Первоначально преобладающим было индивидуальное начало, рядом с ним существовало, отодвинутое на второй план, начало коллективное. После октябрьской революции положение изменилось. Основным стало коллективное начало, а индивидуальное начало стало существовать с ним параллельно.

Начало Серебряному веку было положено символистами, небольшой группой литераторов, осуществивших в конце ХIX — начала ХХ в. “эстетический переворот”. Символисты в 90-х годах XIX в. выступили с идеей произвести переоценку всех ценностей. В основу ее была положена проблема соотношения индивидуального и коллективного начал в общественной жизни и в искусстве. Проблема эта не была новой. Она возникла сразу после отмены крепостного права и проведения Великих реформ, когда активно стало формироваться гражданское общество. Одними из первых решить ее попытались народники. Рассматривая коллективное начало в качестве определяющего, они подчинили ему индивидуальное начало, личность — обществу. Человек имел ценность только в случае, если он приносил пользу коллективу. Наиболее эффективной народники считали общественно-политическую деятельность. В ней человек должен был раскрыть себя. Укрепление в обществе народнического подхода к человеку и его деятельности, произошедшее в 60-х — 80-х годах XIX в., привело к тому, что на литературу, философию и искусство стали смотреть как на явление второго плана, менее необходимое по сравнению с политической деятельностью. Свой “эстетический переворот” символисты направили против народников и их идеологии.

Символисты: как старшие (В.Я. Брюсов, Ф.К. Сологуб, З.Н. Гиппиус и др.), так и младшие (А. Белый, А.А. Блок, В.В. Гиппиус и др.) утверждали индивидуальное начало в качестве главного. Они пересмотрели отношения индивида и коллектива. Символисты вывели человека за пределы общества и стали рассматривать его как самостоятельную величину, равную по значению обществу и Богу. Ценность индивидуума они определяли богатством и красотой его внутреннего мира. Мысли и чувства человека были превращены в объекты исследования. Они стали основой творчества. Внутренний мир человека рассматривался как результат его духовного развития.

Вместе с утверждением индивидуального начала символисты и литераторы, близкие к ним (А.Л.Волынский, В.В.Розанов, А.Н.Бенуа и др.), занимались формированием эстетического вкуса публики. Они открывали читателю в своих работах мир русской и западноевропейской литературы, знакомили с шедеврами мирового искусства.

Для понимания поэзии «серебряного века» надо знать особенности ее художественного мировосприятия. Д. С. Мережковский отмечал: «Наше время должно определить двумя противоположными чертами — это время самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных идеальных порывов духа. Мы присутствуем при великой, многозначительной борьбе двух взглядов на жизнь, двух диаметрально противоположных миросозерцании. Последние требования религиозного чувства сталкиваются с последними выводами опытных знаний» .

Из дальнейших размышлений Мережковского следовало, что в художественной литературе философскому материализму соответствовали натурализм и реализм, а идеализму — импрессионизм, символизм, идеальная поэзия. Мережковский не без оснований считал, что будущее принадлежит художественному идеализму, идеальной поэзии. Во всяком случае, история ближайшего будущего показала, что господствующим художественным мировосприятием и стилем «серебряного века» стал символизм, то есть новая форма романтизма. В 1910-е годы черты романтизма по-новому проявились в таких соперничавших между собой течениях, как футуризм, акмеизм и новокрестьянская поэзия, которые, творчески полемизируя с символизмом, вместе с тем по-своему развивали его традиции.

Истоки новых течений в русской литературе «серебряного века» (их вместе стали именовать модернизмом) уходят в 80-е годы — пору глухого безвременья, или межвременья, которые явились своеобразной кухней нового литературного столетия. Поэзия тех лет представлена именами С. Надсона, К. Случевского, А. Апухтина и К. Фофанова, их творчество отмечено переходными свойствами: реалистическая поэтика постепенно сменяется романтической, а гнетущая атмосфера современной действительности все заметнее воспринимается в свете романтических идеалов.

Особенно значительна роль — в постижении высоких идеалов любви, добра и красоты — великого русского философа и замечательного поэта В. С. Соловьева, духовное наследие которого оказало глубокое воздействие на поэзию русских символистов, прежде всего на А. Блока и А. Белого. Блок, выступая 15 августа 1920 года в Вольной философской ассоциации («Вольфиле») с докладом «Владимир Соловьев и наши дни», очень верно сказал: «Владимиру Соловьеву судила судьба в течение всей его жизни быть духовным носителем и провозвестником тех событий, которым надлежало развернуться в мире. Рост размеров этих событий ныне каждый из нас, не лишившийся зрения, может наблюдать почти ежедневно. Вместе с тем каждый из нас чувствует, что конца этих событий еще не видно, что предвидеть его невозможно, что свершилась лишь какая-то часть их — какая, большая или малая, мы не знаем, но должны предполагать скорее, что свершилась часть меньшая, чем предстоит».

Поэты-восьмидесятники, о которых шла речь выше, во многом подготовили почву для появления так называемых декадентов 90-х годов, или, иначе говоря, старшего поколения символистов: Д. Мережковского, 3. Гиппиус, Ф. Сологуба, В. Брюсова, К. Бальмонта, Инн. Анненского и других. Декадентство в данном случае означало разрыв с идейным наследием революционной демократии и народничества, сосредоточенность на сложном внутреннем мире собственного «я» (индивидуализм) и особого рода эстетизм, связанный с болезнью красоты (в духе «Цветов зла» Ш. Бодлера). В 90-е годы, когда к старшим символистам присоединились младшие (А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов и другие), они стали искать исцеления от недугов декадентства в духовно-религиозных, нравственно-эстетических, национальных и общечеловеческих идеалах, пытаясь совместить общественные устремления с личными и даже интимными. Примером такого соединения является блоковский образ родины — невесты и жены. Искомая гармония в творчестве символистов нередко имеет отпечатки пережитой «муки идеала» (Инн. Анненский), содержит в себе черты трагизма, рожденные в столкновениях идеалов с действительностью.

В феврале 1921 года автор «Двенадцати» и «Скифов», образующих поэтическую дилогию о «русском строе души» в революционную эпоху, выступил с речью «О назначении поэта», в которой философски обобщил не только свой творческий опыт в свете пушкинского идеала, но и творческий опыт постижения трагического и гармонического всей русской поэзией «серебряного века», начавшегося с речи Достоевского о Пушкине. Итогам этого периода были посвящены также два сборника» вышедшие в том же году. Один назывался: «Достоевский и Пушкин. Речь и статья Ф. М. Достоевского. Статьи: А. Волынского, К. Леонтьева, Гл. Успенского. Редакция А. Л. Волынского» (СПб., Парфенон, 1921). Второй был озаглавлен почти так же: «Пушкин. Достоевский» (Пб., издание Дома литераторов, 1921). Здесь в разделе «Пушкин» были напечатаны: «Декларация о ежегодном всероссийском чествовании памяти Пушкина в день его смерти», стихотворение М. Кузмина «Пушкин», статьи «О назначении поэта» А. Блока, «Колеблемый треножник» В. Ходасевича, «Общественные взгляды Пушкина» А. Ф. Кони, «Проблемы поэтики Пушкина» Б. Эйхенбаума. А в раздел «Достоевский» вошли статьи А. Рорнфельда «Два сорокалетия» и А. Ремизова «Огненная Россия».

На рубеже веков взамен реалистического метода прямого отображения действительности в формах этой действительности происходило утверждение приоритета художественных форм, отражающих реальность лишь косвенно. Поляризация художественных сил в начале XX в. , полемика множественных художественных группировок активизировали выставочную и издательскую (в области искусства) деятельность.

На смену XIX столетию, ставшему периодом необычайного взлета отечественной культуры и грандиозных достижений во всех сферах искусства, пришел сложный, полный драматических событий и переломных моментов XX век. Золотой век общественной и художественной жизни сменился так называемым серебряным, породившим стремительное развитие русской литературы, поэзии и прозы в новых ярких течениях, а впоследствии ставшим отправной точкой ее падения.

В этой статье мы сделаем акцент на поэзии серебряного века, рассмотрим ее расскажем об основных направлениях, таких как символизм, акмеизм и футуризм, каждое из которых отличалось особой музыкой стиха и ярким выражением переживаний и чувств лирического героя.

Поэзия серебряного века. Переломное время в русской культуре и искусстве

Считается, что начало серебряного века русской литературы приходится на 80-90 гг. XIX в. В это время появляются работы многих замечательных поэтов: В. Брюсова, К. Рылеева, К. Бальмонта, И. Анненского — и писателей: Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, М. Е. Салтыкова-Щедрина. Страна переживает нелегкие времена. В годы правления Александра I сначала происходит сильный патриотический подъем во время войны 1812 г., а после, в связи с резким изменением ранее либеральной политики царя, общество испытывает болезненную утрату иллюзий и тяжелые нравственные потери.

Своего расцвета поэзия серебряного века достигает к 1915 г. Общественная жизнь и политическая обстановка характеризуются глубоким кризисом, неспокойной, кипящей атмосферой. Растут массовые выступления, происходит политизация жизни и одновременно укрепляется личностное самосознание. Общество осуществляет напряженные попытки найти новый идеал власти и социального строя. А поэты и писатели идут в ногу со временем, осваивая новые художественные формы и предлагая смелые идеи. Человеческая личность начинает осознаваться как единство многих начал: природного и социального, биологического и нравственного. В годы Февральской, Октябрьской революций и Гражданской войны поэзия серебряного века переживает кризис.

Речь А. Блока «О назначении поэта» (11 февраля 1921 г.), произнесенная им в на собрании по случаю 84 годовщины смерти А. Пушкина, становится заключительным аккордом серебряного века.

Характеристика литературы XIX — начала XX вв.

Давайте рассмотрим особенности поэзии серебряного века.Во-первых, одной из главных черт литературы того времени являлся огромный интерес к вечным темам: поиск смыла жизни отдельной личности и всего человечества в целом, загадки национального характера, истории страны, взаимовлияния мирского и духовного, взаимодействия человека и природы. Литература в конце XIX в. становится все более философской: авторы раскрывают темы войны, революции, личной трагедии человека, потерявшего в силу обстоятельств мир и внутреннюю гармонию. В произведениях писателей и поэтов рождается новый, смелый, неординарный, решительный и зачастую непредсказуемый герой, упорно преодолевающий все невзгоды и лишения. В большинстве работ пристальное внимание уделяется именно тому, как субъект через призму своего сознания воспринимает трагические общественные события. Во-вторых, особенностью поэзии и прозы стал интенсивный поиск оригинальных художественных форм, а также средств выражения чувств и эмоций. Стихотворная форма и рифма играли особо важную роль. Многие авторы отказывались от классической подачи текста и изобретали новые приемы, например, В. Маяковский создал свою знаменитую «лесенку». Нередко авторы для достижения особого эффекта использовали речевые и языковые аномалии, фрагментарность, алогизмы и даже допускали

В третьих, поэты серебряного века русской поэзии свободно экспериментировали с художественными возможностями слова. Стремясь выразить сложные, нередко противоречивые, «летучие» душевные порывы, сочинители стали по-новому относится к слову, стараясь в своих стихотворениях передавать тончайшие оттенки смыслов. Стандартные, шаблонные определения четких объективных предметов: любви, зла, семейных ценностей, нравственности — стали заменятся абстрактными психологическими описаниями. Точные понятия уступили место намекам и недосказанностям. Такая зыбкость, текучесть словесного значения достигалась посредством ярчайших метафор, которые часто стали строиться не на явном сходстве предметов или явлений, а на неочевидных признаках.

В-четвертых, характеризуется новыми способами передачи мыслей и чувств лирического героя поэзия серебряного века. Стихи многих авторов стали создаваться с использованием образов, мотивов различных культур, а также скрытых и явных цитат. К примеру, многие художники слова включали в свои творения сцены из греческих, римских и чуть позже славянских мифов и преданий. В произведениях М. Цветаевой и В. Брюсова мифология используется для построения универсальных психологических моделей, позволяющих постигать человеческую личность, в частности ее духовную составляющую. Каждый поэт серебряного века ярко индивидуален. Можно легко понять, кому из них принадлежат те или иные стихи. Но все они старались сделать свои произведения более ощутимыми, живыми, полными красок, чтобы любой читатель смог прочувствовать каждое слово и строчку.

Основные направления поэзии серебряного века. Символизм

Писатели и поэты, противопоставившие себя реализму, объявили о создании нового, современного искусства — модернизма. Насчитывается три основных поэзии серебряного века: символизм, акмеизм, футуризм. Каждое из них имело свои ярчайшие особенности. Символизм первоначально возник во Франции как протест против обыденного отображения реальности и недовольство буржуазной жизнью. Родоначальники этого направления, в том числе Ж. Морсас, считали, что лишь при помощи особого намека — символа, можно постичь тайны мироздания. В России символизм появился в начале 1890-х гг. Основоположником этого течения стал Д. С. Мережковский, который провозгласил в своей книге три основных постулата нового искусства: символизацию, мистическое содержание и «расширение художественной впечатлительности».

Старшие и младшие символисты

Первыми символистами, позднее названными старшими, стали В. Я. Брюсов, К. Д. Бальмонт, Ф. К. Сологуб, З. Н. Гиппиус, Н. М. Минский и др. поэты. Их творчество часто характеризовалось резким отрицанием окружающей действительности. Они изображали реальную жизнь как скучную, безобразную и бессмысленную, стараясь передать тончайшие оттенки своих ощущений.

Период с 1901 по 1904 гг. знаменует собой наступление новой вехи русской поэзии. Стихи символистов пропитываются революционным духом и предчувствием грядущих перемен. Младшие символисты: А. Блок, В. Иванов, А. Белый — не отрицают мир, а утопически ждут его преображения, воспевая божественную красоту, любовь и женственность, которые обязательно изменят действительность. Именно с появлением на литературной арене младших символистов в литературу входит понятие символа. Поэты понимают его как многоаспектное слово, отражающее мир «неба», духовную сущность и в то же время «земное царство».

Символизм в годы революции

Поэзия русского серебряного века в 1905-1907 гг. претерпевает изменения. Большинство символистов, ориентируясь на происходящие в стране общественно-политические события, пересматривают свои взгляды на мир и красоту. Последняя теперь понимается как хаос борьбы. Поэты создают образы нового мира, который приходит на смену погибающему. В. Я. Брюсов создает стихотворение «Грядущие гунны», А. Блок — «Барка жизни», «Поднималась из тьмы погребов…» и др.

Изменяется и символика. Теперь она обращается не к античному наследию, а к русскому фольклору, а также славянской мифологии. После революции происходит размежевание символистов, на желающих оберегать искусство от революционной стихии и, наоборот, активно интересующихся социальной борьбой. После 1907 г. споры символистов исчерпывают себя, на смену приходит подражание искусству прошлого. А с 1910 г. русский символизм переживает кризис, отчетливо отображая свою внутреннюю противоречивость.

Акмеизм в русской поэзии

В 1911 г. Н. С. Гумилев организовывает литературную группу — «Цех поэтов». В нее входили поэты О. Мандельштам, Г. Иванов и Г. Адамович. Это новое направление не отвергало окружающую действительность, а принимало реальность такой, какая она есть, утверждая ее ценность. «Цех поэтов» стал выпускать свой журнал «Гиперборей», а также печатать произведения в «Апполоне». Акмеизм, зародившись как литературная школа для поиска выхода из кризиса символизма, объединил очень разных по идейным и художественным установкам поэтов.

Особенности русского футуризма

Серебряный век в русской поэзии породил еще одно интересное направление под названием «футуризм» (от лат. futurum, то есть «будущее»). Поиск новых художественных форм в произведениях братьев Н. и Д. Бурлюков, Н. С. Гончаровой, Н. Кульбина, М. В. Матюшина стали предпосылкой зарождения этого направления в России.

В 1910 г. в печать вышел футуристический сборник «Садок судей», в котором были собраны произведения таких ярчайших поэтов, как В. В. Каменский, В. В. Хлебников, братья Бурлюки, Е. Гуро. Эти авторы составили ядро так называемых кубофутуристов. Позднее к ним примкнул В. Маяковский. В декабре 1912 г. вышел альманах — «Пощечина общественному вкусу». Стихи кубофутуристов «Бух лесиный», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас», «Затычка» стали предметом многочисленных диспутов. Поначалу они воспринимались как способ раздразнить привычки читателя, но при более внимательном прочтении обнаруживались острое стремление показать новое видение мира и особая социальная вовлеченность. Антиэстетичность превращалась в неприятие бездушной, поддельной красоты, грубость выражений трансформировалась в глас толпы.

Эгофутуристы

Кроме кубофутуризма, возникло еще несколько течений, в том числе эгофутуризм, возглавляемый И. Северяниным. К нему примкнули такие поэты, как В. И. Гнездов, И. В. Игнатьев, К. Олимпов и др. Они создали издательство «Петербургский Глашатай», выпускали журналы и альманахи с оригинальными названиями: «Небокопы», «Орлы над пропастью», «Засахаре Кры» и т. д. Их стихи отличались экстравагантностью и часто были составлены из созданных ими самими слов. Кроме эгофутуристов, действовали еще две группы: «Центрифуга» (Б. Л. Пастернак, Н. Н. Асеев, С. П. Бобров) и «Мезонин поэзии» (Р. Ивнев, С. М. Третьяков, В. Г. Шереневич).

Вместо заключения

Серебряный век русской поэзии был недолог, но объединил плеяду ярчайших, талантливых поэтов. У многих из них биографии сложились трагически, ведь волею судьбы им пришлось жить и творить в такое роковое для страны, переломное время революций и хаоса послереволюционных лет, гражданской войны, крушения надежд и возрождения. Многие поэты погибли после трагических событий (В. Хлебников, А. Блок), многие эмигрировали (К. Бальмонт, З. Гиппиус, И. Северянин, М. Цветаева), некоторые свели счеты с жизнью, были расстреляны или сгинули в сталинских лагерях. Но все они успели внести огромный вклад в русскую культуру и обогатить ее своими выразительными, красочными, оригинальными произведениями.















Назад Вперёд

Внимание! Предварительный просмотр слайдов используется исключительно в ознакомительных целях и может не давать представления о всех возможностях презентации. Если вас заинтересовала данная работа, пожалуйста, загрузите полную версию.

Цель урока : дать толкование понятия “Серебряный век”; сделать обзор поэзии серебряного века, познакомить учащихся с основными направлениями и представителями эпохи; актуализировать знания учащихся о творчестве поэтов Серебряного века с целью дальнейшего восприятия стихотворений указанного периода.

Оборудование: презентация Power Point, тесты стихотворений, учебник, рабочие тетради

Ход урока

И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл…
А.А.Ахматова

Оргмомент. Целевая установка.

слайд 2 .

Какова история развития литературы XX века?

(Судьба литературы XX века трагична: кровь, хаос и беспредел революционных лет и гражданской войны уничтожили духовную основу ее существования. Непростой оказалась и послереволюционная биография большинства поэтов и писателей. Покинули родину Гиппиус, Бальмонт, Бунин, Цветаева, Северянин и др. В годы “красного террора” и сталинщины расстреляны или сосланы в лагеря и там погибли Гумилев, Мандельштам, Клюев. Покончили самоубийством Есенин, Цветаева, Маяковский. Многие имена на долгие годы были преданы забвению. И только в 90-е годы стали возвращаться читателю их произведения.)

Настроения многих творческих людей начала 20 века отразились в стихотворении А. Блока из цикла “Возмездие”:

Двадцатый век… еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла,
Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла.
И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть, и ненависть к Отчизне…
И черная земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…

Конец XIX — начало XX вв. стали временем яркого расцвета русской культуры, ее «серебряным веком». Стремительный рывок России в развитии, столкновение разных укладов и культур меняли самосознание творческой интеллигенции. Многих притягивали вопросы глубинные, вечные — о сущности жизни и смерти, добре и зле, природе человека. В русской литературе начала XX века будут чувствоваться кризис старых представлений об искусстве и ощущение исчерпанности прошлого развития, будет формироваться переоценка ценностей.

Переосмысление старых средств выразительности и возрождение поэзии ознаменуют наступление «серебряного века» русской литературы. Термин этот некоторые исследователи связывают с именем Н. Бердяева, другие Николая Оцупа.

Серебряный век русской поэзии (в основном с поэзией связан термин в литературе) – единственный век в истории, который длился чуть больше 20 лет. 1892 – 1921 гг.?

Впервые в литературном творчестве выражение “серебряный век” было употреблено А.Ахматовой в “Поэме без героя”. (Эпиграф) слайд 4 (1)

Обновление литературы, ее модернизация стали причиной появления новых течений и школ. Слайд 5

Поэзия серебряного века многообразна: она включает в себя и произведения пролетарских поэтов (Демьян Бедный, Михаил Светлов и т.д.), и крестьянских (Н.Клюев, С.Есенин), и произведения поэтов, представляющих модернистские течения: символизм, акмеизм, футуризм, с которыми связаны главные достижения поэзии Серебряного века, и поэтов, не принадлежавших ни к какому литературному направлению.

На доске – таблица (учащиеся заполняют ее в ходе лекции)

символизм акмеизм футуризм
Отношение к миру Интуитивное постижение мира Мир познаваем Мир надо переделать
Роль поэта Поэт – пророк разгадывает тайны бытия, слова Поэт возвращает слову ясность, простоту Поэт разрушает старое
Отношение к слову Слово и многозначно, и символично Четкая определенность слова Свобода в обращении со словом
Особенности формы Намеки, иносказания Конкретная образность Обилие неологизмов, искажение слов

Слайд 6. Представители символизма: В. Брюсов, К.Бальмонт. Д.Мережковский, З.Гиппиус (старшие), А.Белый, А.Блок (младшие).

Слайд 7. Символизм – литературно- художественное направление, считавшее целью интуитивное постижение мирового единства через символы. Символисты считали, то поэт разгадывает тайны слова. Символ – многозначное иносказание (аллегории – однозначное). Символ содержит в себе перспективу безграничного развертывания смыслов. Особенностью произведений символистов стали намеки, иносказания.

Мы знакомы со стихотворениями поэтов-символистов с 5 класса. – Чтение наизусть и анализ стих-я А.Блока.(д/з)

Слайд 8. Представители акмеизма: Н.Гумилев, А.Ахматова, О.Мандельштам. Акмеизм – Слайд 9. отрицание мистического, полного туманных намеков искусства символистов. Подчеркивали простоту и ясность слова. Провозгласили высокую самоценность земного, реального мира. Они хотели воспеть земной мир во всем его многообразии. Увлечение красочными, экзотическими деталями в поиске ярких эпитетов было характерно поэтам –акмеистам.

Чтение и анализ А.Ахматовой. (д/з)

Слайд 10. Представители футуризма: В.Хлебников, И.Северянин, Б.Пастернак, В.Маяковский.

Слайд 11. Футуризм – отрицали художественное и нравственное наследие, провозглашали разрушение форм и условностей искусства. Ф. ставили человека в центре мира, отказывались от туманности, недосказанности, мистицизма. Выдвинули идею искусства – реально словом преобразить мир. Добивались обновления поэтического языка, вели поиски новых форм, ритмов, рифм, искажали слова, вводили в стихотворения собственные неологизмы.

Слайд 12. Имажинизм – С.Есенин.Цель творчества состоит в создании образа. Основное выразительное средство – метафора. Для творчества имажинистов характерен эпатаж. Эпатаж — вызывающее поведение; скандальная выходка. Отклоняющееся поведение.

Чтение и анализ стих-я С.Есенина

Слайд 13. Поэты вне направлений: И.Бунин, М.Цветаева.

Слайд 14. Что объединяет все литературные направления? Работа с таблицей.

Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вокруг раздавались
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,
Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,
И сияньем прощальным как будто ласкали,
Словно нежно ласкали отуманенный взор.

А внизу подо мною уж ночь наступила,
Уже ночь наступила для уснувшей Земли,
Для меня же блистало дневное светило,
Огневое светило догорало вдали.

Я узнал, как ловить уходящие тени,
Уходящие тени потускневшего дня,
И все выше я шел, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
(1894)

О чем это стихотворение?

Каким размером написано стихотворение? Что это дает? (трехсложный анапест – неторопливое движение)

Чем похожи строки? Какой прием использует поэт? (повтор) Какова его роль? Какие чувства вызывает прием? На что похоже? (гипноз, ворожба)

Что вы увидели в стих-ии? Какие картины предстали перед вами? (Башня, винтовая лестница, дорога вертикальная, отрывается от земли, но не уходит, находится в пределах видимости. Людей нет. ОДИН – Я – ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ ПОЗНАНИЯ)

Можете ли определить время действия в произведении? Историческое время? (переходное время суток, не более. Нет быта, бытовых условий. Не можем сказать, когда это происходит. Лирический герой находится в особом условном мире, возможно, в идеальном).

Найдите слова, определяющие внутренне состояние героя (нет, кроме мечтою )

Какие действия совершает лирический герой (работа с глаголами движения по строфам)?

Сравните 1 строку 1 строфы и 1 строку последней строфы. Чем они похожи и чем отличаются? (процесс познания и момент познания)

Кольцевая композиция – возвращение к началу пути (путь духовного познания бесконечен)

Как вы думаете, какова идея стих-я? (познавая себя, познаешь мир)

Слайд 18, 19. Итоги урока.

Что такое Cеребряный век? Назовите основные модернистские течения серебряного века. Каковы их особенности?

Серебряный век – это не просто научный термин, это эпоха, подарившая миру поразительно яркие художественные и интеллектуальные ценности, отличающиеся беспокойством мысли и изысканностью форм.

Д/З: Сообщение о жизни и творчестве А.Блока. Выучить наизусть и проанализировать одно из стихотворений по выбору.

“Серебряный век “русской поэзии — это название стало устойчивым для обозначения русской поэзии конца XIX – начала ХХ века. Оно дано было по аналогии с золотым веком — так называли начало XIX века, пушкинское время. О русской поэзии “серебряного века” существует обширная литература — о ней очень много писали и отечественные, и зарубежные исследователи, в том числе такие крупные ученые, как В. М. Жирмунский, В. Орлов, Л. К. Долгополов, М. Л. Гаспаров, Р. Д. Тименчик, Н. А. Богомолов и многие другие. Об этой эпохе изданы многочисленные воспоминания, — например, В. Маяковского (“На Парнасе серебряного века”), И. Одоевцевой (“На берегах Невы”), трехтомные воспоминания А. Белого; издана книга “Воспоминания о серебряном веке”.

Русская поэзия “серебряного века” создавалась в атмосфере общего культурного подъема. Характерно, что в одно и то же время в одной стране могли творить такие ярчайшие таланты, как А. Блок и В. Маяковский, А. Белый и В. Ходасевич. В истории мировой литературы это явление было уникальным.

Конец XIX – начало XX вв. в России — это время перемен, неизвестности и мрачных предзнаменований, это время разочарования и ощущения приближения гибели существующего общественно-политического строя. Все это не могло не коснуться и русской поэзии. Именно с этим связано возникновение символизма.

Символизм был явлением неоднородным, объединившим в своих рядах поэтов, придерживавшихся самых разноречивых взглядов. Одни из символистов, такие, как Н. Минский, Д. Мережковский, начинали свой творческий путь как представители гражданской поэзии, а затем стали ориентироваться на идеи “богостроительства” и “религиозной общественности”. “Старшие символисты” резко отрицали окружающую действительность, говорили миру “нет”:

Я действительности нашей не вижу,

Я не знаю нашего века…

(В. Я. Брюсов)

Земная жизнь лишь “сон”, “тень”. Реальности противопоставлен мир мечты и творчества — мир, где личность обретает полную свободу:

Есть одна только вечная заповедь — жить.

В красоте, в красоте несмотря ни на что.

(Д. Мережковский)

Реальная жизнь изображается как безобразная, злая, скучная и бессмысленная. Особое внимание проявляли символисты к художественному новаторству — преобразованию значений поэтического слова, развитию ритмики, рифмы и т. д. “старшие символисты” еще не создают систему символов; они — импрессионисты, которые стремятся передать тончайшие оттенки настроений, впечатлений. Слово как таковое для символистов утратило цену. Оно стало ценным только как звук, музыкальная нота, как звено в общем мелодическом построении стихотворения.

Новый период в истории русского символизма (1901 – 1904) совпал с началом нового революционного подъема в России. Пессимистические настроения, навеянные эпохой реакции 1980-х – начала 1890-х гг. и философией А. Шопенгауэра, уступают место предчувствиям “неслыханных перемен”. На литературную арену выходят “младшие символисты” — последователи философа-идеалиста и поэта Вл. Соловьева, представлявшего, что старый мир на грани полной погибели, что в мир входит божественная Красота (Вечная Женственность, Душа Мира), которая должна “спасти мир”, соединив небесное (божественное) начало жизни с земным, материальным, создать “царство божие на земле”:

Знайте же: Вечная Женственность ныне

В теле нетленном на землю идет.

В свете немеркнущем новой богини

Небо слилося с пучиною вод.

(Вл. Соловьев)

Особенно привлекают любовь, — начиная со сладострастия и кончая романтическим томлением о Прекрасной Даме, Госпоже, Вечной Женственности, Незнакомке… Любят поэты-символисты и пейзаж, но не как таковой, а как средство выявить свое настроение. Поэтому так часто в их стихотворениях русская, томительно-грустная осень, когда нет солнца, а если есть, то с печальными блеклыми лучами, тихо шуршат падающие листья, все окутано дымкой чуть-чуть колышущегося тумана. Излюбленным мотивом “младших символистов” является город. Город — живое существо с особой формой, особым характером, зачастую это “город-Вампир”, “Спрут”, сатанинское наваждение, место безумия, ужаса; город — символ бездушия и порока (Блок, Сологуб, Белый, С. Соловьев, в значительной степени Брюсов).

Годы первой русской революции (1905 – 1907) вновь существенно изменяют лицо русского символизма. Большинство поэтов откликаются на революционные события. Блок создает образы людей нового, народного мира. В. Я. Брюсов пишет знаменитое стихотворение “Грядущие гунны”, где прославляет неизбежный конец старого мира, к которому, однако, причисляет и себя, и всех людей старой, умирающей культуры. Ф. К. Сологуб создает в годы революции книгу стихотворений “Родине” (1906), К. Д. Бальмонт — сборник “Песни мстителя” (1907), изданные в Париже и запрещенные в России, и т. д.

Еще важнее то, что годы революции перестроили символическое художественное миропонимание. Если раньше Красота понималась как гармония, то теперь она связывается с хаосом борьбы, с народными стихиями. Индивидуализм сменяется поисками новой личности, в которой расцвет “я” связан с жизнью народа. Изменяется и символика: ранее связанная в основном с христианской, античной, средневековой и романтической традицией, теперь она обращается к наследию древнего “общенародного” мифа (В. И. Иванов), к русскому фольклору и славянской мифологии (А. Блок, М. М. Городецкий) Другим становится и настроение символа. Все большую роль в нем играют его земные значения: социальные, политические, исторические.

К концу первого десятилетия ХХ века символизм, как школа, приходит в упадок. Появляются отдельные произведения поэтов-символистов, но влияние его, как школы, утрачено. Все молодое, жизнеспособное, бодрое уже вне его. Символизм не дает уже новых имен.

Символизм изжил себя самого и изживание это пошло по двум направлениям. С одной стороны, требование обязательной “мистики”, “раскрытия тайны”, “постижения” бесконечного в конечном привело к утрате подлинности поэзии; “религиозный и мистический пафос” корифеев символизма оказался подмененным своего рода мистическим трафаретом, шаблоном. С другой — увлечением “музыкальной основой” стиха привело к созданию поэзии, лишенной всякого логического смысла, в которой слово низведено до роли уже не музыкального звука, а жестяной, звенящей побрякушки.

Соответственно с этим и реакция против символизма, а в последствии борьба с ним, шли по тем же двум основным линиям.

С одной стороны, против идеологии символизма выступили “акмеисты”. С другой — в защиту слова, как такового, выступили так же враждебные символизму по идеологии “футуристы”.

Я душу обрету иную,

Все, что дразнило, уловя.

Благословлю я золотую

Дорогу к солнцу от червя.

(Н. С. Гумилев).

И часы с кукушкой ночи рады,

Все слышней их четкий разговор.

В щелочку смотрю я: конокрады

Зажигают под холмом костер.

(А. А. Ахматова).

Но я люблю на дюнах казино,

Широкий вид в туманное окно

И тонкий луч на скатерти измятой.

(О. Э. Мандельштам).

Эти трое поэтов, а также С. М. Городецкий, М. А. Зенкевич, В. И. Набурт в том же году назвали себя акмеистами (от греческого akme — высшая степень чего-либо, цветущая пора). Приятие земного мира в его зримой конкретности, острый взгляд на подробности бытия, живое и непосредственное ощущение природы, культуры, мироздания и вещного мира, мысль о равноправии всего сущего — вот, что объединяло в ту пору всех шестерых. Почти все они прошли ранее выучку у мастеров символизма, но в какой-то момент решили отвергнуть свойственные символистам устремленность к “мирам иным” и пренебрежение к земной, предметной реальности.

Отличительной чертой поэзии акмеизма является ее вещественная реальность, предметность. Акмеизм полюбил вещи такой же страстной, беззаветной любовью, как символизм любил “соответствия”, мистику, тайну. Для него все в жизни было ясно. В значительной степени он был таким же эстетством, как и символизм и в этом отношении он, несомненно, находится с ним в преемственной связи, но эстетизм акмеизма уже иного порядка, чем эстетизм символизма.

Акмеисты любили производить свою генеалогию от символиста Ин. Анненского и в этом они, несомненно, правы. Ин. Анненский стоял особняком среди символистов. Отдав дань раннему декадентству и его настроениям, он почти совсем не отразил в своем творчестве идеологии позднего московского символизма, в то время как Бальмонт, а за ним и многие другие поэты-символисты заблудились в “словесной эквилибристике”, — по меткому выражению А. Белого, захлебнулись в потоке бесформенности и “духа музыки”, залившем символическую поэзию, он нашел в себе силы пойти по другому пути. Поэзия Ин. Анненского знаменовала собой переворот от духа музыки и эстетствующей мистики к простоте, лаконичности и ясности стиха, к земной реальности тем.

Ясность и простота построения стиха Ин. Анненского была хорошо усвоена акмеистами. Их стих приобрел четкость очертаний, логическую силу и вещественную весомость. Акмеизм был резким и определенным поворотом русской поэзии ХХ века к классицизму. Но именно только поворотом, а не завершением — это необходимо иметь все время в виду, так как акмеизм носил в себе все же много черт еще не окончательно изжитого романтического символизма.

Мастерство акмеистов, в противоположность пламенности и экспрессии лучших достижений символизма, носило в себе налет какого-то замкнутого в себе, утонченного аристократизма, чаще всего (за исключением поэзии Ахматовой, Нарбута и Городецкого) холодного, спокойного и бесстрастного.

Среди акмеистов особенно был развит культ Теофиля Готье, а его стихотворение “Искусство”, начинающееся словами “Искусство тем прекрасней, чем взятый материал бесстрастней”, звучало для старшего поколения “Цеха поэтов” своего рода поэтической программой.

Так же, как символизм, акмеизм вобрал в себя много разнообразных влияний, и в его среде наметились разнообразные группировки.

Объединяла всех акмеистов в одно их любовь к предметному, реальному миру — не к жизни и ее проявлениям, а к предметам, к вещам.

Прежде всего, мы видим среди акмеистов поэтов, отношение которых к окружающим их предметам и любование ими носит на себе печать того же романтизма. Романтизм этот, правда, не мистический, а предметный, и в этом его коренное отличие от символизма. Такова экзотическая позиция Гумилева с Африкой, Нигером, Суэцким каналом, мраморными гротами, жирафами и слонами, персидскими миниатюрами и Парфеноном, залитым лучами заходящего солнца… Гумилев влюблен в эти экзотические предметы окружающего мира, но любовь эта насквозь романтична. Предметность встала в его творчестве на место мистики символизма. Характерно, что в последний период своего творчества, в таких вещах, как “Заблудившийся трамвай”, “Пьяный дервиш”, “Шестое чувство” он становится вновь близким к символизму.

Во внешней судьбе русского футуризма есть что-то, напоминающее судьбы русского символизма. Такое же яростное непризнание на первых шагах, шум при рождении (у футуристов только значительно более сильный, превращающийся в скандал). Быстрое вслед за этим признание передовых слоев литературной критики, триумф, огромные надежды. Внезапный срыв и падение в пропасть в тот момент, когда казалось, небывалое доселе в русской поэзии возможности и горизонты.

Несомненно значительное внешнее влияние футуризма (в частности Маяковского) на форму пролетарской поэзии, в первые годы ее существования. Но также несомненно, что футуризм не вынес тяжести поставленных перед ним задач и под ударами революции полностью развалился. То обстоятельство, что творчество нескольких футуристов — Маяковский, Асеев и Третьяков — в последние годы проникнуто революционной идеологией, говорит только о революционности этих отдельных поэтов: став певцами революции, эти поэты утратили свою футуристическую сущность в значительной степени, и футуризм в целом от этого не стал ближе к революции, как не стали революционными символизм и акмеизм оттого, что членами РКП и певцами революции стали Брюсов, Сергей Городецкий и Владимир Нарбут, или оттого, что почти каждый поэт-символист написал одно или несколько революционных стихотворений.

В основе, русский футуризм был течением поэтическим. В этом смысле он является логическим звеном в цепи тех течений поэзии ХХ века, которые во главу своей теории и поэтического творчества ставили эстетические проблемы. В футуризме была сильна бунтарская Формально-революционная стихия, вызвавшая бурю негодования и “эпатировавшая буржуа”. Но это “эпатирование” было явлением того же порядка, как и “эпатирование”, которое вызывали в свое время декаденты. В самом “бунтарстве”, в “эпатировании буржуа”, в скандальных выкриках футуристов было больше эстетических эмоций, чем эмоций революционных.

Исходная точка технических исканий футуристов — динамика современной жизни, стремительный ее темп, стремление к максимальной экономии средств, “отвращение к кривой линии, к спирали, к турникету, Склонность к прямой линии. Отвращение к медленности, к мелочам, к многословным анализам и объяснениям. Любовь к быстроте, к сокращению, к резюмированию и к синтезу: “Скажите мне поскорее в двух словах!” Отсюда разрушение общепринятого синтаксиса, введение “беспроволочного воображения”, то есть “абсолютной свободы образов или аналогий, выражаемых освобожденными словами, без проводов синтаксиса и без всяких знаков препинания”, “конденсированные метафоры”, “телеграфические образы”, “движения в двух, трех, четырех и пяти темпах”, уничтожение качественных прилагательных, употребление глаголов в неопределенном наклонении и так далее — словом все, направленное к лаконичности и увеличению “быстроты стиля”.

Основное устремление русского “кубофутуризма” — реакция против “музыки стиха” символизма во имя самоценности слова, но слова не как оружия выражения определенной логической мысли, как это было у классических поэтов и у акмеистов, а слова, как такового, как самоцели. В соединении с признанием абсолютного индивидуализма поэта (футуристы придавали огромное значение даже почерку поэта и выпускали рукописные литографические книги и с признанием за словом роли “творца мифа”, — это устремление породило небывалое словотворчество, в конечном счете приведшее к теории “заумного языка”. Примером служит нашумевшее стихотворение Крученных: “Дыр, бул, щыл, убещур скум вы со бу, р л эз”).

Словотворчество было крупнейшим завоеванием русского футуризма, его центральным моментом. В противовес футуризму Маринетти, русский “кубофутуризм” в лице наиболее ярких его представителей мало был связан с городом и современностью. В нем была очень сильна та же романтическая стихия.

Сказалась она и в милой, полудетской, нежной воркотне Елены Гуро, которой так мало идет “страшное” слово “кубофутуристка”, и в ранних вещах Н. Асеева, и в разухабистой волжской удали и звенящей солнечности В. Каменского, и мрачной “весне после смерти” Чурилина, но особенно сильно у В. Хлебникова. Хлебникова даже трудно поставить в связь с западным футуризмом. Он сам упорно заменял слово “футуризм” словом “будетляне”. Подобно русским символистам, он (как и Каменский, Чурилин и Божидар) вобрал в себя влияние предшествующей русской поэзии, но не мистической поэзии Тютчева и Вл. Соловьева, а поэзии “Слова о полку Игореве” и русского былинного эпоса. Даже события самой непосредственной, близкой современности — война и НЭП — находят свое отражение в творчестве Хлебникова не в футуристических стихотворениях, как в “1915 г.” Асеева, а в романтически-стилизованных в древнерусском духе замечательной “Боевой” и “Эх, молодчики, купчики”.

Одним “словотворчеством”, однако, русский футуризм не ограничился. Наряду с течением, созданным Хлебниковым, в нем были и другие элементы. Более подходящие под понятие “футуризм”, роднящие русский футуризм с его западным собратом.

Прежде чем говорить об этом течении, необходимо выделить в особую группу еще одну разновидность русского футуризма — “Эгофутуристов”, выступавших в Петербурге несколько раньше московских “кубофутуристов”. Во главе этого течения стояли И. Северянин, В. Гнедов, И. Игнатьева, К. Олимпов, Г. Иванов (в последствии акмеист) и будущий основатель “имажинизма” В. Шершеневич.

“Эгофутуризм” имел по существу очень мало общего с футуризмом. Это течение было какой-то смесью эпигонства раннего петербургского декаденства, доведения до безграничных пределов “песенности” и “музыкальности” стиха Бальмонта (как известно, Северянин не декламировал, а пел на “поэзоконцертах” свои стихи), какого-то салонно-парфюмерного эротизма, переходящего в легкий цинизм, и утверждения крайнего эгоцентризма (“Эгоизм — индивидуализация, осознание, преклонение и восхваление “Я”… “Эгофутуризм — непрестанное устремление каждого эгоиста к достижению будущего в настоящем”.). Это соединялось с заимствованным у Маринетти прославлением современного города, электричества, железной дороги, аэропланов, фабрик, машин (у Северянина и особенно у Шершеневича). В “эгофутуризме, таким образом, было все: и отзвуки современности, и новое, правда, робкое, словотворчество (“поэза”, “окалошить”, “бездарь”, “олилиен” и так далее), и удачно найденные новые ритмы для передачи мерного колыханья автомобильных рессор (“Элегантная коляска” Северянина), и странное для футуриста преклонение перед салонными стихами М. Лохвицкой и К. Фофанова, но больше всего влюбленность в рестораны, будуары, кафешантаны, ставшие для Северянина родной стихией. Кроме Игоря Северянина (вскоре, впрочем, от эгофутуризма отказавшегося), это течение не дало ни одного сколько-нибудь яркого поэта.

Значительно ближе к Западу, чем футуризм Хлебникова и “эгофутуризм” Северянина, был уклон русского футуризма, обнаружившийся в творчестве Маяковского, последнего периода Асеева и Сергея Третьякова. Принимая в области техники свободную форму стиха, новый синтаксис и смелые ассонансы вместо строгих рифм Хлебникова, отдавая известную, порой значительную дань, словотворчеству эта группа поэтов дала в своем творчестве некоторые элементы подлинно-новой идеологии. В их творчестве отразилась динамика, огромный размах и титаническая мощь современного индустриального города с его шумами, шумиками, шумищами, светящимися огнями заводов, уличной суматохой, ресторанами, толпами движущихся масс.

В последние годы Маяковский и некоторые другие футуристы освобождаются от истерики и надрыва. Маяковский пишет свои “приказы”, в которых все — бодрость, сила, призывы к борьбе, доходящие до агрессивности. Это настроение выливается в 1923 году в декларации вновь организованной группы “ЛЕФ” (“Левый фронт искусства”).

Не только идеологически, но и технически все творчество Маяковского (за исключением первых его лет), так же, как и последний период творчества Асеева и Третьякова, является уже выходом из футуризма, вступлением на пути своеобразного неореализма. Маяковский, начавший под несомненным влиянием Уитмэна, в последнем периоде вырабатывает совершенно особые приемы, создав своеобразный плакатно-гипперболический стиль, беспокойный, выкрикивающий короткий стих, неряшливые, “рваные строки”, очень удачно найденные для передачи ритма и огромного размаха современного города, войны, движения многомиллионных революционных масс. Это большое достижение Маяковского, переросшего футуризм, и вполне естественно, что на пролетарскую поэзию первых лет ее существования, то есть именно того периода, когда пролетарские поэты фиксировали свое внимание на мотивах революционной борьбы, технические приемы Маяковского оказали значительное влияние.

Последней сколько-нибудь заметно нашумевшей школой в русской поэзии ХХ века был имажинизм. Это направление было создано в 1919 году (первая “Декларация” имажинизма датирована 30 января), следовательно, через два года после революции, но по своей идеологии это течение с революцией не имело ничего общего.

Главой “имажинистов” стал Вадим Шершеневич — поэт, начавший с символизма, со стихов, подражающих Бальмонту, Кузмину и Блоку, в 1912 году выступавший, как один из вождей эгофутуризма и писавший “поэзы” в духе Северянина и только в послереволюционные годы создавший свою “имажинистскую” поэзию.

Так же, как символизм и футуризм, имажинизм зародился на Западе и лишь оттуда был пересажен Шершеневичем на русскую почву. И так же, как символизм и футуризм, он значительно отличался от имажинизма западных поэтов.

Имажинизм явился реакцией — как против музыкальности поэзии символизма, так и против вещественности акмеизма и словотворчества футуризма. Он отверг всякое содержание и идеологию в поэзии, поставив во главу угла образ. Он гордился тем, что у него “нет философии” и “логики мыслей”.

Свою апологию образа имажинисты ставили в связь с быстротой темпа современной жизни. По их мнению, образ — самое ясное, лаконичное, наиболее соответствующее веку автомобилей, радиотелеграфа, аэропланов. “Что такое образ? — кратчайшее расстояние с наивысшей скоростью”. Во имя “скорости” передачи художественных эмоций имажинисты, вслед за футуристами, ломают синтаксис, выбрасывают эпитеты, определения, предлоги, сказуемые.

По существу, в приемах не было ничего особенно нового. “Имажинизм” как один из приемов художественного творчества широко использовался не только футуризмом, но и символизмом (например, у Иннокентия Анненского: “Еще не властвует весна, но снежный кубок солнцем выпит” или у Маяковского: “Лысый фонарь сладострастно снимал с улицы черный чулок”). Новым было лишь упорство, с которым имажинисты выдвигали образ на первый план и сводили к нему все в поэзии — и содержание, и форму.

Наряду с поэтами, связанными с определенными школами, русская поэзия ХХ века дала значительное число поэтов, не примыкающих к ним или примыкающих на некоторое время, но с ними не слившихся и пошедших, в конечном счете, своим путем.

Увлечение русского символизма прошлым — XVIII веком — и любовь к стилизации нашло свое отражение в творчестве М. Кузмина, увлечение романтическими 20 и 30 годами — в милой интимности и уютности самоваров и старинных уголков Бориса Садовского. То же увлечение “стилизацией” лежит в основе восточной поэзии Константина Липскерова, Мариэты Шагинян и в библейских сонетах Георгия Шенгели, в сафических строфах Софии Парнок и тонких стилизованных сонетах из цикла “Плеяды” Леонида Гроссмана.

Увлечение славянизмами и древнерусским песенным складом, тяга к “художественному фольклору” отмеченные выше, как характерный момент русского символизма, нашедшие свое отражение в сектантских мотивах А. Добролюбова и Бальмонта, в лубках Сологуба и в частушках В. Брюсова, в древнеславянских стилизациях В. Иванова и во всем первом периоде творчества С. Городецкого, — наполняют собой поэзию Любовь Столицы, Марины Цветаевой и Пимена Карпова. Так же легко улавливается отзвук поэзии символистов в истерично-экспрессивных, нервных и неряшливо, но сильно сделанных строках Ильи Эренбурга — поэта, в первом периоде своего творчества так же состоявшего в рядах символистов.

Особое место в русской лирике ХХ века занимает поэзия И. Бунина. Начав с лирических стихотворений, написанных под влиянием Фета, являющихся единственными в своем роде образцами реалистического отображения русской деревни и небогатой помещичьей усадьбы, в позднейшем периоде своего творчества Бунин стал большим мастером стиха и создавал прекрасные по форме, классически четкие, но несколько холодные стихотворения, напоминающие, — как он сам характеризует свое творчество, — сонет, вырезанный на снеговой вершине стальным клинком. Близок к Бунину по сдержанности, четкости и некоторой холодности рано умерший В. Комаровский.

Около 1910 года, когда обнаружилось банкротство школы символистов, наступила реакция против символизма. Выше были намечены две линии, по которым были направлены главные силы этой реакции — акмеизм и футуризм. Этим, однако, протест против символизма не ограничился. Он нашел свое выражение в творчестве поэтов, не примыкающих ни к акмеизму, ни к футуризму, но выступивших своим творчеством в защиту ясности, простоты и прочности поэтического стиля.

Несмотря на противоречивые взгляды со стороны множества критиков, каждое из перечисленных течений дало немало превосходных стихотворений, которые навсегда останутся в сокровищнице русской поэзии и найдут своих почитателей среди последующих поколений.

Генри Гулд о Мандельштаме Вимана

Мандельштам Вимана (и мой)

эссе Генри Гулда

Однажды вечером около тридцати пяти лет назад я просматривал полки с поэзией в книжном магазине Колледж-Хилл в Провиденсе и наткнулся на Избранных стихов Осипа Мандельштама , переведенных Дэвидом Макдаффом (FSG, 1975). У меня зазвенело в ушах. Волосы (метафорически говоря) встали дыбом на голове. Я был пленен таинственным очарованием стихов, их рембоподобным смешением смыслов, в котором пели образы, а звуковые волны создавали странные картины.Я начал писать стихи в конце 1960-х, и мой собственный подход сформировался под сильным влечением к поэтам нью-йоркской школы, дополненным привязанностью к направлению «глубокий образ», спонсируемому Робертом Блаем и Джеймсом Райтом. Этот фон несколько подготовил меня к аллюзивному стилю Мандельштама, и вскоре я погрузился в героические мемуары вдовы Мандельштама Надежды: Надежда против надежды и Покинутая надежда .

Легко представить себе молодого писателя сегодня, находящегося в «Украденном воздухе» Кристиана Вимана , испытывающего подобное волнение.Читать эту книгу самому, после столь долгого пребывания под чарами Мандельштама, — значит снова почувствовать себя молодым, ощущением обновления. Как выразился Мандельштам в одном из своих любимых стихотворений «Тристия»: «Все повторится / И мила нам одна минута узнавания».

Мандельштам довольно хорошо обслуживался английским переводом во второй половине 20-го века. На своих полках я насчитываю шесть разных изданий, начиная с огромного сборника Монаса и Бураго, за которым следует Кларенс Браун/В.Сотрудничество С. Мервина, выбранное Джеймсом Грином, два тома более поздних стихов Мандельштама, выпущенные Маккейнами, и издание Tristia Брюса Макклелланда. Есть, конечно, больше. Каждая из этих версий достойна прочтения, каждая имеет свои уникальные преимущества, и Кристиан Виман, несомненно, прочитал их все.

Сравнение переводов часто является несправедливым занятием, но подход Вимана показывает сходство как с Монас/Бураго, так и с Брауном/Мервином. Эти попытки 1970-х изо всех сил пытаются найти эквивалент русскому языку как в современной речи, так и в литературной идиоме — например, в «Монасе/Бураго» Мандельштам борющийся, преследуемый русский писатель предстает как уличный, беспокойный бруклинец, характеристика который соответствует одному из аспектов этого poète maudit и снова появляется (в вариантном ключе) в некоторых версиях Вимана.С другой стороны, в Брауне/Мервине Мандельштам очень похож на Мервина. Это можно было бы считать неудачей перевода, но каждая неудача также представляет собой заблудшую ветвь, новую итерацию, новое воплощение, рожденное из оригинала. Чем сильнее, продуктивнее поэт, тем больше новых черт и вариантов может возникнуть. (Сам Мандельштам был заядлым перфекционистом, и некоторые из его самых интересных поздних стихов сохранились в виде вариантов, многочисленных черновиков.)

Виман описывает свои усилия не как переводы, а как «версии» — и все же его Мандельштам не так похож на Вимана, как Мервина на Мервина.Вместо этого стихотворениям Stolen Air удается привить Мандельштама к органоподобной множественности, составленной из отголосков традиции англо-американской поэзии в целом. Здесь вы найдете звуки Дикинсона, Г.М. Хопкинса, Паунда, Элиота, Плата, Бишопа, Лоуэлла и других, перетекающих в поток более современной, непосредственной речи — недалеко от сегодняшней беседы или уличной болтовни. Это чудесная вещь, литературный подвиг, сочетающий смирение и наглость: Мандельштам становится поэтом в американской традиции, не переставая при этом быть и русским модернистом.Происходит маленькое чудо — этакая поэтическая Пятидесятница, — в которой незнание переводчиком русского языка (Виман опирается на руководство Ильи Каминского) противостоит звучной, разнообразной эхолалии, присущей оригиналу. Не имея доступа к оригиналу, переводчик должен полагаться на свое собственное поэтическое чутье, на «тайный слух», который он описывает в послесловии, — на свое остроумие, изобретательность и литературное наследие — чтобы найти эквиваленты, соответствующие их образцу. И он делает. Стихи оживают на английском языке так, как никогда раньше.Послушайте, как пчелы перелетают через строку и строфу в этом отрывке из одного из самых известных стихотворений Мандельштама «Ожерелье»:

Любовь, что осталось для нас и от нас, это
Живой остаток, любящий призрак, краткий поцелуй
Как пчела летит, умирая без улья

Найти в сердце леса дом,
Бесконечный гул ночи,
Процветание на таволге, мяте и чабреце.

Почти на каждой странице есть такие примеры, демонстрирующие искусное слияние элегантности и дерзости Вимана.Недостаток русского языка он как бы компенсировал дополнительным зарядом родной гармонии — и результаты почти всегда очаровательно правильные.

Но в Мандельштаме есть нечто большее, чем элегантность и обаяние. Виман озаглавил свой том цитатой из воинственного афоризма Мандельштама: «Есть два вида литературы: официальная и неофициальная. Первая — мусор, вторая — ворованный воздух». В этих предложениях заключен весь мир русской культурной и политической жизни при Сталине. В обществе, раздавленном тоталитарными репрессиями, поэт больше, чем отстраненный литературный профессионал.Свободный художник обязательно ведет битву за цивилизацию. Роль поэта в России как голоса независимой совести и социальной свободы была установлена ​​Пушкиным и развита такими великими прозаиками, как Толстой и Достоевский. Мандельштам унаследовал эту мантию и никогда ее не сдавал.

Над великими русскими поэтами ХХ века витает ореол мученичества: в воспоминаниях Надежды Мандельштам муж переживает христоподобный агон страданий, правды и самопожертвования, закончившийся смертью во владивостокском трудовом лагере.Благодаря этому опыту Мандельштам объединяется с одним из своих великих предшественников, Данте (М. позаботился о том, чтобы его экземпляр «Божественной комедии» был в изгнании, куда бы он ни шел). Джеффри Шнапп исследовал тему мученичества в «Парадизо» Данте, как Данте построил литературный аналог византийской мозаики мученика святого Аполлинария в Равенне (последний дом Данте, где он похоронен). Мученик берет свой собственный крест in imitatio Christi и тем самым через самопожертвование дает «местное жилище и имя» повторению христианского искупления.

Мандельштам, чье величайшее эссе — «Разговор о Данте», изображается в мемуарах жены неким своенравным, жизнелюбивым святым, жертвенным деятелем, мучеником гонений за более гуманную мировую цивилизацию. Он тоже подражал христианскому искуплению через собственные гонения, оживляя русскую письменность, допуская проникновение внешних традиций. Действительно, поэт охарактеризовал акмеизм — короткое, но важное литературное течение, основанное прежде всего Гумилевым, Ахматовой и им самим, — как «ностальгию по мировой культуре.В этом отношении он исполнил евангельскую парадигму мученичества: «пшеничное зерно падает на землю и умирает; но если умрет, то принесет много плода». так хотелось воспроизвести.

Конечно, эта агиографическая история получила широкое распространение в 1970-х и 1980-х годах. Иосиф Бродский был его наследником и продолжил (хотя и с большой долей иронии) специфически петербургскую традицию воинствующего русского поэта-мученика.Виман в определенной степени избегает перераспределения именно этого Мандельштама. Выбирая стихи и свой стиль, он пытается изобразить Мандельштама, который больше похож на Франсуа Вийона, чем на серьезного мученика: игривого, сардонического, сатирического, жалостливого к себе, охваченного тревогой, обреченного. В названии Stolen Air есть подсознательный смысл — вспоминается знаменитая фраза Элиота: «Незрелые поэты подражают, зрелые поэты воруют». У Мандельштама есть хитрая, виллонеская изнанка, маска трикстера, до которой доходит и Виман.Его версии иногда настолько свободны, что представляют собой своего рода кражу с русского на английский. Он признает это в послесловии и доходит до того, что включает две «версии» («Собор, Пустой» и «Ты»), которые, по его признанию, больше виманские, чем Мандельштамовские.

Но то, что поражает меня наиболее резко в стиле Вимана и в выбранных им стихах, — это некое качество предчувствия — мрачный, тревожный, меланхолический тон. Это поразительно, потому что, хотя я не считаю, что это центральное место в творчестве и духе Мандельштама в целом, кажется, что в коллекции Вимана оно выдвинуто на передний план с особой интенсивностью.Он даже вносит радикальные изменения в несколько стихотворений, чтобы подчеркнуть этот тон. Это видно в «Тяжёлой ночи» и особенно в сильном, предпоследнем стихотворении сборника «Есть женщины», где он меняет последнюю строчку с (буквально) «А завтра — только обещание» на «Шепчет, что будет — / Но не мне». Я нахожу в нескольких версиях Вимана это особое настроение, которое я могу назвать (неуклюже) «предчувствием-отвращением»: глубоким страхом перед собственными будущими страданиями и судьбой.Виман таинственным образом вселил в Гестемане атмосферу Христова часа, его Страстей, когда он проливал кровавые слезы, предвидя грядущее. Соответствует ли это характеру Мандельштама, рассматриваемого в его целостности, не имеет большого значения: это акцент, которого мы не видели в предыдущих переводах, это нечто новое.

Мандельштам занимает прочное и сильное место в моей жизни и воображении, помимо чисто литературного магнетизма его стихов. Одна из теоретических основ акмеизма заключалась в определенной трансисторической литературной синхронности: все поэты всех эпох были духовно живы и доступны акмеисту в своего рода бергсоновском вездесущем временном континууме.Как сказал Мандельштам: «Нам не нужны переводы Овидия — нам нужен живой, дышащий Овидий!» В другом месте он классно охарактеризовал поэзию как послание в бутылке, предназначенное провиденциальному читателю и собеседнику будущего. (Пауль Целан, который чувствовал близкое родство с Мандельштамом, очень серьезно отнесся к этой идее.) Но эта таинственная синхронность имеет для меня особое значение. Когда я учился в колледже, мне было около 20 лет, я пережил крайний духовный и психологический кризис, почти срыв.Этот кризис проявился в странных эффектах «синхронности», связанных с реальным присутствием призраков «Шекспира» и Духа, наполняющего Библию. Я был так потрясен этими переживаниями, что несколько лет держал поэзию на расстоянии вытянутой руки. Когда я обнаружил перевод Макдаффа Мандельштама в 1976 году, я больше занимался управлением кооперативом по здоровому питанию, чем литературой.

Что я приобрел, читая Мандельштама, мемуары его жены и родственные книги, так это способность реинтегрировать мое собственное ощущение себя как поэта, которое было нарушено духовным кризисом, с более широким кругозором веры и рациональности.Это, в свою очередь, позволило мне еще раз вернуться к поэтическим истокам моей докризисной жизни, к американской поэзии, и исследовать их глубже. Я чувствовал, как мандельштамовский акмеистический этос — «ностальгия по мировой культуре» — вырабатывается и приносит плоды в моей собственной жизни.

Конечно, это постепенное развитие было и остается неизмеримо важным лично для меня. Но я рассказываю эти анекдоты, чтобы предложить аналогию или мотив особого тона жалости — этого жалкого эффекта «гестемана», — который, как я слышу, проникает в форму Мандельштама Вимана.Я подозреваю, что в определенном смысле этот тон представляет собой очень личное предположение Вимана о некотором шепоте и запахе мученичества, которые исходят от оригинала. Это не агиография, а идентификация. Я делаю это предположение (надеюсь, не обидевшись) на основании некоторых других работ Кристиана Вимана, таких как его недавнее эссе в The American Scholar , мучительное, трогательное размышление о собственной серьезной болезни и близости смерти — что «Мандельштам» Вимана есть (хотя и отчасти) глубоко прочувствованный мидраш о страданиях смертности.

Мое любимое стихотворение Мандельштама — это очень поздняя двухчастная поэма под названием «Наташе Штемпель». Я процитировал его последнюю строчку выше («А завтра — только обещание»). Мандельштам написал стихотворение в ссылке в Воронеже; Наташа Штемпель, молодая школьная учительница, слегка прихрамывающая на одну ногу, подружилась с поэтом и его женой в разгар ссылки. Поэма на самом деле является чем-то вроде мидраша или бетховенского гимна о смерти и воскресении с отголосками евангельского рассказа о Марии Магдалине, находящей пустой пасхальный склеп.Мандельштам — это тот, кто в духе Китса «загрузил… каждую трещину рудой». Есть слои иронии, аллюзии и смысла; у кристалла всегда есть другая грань. Так помогает мне, для которого так много значил Мандельштам, вспомнить, узнать, под темным гестемановским рыданием я слышу в некоторых строчках Христиана Вимана невидимые вздохи серафимов — мощную музыку надежды Надежды.

Очень краткое введение в русскую литературу

Русская литература

I – ВВЕДЕНИЕ

Русская литература, литература русского народа, написанная с 900-х годов по настоящее время.Русская литература включает в себя одни из самых любимых и влиятельных пьес, романов и стихов в мировой литературе. Ученые обычно делят русскую литературу на четыре широких исторических периода: древнерусская (с 10 по 17 века), новорусская (с 18 века по 1917 год), советская русская (с 1917 по 1991 год) и постсоветская (с 1991 года по настоящее время). Хотя большая часть русской литературы написана на русском языке, некоторые произведения написаны на родственных славянских языках, таких как старославянский, который был первым письменным языком в России.

Большая часть самой ранней русской литературы состоит из религиозных сочинений в традициях восточного православного христианства. Западноевропейские влияния принесли в Россию образцы нерелигиозной литературы, начиная с конца 17 века, и на протяжении большей части 18 века французское влияние было особенно сильным. К началу 19 века в России возникла местная традиция, наряду с некоторыми из величайших писателей всех времен, включая Александра Пушкина, Льва Толстого, Федора Достоевского и Антона Чехова.Сильный политический контроль над литературой отмечен периодом после русской революции 1917 года и образования Союза Советских Социалистических Республик (СССР). С распадом СССР в 1991 году и падением коммунизма в России и бывших советских республиках начался новый период литературной свободы. Сведения о литературе бывших советских республик.

II – СТАРОРУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ученые обычно делят самую раннюю русскую литературу на два периода: киевский (также пишется киевский) и московский.Киевский период охватывает период с 10 века до середины 13 века. В то время Киев (ныне столица Украины) служил культурным центром России и процветал как один из самых важных религиозных и торговых городов средневековой Европы. В 1240 году кочевые народы из Азии, называемые татарами, вторглись и разрушили Киев, а русская культурная и политическая деятельность постепенно переместилась на север, в Москву. Московский период, когда Москва стала новой державой, длился с конца 13 века до 17 века.Большая часть старой русской литературы состоит из исторических хроник и религиозных произведений, написанных под влиянием русского участия в Православной церкви.

А – Киевский период

Первые литературные произведения русских были не на русском языке, а на старославянском, родственном славянскому языку, который был первой письменностью на Руси. Старославянский язык был впервые записан в 9 веке нашей эры греческими миссионерами Кириллом и Мефодием, которые использовали его для обращения славянских народов в христианство.Старославянский язык стал богослужебным языком Православной церкви, руководившей литературной деятельностью в России. В 988 году Владимир I, великий князь киевский, принял христианство и сделал его официальной религией России. С его обращением возникла потребность в писцах для перевода и составления библейских текстов, проповедей, житий святых и других поучительных и вдохновляющих писаний с греческих оригиналов. По мере роста грамотности росла и доступная литература: появлялись сборники знаний, исторические хроники, стихи, переведенные на старославянский язык.Старославянский оставался литературным языком России до XVII века.

90 002 Принятие Россией восточного православия сделало доступными писания из соседней Византийской империи. Византийские греческие сочинения послужили образцами для первых текстов, созданных в киевский период: проповедей, житий святых и исторических хроник. Самая примечательная из проповедей, Слово о законе и благодати (1050?; Слово о законе и благодати), представляет собой сложную речь, написанную главой Православной церкви в России в то время митрополитом Иларионом.Общепризнано, что это первое оригинальное произведение русской литературы. В XI веке появился ряд сообщений анонимных авторов о мученической кончине первых исконно русских святых Бориса и Глеба. Летопись «Повесть временных лет» (1113?; «Повесть временных лет», известная также как «Русская первичная летопись»), приписываемая монаху Нестору, содержит обзор истории восточнославянских народов (русских, белорусов и украинцев) до 1110 года. В наиболее знаменитом произведении того периода «Слово о полку Игореве» (1185?; «Слово о полку Игореве») в лирической, ритмичной прозе рассказывается о неудавшемся походе, предпринятом князем Игорем против армии азиатских кочевников.Очень сложное произведение, наполненное яркими, необычными образами, оно настолько заметно выделяется среди другой литературы того периода, что ряд ученых подвергают сомнению его подлинность. Другие ученые утверждают, что его грамматика и словарный запас делают его подлинным.

B – Московский период

В 1240 году татарское войско заняло Киев, положив конец большому культурному периоду. Следующие 200 лет татары занимали большую часть России, и литература находилась в застое. Влияние Киева уменьшилось и постепенно уступило место новой власти, Москве.К тому времени, когда Иван IV (известный как Иван Грозный) стал царем в 1547 году, Москва изгнала татар, укрепила свою власть и расширила свою власть на восток до Уральских гор. Но в 1453 году Россия была отрезана от Византийской империи, первоисточника ее культуры, когда Османская империя взяла под свой контроль Константинополь (ныне Стамбул), византийскую столицу и центр православной церкви. Когда Османская империя отделила ее от остальной Европы, Россия оказалась в изоляции, как раз в то время, когда европейский континент наслаждался эпохой Возрождения и расцветом искусства и гуманитарных наук.До начала 18 века Россия оставалась в значительной степени в стороне от событий на Западе.

Россия продолжала выпускать литературу как на мирские, так и на религиозные темы, но в ней все больше отражались властолюбивые настроения Московского государства. В таких сказках и поэмах, как «Задонщина» («Битва за Доном», 1390 г.?), прославлялась победа над татарами. Другие работы пытались оправдать притязания Москвы на лидерство православного мира, утверждая, что имперская и религиозная власть была перенесена из Рима (столица Римской империи) в Константинополь (столица Византийской империи) в Москву (столица Российской империи). ).Многие существующие литературные произведения, такие как жития святых и исторические хроники, были собраны и объединены, что свидетельствует о стремлении режима систематизировать и упорядочить политическую, религиозную и культурную жизнь. Один из самых интересных из этих сборников XVI века, «Домострой», устанавливает правила как нравственного поведения, так и повседневного ведения домашнего хозяйства. «Домострой» не является чисто литературным произведением, но он дает представление об идеологии и повседневной культуре России XVI века.

С – 17 век

Период политического хаоса в начале XVII века ознаменовал конец Московской Руси. В литературе новый век ознаменовался концом древнерусской культуры, когда литературные усилия направлялись в основном церковью или царем, и началом западного влияния. Этот сдвиг был вызван экспансией России на запад, ее военными конфликтами с другими европейскими державами и, в конце века, увлечением царя Петра Великого европейской культурой.Появились первые печатные книги, хотя их было немного. Почти все они были религиозными по содержанию. Переводы (в основном с польского) приключенческих сказок и романов донесли до небольшой аудитории светскую (нерелигиозную) западную культуру. Традиционные жанры древнерусской литературы — жития святых и исторические хроники — еще были живы, хотя и с ярко выраженными светскими чертами. Наиболее ярким примером этого возрастающего миролюбия является Житие протопопа Аввакума (1672-1673; Житие протоиерея Аввакума).В своей биографии Аввакум решительно защищает ценности традиции перед лицом перемен. Он делает это на колоритном, ярком языке, который обязан не столько традиционному церковнославянскому, сколько разговорному русскому языку того времени.

Впервые русские поэты сочинили стихи по западным образцам, а первые пьесы русского, написанные Симеоном Полоцким, появились в 1678 и 1679 годах. де Сервантеса) проявляется в таких произведениях, как «Повесть о Савве Грудцыне» («Повесть о Савве Грудцыне», 1660?) и «Повесть о Фроле Скобееве» («Повесть о Фроле Скобееве», конец XVII в.).Первый представляет собой нравоучительный рассказ, а второй написан исключительно для развлечения, представляя приключения мошенника в манере плутовского романа.

III – СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Современная русская литература возникла, когда писатели начали развивать отчетливо русский стиль письма. К 18 веку письменный русский язык наконец вошёл в широкое употребление, заменив старославянский. Такие правители, как Петр Великий и Екатерина Великая, прилагали усилия для развития литературы, и их усилия сыграли важную роль в обеспечении процветания писателей.

А – XVIII век

Петр Великий, правивший с 1682 по 1725 год, начал процесс европеизации высшего класса России, внедряя западные идеи и обычаи. Этот процесс продолжался при преемниках Петра до конца 18 века. По мере распространения западного образования среди этого небольшого класса дворян-землевладельцев развивался вкус к литературе. Императрица Екатерина II (Екатерина Великая), правившая с 1763 по 1796 год, сама была драматургом и сделала свой двор центром литературной деятельности.Самыми влиятельными литературными образцами были французы, но по прошествии века русские писатели начали обретать собственный голос. XVIII век не был периодом большого творчества в России, но он подготовил основу для современной литературы, введя в прозу и поэзию множество чисто светских жанров и создав их на русском, а не на старославянском языке.

Крупнейшей фигурой русской интеллектуальной жизни XVIII века был Михаил Ломоносов, прошедший путь от крестьянина до ученого и писателя.Ломоносов попытался прояснить отношения между старославянским, который был традиционным письменным языком России, и разговорным русским языком того времени. Он предложил высокий, средний и низкий стили, каждый из которых будет использоваться для разных жанров: например, высокий для героических поэм и од, средний для драмы и пастырской поэзии и низкий для комедии и эпиграмм. Величайшим поэтом своего времени был Гаврила Державин, чья звучная лирика смешивала высокий и низкий литературный язык, соединяла возвышенные чувства с прозаическими подробностями.Денис Фонвизин доминировал в драме. Пьесы «Бригадир» (написаны в 1768—1769; изданы в 1790; «Бригадир») и «Недоросль» (1782; «Недоросль») высмеивали нравы и нравы высших сословий.

Оригинальная прозаическая литература развивалась медленнее, чем поэзия или драма, и большая часть прозы подражала европейским романам или приключенческим рассказам. Одним из самых интересных научно-популярных произведений того периода было «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790; «Путешествие из Петербурга в Москву») Александра Радищева.Произведение представляет собой яростный протест против издевательств помещиков над крестьянами, обрабатывающими их землю. За это автор получил десятилетнюю ссылку в Сибирь. Николай Карамзин создал стиль русской прозы в своих путевых заметках и «Истории государства российского» (1818–1824; История государства Российского). Его сентиментальная повесть «Бедная Лиза» (1792; «Бедная Лиза») во многом подражала популярным французским повестям, но привносила в русскую прозу психологическую мотивацию.

Б – XIX век

XIX век — период русской литературы, наиболее знакомый западному читателю.Именно в этом столетии такие литературные гиганты, как Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Николай Гоголь, Иван Тургенев, Лев Толстой и Антон Чехов написали большинство своих шедевров.

B1 – Пушкин и золотой век поэзии

В первые десятилетия XIX века произошел взрыв талантов, поднявший русскую литературу на новую высоту. Успехи этого периода, известного как Золотой век поэзии, наиболее ярко проявляются в творчестве Александра Пушкина.Пушкин знал западноевропейские литературные течения своего времени. Он получил образование в традициях классицизма 18-го века, которые установили строгие правила литературной формы и стиля. Позже он впитал романтизм, а затем вышел за его пределы, движение, которое подчеркивало индивидуальное творчество и воображение. В то же время Пушкин уловил жизненную силу исконно русских традиций, создав выразительный и естественный литературный язык. Хотя его жизнь была короткой, он оставил образцы почти всех литературных жанров своего времени: лирической поэзии, повествовательной поэзии, романа, рассказа, драмы, критического эссе и даже личного письма.

Самое известное произведение Пушкина, роман в стихах «Евгений Онегин» (1823–1831; Евгений Онегин), имеет простой сюжет: в нем прослеживается безответная любовь наивной провинциальной девушки Татьяны к пресыщенному искушенному Евгению. Запоминающийся рассказчик дает ироничный, остроумный и мудрый комментарий не только к самой истории любви, но и к русскому обществу, природе поэзии, русскому пейзажу, собственной биографии рассказчика и его личным поискам смысла жизни. Роман составлен в форме строфы из 14 строк, которая придает порядок и структуру произведению, наполненному отступлениями.Однако для большинства россиян именно лирика Пушкина передает его истинный гений. Тексты — сложные и тщательно продуманные, чтобы казаться легкими, простыми и естественными — продолжают занимать центральное место в русской культуре.

Однако

поэзия Пушкина возникла не на пустом месте. Среди его предшественников был Василий Жуковский , представитель раннего романтизма, который писал оригинальные стихи, а также переводил или адаптировал западные стихи в точный и мелодичный русский язык. Многие современники Пушкина были крупными поэтами, но лишь Евгений Баратынский, творивший в основном философскую поэзию, приближается к Пушкину.Михаил Лермонтов, умерший в 1841 году, считается последним из поэтов Золотого века. Бунтующие герои и экзотические декорации лирического и повествовательного стиха Лермонтова представляют собой вершину русского романтизма. Самое известное из его длинных стихотворений «Демон» (написано в 1829–1839 годах; опубликовано в 1841 году; «Демон») рассказывает о любви падшего ангела к грузинской принцессе и происходит в драматических декорациях Кавказских гор.

Поэты высокого уровня в десятилетия, последовавшие за Золотым веком, увидели, что их усилия затмили русские романисты, которые начали создавать выдающиеся произведения в 1830-х годах (дополнительную информацию см. В разделе «Прозаическая литература» этой статьи).Федор Тютчев, которого обычно считают величайшим русским поэтом-натуралистом, был современником Пушкина, но получил признание только в 1850 году, когда был опубликован сборник его ранних стихов. Тютчев также писал философские и любовные стихи. Многие критики считают его короткую лирику более тонкой, чем у Пушкина, и большинство ставит его вместе с Пушкиным и Лермонтовым в тройку величайших русских поэтов XIX века. Афанасий Фет создавал мелодичную любовную и натурфилософскую лирику. В то время как Фет и Тютчев считались чистыми поэтами, несколько так называемых гражданских поэтов стремились выразить современные политические и социальные идеи в поэзии.Наиболее заметным представителем этого течения был Николай Некрасов, влиятельный редактор и издатель, а также плодовитый поэт. Большая часть его поэзии посвящена крестьянской жизни и выражает большое сострадание к невзгодам простых людей. Эти стихи часто облечены в форму народных песен, в них используется колоритный, энергичный язык.

B2 — Художественная проза

1830-е годы стали периодом, когда писатели создавали одни из величайших произведений русской художественной литературы. Начало этому направлению положил Пушкин после 1830 года, когда он в значительной степени отошел от поэзии в пользу прозы.Пять новелл, образующих его «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» (1831; «Повести Белкина»), и повесть «Пиковая дама» (1834; «Пиковая дама») — остроумные и лукавые пародии на современную русскую прозу, а также образцы в форме рассказа. Единственный полнометражный прозаический роман Пушкина «Капитанская дочка» (1836; «Капитанская дочка»), исторический роман, действие которого происходит во время крестьянского восстания 1773 года, демонстрирует свойственный ему скупой и энергичный стиль прозы. Лермонтов также написал памятную прозу в этот период.Его роман «Герои нашего времени» (1837–1840; «Герой нашего времени») состоит из пяти взаимосвязанных рассказов, рисующих подробный психологический портрет его главного героя Печорина. Печорин — романтический герой в русском военном мундире, чуткость и благородство которого скрыты за напускной маской снобизма и холодности.

B2a – Гоголь

Николай Гоголь был самым оригинальным мастером русской прозы 19 века. Ранние рассказы Гоголя, собранные под названием «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831–1832; «Вечера на хуторе близ Диканьки»), — комические шедевры, наполненные местным колоритом родной Украины.Мрачные, гротескно-юмористические рассказы из его второго сборника «Миргород» (1835) предполагают мир, построенный на нелепостях. Эти и другие рассказы, такие как «Нет» (1836; «Нос»), своими нелогичными событиями предвосхищают движение сюрреализма 20-го века. Гоголь ярко выразил свой взгляд на дегуманизацию человека в, пожалуй, самом известном русском рассказе «Шинель» (1842; «Шинель»). Главный герой повести Акакий Акакиевич Башмачкин — бедный служащий, единственная радость в жизни которого — механическое переписывание служебной корреспонденции и единственное отношение которого — к приобретённой новой шинели.Самое известное произведение Гоголя — роман «Мертвые души» (1842; «Мертвые души») — высмеивает не только испорченность провинциальной России, но и вообще человеческую духовную и интеллектуальную испорченность.

B2b – Тургенев

Иван Тургенев усовершенствовал и рассказ, и роман, и он был первым русским писателем, завоевавшим значительное число поклонников за пределами России. Его первая известность пришла с «Записками охотника» (1852; «Очерки охотника»), сборником зарисовок и рассказов из сельской жизни, в центре внимания которых не сюжет, а яркие портреты крестьян и помещиков или лирические передачи общей атмосферы.Часто говорят, что из-за сочувственного и чуткого изображения крестьян как личностей книга способствовала отмене крепостного права, сельскохозяйственной системы, при которой землевладельцы владели крестьянами, обрабатывавшими их землю.

Непреходящая слава Тургенева связана с серией компактных и тщательно продуманных романов, написанных в конце 1850-х — начале 1860-х годов. Эти романы более европейские по форме, чем обширные философские и психологические произведения его современников, Льва Толстого и Федора Достоевского; основные действия происходят в течение короткого промежутка времени, в романах относительно мало персонажей, а сюжеты просты.В романах Тургенева основное внимание уделяется персонажам, которых он черпал из русской жизни, и их сюжеты восходят к этим персонажам. Он редко занимается психологическими исследованиями, но его характеры раскрываются полностью, чаще всего в ходе любовной связи. Его «Рудин» (1856) обнажает пустоту либерального интеллигента, боящегося ответить на любовь идеалистически настроенной молодой женщины. «Дворянское гнездо» (1859; Дворянский дом) изображает несчастную любовь добросердечного, но неэффективного помещика к чистой молодой женщине.Тургенев попытался создать более сильного героя в романе «Накануне» (1860; «Накануне»). Однако здесь герой не русский, а болгарский борец за свободу. Он женится на идеалистичной русской женщине, а затем умирает, не успев вернуться, чтобы начать борьбу на родине. Шедевр Тургенева «Отцы и дети» (1862; «Отцы и дети») представляет противоречивого героя Базарова. Будучи молодым радикалом 1860-х годов, Базаров придерживается непреклонных взглядов, которым бросает вызов жизнь и любовь, и он умирает преждевременно и в одиночестве.

B2c – Гончаров, Салтыков, Писемский и Лесков

Четыре писателя, менее известных за пределами России, чем их современники середины века, тем не менее, внесли значительный вклад в русскую прозу: Иван Гончаров, Михаил Салтыков, Алексей Писемский и Николай Лесков. Иван Гончаров наиболее известен своим романом «Обломов» (1859). Добрый, нежный и чуткий главный герой Илья Обломов хочет только жизни абсолютного спокойствия и созерцания, идиллического существования, передающегося воспоминаниями о детстве в родовом поместье.Чтобы сохранить эту идиллию, он избегает любого взаимодействия с окружающим миром. Его энергичному другу Штольцу и его единственной настоящей любви Ольге удается на время побудить его к действию, но когда он видит, что идеальному миру его грез угрожает реальная жизнь, он отступает на свою кушетку и в конце концов умирает преждевременной смертью.

Михаил Салтыков, писавший под именем Н. Щедрина, считается величайшим русским сатириком XIX века после Гоголя. Хотя большая часть его творчества ближе к журналистике, чем к литературе, его роман «Господи Головлевы» (1875–1880; «Семья Головлевых») остается мощной и мрачной семейной хроникой.Произведение переворачивает воспетую Гончаровым и Тургеневым пастырско-семейную идиллию. Члены семьи помещиков Головлевых губят друг друга и самих себя жадностью, глупостью и пьянством.

Рассказы и романы Алексея Писемского тоже касаются русской провинциальной жизни, изображая ее в красках почти столь же мрачных, как у Салтыкова. Честолюбивый герой романа «Тысяча душа» (1858; «Тысяча душ») достигает успеха, о котором мечтал, но лишь пожертвовав любимой женщиной и многими своими принципами.

Николай Лесков известен в первую очередь как блестящий рассказчик, но он также писал заметные сатиры. В яркой прозе он изобразил широкий круг русского общества, передал как достоинства, так и недостатки своих соотечественников. Хотя у него не было таланта романиста, его «Соборяне» (1872; «Соборный люд») представляет собой занимательную и популярную хронику провинциального духовенства. В лучших произведениях Лескова фигурируют индивидуализированные рассказчики, говорящие на своем, часто очень стилизованном, языке.Среди этих произведений — «Очарованный странник» (1873; «Очарованный странник»), плутовской роман, рассказанный его героем, и «Запечатленный ангел» («Запечатанный ангел», 1873), захватывающий рассказ о религиозной секте и ее попытке вернуть заветную икону, которая была конфискован властями.

B2d – Толстой

Лев Толстой, как и его современник Федор Достоевский, был больше, чем романист: он был общественным и политическим мыслителем и огромной нравственной силой. В своих произведениях, как и в жизни, он пытался раскрыть важные истины, чтобы придать смысл существованию.Его первая опубликованная работа «Детство» (1852; «Детство») обнаруживает по крайней мере две черты, пронизывающие всю его художественную литературу: глубокий психологический анализ личности и моральное суждение об ее поведении. Эти тенденции продолжаются в различных очерках военной жизни, таких как «Севастопольские рассказы» (1855-1856; «Севастопольские рассказы») и «Казаки» (1863; «Казаки»).

Роман Толстого «Война и мир» (1865–1869; «Война и мир») — роман одновременно семейный и исторический, и эти две части связаны поисками смысла.Роман обширен во всех отношениях. История происходит на протяжении 15 лет; его декорации варьируются от гостиных Санкт-Петербурга и Москвы до загородных поместий и полей сражений в Европе и России; и в нем более 500 персонажей, как вымышленных, так и исторических, все яркие и четко нарисованные. Два главных героя книги — скептически настроенный интеллектуал Андрей Болконский и восторженный безвольный Пьер Безухов. Болконский и Безухов ищут смысл своей жизни среди суматохи наполеоновских войн, которые происходили между Францией и другими европейскими народами с 1799 по 1815 год, и французского вторжения в Россию в 1812 году.В то же время Толстой ищет объяснение самому процессу истории. Смысл как личного существования, так и исторического процесса, утверждает Толстой, заключается в спонтанной, иррациональной, повседневной, естественной жизни, примером которой является его привлекательная героиня Наташа Ростова.

Второй великий роман Толстого «Анна Каренина» (1875–1877) более узок по направленности, хотя и написан на большом холсте. Толстой исследует здесь брак и семью. Анна, замужняя женщина большого обаяния и честности, занимающая высокое положение в обществе, вступает в прелюбодейный роман с молодым армейским офицером.Раздираемая чувством вины за то, что бросила сына, и неспособная согласиться с социальным лицемерием своего круга, которое заставило бы ее скрывать свои незаконные отношения, она в конечном итоге доводится до самоубийства. Противоположностью трагическому роману Анны в романе является женитьба Константина Левина на Кити Щербацкой. Хотя брак Левина и Кити не всегда гладок, и хотя Левина терзают сомнения в смысле его жизни, роман заканчивается на относительно счастливой ноте.

Оба этих романа показывают Толстого на пике его творчества.Его персонажи оживают благодаря ярким описаниям их внешней, физической жизни и проницательному анализу их эмоций. Но в расцвете своих писательских способностей Толстой отвернулся от литературы. После духовного кризиса в конце 1870-х годов он разработал доктрину того, что он считал сущностью христианства, — практики всеобщей любви и ненасилия. Он передал свои идеи через большое количество научно-популярных произведений, но он также создал мощные короткие художественные произведения, такие как «Смерть Ивана Ильича» (1886; «Смерть Ивана Ильича»).Кроме того, он также написал последний роман «Воскрешение» (1899; «Воскресение»), гораздо более мрачное и самоуверенное произведение, содержащее очень сильные отрывки.

B2e – Достоевский

Произведения Толстого изображают мир, который кажется упорядоченным, понятным и нормальным. Мир, созданный Федором Достоевским, — это мир беспорядка и крайностей человеческого поведения, мир, в котором персонажи разыгрывают драмы идей.

Ранние произведения Достоевского включают несколько замечательных психологических исследований.Однако только после 1860 года, когда он вернулся из десятилетней тюрьмы и ссылки в Сибирь, его произведения приобрели настоящую глубину и силу. В романах Достоевского исследуются политические и социальные проблемы его времени и исследуются вечные философские и моральные проблемы. Его «Записки из подполья» (1864; «Записки из подполья»), например, — глубоко философский труд, исследующий такие вопросы, как свобода воли и детерминизм; это также глубокий психологический портрет отчужденного рассказчика.«Преступление и наказание» (1866; «Преступление и наказание») рассказывает захватывающую историю молодого студента Раскольникова, который проверяет свою свободу, совершив убийство. Его интеллектуальные оправдания преступления не могут помешать ему быть преследуемым тем, что он сделал. После ужасных душевных и душевных страданий Раскольников начинает процесс раскаяния, который, по-видимому, приведет его к принятию своего места в мире.

Роман Достоевского «Идиот» (1868–1869; «Идиот») посвящен христоподобной фигуре, князю Мышкину, чья доброта и невинность ведут только к катастрофе.Мышкин оказывается в обществе, движимом алчностью, страстью и ревностью, и оказывается вовлеченным в сложную любовную интригу, которая заканчивается убийством одной героини и собственным психическим расстройством. «Бесы» (1871–1872; «Бесы», также известные как «Бесы» или «Бесы»), мрачная политическая сатира, нападает на русских либералов и радикалов, желающих построить безбожное общество без подлинных моральных принципов. В то же время, через своего загадочного главного героя, Ставрогина, роман исследует пределы человеческого поведения и драматизирует человеческий потенциал как добра, так и зла.

Последний и самый длинный роман Достоевского «Братья Карамазовы» (1879–1880; «Братья Карамазовы») обобщает и расширяет вопросы, которые он исследовал в своих более ранних произведениях. Убийство циничного и жадного главы семейства Федора Карамазова по-разному задействует каждого из трех его сыновей. Каждый сын требует справедливости согласно своему характеру. Дмитрий, страстный и эмоциональный, хочет получить свою справедливую долю наследства. Иван интеллектуально восстает против несправедливости божьего мира, приводя весомый аргумент в пользу утраты им веры в справедливость.Алеша недостаточно любит своего нелюбимого отца, его вера в справедливость поколеблена смертью его духовника, мудрого старца Зосимы. К концу романа братья искуплены, поскольку каждый начинает брать на себя ответственность за несправедливость мира.

B2f – Чехов

В конце 19 века Антон Чехов произвел революцию в рассказе. Чехов начинал как юморист, напечатав сотни коротких юмористических рассказов для юмористических журналов и ежедневных газет.Постепенно он стал более серьезно относиться к своему таланту. Он разработал хладнокровно объективный стиль, который представляет в компактной форме конкретные обстоятельства жизни персонажа и позволяет читателю сделать окончательные суждения об этом персонаже. Предметом его рассказов является обычное и обычное в повседневной жизни, изложенное в обычной, но поэтической прозе. В типичном чеховском рассказе мало внешнего сюжета. Смысл рассказа чаще всего обнаруживается в том, что происходит внутри данного персонажа, и это передается косвенно, внушением или значительной деталью.Герой одного из лучших своих рассказов «Дама с собакой» (1899; «Дама с собачкой»), например, начинает понимать, что то, что началось как короткая любовная связь, стало большой любовью всей его жизни. . Рассказы Чехова также представляют собой панораму русской жизни последних десятилетий XIX века. На них изображены дети («Ванька», 1886 г.), священнослужители («Архиерей», 1902 г.; перевод «Епископ»), крестьян («Мужики», 1897 г.; «Крестьяне»), интеллигенты («Скучная история», 1889 г.); Мрачная история») и другие персонажи самых разных профессий и социальных обстоятельств.

B3 – Драма

До XIX века драматургия мало привлекала внимание русских писателей. К концу века было написано несколько памятных пьес и шедевров Антона Чехова.

Два настоящих классика русской драматургии возникли в начале века. Александр Грибоедов высмеивал московское общество живыми и остроумными стихами в своей «Горе от ума» (1833; «Горе ума»). Его главный герой Чацкий принадлежит к длинному ряду отчужденных и циничных героев.Гоголевский драматический шедевр «Ревизор» (1836; «Ревизор») использует заезженный прием ошибочного опознания, чтобы создать блестяще изобретательную сатирическую комедию. В центре пьесы Хлестаков, молодой бездельник, которого во время путешествия по российской провинции принимают за государственного инспектора. Перед побегом Хлестаков с радостью принимает внимание и взятки, которые щедро осыпают его местные чиновники. Пушкин и Лермонтов также написали несколько значительных драм в 1830-х годах.Пьеса Пушкина «Борис Годунов» (1831 г.), трагедия, основанная на событиях русской истории, сейчас редко ставится, но она сохранилась как опера русского композитора Модеста Мусоргского. «Маленькие трагедии» Пушкина — краткие, но насыщенные драматические диалоги в стихах, лучше всего раскрывающие его драматические таланты. Лермонтов поставил «Маскарад» (1835; Маскарад), мелодраму о страсти и убийстве.

Александр Островский — самый известный из российских драматургов середины века. Самая известная из его 50 пьес, «Гроза» (1860; «Гроза»), фокусируется на отношениях между молодой замужней женщиной и ее возлюбленным в связанной традициями купеческой среде городка на реке Волге.Другие авторы, писавшие драмы, включают Тургенева, Писемского и Толстого. Пьеса Тургенева «Месяц в деревне» (1850; «Месяц в деревне») была новаторской, поскольку сосредоточивалась не на сюжете, а на раскрытии характеров. Его сложные психологические течения и воссоздание атмосферы предвосхищают пьесы Чехова. В важнейшей пьесе Писемского «Горькая судьба» («Горькая судьба», 1859) рассказывается о трагической любви помещика и замужней крестьянки. Мрачная и могучая «Власть» Толстого (1888; «Власть тьмы») драматизирует жестокость крестьянской жизни.

В конце века Чехов преобразовал драму, как он сделал с рассказом. Как и его рассказы, пьесы Чехова отошли от традиционных представлений о сюжете и драматическом диалоге. Пьесы передают ощущение разворачивающейся обычной жизни, с кажущимися бессистемными диалогами и несколькими условно драматическими сценами. Правда, его первый настоящий успех на сцене, «Чайка» (1896; «Чайка»), заканчивается самоубийством главного героя, но самоубийство происходит за кулисами, и беззаботная болтовня героев на сцене подрывает его воздействие.«Дядя Ваня» (1899; «Дядя Ваня»), самая мрачная из четырех главных чеховских пьес, драматизирует тщетность и расточительность жизни в провинциальной России. «Три сестры» (1901; «Три сестры»), действие которых также происходит в глубинах российской провинции, фокусируется на трагическом сюжете, подчеркнутом комической нелепостью. Последняя пьеса Чехова, «Вишневый сад» (1904; «Вишневый сад»), также сочетает в себе пафос и юмор, никогда не позволяя зрителю надолго завладеть одним настроением. Хотя сложную ткань пьес Чехова невозможно правильно описать в одном предложении, все они посвящены утрате иллюзий, теме, которая может быть одновременно болезненной и обогащающей.

C – На рубеже веков: Серебряный век

В 1880-е годы русский литературный темперамент стал меняться. Предыдущие 40 лет в литературе господствовал соцреализм — объективное изображение жизни как она есть, — выражавшееся прежде всего в форме романа. Затем писатели начали восставать против ценностей и предположений реализма. Эпоха великих романистов прошла: Достоевский и Писемский умерли в 1881 г., Тургенев — в 1883 г., а Толстой фактически отказался от романа после своего религиозного обращения в 1880-х годах.Хотя авторы продолжали писать романы, короткие прозы и поэзия стали доминирующими жанрами русской литературы в течение следующих нескольких десятилетий, которые стали известны как Серебряный век. Возникли новые типы художественной прозы, в которых новаторские движения, такие как импрессионизм и символизм, постепенно заменили социальный реализм предыдущей эпохи. Поэзия, в частности, претерпела революционные изменения. Новое поколение русских поэтов черпало вдохновение в западноевропейских литературных движениях, особенно в возрождении романтизма, известного как символизм.Другие искусства также извлекли выгоду из контакта с культурными движениями за границей: музыка, балет, театр и живопись процветали, часто в очень тесном контакте друг с другом и с литературой. Русская интеллектуальная и культурная жизнь стала очень живой, часто экспериментальной и гораздо более космополитичной. Русская культура, особенно музыка и балет, стали высоко цениться в Европе.

C1 — Символика

Символизм доминировал в русской литературе в период между 1893 и 1914 годами. Хотя это было сложное течение со многими вариациями, различные направления имели общие фундаментальные предпосылки.Символизм выступил против реализма предыдущей эпохи, утверждая, что искусство не миметично, то есть не имитирует реальность, а символично по самой своей природе. Символисты придавали большое значение личности, а не обществу в целом, поэтому в их искусстве мало внимания уделялось социальным проблемам. Подобно романтикам начала 19 века (у которых они часто искали вдохновения), символисты стремились возродить религиозное чувство в искусстве. В искусстве вообще и в поэзии в частности они видели средство раскрытия истинной сущности жизни.

Валерий Брюсов, поэт, прозаик, литературный критик и ученый, познакомил российскую публику с символикой и помог завоевать ее аудиторию своими эссе и поэзией. Поэт и прозаик Андрей Белый попытался создать всеобъемлющую теорию символизма не только как литературной силы, но и как духовного движения. Его поэзия отмечена этим духовным поиском и смелыми экспериментами с ритмом и звуком. Поэзия и очерки Вячеслава Иванова, самого ученого из поэтов-символистов, видели в поэте мифотворца, стремящегося прикоснуться к божественному и достичь космической гармонии.Самым одаренным поэтом среди этого блестящего поколения был Александр Блок. В его ритмичной и лирической поэзии сугубо личное сочетается с универсальным, элементы обыденного сочетаются с мифологическими мотивами. Его величайшее произведение «Двенадцать» (1918; «Двенадцать», 1920) блестяще передает атмосферу Петрограда (ныне Санкт-Петербург) зимой 1918 года, когда он следует за военным отрядом по обледенелым улицам города после русской революции 1917 года.

Однако символизм не был исключительно поэтическим движением.Дмитрий Мережковский, поэт, литературный критик и религиозный философ, написал серию известных исторических романов в символистском стиле. Брюсов также написал стилистически законченные рассказы и исторический роман. Федор Сологуб, сам поэт-символист, создал замечательный роман «Мелький бес» (1907; «Мелкий бес», 1983). Это почти клиническое исследование паранойи провинциального школьного учителя. Самый изобретательный и полностью реализованный символистский роман Андрея Белого «Петербург (1913–1922; Петербург, 1959)» представляет собой душераздирающий, но сатирический портрет Санкт-Петербурга во времена политических и социальных волнений.Это одновременно и политический триллер, и семейная драма, и размышление о судьбе России, и философия истории.

C2 – Акмеизм

В 1909 и 1910 годах началась некоторая переоценка символики. Со временем он превратился в самостоятельное движение, известное как акмеизм, которым первоначально руководили поэты Михаил Кузьмин и Николай Гумилев. Акмеисты утверждали, что сущностью поэзии являются красота и ясность, а не мистицизм и туманность. Хотя акмеизм как организованное движение просуществовал недолго, он породил двух величайших поэтов ХХ века: Анну Ахматову и Осипа Мандельштама.Лирика Ахматовой и длинные стихотворения, которые она написала позже в своей жизни, такие как «Реквием» (1963; «Реквием», 1964) и «Поэма без героя» (1962; «Поэма без героя», 1973), с глубоким чувством передают трагедии ее собственной жизни в в контексте трагедий русской истории. Мандельштам создал поэзию богатой и плотной словесной фактуры, утверждающей ценности человеческой культуры и индивидуальной силы духа как ответ на суровость жизни и власть времени. Его карьера была прервана арестом и смертью в лагере для военнопленных.

C3 — Группа «Знание»

Вокруг издательства «Знание» выросла группа писателей, не связанных с модернистскими течениями Серебряного века, но продолжавших работать более или менее в традициях реализма XIX века. Красочные рассказы Александра Куприна часто фокусируются на современных социальных бедах. Леонид Андреев был чрезвычайно популярен в свое время, но с тех пор популярность его пессимистичных и болезненных рассказов пошла на убыль. Иван Бунин создавал лирические стихи и рассказы, часто элегические по настроению, в которых природа выступает источником утешения и постоянства.В 1933 году Бунин стал первым русским писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе.

Самый известный писатель группы «Знание» Максим Горький добился большой известности как автор красочных рассказов о социально обездоленных. Он также был успешным драматургом, и его драмы «На дне» (1902; «На дне», 1912) вызывают симпатию к человечности изгоев в общежитии, в котором происходит действие. Горький стал активным, хотя и критическим сторонником революционеров, стремившихся сделать Россию социалистическим государством.Роман Горького «Мать» 1907 года — произведение не только литературное, но и пропагандистское. В нем Горький попытался создать идеального героя-революционера. Позднее произведение стало прообразом соцреалистического романа, художественной формы, прославляющей рабочий класс и поддерживающей коммунистический режим, пришедший к власти в 1917 году. Самыми устойчивыми литературными произведениями Горького являются три тома его автобиографии «Детство» (1913–1914; Детство, 1915), В людях (1915-1916; В мире, 1917), Мой университет (1923; Мои университетские дни, 1923).Они описывают его трудное восхождение от того, что он называет «низами» общества (он родился в семье низшего среднего класса), к зрелости и ответственности.

IV – СОВЕТСКАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА

В 1917 году в России произошла серия событий, известных как русская революция, которые изменили страну. Правящий монарх Николай II был свергнут, и к власти пришло коммунистическое правительство. К 1922 году, после гражданской войны, Россия объединилась с несколькими соседними республиками, чтобы официально создать Союз Советских Социалистических Республик (СССР) во главе с Владимиром Лениным.

А – Революция 1917 года и позже

Захват власти Лениным и его большевистской партией и последовавшая за этим гражданская война привели культурную жизнь России в хаос. Некоторые известные писатели, такие как Мережковский, Куприн, Бунин и Андреев, покинули СССР, когда стало ясно, что новый режим намеревается взять литературу под свой контроль. Однако подрастало новое поколение талантливых писателей, хоть немного сочувствовавших идеалам революции. Наиболее ярые сторонники нового режима объединились в такие организации, как Пролетарская культурно-просветительская организация (Пролеткульт) и Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП).Их целью было создание новой самобытной пролетарской (рабочей) культуры, соответствующей новому государству. Такие группы также стремились навязать свои идеи пролетарской культуры независимым писателям. Само правительство не было готово проводить всеобъемлющую политику в отношении литературы и на протяжении 1920-х годов допускало относительно широкий спектр литературной деятельности. Однако начиная с 1930-х годов советское правительство стало требовать от писателей создания литературы, пропагандирующей коммунистический образ жизни.

A1 – Попутчики

Группа преимущественно молодых писателей 1920-х гг. приняла идеалы революции 1917 г., не став конкретно писателями-коммунистами; эта группа была известна как попутчики. Эти писатели представляли широкий спектр литературных направлений, создавших одну из самых новаторских и оригинальных проз того периода. Заметно по-разному большинство их работ посвящено проблемам приспособления к радикальным различиям жизни после революции 1917 года.Евгений Замятин создал блестяще поставленные рассказы и антиутопический роман «Мое» (1924; «Мы», 1924), предвосхитивший осуждение утопических идей в романах британских писателей Олдоса Хаксли и Джорджа Оруэлла. Другой дотошный мастер, Исаак Бабель, писал компактные рассказы, передающие буйство революции через яркие, часто шокирующие образы и иронию. Юрий Олеша наиболее известен благодаря свежему и оригинальному роману о жизни в послереволюционной России «Зависть» (1927; «Зависть», 1936).В романах Леонида Леонова тоже речь идет о потрясениях, вызванных революцией и гражданской войной.

А2 – Поэзия

Поэты, зарекомендовавшие себя до 1917 года, такие как Ахматова и Мандельштам, продолжали писать. Однако в 1930-е годы они столкнулись с растущими трудностями, поскольку коммунистический режим начал оказывать давление на писателей, чтобы они следовали его идеологии. Производство Ахматовой уменьшилось в 1930-е годы, а Мандельштам был арестован в 1938 году и вскоре после этого умер в лагере.Один поэт большой энергии и оригинальности, Владимир Маяковский, бросился на служение целям революции. Маяковский заработал перед революцией репутацию самого талантливого и яркого представителя футуристического движения, авангардного движения художников и писателей, шумно выступавших за полный разрыв с традицией и прошлым. В его стихах есть как частные, так и общественные мотивы. Трогательная лирика безответной любви раскрывает ранимого, одинокого человека; они чередуются с откровенно пропагандистскими заявлениями о поддержке нового режима от громкого и уверенного поэтического лица.Поэзия Маяковского всегда остроумна, изобретательна и словесно, и ритмически. Он также поставил две пьесы: «Клоп» (1929; «Клоп», 1960) и «Бания» (1930; «Баня», 1965), обе хриплые сатиры на советскую бюрократию.

Борис Пастернак, один из великих литературных деятелей СССР, также добился известности еще до русской революции, по крайней мере, среди небольшой, но проницательной аудитории. Его репутация в широких кругах как крупного современного поэта пришла к нему после публикации сборника «Сестра моей жизни» (1922; «Моя сестра жизнь», 1983) — цикла стихов, воспевающих любовь и природу.Пастернак часто использовал поразительные образы и разговорный язык, но его стихотворные формы контролируются и дисциплинируются. Помимо другого тома лирики «Темы и вариации» («Темы и вариации», 1923), Пастернак писал в 1920-е годы в основном эпические или повествовательные стихи. Когда официальный Союз писателей взял на себя контроль над литературой в 1930-х годах, Пастернак получил признание как крупный талант, но он сопротивлялся принятию советского режима и практически перестал публиковать оригинальные стихи в течение нескольких лет после 1935 года.Два новых сборника стихов появились во время Второй мировой войны (1939-1945), когда идеологический контроль над литературой был ослаблен. В послевоенный период, когда правительство вновь прижало литературу, Пастернак снова отказался от издательской деятельности и в частном порядке работал над романом «Доктор Живаго» (1957; «Доктор Живаго», 1958).

A3 – Эмигрантская литература

После революции 1917 года многие выдающиеся писатели, критики, философы и ученые покинули Россию, чтобы пустить новые корни в Европе.Париж, Франция, стал центром интеллектуальной жизни эмиграции, хотя живые эмигрантские общины существовали в Берлине, Германии и других европейских столицах. Бунин, Куприн, Мережковский, Замятин, поэты Вячеслав Иванов и Марина Цветаева и многие другие продолжали писать в той традиции, в которой они были начаты в России. Самым оригинальным новым талантом среди эмигрантов был поэт, эссеист и прозаик Владимир Набоков, блестящий стилист, очень проницательный и вдумчивый художник. Наиболее важные из девяти русских романов, которые он опубликовал, живя в Берлине, — «Дар» (1937–1938; «Дар», 1963) и «Приглашение на казнь» (1938; «Приглашение на казнь», 1959).«Дар» высмеивает эмигрантскую жизнь, но, что более важно, исследует природу искусства и процесс творчества. «Приглашение на обезглавливание» — сложный сюрреалистический роман, посвященный ироническому противопоставлению ограниченного сознания героя и всеведения автора. Набоков иммигрировал в Соединенные Штаты в 1940 году, где он начал новую карьеру, пишущую на английском языке, и стал американским писателем большого масштаба.

Б – Социалистический реализм

На протяжении 1920-х годов относительно широкий круг литературных группировок пользовался официальной терпимостью.Эта терпимость подошла к концу с консолидацией власти при Иосифе Сталине и его решении установить плановую экономику и коллективизированное, дисциплинированное общество. В 1932 году коммунистическое правительство упразднило все независимые литературные объединения и заменило их единым централизованным Союзом советских писателей. Независимые журналы и издательства также исчезли. На 1-м съезде советских писателей в 1934 году социалистический реализм был представлен как единственно утверждённый художественный метод.Социалистический реализм означал на практике изображение советской действительности с точки зрения Коммунистической партии. Он оставался официальным методом во всех искусствах в течение следующих 50 лет.

Максим Горький, в частности в своем романе «Мать», был провозглашен основоположником соцреализма, но чиновники также приводили произведения других партийных писателей 1920-х годов как образцы правильного социалистического реализма. Среди таких произведений были «Чапаев» (1923; перевод 1935) Дмитрия Фурманова, «Цемент» (1925; «Цемент», 1929) Федора Гладкова и «Разгром» (1927; «Девятнадцать», 1929; также известный как «Разгром») Александра Фадеева.Наиболее заметным из произведений, вошедших в канон социалистического реализма, был «Тихий Дон» (1928–1940) Михаила Шолохова. Эта четырехтомная эпопея изображает жизнь среди людей, известных как казаки, с 1914 года до гражданской войны. Он был опубликован на английском языке в двух томах: «Тихий Дон» (1934) и «Дон течет домой, к морю» (1940). В романе Шолохова гражданская война, в которой казаки сражались против коммунистической Красной Армии, с удивительной беспристрастностью. Его более поздний роман о сельскохозяйственной коллективизации «Поднятая целина» (1932–1960; «Поднятая целина», 1935, и «Урожай на Дону», 1960) гораздо больше соответствует советской политической доктрине, но менее успешен как литература.

Строгое соблюдение режимом своих литературных принципов привело к тому, что некоторые признанные писатели, включая Ахматову, Мандельштама, Пастернака, Олешу и Бабеля, обратились к более безопасным занятиям, таким как перевод или детская литература, или вообще ушли из литературы. В годы Второй мировой войны произошло некоторое ослабление контроля. Хотя было выпущено относительно мало литературы, появилось несколько значительных романов и пьес на патриотическую тематику, в том числе «Дни и ночи» (1943–1944; «Дни и ночи», 1945) Константина Симонова и «Молодая гвардия» (1945; «Молодая гвардия», 1958) Александра Фадеева. .Однако после войны принципы социалистического реализма применялись еще более строго, и период с 1946 года до смерти Сталина в 1953 году был самым мрачным в русской литературе ХХ века.

С – Оттепель

За десятилетие после смерти Сталина было несколько оттепелей, когда ограничения на литературу ослаблялись, и заморозки, когда они восстанавливались и усиливались. Политический лидер Никита Хрущев, пытаясь избавиться от наследия Сталина, помог растопить лед в 1956 и 1961 годах, расширив границы того, что можно было говорить публично.При этом он поощрял писателей, стремящихся к свободному самовыражению.

Такие романы, как «Оттепель» (1954; «Оттепель», 1955) Ильи Эренбурга и «Не хлебом единым» (1956; «Не хлебом единым», 1957) Владимира Дудинцева, хотя и не имели больших литературных достоинств, ставили вопросы о советском обществе, которые было немыслимо еще несколько лет назад. Произведения, запрещенные либо потому, что их авторы стали жертвой Сталина, либо потому, что они эмигрировали, были восстановлены в качестве литературы и переизданы. В 1960-е годы новое поколение писателей отвернулось от героических тем соцреализма в сторону личной лирики и рассказов.Эти новые работы неявно (а иногда и явно) ставили под сомнение фундаментальные принципы коммунистической идеологии и прославляли частную жизнь и маленькие добродетели. Некоторые из этих произведений появились в официальных литературных журналах; другие не могли быть опубликованы в Советском Союзе и распространялись в рукописных экземплярах, явление, известное как самиздат (самоиздание), или публиковались за границей.

Более мягкий климат того периода побудил Бориса Пастернака попытаться опубликовать многолетний роман «Доктор Живаго».Она была принята советским журналом, затем отвергнута и, наконец, опубликована на Западе в 1957 году. Герой Пастернака, врач и поэт, драматизирует судьбы многих интеллектуалов, застигнутых врасплох знаменательными событиями войны и революции. Опыт Живаго с 1905 по 1929 год предлагает широкую панораму российской истории, но в романе меньше внимания уделяется истории и политике, чем искусству. Живаго верен не политическим системам, а своей поэзии, и наследием его короткой, но полной жизни является цикл стихов, составляющих заключительную часть романа.Роман получил признание на Западе, и Пастернак был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1958 году, но ожесточенная кампания против него в Советском Союзе — результат критического отношения романа к коммунизму — вынудила его отказаться от награды.

Хрущевская кампания по десталинизации также позволила опубликовать еще один замечательный рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» (1962; «Один день Ивана Денисовича», 1963). Когда оно появилось в ведущем советском литературном журнале, произведение произвело фурор своим разоблачением реалий жизни в лагерях, куда отправляли подозреваемых в антисоветских взглядах, в том числе и Солженицына.Однако роман представляет собой гораздо больше, чем разоблачение пороков сталинизма. Его точка зрения и красочный язык придают ему непреходящую и универсальную ценность, ярко передавая менталитет скромного и очень человечного героя, выживающего в бесчеловечной системе. Последующие романы Солженицына «Раковой корпус» (1968; «Раковой корпус», 1968) и «В круге первом» (1968; «В круге первом», 1968) не могли быть опубликованы в Советском Союзе, поскольку к тому времени ужесточились ограничения для писателей. Их публикация за границей в конечном итоге привела к официальной кампании против Солженицына, которая привела к его изгнанию из страны.Он был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1970 году.

Андрей Платонов и Михаил Булгаков — еще два писателя, чьи произведения 1920-х и 1930-х годов в значительной степени исчезли в сталинскую эпоху, чтобы вновь появиться в 1960-х годах. Рассказы и романы Платонова рассказывают о влиянии на крестьян коллективизации — когда сельхозугодья были насильственно переданы государству — и индустриализации. Его совершенно оригинальный язык дразняще подрывает «официальную» прозу того времени. Булгаков публиковал пьесы и острые сатирические рассказы в 1920-е годы, но его шедевром стал роман «Мастер и Маргарита» («Мастер и Маргарита», 1967).Он завершил произведение незадолго до своей смерти в 1940 году, но оно оставалось неизвестным до тех пор, пока не было опубликовано в 1966 и 1967 годах. Роман представляет собой изобретательную сатирическую фантазию о визите дьявола в Москву в 1930-е годы; с этим связан второй роман, действие которого происходит в Иерусалиме, об Иисусе Христе и Понтии Пилате.

Одним из самых интересных литературных направлений 1960-1970-х годов была деревенская проза. Такие писатели, как Василий Белов, Владимир Солоухин, Василий Шукшин, Валентин Распутин и другие, отвернулись от стандартных сюжетов и методов социалистического реализма, чтобы сочувственно писать о жизни в сельской, часто изолированной местности.Герои их рассказов и зарисовок, как правило, неудачники, отчужденные от современной городской жизни или просто обойденные советским режимом в стремлении построить современное индустриальное и плановое общество. В некоторых случаях писатели вызывают сострадание к тем, кто не смог воспользоваться благами современной жизни, но чаще их отношение вызывает восхищение или ностальгию. Авторы деревенской прозы предполагают, что крестьяне, о которых они пишут, остались в значительной степени незатронутыми современной цивилизацией и поэтому сохранили традиционный образ жизни, исчезнувший в городах.Что еще более важно, считается, что эти крестьяне сохранили традиционные добродетели, которые писатели считают превосходящими массовый материализм современной городской жизни.

D – Конец Советского Союза

Кампании против Пастернака и Солженицына показали, что Советское государство не оставит попыток навязать свою волю писателям. Наглядной демонстрацией решимости режима приструнить своенравных писателей стал 1966 год, когда талантливый критик и ученый Андрей Синявский и его коллега Юлий Даниил, писатель и переводчик, предстали перед судом за клевету на Советский Союз в своих произведениях.Оба были приговорены к каторжным работам в лагерях для военнопленных. Писателей, которые отказывались подчиняться, высылали из страны (как Солженицын в 1974 году) или разрешали эмигрировать. Наиболее заметным среди эмигрантов был чрезвычайно одаренный поэт Иосиф Бродский, который покинул Советский Союз в 1972 году и в конце концов обосновался в Соединенных Штатах. Его аполитичная, но пессимистичная и ироничная поэзия опирается как на русскую традицию Ахматовой и Мандельштама, так и на наследие англоязычной поэзии. В 1987 году Бродский был удостоен Нобелевской премии по литературе, а в 1991 и 1992 годах был поэтом-лауреатом США.Солженицын тоже переехал в США.

На протяжении 1970-х и 1980-х годов советские критики и писатели все больше игнорировали принципы социалистического реализма, за исключением немногих, которые придерживались линии Коммунистической партии. Известные писатели, такие как Юрий Трифонов и Владимир Тендряков, писали романы и рассказы, в которых честно и открыто исследовались нравственные проблемы современной городской жизни. Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко писали достойные стихи, сохраняя в целом критическое отношение к режиму.

В – ПОСТСОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

В конце 1980-х — начале 1990-х годов закончился 60-летний период государственного контроля над литературой, поскольку в 1991 году СССР приближался к своему распаду. Союз писателей распался под воздействием политики гласности (открытости), установленной президентом Михаилом Горбачевым в конец 1980-х. В 1990 г. закончилась официальная цензура, и правительство провозгласило свободу печати. Эта новая независимость оказала глубокое влияние на русскую литературу. С положительной стороны, писатели теперь могли писать так, как им нравится, и о том, что им нравится, не опасаясь выговора или тюрьмы.Теперь у них был открытый доступ к иностранной литературе и возможность публиковать свои произведения за границей. Произведения ранее запрещенных писателей, таких как Набоков и Солженицын, вновь появились большими тиражами.

Но были и негативные последствия новой свободы: конец доминирования Союза писателей также означал конец прибыльных издательских контрактов и привилегий для писателей, желающих публиковаться в пределах, установленных правительством. Утрата государственных субсидий литературным журналам и издательствам вкупе со стремительным ростом издательских расходов привели к резкому росту цен на книги и журналы и, соответственно, к резкому падению продаж и тиражей.К середине 1990-х большинство авторитетных журналов начали приспосабливаться к новым реалиям рынка. Это часто означало удовлетворение спроса на литературу для простых и средних людей, на который советский режим обращал мало внимания. Хотя читателям стал доступен чрезвычайно широкий круг книг, большая часть этого разнообразия состояла из переводов иностранных детективных романов, романов и сенсационной литературы. Однако в то же время появились новые издательства и качественные литературные журналы.

На российской сцене появилось несколько новых писателей, которые откровенно затрагивали спорные вопросы. Рассказы и романы Олега Ермакова представляют собой мрачную картину жестокости афганской войны 1980-х годов. Людмила Петрушевская писала о болях и моральных дилеммах повседневной жизни городской интеллигенции. Относительно небольшой объем работ Татьяны Толстой продемонстрировал ее богатое владение языком и сочувствие к изгоям общества. Виктор Ерофеев предпринял едва ли не самые яркие попытки расширить границы литературы.В его сложном и неоднозначном романе «Русская красавица» (1990; «Русская красавица», 1992) строгий реализм сочетается с причудливой фантазией, и в своем открытом вызове литературным табу он представляет собой аргумент в пользу творческой свободы.

Русская литература почти все время своего существования жила в той или иной мере под государственным контролем и цензурой. Несмотря на это, ему удалось не только выжить, но и создать шедевры прозы, поэзии и драмы. Как литература будет процветать в условиях радикальных изменений в политических, социальных и экономических условиях в конце 20-го века, еще неизвестно.Многие многообещающие новые писатели начали оставлять свой след в литературе. По мере того как условия в России стабилизируются, читатели могут рассчитывать на развитие этих новых талантов и, возможно, на грядущий Золотой век.

Поддержите меня на Patreon и помогите сделать весь контент, который я создаю, бесплатным для всех!

Syllabus для РУССКОГО ЯЗЫКА 361 001 WN 2016

Скачать Учебный план и расписание занятий: 361-WT-2016-Syllabus.docx

 


Русский 361 / Русский 561
Русский Модернизм
1890-1934
Зимний семестр, 2016
10.00-11.30, Пт Чт, 2135 NQ

 

Этот курс предлагает подробное знакомство с прозой и стихами русского модернизма, от его зарождения в 1890-х годах до его радикального изменения после столкновения с Советской властью. Ключевые литературные направления (символизм, акмеизм, футуризм, новый авангард 1920-х гг.) и крупные идеологические и культурные явления («Декаданс»; «новое религиозное сознание» русского fin de siècle ; архаистические течения в литературе, искусство и культура; советское продвижение «пролетарской» культуры).Среди крупных произведений подробно изученного периода — « Мелкий бес» Сологуба , « Петербург » Белого, « Красная конница » Исаака Бабеля , и «Котлован » Платонова . Кроме этих авторов, будут работать Чехов, Брюсов, Гиппиус, Бунин, Куприн, Кузьмин, Блок, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Пастернак, Есенин, Клюев, Ремизов, Замятин, Пильняк, Бабель, Хармс, Вагинов, Платонов. быть среди писателей, представленных более короткими заданиями по чтению.

Курс рассматривает один из богатейших периодов русской письменности. Среди основных тем: неоднократное переделывание литературного мира в ответ на крупные экономические и политические преобразования; как авторы того периода решали злободневный(е) вопрос(ы) писателя в русском обществе; неоднократное воссоздание идей нации в письме того периода; развитие литературной культуры, которая была одновременно продуктом сознательной культурной элиты и производителем сознательной народной ориентации; пол и сексуальность в эпоху радикальных перемен; специфические черты русского модернизма, отличающие его от сопоставимых культурных явлений других стран; и значение проблематичного столкновения между модернизмом и советской властью, которое породило некоторые из самых важных произведений русской литературы между большевистским переворотом и наступлением высокого сталинизма.

Предполагается, что большинство студентов будут в лучшем случае поверхностно знакомы с историей русской литературы и очень мало знают об отдельных авторах, поэтому курс знакомит с каждым текстом и автором в кратком очерке культурно-исторического контекста. Этот курс будет направлен на развитие ключевых навыков литературного анализа путем подробного изучения исторических текстов с точки зрения различных критических и научных методологий. Студентам будет предложено написать серию аналитических статей вне класса, выполнить три основных письменных онлайн-задания (из которых по крайней мере два будут включать подробный текстовый анализ образцовых отрывков) и внести свой вклад в онлайн-форум для класса.

Письменные задания по курсу: три статьи (длиной около 2000 слов каждая), три письменных онлайн-задания (рекомендуемая длина — примерно 1500 слов) и семь ответов на темы для обсуждения, размещенные на веб-сайте курса; эти ответы на форуме, содержащие 250-300 слов, будут предназначены для подготовки учащихся к каждому из более формальных письменных заданий. Статьи должны быть написаны четко, с использованием материалов курса и регулярных онлайн-дискуссий.Студенты должны представить черновики первых двух документов для предварительного обсуждения и посетить индивидуальные консультации со своим преподавателем.

Этот курс соответствует требованиям к письму верхнего уровня. Студентам настоятельно рекомендуется максимально использовать ресурсы, предоставляемые Центром письма Свитленда (http://www.lsa.umich.edu/sweetland/), который предлагает студентам множество различных возможностей для развития своих писательских навыков. Письмо всегда находится в центре внимания этого курса, будь то письмо мастеров эпохи русского модернизма или письмо студента в ответ на чтение тех классиков русской беллетристики .Создание ясной, аргументированной и эффективной прозы является одной из ключевых целей, поставленных перед студентами, и обсуждение передового опыта в письменной форме будет важной частью курса. Ожидается, что мажоры и миноры по русскому языку, РЭИС и русистике прочитают хотя бы избранное из необходимого чтения в оригинале и, конечно же, будут цитировать русские тексты на русском языке в своих работах. Письменные онлайн-задания предоставят учащимся возможность убедительно представить краткие отчеты о проблемах, затронутых в классе и изученных в заданиях, при этом участвуя в подробном и тщательном анализе выдержек из заданных текстов, и будут запланированы для подготовки учащихся к составлению статей. .Каждое письменное онлайн-задание оценивается в 10 % от итоговой оценки; каждая работа стоит 20% итоговой оценки; участие в онлайн-дискуссиях составляет 10 % от итоговой оценки. Итогового экзамена нет.

Ожидается, что аспиранты, изучающие курс «Русский язык 561», будут посещать специальные еженедельные встречи и разрабатывать индивидуальный план написания на семестр в соответствии со своими научными потребностями и интересами (например, серию коротких статей или одну длинную исследовательскую работу). Ожидается, что за семестр они напишут около 8000 слов готовой академической прозы.

Многие материалы для курса можно найти на сайте курса. Также потребуются следующие книги (« E » означает, что доступно электронное издание; книги перечислены в порядке чтения в курсе):

Дедал Книга русского декаданса , изд. Кирстен Лодж (Лондон, 2012 г.) E

Русская поэзия Серебряного века: тексты и контексты , изд. Сибелан Э.С. Форрестер и Марта М.Ф. Келли (Academic Studies Press, 2015) E

Федор Сологуб, Мелкий Демон (Нью-Йорк, 2006) E

Андрей Белый, Петербург (Лондон, Нью-Йорк, 2012) E

Михаил Кузьмин, Wings (Лондон, 2007)

Борис Пастернак, Отрочество Жени Луверс (Нью-Йорк, 2007) E

Исаак Бабель, Красная кавалерия (Нью-Йорк, 2006 г.) E

Андрей Платонов, Котлован (Нью-Йорк, 2009).

РАСПИСАНИЕ ЗАНЯТИЙ:

ЯНВАРЬ

Th 7     Введение – Беллетристика и последние десятилетия империи

Ту 12   Поздний Чехов (веб-сайт курса)

Th 14  Русский декаданс и начало символизма: Брюсов, Сологуб ( Дедал Книга русского декаданса , Русская поэзия Серебряного века )

Ж   15 — первый взнос на форум

 

Ту 19 конц.

Th 21  Русский декаданс и начало символизма: Гиппиус, Андреев, Мережковский, Кондратьев ( Дедал Книга русского декаданса , Русская поэзия Серебряного века )

F   22 – второй взнос на форум

 

Ту 26   конц.

Чт 28   Ремизов Алексей, избранная проза (курс сайт).

F   29 – Причитающийся взнос на третий форум

Выдано первое письменное онлайн-задание, сдать в понедельник

 

ФЕВРАЛЬ

 

Ту 2     Федор Сологуб, Мелкий Бес

Чт 4     Второе поколение символистов: Александр Блок, избранное стихотворение ( Книга Дедала Русского декаданса ; Русская поэзия Серебряного века ; Веб-сайт курса)

F  5      Первый черновик первого документа, подлежащего оплате

 

Вт 9     Письменный семинар – Обсуждение первых черновиков статей
Обязательные встречи с инструктором на этой неделе для обсуждения черновиков статей

Чт 11   Второе поколение символистов: Андрей Белый, Избранное стихотворение ( Русская поэзия Серебряного века ; сайт курса), Петербург

F  12    Первый документ к оплате

 

Ту 16 Белый, Петербург , прод.

, , Петербург, , ул. Белый, д. 18, конц.

 

Ту 23   Михаил Кузьмин, избранное стихотворение ( Русская поэзия Серебряного века ; сайт курса), Крылья .

Чт 25 Куприн Александр, Яма – Карьер (сайт курса; доступен в электронной версии) Бунин Иван Иванович, Сухая Долина / Суходол (сайт курса)

F  26    Причитающийся взнос на четвертый форум

Промежуточный перерыв

 

МАРТ

           

 

МАРТ

           

Ту 8     прод.

Th 10  1917 год и последующие годы: встреча модернизма с советской властью

F   11   Выдано второе письменное онлайн-задание, срок подачи в понедельник

 

Ту 15   Мандельштам Осип, Избранное стихотворение «Шум времени», ( Русская поэзия Серебряного века , Сайт курса).

Th 17   прод.

F 18     Первый проект второго документа к оплате

 

Ту 22   Борис Пастернак, Отрочество Жени Люверс ; выбранный стих (C-Tools)
Обязательные встречи с инструктором на этой неделе для обсуждения черновиков статей

Чт 24   Сергей Есенин, Николай Клюев, избранное стихотворение ( Русская поэзия Серебряного века; сайт курса)

Ж   25   Второй документ к оплате

 

Вт 29   Владимир Маяковский, Марина Цветаева, Анна Ахматова, избранные проза и стихи ( Русская поэзия Серебряного века ; сайт курса)

Чт 31   Евгений Замятин, Борис Пильняк, избранная проза (Сайт курса)

 

АПРЕЛЬ

F 1       Причитающийся взнос на пятый форум

Ту 5     Исаак Бабель, РККА

Чт 7     Константин Вагинов, Козья Песня .(веб-сайт курса)

F   8     Причитающийся взнос на шестой форум

 

Ту 12 Андрей Платонов, Котлован .

Чт 14 Даниил Хармс, избранная проза (Сайт курса). Некоторые заключительные замечания

Третье письменное онлайн-задание выдано, срок сдачи понедельник

 

W 27   ТРЕТИЙ ДОКУМЕНТ


Майкл Макин
3016 MLB
Тел. 647-2142
Электронная почта: [email protected]
Часы работы:
Вт 3-4 Чт 9-10

Русские поэты-модернисты – учебный план Беннингтонского колледжа, весна 2022 г.

Избранное

Период между 1890-ми и 1920-ми годами был известен как Серебряный век русской поэзии, время изобретений и инноваций на фоне революций, войн, социальных потрясений и, в конечном итоге, образования Советского Союза. Репрессивный авторитарный режим Советского Союза стремился искоренить художественные эксперименты и личное самовыражение, которые не служили пропаганде социалистического реализма, и к 1930-м годам большинство этих жизненно важных, оригинальных голосов было заглушено.Этот курс предоставит обзор бурного политического и исторического контекста, поскольку он подробно рассматривает авангардные движения, которые развивались в течение этих десятилетий русской поэзии (символизм, акмеизм, футуризм и ОБЭРИУ), уделяя особое внимание творчеству Анны Ахматова, Александр Блок, Сергей Есенин, Даниил Хармс, Велимир Хлебников, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Борис Пастернак, Марина Цветаева, Александр Введенский. Мы прочитаем все стихотворения в английском переводе (иногда несколько переводов) и рассмотрим особенности перевода стихов с русского на английский.Мы также рассмотрим авангардные направления русского изобразительного искусства, которые развивались в это же время. Дополнительно мы посмотрим и обсудим немой документальный фильм Дзиги Вертова 1929 года « Человек с киноаппаратом » и прочитаем пьесу Маяковского « Клоп ». Каждый студент будет отвечать за одну презентацию, одну подробную аннотацию стихотворения и одно более длинное эссе.

 


Результаты обучения:
Каждый учащийся

1) познакомится с русской поэзией начала 20-го века и поймет определенные эстетические школы и направления от символизма до футуризма и соцреализма
2) изучить политические и социальные последствия распада Российской империи и возникновения СССР
3) исследовать отдельных писателей и концепции и разработать презентацию их исследования
4) развивать свои навыки внимательного чтения и навыки критического письма
5) рассмотреть трудности перевода и сравнить несколько переводов одного и того же текста

Метод проведения: полностью лично
Предварительные требования: все студенты, заинтересованные в этом курсе, должны представить заявление о заинтересованности и краткий образец критического письма (3 -4 страницы — может быть выдержкой из более длинного материала), отправленного по номеру по этой форме до 12 ноября.
Необходимые условия: Поскольку это класс 4000-го уровня, необходимо посещать все мероприятия «Литература в Беннингтоне» и «Поэзия в Беннингтоне» по средам в 19:00.
Уровень курса: 4000-уровень
Кредиты: 2
Чт 10:00 — 11:50 (Полный срок)
Максимальное количество учащихся: 15
Периодичность курсов: Один раз

Категории: Все курсы , Литература , Полностью очно
Теги: История , литература , авангард , поэзия , русский язык , русская литература , русская история , Советский Союз , литература в переводе

ч2-6

Эндрю Кан

Признание Осипа Мандельштама главным русским поэтом произошло посмертно и в основном за пределами Советского Союза.Создание канонического Мандельштама в мировой поэзии — пример транскультурной и транслингвистической истории литературы и политики. Эта позиция резко контрастирует с историей его репутации в Советском Союзе, где период его исключения примерно с 1934 года фактически длился намного дольше его официальной реабилитации в 1956 году до начала 1970-х годов. С 1980-х поглощение поколением российских читателей, достигшим совершеннолетия в 1960-х, было постепенным, почти молчаливым и тайным, возможно, во многом достигнутым периодом гласности.

Возведение Мандельштама в канонический статус представляет собой важную историю на Западе. Каким образом поэт, не публиковавшийся дома, плохо изданный за границей, признанный трудным, оказался включенным в русло европейской литературы как незаменимый поэт? Это не для того, чтобы путать Запад и русскую эмиграцию. Знаменосцами его поэтической репутации, помимо Глеба Струве, были не эмигранты второй или третьей волны, чье знакомство с Мандельштамом по большей части закончилось в начале 1920-х годов, а английские и американские писатели, воодушевленные сочетанием его поэтической искусство в переводе, литературная политика и политика холодной войны, а также либеральная убежденность в том, что поэты говорят правду.Эта глава пытается рассказать эту историю со ссылкой на восстановление и интерпретацию наследия Мандельштама; его место как представителя своего культурного и исторического положения; вклад его критического письма в его взгляды как литературного мыслителя; и, в первую очередь, спорный вопрос о соотношении между моральной смелостью, литературным профилем и политической драмой как основой его авторитета.

За последние сорок лет к открытию Мандельштама в Европе прибавился всплеск интереса через переводы на французский, итальянский и немецкий языки.В этой главе будут собраны и проанализированы самые обширные, кумулятивные и детализированные записи об участии, которые можно найти в мире англо-американской литературы. Как описание канонического и неканонического Мандельштама, эта история репутации Мандельштама представляет собой убедительный эпизод, полный последствий для того, как мы думаем о механизмах формирования канона и поэтических загробных жизнях. Дислокации влияют на историю литературы. Принадлежит ли литература тому времени, когда она создается, или тому времени, когда она достигает читателей? Вопрос становится еще более сложным и потенциально захватывающим, когда рецепция происходит через языки и традиции, когда писатель становится почти полностью известным и узнаваемым за пределами родного языка.

Мой набор данных основан на всестороннем анализе критических статей, опубликованных в ряде качественных литературных обзоров, таких как The Times Literary Supplement и The London Review of Books. Хотя я также коснусь характера и этапов исследований Мандельштама как научного предприятия, ограниченность места означает, что академическая сторона рассказа с ее критическими взглядами на его поэтическую технику и вопрос о его поэтической трудности функция только как вспомогательная по отношению к основному рассказу о построении репутации.Обширная тема воздействия Мандельштама на русских поэтов и их практику как за рубежом, так и на родине остается предметом отдельного исследования. Один из выводов, который необходимо прямо высказать, состоит в том, что создание канонического Мандельштама в более широком мире литературы развивалось параллельно, а часто и независимо от исследований о нем. Тем не менее, как научная, так и народная традиции создали разделение между каноническим и неканоническим Мандельштамом, первый представлен в основном его первыми двумя сборниками, второй присутствует в более поздних стихах, которые были недоступны для экзегезы, таких как «Стихи о неизвестном солдате». («Стихи о Неизвестном солдате») или слишком горячие из-за политической полемики, такие как «Ода» («Сталинская ода»), а иногда, как в случае с воронежскими стихами, даже воспринимаются как немандельштамовские. из-за сугубо личного качества, которое выглядело чуждым интерпретациям, подчеркивавшим поэта высокой культуры.

В первом разделе я представлю тематический и в широком хронологическом порядке отчет о новом открытии Мандельштама двумя литературными традициями и охарактеризую основные элементы портрета поэта как лирика и критика в том виде, в каком они сложились среди американских и британских читателей. В следующих двух разделах будет показано, что, хотя американские и британские истории пересекаются, они также расходятся в акцентах, а также в их подразумеваемом понимании того, что важно в поэзии и почему важны поэты.Что разделяет эти две традиции, так это различие в их отношении жизни к линиям и отношении жизни к контексту. Репутация иностранного поэта, чуждого отечественному литературному канону, может зависеть от политических обстоятельств. Первый раздел продолжается тематически, с некоторым отклонением от хронологического порядка. В следующем разделе будет показано, как канонический Мандельштам навязал ожидание доступности и нежелание учитывать трудности или политические споры; и, наконец, краткий раздел представит краткий набросок постсоветского приема – это, безусловно, продолжающаяся история.

Хотя цель настоящего эссе состоит в том, чтобы проследить закономерности в истории и обстоятельно их подтвердить, я не хотел бы настаивать на том, что разделение между биографическим и поэтическим подходами или между английским и американским восприятием абсолютно жестко и быстро. По обе стороны этих литературных карт читатели были чувствительны к взаимодействию жизни и литературы, текста и контекста. Тем не менее, я хотел бы возразить, что закономерности, возникающие в истории чтения Мандельштама, отражают из десятилетия в десятилетие все более широкие представления о поэзии и поэтах: время формирует рецепцию Мандельштама, а Мандельштам был одним голосом, формирующим времена.На более узком уровне история является частью главы о России за рубежом и восстановлении замолкших голосов в диаспоре. Но в более широком смысле это, возможно, редкая история того, как иностранный поэт оказался неразрывно связан с идеей поэзии в разных культурах и включен в другие каноны. Несомненно, существовала обратная связь между публикацией Мандельштама, его критикой, научной ассимиляцией на Западе и написанием о нем таких авторов, как Иосиф Бродский, Симус Хини и многие другие, и развитием поэтического ремесла в России.

Мандельштам обрел

За пределами России рецепция Мандельштама представляет собой многогранное явление, глубоко укоренившееся в различных англо-американских и европейских обстоятельствах в более широком контексте холодной войны и связанной с ней литературной политики. После бедственного положения Пастернака и дела Живаго читатели придали выздоровлению Мандельштама чувство исторической неотложности и нравственного императива. Первоначально шел поиск воплощения русского поэта в его наиболее чистом воплощении: эмблемы художественного новаторства и традиционализма, полностью приверженного правде и автономии искусства и готового пожертвовать собой ради этих ценностей.В Советском Союзе оттепель и смерть Ахматовой как высшей реликвии Серебряного века, а также усилия отдельных лиц и небольших общин стимулировали восстановление утраченной традиции, в рамках которой Мандельштам слыл едва ли не величайшим мастером. . Усечение оттепели не остановило движение западной стороны железного занавеса среди хулителей и поклонников Советского Союза, поскольку обе стороны признали сталинизм культурной и человеческой трагедией.

Между 1930 и 1967 годами имя Мандельштама ни разу не появлялось в ТЛС более нескольких раз.Морис Боура, признанный в то время переводчиком русского стиха, проявил необычайную осведомлённость, упрекая таких антологов, как Марк Слоним, в том, что они исключили Мандельштама из его антологии 1933 года, а также сокрушаясь о недостаточном представлении Белого, Хлебникова, Гумилева, Пастернака, Цветаевой, Ахматовой, Маяковский, Есенин и Багрицкий в Оксфордской книге русского стиха. Вспоминая в 1995 году этот период как «период затемнения», Кларенс Браун вспоминал разговор, который у него был в 1950-х годах с композитором Артуром Лурье о Мандельштаме как о фигуре, «которую он [Лурье] считал безвозвратно забытой».К 1950 году ранние исследования акмеизма дали некоторые основные сведения о Мандельштаме. Выдержки из двух сборников, изданных при его жизни, представили читателям поэта парнасского совершенства, врага символизма, приверженного превосходству объекта, и мастера непреклонного «слова». Первую репутацию трудно вытеснить. Эта картина Мандельштама как акмеиста par excellence, главным образом поэта Каменя, сохраняется, прерывисто и без изменений, с 1930-х годов до середины следующего десятилетия.Для Джеффри Хилла, чье знакомство с Мандельштамом началось примерно в 1965 г., доступ к очень немногим переводам и разрозненным ссылкам в литературных источниках укрепил представление о Мандельштаме как об эстете, исключительно частном поэте, не способном приспособиться к режиму (а не сознательно быть против него или подвергаться гонениям за ним), которого как-то оттеснили. Дальнейшие крупицы информации пришли через английский перевод мемуаров Ильи Эренбурга, в которых Мандельштам упоминается рядом с Жоржем Браком, Амедео Модильяни, Гийомом Аполлинером и Гумилевым.В рецензии на номер журнала «День поэзии», 1962 г., опубликованном в ТЛС, Цветаева и Мандельштам названы запрещенными писателями, оказавшими «заметное влияние на молодых поэтов». малейший образец. Относительно мало что изменилось с 1949 года, когда Леонид Страховский и Ренато Поджоли опубликовали «Мастера слова: три поэта современной России» и «Поэты России» соответственно. Профиль Мандельштама — ученый поэт, погруженный в классическую литературу, писатель, веривший в искусство ради искусства, потусторонняя фигура.Каждая работа по существу переформулирует взгляд, основанный на кратком периоде Мандельштама как акмеиста. Среди критиков-эмигрантов рецензия Владислава Ходасевича на « Тристию» в 1924 году закрепила критическую реакцию, повторенную этими более поздними критиками. Тем не менее вдумчивая оценка Поджоли, основанная исключительно на несовершенных изданиях стихов и неполной прозы, опубликованных в 1952 году, делает два примечательных момента. Во-первых, он отделяет Мандельштама от господствующих модернистов, таких как Элиот и Паунд, и, осознавая его ученость и использование им намеков, видит в нем визуального поэта, чье использование изображения напоминает Пабло Пикассо и Джорджо де Кирико.Этот субъективный момент будет чаще всплывать в литературной критике его произведений, чем в исследованиях Мандельштама, сосредоточенных на протяжении 1970-х и 1980-х годов на текстовых аллюзиях, а не на визуальных ценностях. Во-вторых, что более важно, Поджоли передает слух о большом количестве сохранившихся рукописных стихов, предполагая, насколько сильно обстоятельства препятствовали познанию Мандельштама. Не зная о множестве стихотворений с более широким современным измерением, Поджоли слышал о Мандельштаме как о потусторонней и нищей фигуре, образ которого сохранился в воспоминаниях современников 1930-х годов, чему способствовала, по крайней мере, публикация его более поздних писем.

У русских читателей, узнавших о Мандельштаме с 1960-х гг., образ его как аутсайдера и чуждого официальной литературе — по сути Мандельштама «Четвертой прозы» — оставался догматом веры, неотделимым от того, как его наследие должно быть изучено. На конференции, посвященной столетию Мандельштама, проходившей в Москве в 1991 году, на мероприятии, на котором присутствовало много сотен человек еще до того, как произошло его переиздание в России, разгорелась публичная дискуссия о создании Мандельштамовского общества, занимающегося изданием и публикацией его произведений.Противники создания такого общества, забывая, что Мандельштам был изначальным членом Цех Поэтов, видели в этом предательство убеждения, что Мандельштам навсегда, по его собственным словам, изгой в национальной семье» («отшепенец в народной семье»), всегда маргинал и почти маргинал. На мероприятиях 2009 года в Чердыни, приуроченных к 75-й годовщине его ссылки, яростное неодобрение заставило замолчать сторонников точки зрения, что даже в конце 1930-х годов Мандельштам стремился к какому-то компромиссу с советской властью.

Эмигрантский журнал «Воздушные пути» в единственном номере 1961 г. опубликовал антологию из 52 стихотворений, написанных Мандельштамом в ссылке в Воронеже, пополнив корпус его произведений существенным материалом, а также сбалансировав диапазон между поэт-акмеист и советская жертва. К концу 1960-х гг., вслед за изданием Струве-Филиппова и несколько раньше выхода на английском языке двухтомников воспоминаний Надежды Мандельштам, сложилось мнение, что

Имя Мандельштама уже не только для знатоков и известно большинству людей на Западе; его поэзия, уже полузабытая в 1920-х годах и непонятая, без шумных приверженцев или даже собственных впечатляющих достижений, утвердилась рядом с поэзией Блока, Пастернака, Маяковского, Ахматовой и Хлебникова как главное выражение Серебряного века русской поэзии. ‘.

К 1970-м годам, как заметил Дэвид Макдафф, интерес поколений сместился с Пастернака на Мандельштама, сейсмический переход от прославленного к неизвестному. Переводы растопили лед мандельштамовского возрождения начала 1970-х. Хотя однотомное издание стихов Струве и Филиппова привлекло внимание эмигрантских кругов в 1950-е годы, между его появлением и распространением в более широких кругах прошло около десяти лет. Прочная литературная репутация не создается быстро, особенно через языковые барьеры и железный занавес.С публикацией все более полных изданий, которые значительно расширили знания о Мандельштаме как о поэте и критике на Западе, а затем и в России, репутация Мандельштама резко возросла. К переводам Сиднея Монаса избранных эссе, содержащих доступные и изученные изложения, присоединились знаменательные переводы на английский язык Кларенса Брауна и У. С. Мервина, Джеймса Грина и Бернарда Миреса в начале 1980-х годов; Появление сборника «Полное собрание прозы и писем» Джейн Гэри Харрис подтвердило репутацию Мандельштама как критика мирового уровня, заслуживающего внимания западных читателей за его наблюдения над западными писателями.Каковы бы ни были достоинства этих переводов как поэтических актов, они произвели заметное впечатление. Оценка Мандельштама Гаем Дэвенпортом, опубликованная в Hudson Review, почтенном органе консервативного литературного вкуса, представила сводку критических работ Монаса и Брауна, а также четко сформулировала ощущение, что, несмотря на неоднократные попытки найти точки отсчета для его среди канонических писателей западной литературы, от Франсуа Вийона до Паунда, «Мандельштам не совсем похож на любого другого поэта, так что аналогии сразу же приводят к проблемам».Снова и снова они привлекали большое внимание критиков, большая часть которого пересекалась между научными журналами и широко читаемыми литературными журналами, такими как TLS, New York Review of Books (NYRB) и London Review of Books (LRB). Кларенс Браун, ключевая фигура в восстановлении мандельштамовской литературы на русском и английском языках, провел год в Хэмпстеде (1969–1970), когда стал чем-то вроде апостола своего дела среди влиятельных британских литературных критиков, таких как Эл Альварес.Перевод возглавил прием Мандельштама среди любителей поэзии, а также стал горнилом для вопросов о технике перевода. «Введение» Бродского к переводам Миреса защищало поэта, который, по его мнению, был до сих пор совершенно неизвестен в его родной стране. Но, характеризуя язык стихов Мандельштама для англоязычных читателей, Бродский также резко выступил против переводов, искажающих первоначальную форму. Это вызвало живой отклик со стороны не менее поэта и критика, чем Ив Бонфуа, который отверг аргумент Бродского, предложив решение в другой крайности.Что касается «мировой литературы» и существует международный и межъязыковой спрос на поэтов, Бонфуа утверждал, что надлежащей компенсацией за неизбежную потерю точной формы может быть только перевод свободным стихом, средством, которое, по Бродскому, он до сих пор рассматривается как поэзия и жизнеспособная форма для фраз, образов и идей.

К 1981 году, по оценке Генри Гиффорда, Мандельштам был не чем иным, как «брожением в сегодняшних умах». Другой знающий читатель отмечал в 1967 году, что немногим счастливчикам, уже познакомившимся с поэтом Каменя, предстоит столкнуться с поразительно развившимся автором, чьи стихи становятся «менее холодными и точеными, более разнообразными, аллюзивными, личными и близкими к жизни народа». его эпоха».Более убедительно он высказал мнение, что, несмотря на его недостатки, любой, владеющий русским языком, сделает вывод, что «это такое издание, которое должно стать причиной переписывания литературных историй». Когда Браун показал Аркадию Райкину экземпляр издания Филиппова-Струве в поезде из Оксфорда в Лондон, после того как Ахматова получила почетную степень, он позволил Райкину, тронутому до слез в Оксфордской Энцении видом большого друга Мандельштама, оставить себе копия. Многочисленные сопоставимые истории иллюстрируют постепенный процесс создания и укрепления репутации.Убеждение о заслугах есть предмет веры, но не абсолютная вера, потому что писатели открыли дело на Мандельштама, но не закрыли его: требуется больше изданий, больше текстов, больше переводов в порядке оценки и аппетита, и для того, чтобы установить масштаб и форму его творчества.

Ранние попытки поставить Мандельштама по понятным причинам обращались к западному канону для сравнения, а именно к англо-американскому (а не французскому) модернизму, и тщетно трещали по швам.Мы находим расхожее предположение, что Мандельштам как поэт высокой культуры должен быть подобен Элиоту и Паунду, однако вызывает некоторое удивление то, что, как говорит Дональд Дэви, в отличие от своих западных коллег, Мандельштам предпочитает согнутых, закругление на себе, предпочтение куполов, кривизна морской раковины, а не модернистское предпочтение прерывистого и асимметричного. Одной из повторяющихся тем, которая вышла на первый план, когда сравнение Паунда и Элиота застопорилось, было признание мелкомасштабности, четкости и шаблонности изображений Мандельштама.В 1978 году Д. М. Томас заметил, что «немногие поэты заходят так далеко, как Мандельштам, на таком маленьком пространстве», однако Джордж Штайнер, многолетний пропагандист сходства с Паулем Целаном, высказал мнение, что, хотя каждое стихотворение может быть четко нарисовано, в нем есть ретикуляции, «настойчивые, неуловимые узы», образующие поэтическую идентичность. Рецепция двуязычной версии «Камени» Роберта Трейси закрепила восприятие Мандельштама как русско-иудео-христианского поликультурного поэта, в голосе которого сочетались пушкинская пластика и цельная стихотворная архитектура.Изображения камня, кружева и эмали, разбросанные по всей коллекции, выявили постоянное тематическое напряжение между зыбкостью устного и молчаливого, прочным и эфемерным, малым и монументальным. Джон Бэйли восхвалял Мандельштама как поэта, столь же разностороннего, как У. Г. Оден, с таким же «блестящим вкусом». Хини, подозревая, что благозвучные версии Трейси были лишь отголоском их оригинальной музыки («Слух Трейси не так одарен, как слух Мандельштама — чей?»), почувствовал, что Мандельштам обладал «высоким напряжением ассоциативной игры слов, которую можно понять». быть таким самобытным по-русски».Фразу «понимаешь» можно было бы расценить как намек на наставничество его друга Бродского, чей выпад против перевода вольным стихом русской поэзии, написанной в классических формах, вызвал ажиотаж. Его «Введение» к переводам Миреса также восхитило просодией Мандельштама, заметив, что «наличие эха — первичная черта любой хорошей акустики, а Мандельштам просто воздвиг великий купол для своих предшественников». Комментарии Трейси (в значительной степени основанные на работах ученых-мандельштамовцев) убедили Хини и других читателей в том, что стихи Мандельштама «столь же прочно укоренены как в историческом и культурном контексте, так и в физической реальности, как «Улисс» Джойса или «Бесплодная земля» Элиота.

«Выздоровление Мандельштама стало чем-то чудесным»: Томас был одним из первых, кто увидел в сохранившихся произведениях свидетельство «чуда, что худшие времена породили лучших поэтов». Для многих русские поэты, и в первую очередь Мандельштам, воплощали идеал лирики, еще более облагороженный тяжелыми обстоятельствами ее создания. Тем не менее британские критики демонстрируют явный приоритет в упорядочении искусства и жизни, в котором ценность писательского искусства предшествует интересу к истории жизни.Кажется почти аксиомой, что восхищение великими поэтами как жертвами обязательно должно следовать за их новым открытием прежде всего как мастеров лирики. Признание жизни, кажется, в значительной степени черпало вдохновение из линий, а не наоборот. Чудо восстановления и повторного открытия утраченного голоса стало топосом, о котором часто вспоминали с конца 1960-х до начала 1980-х годов. Обычно те, кто пишет о нем, также подтверждают его личную значимость для них. Практически каждый раз, когда это происходит, писатель репетирует историю утраченной поэзии, верности и стойкости Надежды Мандельштам (Хини великолепно называет ее «партизанкой воображения»), как она сохранила поэзию жизнь, кто читал тайные копии. , написание «Воронежских тетрадей», кто хранил копии, арест и ссылка Мандельштама и т.д.В то время как эффект вызывает благоговение, склонность к повторению создает впечатление, что писатели, заинтересованные в том, чтобы поделиться своим открытием, признают, что создание иностранных поэтов за границей и в переводах требует чрезвычайных усилий. В этом рамочном нарративе о чудесном поэтическом выживании скрыто любопытство к политическим отношениям между поэзией и властью и желание знать, почему они стали жертвами, какая поэзия подвергается такой санкции. Но по большей части в британском контексте также, по-видимому, существует затяжное и давно неудовлетворенное желание в первую очередь оценить эстетическое измерение.В 1992 году Анатолий Найман на страницах ТЛС прозвучал заметку о жертвенности, а не об эстетической ценности, которая в основном была скрытой, но невыраженной среди британских оценок Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, а также Платонова, которые «никогда не такая высокая цена была заплачена за такую ​​небольшую горстку слов, оставшихся свободными, и никогда еще такому делу не было посвящено столько жизней».

Когда на собрании в Кембридже в 1981 году, спустя десятилетие после публикации в Англии романа г-жи Мандельштам «Надежда против надежды», Монас назвал его «самым востребованным поэтом двадцатого века», мнение о том, что он является центральной фигурой в русский поэтический канон выглядит как определенность, подытоженная Гиффордом: «К этому времени многие зрители, должно быть, почувствовали, что Мандельштам вполне может быть высшим поэтом этого века — — в котором, спустя почти пятьдесят лет, мы все еще заперты ‘.Одним из участников был Бродский. Он закончил встречу чтением «Стихи о неизвестном солдате» («Стихи о неизвестном солдате»), поэмы, чья плотная система аллюзий, научных ссылок и грозной неясности выглядит далекой от любимого поэта «Камена» и Тристия. Выбор Бродского был явно преднамеренным, жестом для продолжения дискуссии. Возможно, 1981 год знаменует собой точку закрытия первой фазы рецепции Мандельштама и открытие следующей главы, в которой Бродский сыграл важную роль в переориентации внимания на Мандельштама как на занятого, трудного и риторически сложного поэта, который был неверно поняты критиками, увлеченными подтекстовыми отвлечениями, и читателями, которые использовали Мандельштама для увековечивания мифа о поэтической жертве.

Благодаря публикации его прозы на английском языке в нескольких частях, кульминацией которой стал обширный сборник Харриса для Ардиса, работа Мандельштама как эссеиста стала более заметной частью его наследия. Популярность этой части его творения вполне объяснима. Для таких читателей, как Хелен Вендлер, не желавших претендовать на величие на основе неуклюжих поэтических переводов, его проза предлагала компенсацию, а также более надежный пробный камень, по которому можно было судить о качестве его мысли, ценностей и языка.Слишком тактичный, чтобы прямо комментировать поэтические переводы, Хини, друг и Вендлера, и Бродского, обильно использовал прозу, которая «сама разрывается от нетерпения разразиться последовательностью стихов». Восхищаясь даром Мандельштама к метафоре и образу, он обращает критические ценности Мандельштама обратно к себе: «То, что Мандельштам сказал о стиле Дарвина, в полной мере применимо здесь к его собственному: сила восприятия действует как инструмент мысли». Поэтому доступ к Мандельштаму через его прозу не рассматривался как второстепенный.Кроме того, его критические сочинения быстро стали служить надежным источником мнений, и к нему часто обращаются как к авторитету в вопросе «использования поэзии». Лоуренс Липкинг заметил, что «поэты являются носителями истории литературы». Мандельштам исполнил эту роль. В отличие от Хлебникова, «поэта будущего», Мандельштам предстает одновременно вневременным и очень современным. Вот Мандельштам, масштабный критик, делающий из литературы одну из множества согласованных культурных систем, включающих архитектуру и филологию, о сохранении «дома для человечества» и выносливости человечества. памятники человеческому духу.В других местах читатели поэзии, которые по понятным причинам заинтересованы в том, чтобы найти фигуру, аналогичную Мандельштаму, одного узнаваемого модерниста по технике, но традиционалиста по мировоззрению, будут регулярно обращаться к Элиоту и У. Б. Йейтсу. Первое выглядит более верным, если рассматривать его с точки зрения Элиота, озабоченного сознанием Европы и преемственностью традиции, находящейся под угрозой. Критика Мандельштама понравилась читателям еще по одной причине. Захватывала непосредственность, с которой он писал о своей поэтической среде.Сочинения о связи поэзии и истории, поэзии и политики уводили читателя прямо в водоворот исторических перемен 1920-х годов. Для таких поэтов, как Кристофер Миддлтон, Хини и особенно Хилл, эссе Мандельштама служили горячей линией к истории. В чем преимущество Мандельштама перед другими, так это в передаче истории как личного опыта. Блок казался властным и далеким, Маяковский говорил с миром так, как будто обращался к политическому митингу, а Мандельштам «призывает единственного читателя наедине со своей совестью».

Признание Мандельштама происходило на фоне других направлений в литературоведении. С конца 1970-х годов новая критика пошла на убыль, поскольку и новый историзм, и критическая теория произвели революцию в академическом изучении литературы. Мандельштам вписался в обе тенденции вне субдисциплины изучения русской поэзии, где структуралистские подходы, ориентированные на интертекстуальное исследование, стали укоренившейся методологией. В этом более широком контексте неоднократно привлекали внимание два эссе. «О собеседнике» («О собеседнике», 1913) и «О природе слова» («О природе слова», 1922) предлагают теорию поэзии, которая как нельзя лучше подходит времени.Первая представила версию теории читательской реакции, которая выглядела своевременной в контексте появления школы критики Констанца. Многие поэтические обработки и дань уважения Мандельштаму, наряду с всплеском переводческой деятельности, носят особенно личностный характер. В поиске давно потерянного поэта, который сам был теоретиком читательского отклика как трансисторического разговора, была привлекательность (и поэтическая справедливость). Словно усвоив уроки «О собеседнике», писатель за писателем желали вступить с ним в диалог.Дискуссия Мандельштама о собеседнике была теорией, по которой судили о его успехах как поэта и о ценности антиисторического читательского отклика. Это также была одна из мер, по которым можно было описать, какой он поэт. В этом отношении он больше похож на Ахматову, чем можно было бы ожидать, потому что его стиль и его история имеют особенно личное и контркультурное качество. Именно как читатель Данте Мандельштам заслужил наибольшее количество аплодисментов как критик и теоретик литературы. Как замечает Гиффорд, «Мандельштам отправляет современных поэтов в школу вместе с Данте».Габриэль Йосипович инстинктивно заключает в скобки «Разговор с Данте» («Разговор о Данте») с «О чтении Раскина» Марселя Пруста, а Хини назвал «Разговор с Данте» одной из своих книг года в 1996 году. интерес поэтов от Бродского до Джеймса Фентона и Дерека Уолкотта. На уровне культурной теории эссе триангулировало отношения между Мандельштамом и Элиотом, создавая равноценность статуса двух современников через Данте и порождая стимулирующие, хотя и несовершенные сравнения с идеей Элиота о еврейской и христианской культуре.Эти оценки проложили путь к восприятию «Разговора с Данте» как мгновенной классики (и опубликованной как таковой в серии «Забытая классика» NYRB) среди нескольких групп. Для читателей без русского языка, заинтригованных русской традицией и ее точками соприкосновения с западной традицией, связь с Данте оказалась значимой. По словам оксфордского итальяниста Мартина Маклафлина, «только за это Мандельштам заслуживает памяти». Кроме того, опыт изгнания Мандельштама придал достоверность роли поэзии как формы утешения.В обзоре некоторых новых переводов Данте журнал Economist процитировал Хини, заметившего, что Данте Паунда и Элиота «не совсем такой, как у Осипа Мандельштама», чей зазубренный футуристический «Данте Разговора» также упоминается в оценке. Преследуемый Сталиным, он выступает из безкнижных отбросов внутренней ссылки и отождествляет себя с озлобленным флорентийцем, изгнанным из родного города политическим конфликтом. Данте Мандельштама ярко конкретен, локален и спонтанен, его эмоции звучат еще в звуках его слов.Данте Элиота, напротив, латиноамериканец и олимпиец, пробуждающий в «разуме Европы» «возвышенное видение универсального порядка». В рецензии отмечается, что эссе «было напечатано лишь три десятилетия спустя, в 1967 году, когда в Москве появилось и быстро распродано издание в 25 000 экземпляров — первое из произведений Мандельштама, появившееся после оттепели». проиграл Фентону. Он восхваляет точку зрения Мандельштама о том, что владение сложными языковыми и интеллектуальными ресурсами должно придавать поэтам авторитета даже среди действительно сильных мира сего.И хотя Фентон уклоняется от романтизации мученичества русских поэтов, он, тем не менее, выражает мнение многих левых интеллектуалов, используя авторитет Мандельштама (и исторический характер его судьбы), чтобы выразить мнение о том, что русские могут быть уникальными в оценке поэзии. в завидных масштабах, учитывая сравнительную громадность тиражей самых известных поэтов. Эссе Мандельштама о Данте оказало особое влияние на Хини, который особенно ценил его как дискуссию о вдохновении, артикулированную через особые фонетические правила поэтического мастерства.Он также остановился на ней как на проявлении поэзии как этической защиты неутилитарного в жизни. Он видит Мандельштама, охваченного метафорическим гением Данте, а не движимого самоотождествлением с ним как с изгнанником; который демонстрирует, почему поэтическое влияние заключается не только в звуке и аллюзии, но и в поэтических отношениях как этических пробных камнях: «Данте, с которым он столкнулся в тридцатые годы и который помог ему жить по чистому стандарту, в то время как фальшивая валюта крутилась вокруг него». как ослепляющая мякина».По чистой случайности этот вывод очень близок к описанию Лидии Гинзбург семьдесят лет назад того, как Мандельштам, читая очерк, как бы целиком слился со своим поэтическим вдохновением. То, что Гинзбург называет «творческой реализацией», прозорливо определило привлекательность эссе для последующих поколений.

Особое отношение к Мандельштаму: расхождения в британской и американской истории

Как бы ни была настроена на исторический период творчества Мандельштама, критика в Британии, как правило, сосредоточивалась на поэзии и сопротивлялась созданию культа.Внимание к жизни и статусу Мандельштама как поэта-мученика всплывает с перерывами и поздно, упоминается с уважением, но затемняется интересом к его творчеству. С начала 1970-х Мандельштам стал формирующим поэтом для переводчиков. Мик Имлах, хорошо зарекомендовавший себя на различных редакционных должностях, заметил, что «мода определенно смещается в пользу перевода; так много новой британской поэзии отсылает к Мандельштаму, Монтале, Траклу, Неруде и Сеферису, что незнание их произведений кажется бесхитростным и обедняющим».

Если исследования Мандельштама никогда не укоренялись в британской культуре выпускников, возможно, академическое изучение Мандельштама было затруднено той степенью, в которой общественные деятели и литераторы, такие как Дэви, Хилл, Бейли и другие, присвоили его себе. в ряды поэта как моральный свидетель, хорошая противоположность Паунду. Дженнифер Бейнс была, пожалуй, единственной среди своего поколения, которая следовала выбранному ею курсу, в определенной степени санкционированному доверием и поддержкой Надежды Мандельштам.Риторика холодной войны была гораздо менее радикальной среди британского интеллектуального класса 1960-х годов, чьи левые симпатии не были секретом, и это привело к другому пониманию цели для журнала, подобного TLS, у которого была действительно другая редакционная политика и миссия по сравнению с с НРБ. В этом контексте приверженцы Мандельштама, такие как Дэви, Дональд Рэйфилд и переводчик Грин, продолжили свою инициативу по расширению круга его читателей. «Соловьиная лихорадка» Рональда Хингли 1981 года подверглась резкой критике за то, что навязывает групповое мышление поэтам совершенно другого склада.Тем не менее книга свидетельствует о связи Пастернака, Ахматовой и Мандельштама как трех писателей, разделяющих честность и убежденность в том, что поэзия должна «смело иметь дело с существенными вещами». Оставался навязчивый вопрос: как можно было писать стихи в неблагоприятных условиях 1920-х и закаляющейся идеологической неприязни начала 1930-х? Тем не менее, в конце 1970-х годов сохранялась осторожность в отношении принятия словаря мученичества и освящения, который мог бы скрыть связи между писателями и контекстом, который, хотя и сопряжен с трудностями, требует дальнейшего изучения.Томас утверждал, что Ахматова и Мандельштам были безразличны к неудачам и оцепенели к окружающему миру, но Джеффри Уэйнрайт в PN Review придерживался другой точки зрения, утверждая, что «слишком много критики советской литературы было неизбежно и грубо идеологизировано, и самодовольно заключал, что судьба этих писателей демонстрирует естественную и неизменную антипатию между социализмом и художественной чувствительностью». Британские читатели обходили стороной спорные вопросы о мученичестве, которые с самого начала воспринимались американцами.

Вместо этого существует отчетливая тенденция изображать Мандельштама как поэта внутренней свободы, способного поддерживать свои основные ценности из стоической простоты, которую он артикулировал в стихах 1920-х годов, таких как «Умывался ночь на дворе». Умываюсь ночью во дворе») далеко в ссылку. Быть может, с оптимизмом Гиффорд видит Мандельштама спустя десятилетие все еще «верным этому видению», когда он оценивает «черную землю» в «Черноземе» («Черная земля»): «то, что он выразил здесь к концу своей жизни, возникло из представления формировались на этом тифлисском дворе».Точно так же Хини и Бродский противостоят академической тенденции в исследованиях Мандельштама, отмечая, как много его ранней поэзии проникает в более позднюю поэзию. В то время как подтекстовая критика в течение того же самого промежутка примерно в двадцать лет продолжала центробежно двигаться от стихов, накапливая обширный корпус внешних источников, читатели, более сосредоточенные на ином представлении о поэтической и моральной личности, описывали практику самовнушения, которая выдержал Мандельштама в «культурной и человеческой глуши, в которой он оказался в 1930-е годы».Это был поэт, спасший себя в той же мере, в какой спас европейское стихотворное наследие, уничтоженное советской литературной политикой. Эту стратегию удачно сформулировал Бродский: «Только стихотворение может позволить себе вспомнить другое стихотворение». Для этих критиков возобновление поэтического творчества было утверждением силы, а также позицией здравомыслия, «оазисами спокойной силы и красоты в безумном и кровожадном мире».

Сможет ли поэзия противостоять тирании здравомыслием и красотой? В 1974 году в редакционной статье ТЛС, выражавшей солидарность, была вновь сформулирована традиционная критическая байка о русских писателях и политике, в которой говорилось, что «Пушкин, Тургенев, Толстой, Мандельштам, Солженицын образуют государство в государстве».Их преследует альтернативная совесть». Тем не менее среди знатоков поэзии существовала тенденция задаваться вопросом, не будет ли более продуктивным писать об общей приверженности культуре и человечеству:

Польза поэзии, как ее видит Мандельштам […], состоит в том, чтобы сохранить дом для человечества, сделать возможной ту легкость аллюзии, ту интимность тона, посредством которых наиболее успешно передаются нравственные суждения. […] Самой обнадеживающей приметой в наш темный и преступный век была стойкость слова в творчестве лучших русских поэтов.Они воздвигли памятник не столько себе, сколько человеческому духу.

Взаимозаменяемость эстетических и этических ценностей и их относительный статус — один интригующий элемент в становлении канонического Мандельштама. Шеймас Хини иллюстрирует опасения по поводу придания ценности моральному нарративу творчеству поэта, говоря о Мандельштаме и Збигневе Герберте, что «прелесть этих жизней заключается именно в том, что они требуют, чтобы их читали как жизнеописания, а не только как литературные карьеры».Джеффри Хилл, полностью осведомленный и убежденный примером Мандельштама, полон решимости утверждать, что величие Мандельштама заключается в непоколебимой способности, однажды возобновленной в 1931 году, поддерживать его искусство и голос, производить слова и ритмы, которые навязчиво выживают. по их собственным заслугам. В конце 1970-х радостным восторгом была встречена публикация в переводе воспоминаний Мандельштама «Шум времени», а также «Путешествия в Армению», оцененных как свидетельство того, что поездка освободила его».Томас считал ее «чернейшей комедией», а Хини упивался «чистым счастьем» Мандельштама и радовался тому, что поэт Камень вновь обрел веру в долговечность языка, цитируя собственное изречение Мандельштама в «Путешествии в Армению, что «армянский язык не износится, потому что сапоги у него каменные». Если Брюс Чатвин, самый модный из всех ценителей прекрасного, был готов написать о Надежде Мандельштам и представить перевод «Путешествия в Армению», то это был верный признак того, что Мандельштам стал незаменимым пробным камнем для определенных ценностей. .Чатвин нашел в «Путешествии в Армению» и «Четвертой прозе» вместе замечательный пример творческой психологии, отметив генетическую связь между «гневным, эллиптическим и катарсическим» эссе и, наоборот, кипучим стилем «Путешествия в Армению», в котором «давнее доверие Мандельштама к средства языка, его отождествление с ясностью и классической аурой Средиземноморья, его ликование по поводу «эллинской» природы русского наследия, кипучая филологическая уверенность его эссе «О природе слова» — все оживилось. его физическим столкновением с «армянским языком и ландшафтом».

Мы видим среди британских критиков новый консенсус в отношении того, что реакция русских поэтов на их тяжелое культурное положение — это скорее проявление высшего здравомыслия и мужества, чем безрассудное мученичество. Если репутация Мандельштама как харизматичного поэта начала формироваться в начале 1980-х годов с американской стороны, то такой характеристики не было придано столь же сочувственному, но по-разному нюансированному прочтению его действий, манеры и, прежде всего, поэзии среди британских поэтов и критиков. Акцент больше падал на рациональный выбор Мандельштама, точки амбивалентности (подход, развиваемый в науке и Михаилом Гаспаровым, остался незамеченным большинством русскоязычных критиков).Джон Бэйли предположил, что когда Мандельштам переиздавал «Сумерки свободы» в 1928 году, он удалил два упоминания о «советской ночи» «в интересах секретности и сокрытия». Гиффорд утверждал, что поэт, утверждавший, что «классическая поэзия — это поэзия революции», стремился к «изменению преемственности», к форме повторения, в которой «форма значит меньше, чем импульс». Для тех, кто читал мандельштамовское понимание культуры не просто как сожаление о прошлом, а как расширение, это давало взгляд на историю как на динамическое изменение, которое не могло быть исключено из поэзии и, во всяком случае, было ее собственным предметом.Шеймас Хини напоминает нам, что эссе Мандельштама «Гуманизм и современность», опубликованное в 1923 г. в берлинской эмигрантской газете «Накануне» («Накануне»), выражало надежду на послевоенное урегулирование; возможно, что Мандельштам притворялся храбрым. Хотя Хини признает, что в ретроспективе произведение «приобретает трагический и иронический оттенок», он допускает возможность того, что Мандельштам, амбивалентный или одураченный, питал оптимистический взгляд на революцию, опасаясь и надеясь, что крайности будут обращены вспять, а приверженность социалистического идеала можно было бы достичь без большевистской диктатуры.

Именно потому, что такие читатели осознают, как трудно расшифровать политические намерения на таком расстоянии, они воздерживаются от придания ценности моральному нарративу, определяющему четкие намерения. Рецензируя книгу Хини «Возмездие поэзии», редакционная статья в PN Review (1990) называет его «любимого Мандельштама» одним из избранных поэтов, «показывающих, как существование поэзии на уровне искусства связано с нашим существованием как десятками общества — как это применимо в настоящем». И все же эта точка зрения более коммунитаристская, чем политическая или идеологическая; во всяком случае, он поддерживает более агрессивный отход от какой-либо партийной программы, утверждая, что

не должно быть никакой разницы между «художественным пространством» (в отличие от пространства политического) Мандельштама и Сиднея, Герберта и Бишопа; различия заключаются в случаях, на которые реагируют поэты, в силе и доблести достигнутого артефакта, в полноте или иной степени преображения посредством слов.

Эта тенденция может также отражать доминирующий левый уклон в политике британского литературного истеблишмента. Только такой откровенно правый антикоммунист, как А. Л. Роуз, доказывает исключение из правил, видя в Мандельштаме жертву марксизма, «марксизма, дошедшего до берегов Англии».

Из того, что Мандельштама следует ценить прежде всего как мастера стихового языка, следовали другие выводы. Считалось, что его преследовали и маргинализировали, потому что он следовал своей склонности к эстетическому, а не политическому искусству.Готовность признать моральный аспект его стихов и поведения сдерживалась страхом, что политическое заявление исказит смысл его стихов и затмит его поэтическое величие. Таким образом, даже с самого начала такой поэт, как Джеффри Хилл, живо воспринимающий поэзию как свидетельство и совесть, делает поэму «Федра» («Федра») из Тристии пробным камнем. В этой связи Хилл и многие другие с должным уважением относятся к мемуарам Надежды Мандельштам (которые были инсценированы и инсценированы в 1983 году), но хотят дистанцировать ее показания от самих стихов.

Поскольку Мандельштам приобрел читательскую аудиторию и собственный профиль, дискуссии о Надежде Яковлевне и Мандельштаме в британском контексте, как правило, ведутся раздельно, рассматривая ее как самостоятельную великую писательницу. Называть его просто жертвой — значит объединять с ним анонимные миллионы, захваченные машиной террора; но читать его на уровне «сучьей стаи» — язвительная фраза Бэйли для публицистики, сосредоточенной на бытовых подробностях и банальных бытовых ссорах, — по его мнению, не было большим дополнением к притязаниям его искусства.Мы видим, что явное нежелание делать героические заявления или увековечивать линию о том, что Мандельштам был юродивым, вытекало из отвращения к морализаторству в отношении поэзии. Большинство считает эпиграмму Сталина ошибкой, а не преднамеренно самоубийственной, хотя, восхваляемая как «смелая и блестящая», она служит краеугольным камнем защиты поэтической свободы слова. Дональд Рэйфилд, необычайно позиционируемый как ученый и одаренный литературный журналист, идет против течения, утверждая, что с 1910 года Мандельштам рвался на борьбу с государством и что его антисталинизм вырос из антипатии к абсолютным режимам.Для Гиффорда карьеры Паунда и Маяковского явились двумя наиболее поучительными контрпримерами политических поэтов Мандельштаму как поэту чистого искусства, так и поэту совести. Он цитирует изречение Цветаевой о том, что «Маяковский не прощает бессилия», в этом смысле их предательство искусства ради политических программ означает потерю морального компаса, который, будь то трагедия или фарс, означал, что каждый писатель утратил некоторую степень уважения в потомство. В соответствии с этим аргументом поэзия, испорченная политическим заблуждением или принципом, теряет свой авторитет, потому что она не предлагает внешней перспективы и, следовательно, не может восприниматься слишком серьезно как критическое суждение об эпохе.Есть грехи совершения, а также неправильного суждения. Откровенно антидемократическая позиция Паунда в восхвалении Муссолини, его презрение к народу выглядят предосудительными в сопоставлении с солидарностью Мандельштама с массами, его отчуждением от литературной жизни. Как говорит Гиффорд, когда многое из Паунда за пределами «Пизанских песней» и многое из Маяковского противопоставляется «Реквиему» Ахматовой и «Воронежским стихам» Мандельштама, они выглядят скорее маргинальными, чем центральными утверждениями, сделанными на полях.Такой подход не преувеличивает героизм; во всяком случае, он направлен на то, чтобы закрепить его в приверженности литературе и языку, которые были преданы и скомпрометированы временем.

Подобные взгляды близки к пониманию Мандельштама как исключительного, но и исключительно рационального, показанному одним из самых проницательных современных ему комментаторов. Для Лидии Гинзбург, которая в 1930-е годы ограничивала свои самые проницательные работы о Мандельштаме блокнотами, в творческой психологии и этосе Мандельштама действовали две силы.Способность писать стихи, даже вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения, была органической частью его личности, определявшей его как подлинного поэта в высшем экзистенциальном смысле. Дерек Уолкотт в написанном для Бродского стихотворении «Лес Европы» прославляет «божественную лихорадку» Осипа Мандельштама («огонь, чье сияние согревает нам руки, Иосиф»). Гинзбург, Хилл и Уолкотт, среди прочих, поддерживали представление о Мандельштаме как о сознательном и достойном человеке, несмотря на то, что он попал в ловушку истории и обстоятельств.Перед лицом политической изоляции и одиночества этическая ценность Мандельштама в этой кумулятивной тенденции заключается в честной отзывчивости к времени; и в заключении, что он остался верен себе по обдуманному решению. Все приверженцы парадигмы «благородной жертвы» близки, но проводимые ими различия указывают на существенное и, возможно, фундаментальное расхождение во мнениях. Это представление о Мандельштаме как об умном человеке — не просто поэтическое отождествление с супер-эго его вдовы — бросает вызов совершенно другому портрету Мандельштама, сформированному более широкой идеей о том, как должны вести себя поэты, как о «дурацкой фигуре», последнее воплощение романтического идеала поэта как полубезумного мечтателя.Совсем недавно Григорий Кружков выразил свое возмущение модой говорить о Мандельштаме как о «странном человечке или городском сумасшедшем», назвав памятник ему в Воронеже гротескным произведением иконографии, памятником искаженному образу.

Хотя англо-ирландское восприятие Мандельштама расходится с тенденцией, наблюдаемой Г. С. Смитом, несомненно верно, что биография могла бы быть неотразимым нарративным средством, когда она служила идеологическим целям. Питер Франс выразил обеспокоенность тем, что поклонение героям затмило репутацию Мандельштама, отметив, что «великолепные мемуары Надежды Мандельштам, вероятно, гораздо больше понравились англоязычной публике, чем поэзия ее мужа, хотя это и было их смыслом существования». .Эта реакция, кажется, передает предупреждение с британской точки зрения о феномене рецепции Мандельштама американскими читателями. Изречение Смита о «жизнях, а не линиях» больше подтверждается американской частью уравнения. Восприятие американцев, как это можно проследить на страницах Paris Review, New York Times и NYRB, более монолитно. Это история одного поэтического Давида против советского Голиафа или притча об антагонизме времен холодной войны массового коллективизированного государства и бесчеловечной машины убийства против западной либеральной демократии, в которой людей не убивают за их формальный выбор и любовь к искусству. .Грубо говоря, но есть такой взгляд на Мандельштама, который согласуется с антисоветской позицией истеблишмента культуры тех лет.

В отличие от более аполитичной английской точки зрения, американская рецепция почти всегда начиналась в конце жизни Мандельштама, прочно ассоциируясь с антитоталитарными ценностями и героическим сопротивлением. Хотя он так и не стал представителем антикоммунизма, знаменитость его вдовы отбрасывала длинную тень. С начала 1960-х и примерно до 1981 года Мандельштам как жертва затмевал Мандельштама-поэта.Подборка десяти стихотворений в переводе, сделанная Ольгой Карлайл и Робертом (полностью ненавидимая Надеждой Мандельштам за их переписывание), опубликованная в декабре 1965 года, стала знаковой, одной из первых, появившихся на английском языке. NYRB, возможно, главный авторитетный литературный и культурный журнал того времени, поставил Мандельштама на первое место в качестве статьи на обложке и темы трех рассказов. Нельзя было найти более авторитетного и страстного защитника, чем в блестящем эссе Исайи Берлина, представленном в начале, а за переводами последовали мемуары Ахматовой.Берлин, Ахматова и, прежде всего, Роберт Лоуэлл создали самую мощную тройку, которую только можно себе представить, включив в канон мировой литературы забытого поэта из-за пределов его родины и языка. Но с самого начала и еще до нашумевшей публикации воспоминаний Надежды Мандельштам в 1970 году биографическое повествование окрашивает литературный образ. Лоуэлл и Карлайл отметили, что эти стихи были «одними из последних, написанных Осипом Мандельштаммом [так в оригинале], [и] написанными в апокалиптические дни великих сталинских чисток в тридцатых годах».В набор вошли варианты «Сохрани мою речь», «Нет, не сприатация мне от великой муры», эпиграммы Сталина (сказана в ноты, послужившие причиной ареста Мандельштама), «Мы с тобой на кухне посидим», два стихотворения («День стоял о пяти головах»; «От сырой простыни говорящей») как две части одной лирики под названием «Чапаев». Лоуэлл придумал и прикрепил названия, в том числе «Будущее» в качестве рубрики над «Не мучинистой бабочкойу белой» («Мое тело, все, что я позаимствовал у земли»).Это было последнее стихотворение, выбранное Лоуэллом и Карлайлом, которые видят в нем послание русского поэта тем более поздним читателям, которые станут его последними товарищами. Лоуэлл и Карлайл подчеркивали Мандельштама как изолированного изгоя тоталитаризма задолго до того, как парнасский поэт Камень появился на американских поэтических радарах. Это была тенденция, которую NYRB помог установить и увековечить. Их профиль предвосхитил волну аплодисментов, последовавшую за публикацией первого тома воспоминаний Надежды Мандельштам в начале 1970-х годов.В рецензии на книгу «Надежда против надежды» Кристофер Леманн-Хаупт, главный книжный критик «Нью-Йорк Таймс», приветствовал моральное мужество автора. Но что он нашел самым замечательным, так это «сама мысль о том, что человека могут преследовать за то, что он пишет стихотворение».

На страницах NYRB 1970-х годов мы видим два отдельных импульса, разных по происхождению, но дополняющих друг друга и совместимых. Работа Кларенса Брауна закрепила академическую печать на репутации Мандельштама как поэта, продолжая то, на чем остановился Поджоли, и убедительно подтверждая его притязания на потомство.Однако эта литературная оценка была подчинена роли поэта-мученика, которая соответствовала жестко антисоветской и явно продиссидентской редакционной направленности NYRB, справедливо прославлявшего разрушительные достижения своей вдовы. В совместной статье Брауна и Надежды Мандельштам, опубликованной в октябре 1970 года, был напечатан отчет о телефонном разговоре Сталина и Пастернака о Мандельштаме. В нем рассказывается история, анонимно опубликованная в 1958 году в The New Reasoner, версии, написанной Д. П. Костелло.Вероятно, никогда не было никаких сомнений в том, что поэзия имеет большое значение для русских — аспект советской жизни, привлекавший западных культурных комментаторов, особенно левых. Михаил Игнатьев близок к тому, чтобы представить угнетение как идеальное творческое состояние. Он озвучивает, может быть, неожиданно, ностальгию по мужеству и отваге, порожденным угнетением:

Если сейчас оглянуться назад, то история Сталина-Мандельштама, как бы она ни была ужасна, не может не будить некую сомнительную ностальгию. На протяжении столетий цензура была выражением почтения, которое западное государство оказывало единственной силе, стоявшей на пути государства, — силе слова.Диктатура уважала это слово, хотя и заставляла его замолчать. Свободы, последовавшие за отменой цензуры в России и на Западе, кажутся безрадостными: слово потеряло свою силу.

В этом отношении судьба Мандельштама выглядела образцовой сказкой. Что делает такой лоск терпимым, если это так, так это тот факт, что читатели считали его санкционированным не только хранителем его наследия, но и самим поэтом. Надежда Мандельштам в своих мемуарах приписывает мужу ремарку, широко воспроизведенную после их англоязычной публикации: «Зачем вы жалуетесь?… Поэзию уважают только в этой стране — за нее убивают.Нет места, где за это убивают больше людей».

Безусловно, связь между вдохновением и политическими репрессиями можно оспорить. Что было захватывающим и могло бы стать эмоциональным доказательством утверждения о том, что поэзия была вопросом жизни и смерти, так это драма жизни Мандельштамов в 1930-х годах, когда стали доступны доказательства: игроки были Пастернак, сам жертва, Бухарин , Сталин и Надежда Мандельштам, которые пересказали эту историю на основе того, что ей рассказал Пастернак.Эта версия была направлена ​​​​на исправление многих фундаментальных заблуждений о событиях; она была написана в 1965 году, и тот факт, что она была опубликована за границей целых пять лет, сам по себе был маленькой деталью, рассказывающей историю о героизме и эффективности «железного занавеса». Как писал Браун, «телефонный звонок Сталина Пастернаку в тот летний вечер 1934 года, вероятно, в определенных кругах стал самым прославленным использованием этого инструмента с тех пор, как Александр Грэм Белл спросил своего помощника, что сотворил Бог».Это было опрометчиво в контексте политики холодной войны, и это определило форму репутации Мандельштама среди этой влиятельной читательской аудитории. Владимир Набоков, сладко прославивший в 1930-е годы дореволюционного Мандельштама в «Даре», в интервью «Парижскому обозрению» (1967) выразил понятный на этом фоне скептицизм: «Сегодня сквозь призму трагическая судьба, поэзия Мандельштама кажется больше, чем она есть на самом деле». Столичная литературная база, определяемая цитируемыми здесь журналами, продолжает относиться к Мандельштаму в первую очередь из-за его политической ценности и статуса мученика.Напротив, в американских университетах все активнее развивались мандельштамовские исследования как раздел русской поэтики. Тем не менее обсуждение политических и моральных последствий сочинений Мандельштама было фактически табу в области, где доминировали структуралистские подходы.

Создание более цельного образа Мандельштама ждало появления новых переводов, таких как предложенные Брауном и Мервином, а затем версии Каменя Трейси. Тем не менее, первоначальный образ мученика надежно сохранился до 2000-х годов.Например, многочисленные статьи в New York Times Book Review, охватывающие все, от автобиографии Майи Плисецкой до культурно-исторической литературы Орландо Файджеса, часто ложно ссылаются на «мрачную судьбу» Мандельштама. Его имя стало нарицательным для некой образцовой судьбы. 30 сентября 2001 года Марго Джефферсон включила Мандельштама вместе с Томом Клэнси, Робертом Ладлумом и Дорис Лессинг в качестве автора одного из «текстов нашего времени» после 11 сентября для Камен. Перевод «Пусть имена цветущих городов», ошибочно датированный 1917 годом (а не 1914 годом), закрепляет его актуальность как поэта для осажденного города.В 2010 году Майкл Скаммелл утверждал, что гениальность Мандельштама, Ахматовой и Пастернака была продуктом русской философской и литературной традиции, а не политическим давлением. В журналистской критике это утверждение было скорее исключением, чем правилом.

Восприятие Мандельштама и история принятия его в канон великих европейских писателей произошли на линии разлома между американским и британским литературным и академическим истеблишментами по поводу представления о его виктимизации как факторе, определившем его репутацию.Если примерно с 1981 года такие чемпионы, как Хини и Бродский, возможно, шли напролом, чтобы утвердить репутацию Мандельштама, то теперь кажется очевидным, что по крайней мере в США, начиная с середины 1960-х годов, мартирология обогнала искусство Мандельштама. Нацелившись не только на академическую стипендию Мандельштама, которую он публично пренебрегал, Бродский нацелился на предпочтение жизней, чем строк. Степень, в которой «Мандельштам» стал диссидентским брендом, достигла степени анекдотического абсурда в 1991 году, когда Ассоциация современного языка отклонила предложение о создании комиссии по Мандельштаму на своем ежегодном съезде.Основания для отказа касались неприемлемости дискуссий, построенных вокруг отдельных авторов, что считалось немодным в тот момент, когда смерть автора как теоретическая предпосылка была убедительна, по крайней мере для некоторых. Однако в качестве уступки комитет признал, что Мандельштам был довольно особым случаем, учитывая его судьбу, и был готов разрешить группу по Мандельштаму и Нельсону Манделе.

Неканонический Мандельштам

В англо-американском контексте поэзия, написанная до 1926 г., представляла собой канонического Мандельштама.В начале 1990-х годов, почти через тридцать лет после рассуждений Поджоли о несовершенных изданиях, через два десятилетия после исследования Бейнса и через десять лет после того, как Питер Франс сделал обзор позднего Мандельштама в своей книжной главе, стало доходить до нас сообщение о другом поэте. . Фома видел и в Ахматовой, и в Мандельштаме «новые эталоны поэтической строгости и «жесткости» выживания», а также обнаружил большую уравновешенность в истории, чем можно было найти у Блока, и, возможно, некоторую степень фатализма.Эту идею поэтического хладнокровия впоследствии подхватил Хини, который говорил о «здравом смысле ремесленника» и сгруппировал Мандельштама с другими поэтами (в частности, с Рильке в его лекции «Звуки поэзии»), чьи стихи всегда имеют корни. в реальной жизни, чье искусство не существует для своих собственных герметических целей. Это ощущение Мандельштама как поэта-эмпирика, одновременно противоречащего советской жизни, но все же входящего в нее, усилилось с публикацией более позднего Мандельштама в оригинале и в переводе.

Критическая оценка стихотворений встретила сопротивление трех избирателей.По целому ряду причин, которые невозможно здесь обсудить, научные методы, разработанные для анализа более ранних стихов, мало продвинулись вперед в отношении более поздних произведений, которые, по мнению некоторых преданных, представляли собой трудность, граничащую с безумием. Англоязычным читателям, любящим модернистского поэта классических архетипов, было трудно идентифицировать и отождествлять со зрелыми голосами Мандельштама и меняющейся поэтикой. И, наконец, у сторонников того, что я бы назвал «школой нравственной доблести», были серьезные опасения по поводу стихов на советские и национальные темы, особенно скандальной «Оды».

Привязанность к канонической репутации Мандельштама, определяемой, прежде всего, его ранними работами, была всепроникающей, подкрепляемой еще и чувством поэтической осторожности читателей, ограничивавшихся чтением его в переводе. Фрэнк Кермоуд рассматривал динамику формирования канона как вопрос эстетического выбора, основанного на удовольствии от перемен. И наоборот, изменение канонического может вызвать недовольство изменением. Отрицательная реакция отчасти отражала враждебность к переводам Ричарда и Элизабет Маккейн, которые выглядели потекстово более проблематичными, чем версии тех же стихов, созданные такими людьми, как Браун и Мервин, которые, к добру или к худу, вероятно, создал единый последовательный стиль Мандельштама.Раньше доля поздних, трудных стихов и знакомых, более ранних стихов оставалась относительно небольшой в антологиях, тогда как теперь существовало большее количество текстов, о тональности которых было трудно судить, моральная устойчивость которых уже не выглядела абсолютной. Несовершенное состояние текстов, отражающее отсутствие надежных русскоязычных изданий (на что важно обратить внимание Бейнса), усугублялось крайне неустойчивым качеством переводов. Не чуждый трудной поэзии, Джон Пиллинг, писавший для PN Review, беспокоился о том, не сделал ли перевод стихотворения «Воронежские тетради» более неуловимыми, чем они могли бы быть на самом деле, но также выражал чувство лишения, вызванное стихотворениями, которые казались только наполовину законченными, письмо, которому не хватало уравновешенности и законченности, присущих Мандельштаму.Сопротивление эмпирическому поэту или позднему стилю — это проявление фамильярности с писателем, которого английский поэтический истеблишмент считал хорошо знакомым. Даже стихи, усвоенные русскими как классика, такие как московские поэмы «К немецкой речи» («К немецкому языку»), «Стихи о русской поэзии» («Стихи о русской поэзии»), на английском языке вызывали чувство «недоумение и восторг от того, что мне дарована такая близость с изменчивой лабораторией мандельштамовской чувствительности».Прием неравномерно моргает. Пиллинг, например, более позитивно оценивает вторую из «Воронежских тетрад», в которой «большинство читателей будут искать утонченность, которая ассоциируется у них с Мандельштамом, хотя она по своему характеру отличается от той, которую можно найти в поэзии до 1925 года». ‘. Тем не менее, в 1991 году Пиллинг явно с трудом преодолевал чувство отчужденности от поэта, чье главное достижение состояло в том, чтобы сохранить нетронутыми в лирике Тристии как мировую культуру, так и это стремление к мировой культуре, в то время как фрагментация этой культуры с ее неудобным сплавлением советских в поздних стихах смущает.Напротив, в статье, опубликованной в TLS пятью годами позже, поэт Лахлан Маккиннон, язвительно отзываясь о переводах, поддерживающих мнение, что Мандельштам впал в истерику, явно чувствовал, что пора хвататься за крапиву и признать, что Мандель «Поэзия Штама была «заведомо сложной», «аллюзивной, эллиптической и глубоко внимательной как к акустике, так и к этимологии своего собственного языка способами, которые не поддаются переводу». Этот осторожный отход от первых впечатлений от позднего стиля, возможно искаженного переводом, был положительным шагом.Более того, Маккиннон не связывает эту трудность поздней лирики с биографическими обстоятельствами — он отмечает, что стихи «обвешаны легендой», — но вместо этого приводит мнение Бродского о том, что в более поздних стихотворениях, особенно в «Стихи о неизвестном солдате», мы стать свидетелем «невероятного психического ускорения». Для Маккиннона появление позднего стиля Мандельштама было моментом, чтобы прославить «невероятно великого поэта, возможно, величайшего в нашем столетии». К концу 1990-х годов настал момент для корректировки его репутации, если не для полноценного пересмотра ее в контексте всего его творчества, а также для более беспристрастного рассмотрения беспристрастности мемуаров Надежды Мандельштам.Исчезновение авторитетов старшего поколения, в том числе Бродского, и подъем культурологии остановили новую динамику в переоценке Мандельштама.

Для всех групп читателей, инвестировавших в Мандельштама как в поэта определенного типа, едва ли не величайшим испытанием и лакмусовой бумажкой общепринятого мнения были попытки понять «Оду». С момента публикации в 1975 году «Ода» продолжает вызывать ужас. Среди мандельштамоведов это почти запретная зона, ядовитое поле боя.В 1981 году Хини мудро догадался, что любая попытка описать компромиссную политику Мандельштама как принципиальную, а не отчаянную, вызовет разногласия среди его читателей. Никто не должен недооценивать степень, в которой по причинам, которые остаются загадочными и должны быть в некоторой степени обусловлены культурой, некоторые вопросы вызывают почти элементарные эмоции, а не принципиальные дебаты. Во многих высказываниях о жизни и судьбе Мандельштама различия в акцентах и ​​лексике артикулируют два полюса мнений.Разделение касается степени соучастия и осознания Мандельштамом собственной позиции и, следовательно, степени, в которой результат был результатом героического неповиновения или слепоты. Другими словами, Мандельштам — мученик или, подобно Пастернаку и Хлебникову, пример поэта-юродивого?

Как раз в тот момент, когда интерес к сталинским стихам, эпиграммам и оде стал вызывать споры и настоящие споры в англо-американских кругах, мы видим решительное сопротивление среди закоренелых мандельштамоведов (специалистов по Мандельштаму) 1980-е годы, чтобы обдумать место этих стихов в его творчестве и оценить их влияние на его репутацию.На лондонской конференции Гаспаров высказал мнение, что можно еще многое сказать как об эпиграмме и оде Сталина, так и о намерениях Мандельштама, но время еще не пришло. Даже предположение о том, что критики могут обсуждать намерения, а не перечислять намеки, вызвало разногласия и открытую враждебность среди участников дискуссии, как это зафиксировано в опубликованной стенограмме мероприятия. Поучительные, хотя и неполные, замечания Гаспарова признавали, что никто не был готов столкнуться с возможностью того, что политика Мандельштама была более сложной, чем допускала школа «нравственной доблести».Сославшись на то, что такое обсуждение причинит значительную боль, он сократил свои замечания. Ценность его вмешательства заключалась в сильном предположении, что было бы упрощением рассматривать «ода» как табуированную тему, потому что это был трусливый или отчаянный акт подчинения. Вместо этого он сделал еще один шаг, намекнув, что Мандельштам, возможно, изо всех сил пытался сохранить веру в некоторые формы социализма. Вторым выступавшим на эту тему был Бродский, который на протяжении всего заседания придерживался последовательно скептического отношения к мандельштамовским исследованиям, в какой-то момент обвинив ученых в том, что они просто упускают из виду поэзию и не обращают внимания на то, как работало искусство Мандельштама, потому что одержимость подтекстовыми источниками полностью ослепила его к элементарным вопросам критического чтения.В 1980-х и 1990-х годах внимательное прочтение Бродским большого круга русских, английских и американских поэтов сделало его высоко оцененным возрожденцем искусства внимательного чтения в новом критическом стиле, и он явно смутно видел разрыв между его стиль интерпретации и критическая школа, которая, по его мнению, неправильно понимала, как пишется поэзия и что она означает, и не могла оценить ее истинную силу. У него были союзники, такие как редактор PN Review, который поддерживал аналогичное кредо Хини, что только через близкое знакомство с поэтическим языком и формой читатели смогут ощутить живой центр стихов и что «вопросы выразительных форм и дикции, темы […] ведут к более широким вопросам, которые бесстрашный читатель мог бы назвать «моральными».Среди упомянутых поэтов были Хилл, Ч. Х. Сиссон и Дэви, но Мандельштам снова дает наиболее сложные примеры напряженного узла между моралью и поэтикой. Ученые мужи неоднократно приводят (и неверно цитируют) изречение Мандельштама, как и Ахматовой, что только в России к поэзии относятся серьезно, потому что только Россия действительно преследует своих поэтов. На встрече в Лондоне Бродский высказал свое мнение, что «Ода» — одно из величайших стихотворений Мандельштама и одно из величайших антисталинских высказываний, когда-либо написанных, гораздо более разрушительное, чем пресловутая эпиграмма.Это заявление отличалось силой и показной извращенностью — а авторитет и убежденность Бродского были слишком внушительны, чтобы оспаривать — чтобы повергнуть группу в ошеломленное молчание (после едких перепалок между членами аудитории, также записанных).

По англо-американскую сторону баррикад другие страстные пожизненные защитники Мандельштама боролись за этот вопрос, правильно осознавая, что совокупность свидетельств биографии и психологии, исторических обстоятельств и самих текстов открыла поздние политические стихи для несколько чтений, все тревожные, но по разным причинам.Дж. М. Кутзи читает «Оду» не как униженное самоуничижение, а как подлинную хвалебную оду, написанную подчеркнуто в условном времени, страховку пари, пытающуюся, с одной стороны, отдать ритуальную дань жанру и, с другой стороны, сохранять позицию совершенно противоречивой иронии. Такая интерпретация, я бы сказал, имплицитно объединяет Мандельштама с такими, как другие русские поэты, такие как Гаврила Державин и Пушкин, готовые произносить риторические хвалебные заявления, которые несут риск морального компромисса в надежде на политический прорыв.Хотя эта точка зрения не соответствует убедительному аргументу Бродского о пародийности и смертоносной ниспровергаемости «Оды», она отстаивает необходимость начинать со строк и читать стихотворение как сложное словесное высказывание, а не начинать с жизни и работы внутрь себя. По крайней мере, для одного рецензента эссе Кутзи его объяснение — или искупление — было недостаточным, чтобы вызвать моральное жало акта компромисса, «отчаянной стратегии», используемой для «сфабрикования тела оды без фактического проживания в нем».Дэви, любитель Мандельштама и один из первых знатоков английского языка, впервые прочитал это стихотворение, рецензируя научную монографию Грегори Фрейдина «Пальто многих цветов». Разочаровавшись в «Оде», он публично раскритиковал Мандельштама и заявил, что потерял к нему всякое уважение. Крайняя реакция выдающегося исследователя Паунда, опытного читателя сложных поэтических утверждений и риторики, — это разочарование, обратно пропорциональное прежнему поклонению героям. Это дает понять, что когда-то Мандельштама считали политическим поэтом, отношение к нему как к поэту, оставшемуся этичным, потому что его творчество было неполитическим, было предпосылкой, которая могла быть подвергнута сомнению.Валентина Полухина в письме в ТЛС ранее вдалбливала сообщение о том, что «из классических образцовых жизней Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой» мы все должны знать, «что степень неблагополучия поэта в России почти всегда прямо зависит от его или ее нонконформизма».

Для Дэви фрейдиновское прочтение Мандельштама как кенотического поэта не могло быть примирено с «Одой» как актом самоуничижения. Мандельштам, чье искусство он лелеял за его жизнелюбие, чей образ он преклонялся как жертва невольного страдания, должен был лишиться своей нравственной высоты и актуальности.Приговор, выносимый Дэви Мандельштаму как харизматичному поэту-самоотверженцу, чьи восхваления Сталина он расценивает как предательство, есть отвращение и изгнание. Этот выдающийся пожизненный защитник дела русских поэтов и русской поэзии запоздало восстает против того, что он на тех же страницах называет «надуванием», которым «поклонники» вложили жизнь русских поэтов, и не видит больше смысла в чтении их строк. Мандельштам «не может так легко браться за образец англоязычными поэтами», и Дэви в своем разочаровании предупреждает, что мы должны быть «благоразумно ошарашены тем, как русская интеллигенция до и после революции относилась к своим поэтам (а также к своим музыканты, особенно Александр Скрябин) привилегии мистагога, мудреца и козла отпущения».Возмущение резко контрастирует с отказом говорить о стихотворении «Сталин», которым отмечена Лондонская конференция 1991 года, за исключением того, что Бродский прочёл его как крайне подрывное произведение и среди величайших стихотворений Мандельштама. Дэви был не единственным, кто нашел в одном случае разочарования причины пересмотреть уравнение жизни и линий, а также потенциальную цену правильного понимания поэзии как таковой. Имя Мандельштама, скорее всего, и дальше будет использоваться в качестве условного обозначения жертвы тоталитарной идеологии и репрессий — и зачислено в ряды стойких антикоммунистов.На другом конце спектра, на русском языке, но все еще по эту сторону исчезнувшего железного занавеса, поэт Владимир Гандельсман читал «Оду» как экспериментальное произведение, дерзкое заявление о поэтической свободе, почти оторванное от аспектов политическое содержание и риск. Но форум для этого типа ссылок, возможно, решительно сместился в область популярной литературы. Мандельштама справедливо продолжают считать поэтом, пожираемым «эпохой волкодава», которую он так странно назвал. Теперь знаменосцами этой точки зрения являются коммерческие писатели, такие как Лоран Бине, чей роман 2011 года о Рейнхарде Гейдрихе, HHhH, снабжен эпиграфом из «Век» («Век»).Издание историка Энтони Бивора военной журналистики Василия Гроссмана начинается аналогичным образом, в то время как в «Сталинской эпиграмме» Роберта Литтелла 2010 года Мандельштам встречается лицом к лицу с самим Сталиным. К 2005 году этот антагонизм к поэзии, ценность которого необходимо проверять историями о преследованиях и посягательствах на неприкосновенность, перерос в то, что было названо «синдромом Мандельштама» — упрекающим ярлыком влияния восточноевропейской поэзии на мировую общественность. умы и сердца своих читателей. Это говорит о том, что склонность к линиям, а не к жизням, позиция, которую я описал как отправную точку в предыдущем цикле оценки, наконец начала проявляться в более глобализированном литературном поле, простирающемся за пределы границ.

Код: Мандельштам дома

Об исчезновении Мандельштама с печатных страниц в России имеется множество. В интервью «Парижскому обозрению» 1982 года Бродский сказал, что Мандельштаму было

года.

до сих пор в значительной степени не опубликован и не услышан – в критике и даже в частных беседах, кроме друзей, кроме моего круга, так сказать. Общие сведения о нем крайне ограничены, если вообще есть. Я помню влияние его стихов на меня. Он все еще там.Читая, иногда теряюсь.

На основе представленной здесь документальной рецепции, убедительно свидетельствующей о том, что писатель прочно вошел в канон переводимых европейских поэтов, этот отчаянный взрыв разочарования Бродского выразил транскультурный разрыв между признанием дома и за границей. А между тем русские разговоры о Мандельштаме шли, тексты ходили, шло незримое накопление внимания. Приложить руку к его спасению из забвения — это скорее вопрос несвязанных точек на временной шкале, чем постоянный эффект снежного кома, который мы наблюдаем на Западе.Наступает момент, когда, как он предсказывал в знаменитом письме Юрию Тынянову 1937 года, Мандельштам, скромно подводя итог своей поэтической жизни как смеси «важного и тривиального», заключал, что через двадцать пять лет « наталкиваясь на русскую поэзию (или «покрывая коркой», поскольку употребляемый им глагол может означать и то, и другое), он чувствовал, что «стихи мои скоро вольются в нее и растворятся в ней, что-то изменив в ее строении и композиции». Загробная жизнь Мандельштама за границей сделала его канонической фигурой в Америке и Великобритании еще до того, как это предсказание сбылось на русском языке.Его статус классика русского канона, возможно, является разворачивающейся историей, хотя предсказанная им химическая реакция теперь кажется необратимой. Если на самом деле это кажется скорее вопросом алхимии, чем логики истории литературы, то это, очевидно, потому, что политические обстоятельства в Советской России препятствовали формированию критического консенсуса до 1990-х годов.

Хрущевская оттепель была слишком короткой, чтобы принести более чем ограниченную пользу восстановлению творчества Мандельштама, особенно его неопубликованных поздних стихов.Однако в 1965 году состоялись первые за тридцать два года публичные чтения его стихов в Московском университете. Среди участников были не только современники-ветераны, такие как Корней Чуковский и Илья Эренбург, но и еще неопубликованный зэк Варлаам Шаламов, читавший Мандельштама в подпольных рукописных копиях. Надежда Мандельштам, наконец, почувствовала, что настало время опубликовать новые издания, основанные на обширном архиве, который она так замечательно сохранила на протяжении всего советского периода.Но весьма существенные текстуальные проблемы явились серьезным испытанием для редакторских способностей Николая Харджиева, чье несовершенное издание «Поэтической библиотеки» (1973; 1974) появилось много позже окончания «оттепели» и было быстро отозвано как политическая ошибка, а эмигрантская пресса подвергла критике текстологически ненадежным. В результате продолжали циркулировать только рукописные или самиздатские экземпляры, что делало вопрос о восприятии Мандельштама в позднесоветской России предметом случайного интереса. Детская писательница и поэтесса Марина Бородицкая (род.1954) отмечает, что Мандельштам, последний из великих поэтов Серебряного века, ставший доступным, потому что он был «самым запретным», затмил в ее привязанностях Пастернака и Ахматову, и что многочисленные стихи из «Тристии» легко запоминались радиослушателями даже в студенческие годы. время, когда его имя было еще непечатным. Григорий Кружков, поэт и одаренный переводчик английской поэзии, открыл для себя стихи Мандельштама только в конце 1970-х годов и стал видеть в нем равного Пастернаку, обоих классиков, достойных стоять рядом с Пушкиным и Евгением Баратынским, вместе с тем, если немного впереди другие любимые поэты, такие как Блок, Георгий Иванов и Ахматова.

Спустя поколение феномен Мандельштама как тихо воспринимаемого откровения повторяется, его читательская база и место в каноне растет вне официальной литературы с нуля, почти читатель за читателем. Поэт и академик Мария Фаликман впервые прочитала некоторые из поздних и трудных стихотворений Мандельштама, и ее смутили ритмические нарушения (тема научной дискуссии Ю. Д. Левина примерно в то же время). Публикация воспоминаний Надежды Мандельштам с цитатами из стихов Мандельштама расширила ее кругозор до более полного круга стихов и изменений в его поэтическом видении и технике.Вернувшись к более раннему стиху, когда тексты стали доступны в период перестройки, Фаликман начала понимать экспериментальный характер своей более поздней лирики и признавать его влияние на ее собственную поэзию.

Публичные мероприятия лишь формализовали и, возможно, расширили истину, скрытую от далеких защитников вроде Бродского. А именно, что после реабилитации в 1956 году Мандельштам неуклонно привлекал интерес нового поколения читателей поэзии, несмотря на огромные препятствия, с которыми они сталкивались, в том числе и отсутствие звуковых изданий.К празднованию столетия Мандельштама в Москве в 1991 году запрещённый поэт стал каноничным ещё до того, как большинство его произведений удалось опубликовать на родине. Однако всякому, кто присутствовал на этом конкретном мероприятии, было бы совершенно ясно, что среди большого образованного класса русских-москвичей и других Мандельштам уже был классической и очень любимой фигурой; он был в умах и на языке сотен участников конференции, которые, часто из зала, кормили спикеров строчками из его стихов.С новообретенной свободой перестройки поколение поклонников Мандельштама, такое как Павел Нерлер и Юрий Фрейдин, ответило на очевидный спрос, выпустив новые издания и предприняв решительные усилия, чтобы усвоить западное наследие мандельштамовской науки и поощрять отечественные исследования. В том же году звезда нового поколения Виктор Кривулин представил вступительное эссе к новым английским переводам стихов 1930-х годов, представленным под выдуманным названием «Московские тетради». Менее чем через двадцать лет «Воздух», основанный в 2006 г. и являющийся самым впечатляющим современным журналом для публикации новой поэзии и поэтической критики, взял эпиграфом от Мандельштама, чье имя часто появляется на его страницах как признанный мастер, но также и собеседник современных поэтов.

Подробная реконструкция этой внутренней рецепции Мандельштама, изложенная более последовательно в мемуарах и анекдотах, полагаю, умножила бы приведенные выше реакции в захватывающих подробностях. В то время как такие организации, как Общество Мандельштама (Мандельштамовское общество), использовали анкету для сбора данных о читательской аудитории Мандельштама, включая информацию об их предпочтениях среди его произведений, данные свидетельствуют о том, что его каноническая репутация остается неоспоримой среди литературной элиты в обеих странах. Москва и Санкт-Петербург, соответствующие перестройке, а не вызванные политическими переменами.В постсоветской России Мандельштам молча передавался по наследству как часть воссоздаваемой традиции, потому что его жизнь сделала его морально безупречным, а его стихи продолжали вызывать отклик. В то время как собственное наследие Надежды Мандельштам теперь стало предметом дискуссий, вопросы манипуляции изображениями, которые теперь сопровождают исследования Ахматовой, не нападают на Мандельштама. Даже небольшая выборка веб-сайтов, интервью в поэтических журналах и частная переписка убедительно свидетельствуют о том, что Мандельштам остается центральным и существенным, потому что он одновременно классический и экспериментальный.Считается, что именно эти двойственные качества делают поэта продуктивным вне своего времени. В этом смысле идея канонического приобретает иное измерение, чем чисто историческое значение. В своем манифесте для «Воздуха» редактор Дмитрий Кузьмин красноречиво писал об отношениях между большими и малыми поэтами, а также о том, как историки литературы объясняют второстепенные и третичные пути и даже тупики. Он цитирует Мандельштама как мерило поэтического величия, здравое, но замечательное суждение, если учесть, как мало его поэзия была известна до 1970-х годов.Для сравнения поучительно видеть, как другие поэты, опрошенные «Воздухом», определяют Бродского как классика, великого поэта, который, по словам Алексея Цветкова и Татьяны Щербиной, закрыл традиции, в отличие от Николая Заболоцкого или Мандельштама, которые цитируются как живые источники новой поэзии. Отсылки Мандельштама к пушкинской традиции лирики не маскируют авангардистскую тенденцию, которая заставляет Александра Скидана ассоциировать свою более позднюю поэзию с Велимиром Хлебниковым и Константином Вагиновым.Крупные поэты-критики, такие как Бродский и Ольга Седакова, каждый по-своему предвосхищали тупик, твердо укореняя авторитет поэта в художественном гении. Для Бродского моральный статус писателя мог быть предметом рассмотрения только в том случае, если он зависел от эстетических утверждений и если поэзия формулировала идеи таким образом, чтобы оставаться верным его поэтическим идеалам. Для Седаковой, которая, как и Бродский, восхищается способностью поэта остранять и заставлять нас видеть, великая нравственная устойчивость русской поэзии заключалась не в ее мартирологии, а скорее в ее бегстве к более глубокому пониманию действительности, в котором немногие может соперничать с мандельштамовским «разумом зрения, слуха» (умность самого глаза, слуха).

Можно утверждать, что истинная мера постсоветского восприятия Мандельштама, присутствующая, конечно же, в ныне большом объеме научной, мемуарной литературы и биографии русского Мандельштамоведения, будет заключаться в его влиянии на поэтов и их лирическое письмо — в Другими словами, его вклад в создание нового канона. Между тем, вне виртуальной литературной реальности физические ландшафты теперь изображают Мандельштама и осязаемо свидетельствуют о его новом месте. В ныне известном письме Тынянову, написанном всего за год до его окончательного ареста, Мандельштам заявил, что он не «призрак», а все еще «отбрасывает тень».Как только он стал не-личностью, он, конечно, не был даже тенью, поскольку его сочинения остались неопубликованными, неупомянутыми и неизученными. В постсоветский период акты памяти вернули его в городские пейзажи Петербурга и Москвы, его новое текстовое присутствие в памятниках и фактуре. Подобно Пушкину, чье знаменитое подражание Горацию хвасталось, что его посмертная слава достигнет всех просторов России, изображения Мандельштама существуют почти на обоих концах России. Первый из трех памятников, установленных поэту, находится во Владивостоке, его конечной цели, на улице Гоголя, 41.

В Москве открытие в конце ноября 2008 г. памятника, приуроченного к 70-летию гибели Мандельштама в пересыльном лагере по дороге на Дальний Восток; бюст Мандельштама, созданный по инициативе группы поэта Олега Чухонцева, открыт на улице Забелина, 5. Это место коммуналки, где Мандельштамы часто ночевали у его брата Александра. Бюст на тонкой колонне из черного мрамора — работа скульпторов Дмитрия Шаховского и Елены Мунц.Надписью на нем начальные строки поэмы «За гремучию доблесть грядущих веков». Третья статуя находится в Воронеже, это полноразмерная бронзовая статуя Лазаря Гадаева, открытая в ноябре 2008 года возле дома, где Мандельштамы жили с 1934 по 1937 год. Как и другие изображения, образ поэта фиксирует характерный для него жест запрокидывания головы назад, с закрытыми, как в трансе глазами, позу, отмеченную современниками в воспоминаниях и даже в стихах (Цветаева и др.).Фигура стоит перед красивым камнем, на котором его имя и даты написаны золотыми буквами. В Санкт-Петербурге и Москве установлен ряд исторических табличек с указанием мест жительства поэта. В июне 2009 года под эгидой Мандельштамовского общества Москвы группа выехала в Чердынь, где Мандельштамы находились в ссылке до их перевода в Воронеж, чтобы открыть грифельную табличку на внешней стене больницы. где Мандельштам сломал руку, выпрыгнув из окна.

Рис. 6.1 Мемориальная доска на внешней стене госпиталя в Чердыни. © Эндрю Кан, CC BY 4.0.


славянских языков и литератур | Высшая школа

Целью нашей программы для выпускников является дальнейшее развитие интереса, знаний и научных исследований, касающихся России, славянской Центральной Европы и Евразии, в первую очередь через гуманитарные науки. С этой целью мы призываем наших студентов исследовать новые интеллектуальные пути и подходы, предварительно предоставив им прочную основу русской литературной традиции, знакомство с основными теоретическими школами и возможность проводить исследования за рубежом.(Обратите внимание, что программа по славянскому языкознанию прекращена.)

Программа доктора философии (Ph.D.) рассчитана на пять лет. Студент учится полный рабочий день в резиденции в течение первых двух лет, выбирая курсы как внутри отделения, так и за его пределами. Общие экзамены обычно сдаются в течение первого семестра третьего года обучения. После общих экзаменов индивидуальные программы меняются. Большинство студентов совмещают диссертационные исследования с преподаванием. (Стипендии не зависят от преподавания, но ожидается, что в какой-то момент своей карьеры студенты будут преподавать русский язык на первом курсе, и им настоятельно рекомендуется преподавать принципы на литературных курсах.) Некоторые студенты проводят семестр или год, работая над диссертацией за границей. В идеале это исследование финансируется за счет внешних стипендий, но если такое финансирование недоступно и факультет считает исследование необходимым, для покрытия этих расходов можно использовать университетские стипендии.

В первые годы обучения в аспирантуре студенты используют лето для подготовки к генералам или для дополнительного изучения языка за границей (обычно в России или Восточной Европе). После генералов большинство используют это время для продолжения исследований и написания диссертации.

Поскольку мы стремимся ежегодно принимать на программу только двух студентов, мы можем помочь им разработать программу обучения и разработать траекторию исследований, которая соответствует индивидуальным научным потребностям и интересам. Выбирая из широкого спектра курсов, поступающие студенты организуют свои программы, консультируясь с директором аспирантуры и консультантами факультета.

Выпускные семинары кафедры охватывают исторические периоды (например, русский реализм, символизм, акмеизм, футуризм, советскую и постсоветскую литературу и культуру), конкретных авторов (напр.г., Пушкин, Толстой, Достоевский, Чехов, Цветаева, Пастернак), теоретические подходы к литературе и культуре (например, русская критическая традиция от Белинского до Тартуской школы и Бахтина), основные курсы по развитию литературных жанров и кино (эволюция русской поэтической формы; обзоры русского театрального и изобразительного искусства; теория русского кино).

Анна Айдинян | Кеньон Колледж

Средний русский РУСС 213Y

На этом курсе студенты продолжают изучение языка, концентрируясь на развитии навыков устного общения и письма.Работа на курсе будет включать в себя регулярное изучение новой лексики, обширное чтение и письмо. Мы рассмотрим важные аспекты грамматики, уделяя особое внимание общению в различных контекстах. Студенты познакомятся с большим количеством фактов о русской культуре. Они будут читать отрывки из русской литературы. Этот курс включает обязательные практические занятия с начинающим учителем (AT), которые будут запланированы в начале семестра. Студенты, зачисленные на этот курс, будут автоматически добавлены в RUSS 214Y на весенний семестр.Условие: RUSS 111Y–112Y или эквивалент. Предлагается каждую осень.

Средний русский РУСС 214Y

Во второй половине годового курса основное внимание уделяется чтению аутентичных культурных материалов на русском языке и общению между учениками в различных форматах. Студенты будут работать в группах над аналитическими и творческими письменными заданиями, выступать с презентациями и вести дискуссии на русском языке, развивая свои навыки устного общения и письма.Студенты будут совершенствовать свои навыки восприятия на слух, просматривая шедевры русской анимации и выполняя задания и викторины на их основе. Они будут регулярно изучать новую лексику и важные аспекты грамматики, уделяя особое внимание общению в различных контекстах. Студенты познакомятся с большим количеством фактов о русской культуре и прочитают отрывки из русской литературы девятнадцатого века. Этот курс включает обязательные практические занятия с начинающим учителем (AT), которые будут запланированы в начале семестра.Необходимое условие: RUSS 213Y или эквивалент.

Шедевры русской литературы XIX века в переводе РУСС 221

Основная цель этого курса — познакомить студентов с классическими произведениями в прозе и поэзии русской литературы 19-го и 20-го веков, а также развить их способность обсуждать и анализировать различные жанры и отдельные стили.Лекции и дискуссии будут посвящены произведениям Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого и Чехова. В то время как наш акцент будет сделан на внимательном чтении и анализе отдельных текстов, мы уделим особое внимание развитию реалистической эстетики и особой роли литературы в русском, советском и постсоветском обществе. Хотя этот курс сосредоточен на романе, он исследует различные жанры и их границы: рассказ, драму и фильм. Этот курс преподается на английском языке. Нет предпосылок.Обычно предлагается каждые три года.

Отказ от Хрустального дворца: одержимость и иррациональность в русской литературе РУСС 223

В этом курсе мы познакомимся с персонажами, которых одолевают страсть, одержимость или зависимость. Мы проанализируем дихотомии рационального и иррационального, здорового и больного, эгоистичного и бескорыстного в русской литературе и кино.В русской культуре иррациональное поведение иногда проявляется как форма западничества, бунта против рациональности Запада с его мнимой бездуховностью и привязанностью к комфорту. В других случаях объятия опьянения и безумия обнаруживают увлечение русских интеллектуалов западной традицией ренессансного гуманизма. Оценки будут основываться на участии в обсуждениях в классе, размещении вопросов на нашем онлайн-форуме перед каждым занятием, аналитической курсовой работе и творческом письменном проекте.Этот курс преподается на английском языке. Нет предпосылок. Предлагается каждые три года.

Пока не кончилось: холодная война и распад СССР в литературе и кино РУСС 225

Как могло случиться, что последнее советское поколение не предвидело краха своей страны и, тем не менее, когда оно произошло, не удивилось ему? Променяли ли рабочие последних двух предперестроечных десятилетий социальное обеспечение на политическую уступчивость? Какую роль в распаде страны сыграли национализм и процесс деколонизации? Ускорило ли соперничество времен холодной войны его падение? Насколько успешно человек, достигший совершеннолетия в годы перестройки, приспособился к рыночным отношениям? Изучая ответы на эти вопросы, данные антропологами, политологами и историками, мы также будем искать инсайты в советской и постсоветской литературе и кино.Оценки будут основываться на участии в обсуждениях в классе, вопросах, размещенных студентами на онлайн-форуме перед каждым занятием, двух презентациях научных статей, аналитической курсовой работе и творческом групповом проекте. Этот курс преподается на английском языке. Нет предпосылок.

Русская культура через кино РУСС 250

Этот курс дает обзор наиболее значимых тенденций и периодов в развитии российского кинематографа и знакомит слушателей с основными кинематографическими жанрами и стилями.Он сосредоточится на трех основных аспектах кино как неотъемлемой части российской культуры: (1) кино как искусство: основные режиссеры и постановки; (2) мифы нации: политика и история в российском кинематографе; и (3) я и другие: пол, раса и этническая принадлежность. Также будут рассмотрены новые веяния в русской культуре. Курс преподается на английском языке. Нет предпосылок. Обычно предлагается раз в два года.

ST: Чайлд, Адол и Yth Russ Lit РУСС 291

ST: Сек Дух Русская Культура РУСС 291

Продвинутый русский РУСС 321

Этот курс предоставляет продвинутым изучающим русский язык возможность продолжить изучение языка, концентрируясь на развитии четырех навыков: чтение, письмо, разговорная речь и аудирование.Чтобы укрепить свое письмо, студенты должны будут написать несколько эссе в течение семестра. Работа на курсе будет включать в себя регулярное изучение новой лексики, чтение разнообразных текстов и написание эссе. Этот курс может быть повторен за кредит до 1,0 единицы с разрешения инструктора. Требования: RUSS 213Y–214Y или разрешение инструктора. Предлагается каждый год.

Продвинутый русский язык и литература РУСС 322

Этот курс предназначен для того, чтобы предоставить продвинутым учащимся возможность усовершенствовать и улучшить свои навыки письма, чтения и разговорной речи на русском языке.Студенты будут повторять грамматические структуры и работать над развитием письменных и устных навыков. Чтения и обсуждения в классе будут сосредоточены на культурных и литературных материалах, российских печатных СМИ и периодических фильмах. Особое внимание будет уделено всестороннему обзору грамматики с особым вниманием к типичным трудным темам. Этот курс может быть повторен за кредит до 1,0 единицы с разрешения инструктора.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.