Все о баснях крылова – Критика о баснях Крылова, отзывы современников о творчестве |LITERATURUS: Мир русской литературы

Критика о баснях Крылова, отзывы современников о творчестве |LITERATURUS: Мир русской литературы

Иван Андреевич Крылов является выдающимся русским баснописцем и автором более 200 басен.

Критика о баснях Крылова, отзывы современников о творчестве


П. А. Вяземский: 

"Дмитриев и Крылов два живописца, два первостатейные мастера двух различных школ. Один берет живостью и ярко­стью красок: они всем кидаются в глаза и радуют их игриво­стью своею, рельефностью, поразительностью, выпуклостью. Другой отличается более правильностью рисунка, очерков, линий. Дмитриев как писатель, как стилист более художник, чем Крылов, но уступает ему в живости речи. Дмитриев пи­шет басни свои; Крылов их рассказывает. <...>

Крылов может быть своеобразен, но он не образцо­вый писатель. Наставником быть он не может. Дмитриев по слогу может остаться и остался во многом образцом для тех, которые образцами не пренебрегают. Еще одно замечание. Басни Дмитриева всегда басни. <...> Басни Крылова — нередко драматированные эпиграммы на та­кой-то случай, на такое-то лицо. <...> Крылов сосредото­чил все дарование свое, весь ум свой в известной и опреде­ленной раме. Вне этой рамы он никакой оригинальности, сме­ем сказать, никакой ценности не имеет." 

(П. А. Вяземский, "Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева", 1923 г.)

Ф. В. Булгарин:


"Как? И. А. Крылова мы должны только благода­рить за то, что он дерзнул бороться с И. И. Дмитрие­вым и осмелился подражать ему? — Но где это подра­жание? Слог И. А. Крылова совершенно различный, рассказ нимало не сходствует; план басен Крылова оригинальный, а язык его есть, так сказать, возвышенное простонародное наречие, неподражаемое в своем роде и столь же понятное и милое для русского вельможи, как и для крестьянина. Прибавим к тому вымысел, печать гения, и мы решительно можем ска­зать, что И. А. Крылов есть первый оригинальный русский баснописец по изобретению, языку и слогу. 

Басни И. И. Дмитриева прелестны; но они не народ­ные русские. Главнейшее их достоинство есть чистота слога... <...> Слог басен И. И. Дмитри­ева, по нашему мнению, есть язык образованного светского человека; слог И. А. Крылова изображает простодушие и вместе с тем замысловатость русского народа; это русский ум, народный русский язык, облагороженный философиею и светскими приличи­ями. Содержание его басен представляет галерею русских нравов, но только не вроде Теньера, а вроде возвышенной исторической живописи, принадлежащей к русской народной школе."

(Ф. В. Булгарин, "Замечание на "Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева"", 1824 г.)

А. С. Пушкин:

"...грех тебе унижать нашего Крылова. Твое мнение должно быть законом в нашей словесности, а ты по непростительному пристрастию судишь вопреки своей совести и покровительствуешь черт знает кому. И что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова..."

"Ко­нечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, мо­жем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно оста­нутся любимцами своих единоземцев. Некто справед­ливо заметил,- что простодушие есть врожденное свойство французского народа; на­против того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и жи­вописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов."

(А. С. Пушкин, "О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова", 1825 г.)

А. Бестужев-Марлинский:

"И. Крылов возвел русскую басню в оригиналь­но-классическое достоинство. Невозможно дать боль­шего простодушия рассказу, большей народности языку, большей осязаемости нравоучению. В каждом его стихе виден русский здравый ум. Он похож при­родою описаний на Лафонтена, но имеет свой особый характер; его каждая басня — сатира, тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия. Читая стихи его, не замечаешь даже, что они стопованы — и это-то есть верх искусства. Жаль, что Крылов подарил театр только тремя комедиями. По своему знанию языка и нравов русских, по неистощи­мой своей веселости и остроумию он мог бы дать ей черты народные."

(А. Бестужев-Марлинский, "Взгляд на старую и новую словесность в России", 1823 г.)

В. А. Жуковский:


"...Мы позволяем себе утверждать решите­льно, что подражатель-стихотворец может быть автором оригинальным, хотя бы он не написал и ничего собственного.

...Крылов может быть причислен к переводчикам искусным и потому точно заслуживает имя стихотворца оригинального. Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен. Он рассказывает свободно и нередко с тем милым простодушием, которое так пленительно в Лафонтене. Он имеет гибкий слог, который всегда применяет к своему предмету: то возвышается в описании величественном, то трогает вас простым изображением нежного чувства, то забавляет смешным выражением или оборотом. Он искусен в живописи — имея дар воображать весьма живо предметы свои, он умеет и переселять их в воображение читателя; каждое действующее в басне его лицо имеет характер и образ, ему одному приличные; читатель точно присутствует мысленно при том действии, которое описывает стихотворец."

(В. А. Жуковский, "О басне и баснях Крылова")


В. Г. Белинский:


"Слава же Крылова все будет расти и пышнее расцветать до тех пор, пока не умолкнет звучный и богатый язык в устах великого и могучего народа русского. Нет нужды говорить о великой важности басен Крылова для воспитания детей: дети бессознательно и непосредственно напитываются из них русским духом, овладевают русским языком и обогащаются прекрасными впечатлениями почти единственно доступной для них поэзии. Но Крылов поэт не для одних детей: с книгою его басен невольно забудется и взрослый и снова перечтет уж читанное им тысячу раз."

(В. Г. Белинский, "Басни Ивана Крылова (Рецензия 1840 г.)"

"Иван Андреевич Крылов больше всех наших писателей кандидат на никем еще не занятое на Руси место "народного поэта"; он им сделается тотчас же, когда русский народ весь сделается грамотным народом. Сверх того, Крылов проложит и другим русским поэтам дорогу к народности.

Говорить о достоинстве басен И. А. Крылова - лишнее дело: в этом пункте сошлись мнения всех грамотных людей в России.

...теперь, умея ценить по достоинству Хемницера и Дмитриева, все знают, что Крылов неизмеримо выше их обоих. Его басни - русские басни, а не переводы, не подражания. Это не значит, чтоб он никогда не переводил, например, из Лафонтена, и не подражал ему: это значит только, что он и в переводах и в подражаниях не мог и не умел не быть оригинальным и русским в высшей степени. Такая уж у него русская натура! Посмотрите, если прозвище "дедушки", которым так ловко окрестил его князь Вяземский в своем стихотворении, не сделается народным именем Крылова во всей Руси!

Все басни Крылова прекрасны; но самые лучшие, по нашему мнению, заключаются в седьмой и восьмой книгах. <...> И в девятой книге, заключающей в себе одиннадцать басен, талант Крылова еще удивляет своею силою и свежестию: для него нет старости!"

(В. Г. Белинский, "Рецензия на басни И. А. Крылова, изданные в девяти книгах", 1844 г.)


"Санкт-Петербургские ведомости" (на смерть Крылова):

"Крылова не стало. Поэт истинно самобытный, когда литература наша еще жила подражанием, поэт по преимуществу народный, когда еще самое слово "народность" не употреблялось... Крылов всегда имел успех, каким не пользовался никто из других наших поэтов, потому что Крылов был поэт чисто русский - русский по уму, здравому, светлому и могучему, русский по неизменному добродушию, русский по игривой, безобидной иронии, столь свойственной нашему народу, - иронии, которая всегда сопровождается улыбкою благорасположения. В многочисленных своих произведениях он говорил всем и каждому истины всегда меткие, всегда горькие, никому не обидные, именно потому что они запечатлены печатью доброжелательства, что в насмешливости его не было ни капли желчи."
("Санкт-Петербургские ведомости", №252, 1844 г.)


Н. В. Гоголь:

"...Крылов. Выбрал он себе форму басни, всеми пренебреженную, как вещь старую, негодную для употребленья и почти детскую игрушку - и в сей басне умел сделаться народным поэтом. <...>

Его басни отнюдь не для детей. Тот ошибется грубо, кто назовет его баснописцем в таком смысле, в каком были баснописцы Лафонтен, Дмитриев, Хемницер и, наконец, Измайлов. Его притчи — достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа. Звери у него мыслят и по­ступают слишком по-русски: в их проделках между собою слышны проделки и обряды производств внут­ри России. Кроме верного звериного сходства, кото­рое у него до того сильно, что не только лисица, мед­ведь, волк, но даже сам горшок поворачивается как живой, они показали в себе еще и русскую природу. <...>

Словом — всюду у него Русь и пахнет Русью... Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительной и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец сли­лись в нем воедино. У него живописно все, начиная от изображения природы пленительной, грозной и даже грязной, до передачи малейших оттенков разговора, выдающих живьем душевные свойства <...> Этот ум, умеющий найти законную середину всякой вещи, который обнаружился в Крылове, есть наш истинно-русский ум."

(Н. В. Гоголь, "В чем же наконец существо русской поэзии и ее особенность", 1845 г.)

П. А. Плетнев:
"В сочинении басен Крылов показал образец совершеннейший. По-видимому, он создал для нас свою поэзию, одушевившись единственно нашею природою, нашею жизнию и нашими нравами. Ум, воображение и язык в его баснях представляют одно отличительное, замечательное и прекрасное в том виде, как оно свойственно русскому народу, и как оно должно являться истинному поэту, особенно в этом роде."

(П. А. Плетнев, "Басни И.А. Крылова" с биографией, написанной П.А. Плетневым, Санкт-Петербург, 1847 г.)

Д. И. Тихомиров:

"И до настоящего времени, через 50 лет после смерти Крылова, никто не превзошел знаменитого баснописца в сочинении басен. Басни Крылова живые, остроумные, занимательные рассказы; написаны они простым народным языком и для всех одинаково понятны; все в них русское - люди и нравы, добродетели и пороки. Крылов горячо любил родину и передал эту любовь в своих баснях. И ребенок, и взрослый находят в баснях Крылова и удовольствие, и доброе наставление, всяк учится по басням и знать, и любить свою родину."
("Избранные басни И. А. Крылова для школ и народа" под редакцией Д. И. Тихомирова,

Москва, типография М. Г. Волчанинова, 1895 г.")


А. Ульянов:

"Басни Крылова, кроме поэзии, имеют еще другое достоинство, которое вместе с первым заставляет забыть, что они - басни, и делает его великим русским поэтом; мы говорим о народности его басен. Он вполне исчерпал в них и вполне выразил ими целую сторону русского национального духа: в его баснях, как в чистом, полированном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущейся неповоротливостью, но и с острыми зубами, которые больно кусаются, с его сметливостью, остротой и добродушно-саркастической насмешливостью, с его природной верностью взгляда на предметы и способностью коротко, ясно и вместе кудряво выражаться. В них - вся житейская мудрость, плод практический опытности, и своей собственной завещанной отцами из рода в род. И все это выражено в оргинально-русских, непередаваемых ни на какой язык в мире образах и оборотах, составляющих народную физиономию языка, его оригинальные средства и самобытное, самородное богатство.

Об естественности, простоте и разговорной легкости его языка нечего и говорить. Хоть он и брал содержание некоторых своих басен из Лафонтена, но переводчиком его назвать нельзя: его исключительно русская натура все перерабатывала в русские формы и все переводила через русский дух."

("Басни Ивана Андреевича Крылова" с биогр. очерком А. Ульянова, Москва, т-во И. Д. Сытина, 1917 г.)

И. В. Сергеев:

"Иван Андреевич добился своего: он овладел языком так, как мечтал... Именно в борьбе за русский язык и проявился с особой яркостью и силой патриотизм Крылова, его любовь к родине. <...> ...Крылов открыл нам все богатство родного языка."
(И. В. Сергеев, книга "Иван Андреевич Крылов", Москва, "Молодая гвардия", 1945 г., серия "Великие русские люди")


Такова критика о баснях Ивана Крылова, отзывы современников о его творчестве.

www.literaturus.ru

О баснях Крылова

Будучи детьми мы могли слышать или читать Басни Крылова. В памяти остались образы из его басен, которые неоднократно так или иначе встречаются в жизни. И проницательность Крылова не перестает нас удивлять.

Иногда мы встречаем человека, похожего на Моську, которая лаяла на Слона, чтобы показаться смелой и отчаянной. А иногда встречаются люди напоминающие Обезьяну, которая смеялась сама над собой, потому что не узнала себя в отражении Зеркала. И конечно же каждый из нас хоть раз сталкивался с ситуацией, похожей на басню про Мартышку, которая по своей глупости, недооценивая Очки, разбила их. Маленькие басни Крылова очень поучительные, несмотря на их размер. Мораль каждой из них очевидна и понятна любому. А многие фразы даже превратились в афоризмы.

Крылов – один из известнейших писателей. Среди разных известных детских стихов и басен – произведения Крылова являются наилучшими, они прочно оседают в памяти и ярко раскрываются в течение жизни при столкновении с людскими пороками. Считается, что, Крылов писал свои басни на самом деле для взрослых, но ведь смысл его басен хорошо

понятен и детям. Каждая история написана очень легко и доступно, поэтому произведения Крылова читать будет интересно даже самому маленькому ребенку.

На нашем сайте вы найдете Басни Крылова онлайн в оригинальном изложении. И дети, и взрослые познакомятся с глубоким смыслом этих маленьких жизненных историй, в которых люди завуалированы под видом животных со всеми их пороками и глупым поведением. После того как вы познакомитесь с творчеством писателя, мы уверены он станет одним из ваших любимых авторов, а его маленькие стихотворные истории останутся с вами на всю жизнь.

Басни Крылова читать ребенку нужно начинать как можно раньше. Они научат его, чего нужно опасаться в жизни, какое поведение неприемлемо, а за какое будут хвалить. Смысл басен, не относится к какому-то конкретному времени, он понятен в любую эпоху. Легкий слог сделал так, что мораль каждой истории превратилась в народную пословицу или стала веселым афоризмом. Все произведения написаны в литературной форме, но при этом заключают интонации и насмешки, свойственны только народному уму. Басни Крылова как маленькие романы или драмы, в которых заложена житейская мудрость и острота ума. Удивительно, как автор смог, не смотря на сатирический подтекст, оставить глубокое содержание и мораль в сюжете.

Басня Крылова глубоко проникла в суть ситуаций и характеров героев, что представлялось невозможным для других авторов этого жанра. Сатира, которая присутствует в баснях говорит о том, что баснописец был жизнелюбивым человеком, который с помощью своего творчества преподносил людям простые жизненные истины. Жанр письма Крылова настолько искусный. что, перечитывая басни других авторов, вы понимаете его гениальность.

В разделе нашего сайта басни Крылова онлайн вы можете познакомиться с творчеством этого великого писателя. Короткие интересные истории будут интересны как детям так и взрослым.

schoolessay.ru

Басни Крылова: общая характеристика / Крылов И.А.

Благодаря басне Крылов получил возможность разговаривать с читателем, не вступая с ним в бесплодный спор. Умная, точная, насмешливая басня сама достигала цели. Например, читателю басни «Волк и Ягнёнок» (1808) не нужно объяснять её смысл — он прозрачен и неоспорим. Басни Крылова разнообразны по тематике: большие группы составляют политические, философские, исторические и морально-бытовые басни.

Для придания событиям, описываемым в басне, правдоподобия и убедительности Крылов вводит в неё непринуждённый и немного ироничный голос рассказчика, который ведёт доверительный разговор с читателем. Если в басню вводится мораль или изречение поучительного характера (сентенция), то рассказчик ссылается на историю, общее мнение, здравый смысл:

У сильного всегда бессильный виноват:

Тому в Истории мы тьму примеров слышим,

Но мы Истории не пишем;

А вот о том как в Баснях говорят.

А лукавые характеристики и эпитеты подсказывают и социальный пласт смысла басни: так, ягнёнок называет волка «светлейший волк», стараясь умилостивить его, но при этом в басне появляется намёк — светлейший князь.

Диапазон сюжетов и героев басен Крылова чрезвычайно широк, что объясняется как неистощимой творческой фантазией и наблюдательностью автора, так и тщательным следованием классическим образцам сюжетов Эзопа и Лафонтена, а также русской басенной традиции — А.П. Сумарокова, И.И. Дмитриева и других. Басни Крылова о животных очень яркие и запоминающиеся, потому что автор мастерски изображает их характеры, передаёт особенности их речи и поведения. Приобретая в басне многие человеческие качества, животные не утрачивают своих природных черт. Мы с детства сохраняем на всю жизнь впечатление от таких замечательных басен и персонажей, как «Лисица и Виноград» (1808). «Стрекоза и Муравей» (1808), «Слон и Моська» (1809) и других. Выразительны басни, в которых действуют животные и люди, благодаря чему выявляются дурные нравы и неумное поведение, например в басне «Кот и Повар» (1812). Поучительна мораль басен о людях, в которых изобличаются их слабости и пороки; часто философские размышления составляют суть басен о растениях и предметах.

В основе басни всегда лежит некая история, выраженная в сюжете. Эта особенность басни, несмотря на то что мы почти всегда встречаемся с баснями в форме стихотворений, оказывается решающей для определения литературного рода басни — она относится к эпосу. Следующей характеристикой басни является её иносказательность, которая состоит в том, что историю, в ней рассказанную, не надо воспринимать буквально, то есть цель басни не в том, чтобы рассказать об эпизоде, в котором волк съел ягнёнка, а в том, чтобы заклеймить произвол сильного. В басне иносказательный эффект усиливается с помощью аллегорических образов. Никто из читателей не воспринимает действие в басне буквально и видит во льве властителя, а в мыши — подданного. Наконец, почти обязательным структурным элементом басни выступает мораль, выполняющая главную функцию басни — служить поучением людям. Мораль нужна в басне и потому, что в ней высказывается мысль автора, его оценка и мнение, мораль подчёркивает важное требование, которое необходимо соблюдать в жанре басни: она не должна быть двусмысленной.

Язык и стих басен Крылова уникальны по своей выразительности и гибкости. Крылов избирает для своих историй преимущественно разговорный стиль речи с его подвижным синтаксисом, обращениями, риторическими вопросами, восклицаниями. Лексика басен тяготеет к разговорной, простонародной, она близка и понятна каждому читателю. Названия, прозвища, характеристики, определения или почерпнуты из фольклора, или являются устойчивыми: «кума Лиса», «проказница-Мартышка», «косолапый Мишка», «попрыгунья Стрекоза»; выражения также разговорные, народные: «лето красное», «зима катит в глаза», «знать, она сильна», «глаза и зубы разгорелись». В качестве стихотворного размера для своих басен Крылов прибегает к вольному, разностопному ямбу, который может колебаться от одной стопы в строке до шести:

Проказница-Мартышка,

Осёл,

Козёл,

Да косолапый Мишка... <...>

Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.

Ты с басом, Мишенька, садись против альта...

Разностопный ямб позволяет Крылову передать живую речь, настоящий разговор между персонажами, интонации беседы рассказчика с читателем.

Главная особенность басен Крылова — их народность. Они живут среди нас, в нашей культуре уже более двух веков и, без сомнения, будут жить, пока существует наш народ. Всего Крылов написал белее двухсот с лишним басен, многие из них на сюжеты Эзопа и Лафонтена, немало написано и оригинальных басен. Однако даже написанные на заимствованные сюжеты, басни Крылова воспринимаются как национальные, русские произведения о русской жизни.

Источник: Москвин Г.В. Литература: 9 класс: в 2 ч. Ч. 1 / Г.В. Москвин, Н.Н. Пуряева, Е.Л. Ерохина. - М.: Вентана-Граф, 2016

classlit.ru

Басни Крылова. Иван Андреевич Крылов и его творчество :: SYL.ru

Басня - один из древнейших литературных жанров. Она представляет собой произведение в стихах или прозе, носящее сатирический характер. Любая басня начинается или заканчивается нравоучительными фразами, которые в литературных кругах принято называть моралью. Главными героями таких произведений выступают люди, птицы, звери, растения, неодушевлённые предметы.

Из истории басен

Первым баснописцем считается Эзоп, живший в Древней Греции в VI-V ст. до н. э. У римлян знаменитым автором сатирических произведений был Федр (I век н. э.). XVII столетие подарило Франции и всему миру талантливого баснописца Жана де Лафонтена. В России самым известным сочинителем нравоучительных поэтических произведений был Иван Андреевич Крылов (1769-1844). Поэт написал за свою жизнь 236 басен, которые при нём были выпущены в 9 сборниках. В своих сатирических творениях Иван Андреевич затронул всю Россию: от простых мужиков до вельмож и царя. Некоторые басни Крылова по своим сюжетам перекликаются с произведениями Эзопа и Лафонтена. Есть в его творчестве и полностью оригинальные истории, содержание которых не встречалось нигде ранее.

Герои повествований

Каждому русскому человеку с детства знаком Иван Крылов. Басни его написаны доступным языком с использованием фразеологизмов, поговорок и пословиц. Их сюжеты отличаются достоверностью происходящего и затрагивают злободневные темы. Жадность, глупость, тщеславие, лицемерие, умственная ограниченность и прочие человеческие пороки преподносятся в произведениях поэта в самом непривлекательном виде. Хоть герои басен Крылова в большинстве своём животные, но их образы автор всегда ассоциировал с людьми. Его сатира высмеивает бездельников-дворян, судей, чиновников, бюрократов, безнаказанно творящих свои чёрные дела. Досталось от творчества Ивана Андреевича и императору Александру I: он не в самом лучшем виде представлен в образе царя зверей, льва, в баснях «Пёстрые овцы» и «Рыбья пляска». В противовес знати и богатым людям Крылов сочувствует беднякам, страдающим от беззакония и крепостного права.

Особенность творений поэта

Басни Крылова – короткие сатирические литературные творения, отличающиеся увлекательным сюжетом, динамичностью, реалистичными диалогами, психологической достоверностью образов героев. Одни из его сатир описывают бытовые сценки («Купец», «Два мужика»), другие являются аллегориями («Дикие козы»), третьи – памфлетами («Щука», «Пёстрые овцы»). Есть у Крылова и рассказы в стихотворной форме («Мот и Ласточка»). Уникальность басен поэта заключается в том, что, несмотря на свой более чем солидный возраст, они не потеряли актуальности и сегодня. И это неудивительно, ведь человеческие пороки с течением времени не меняются.

Характеристика «Квартета»

Знакома всем басня «Квартет». Крылова подтолкнули на её сознание неучи, которые берутся не за своё дело. Сюжет басни, написанной в 1811 году, довольно прост: мартышка, медведь, осёл и козёл решили организовать музыкальный квартет. Но как они ни старались играть на инструментах, сколько раз ни пересаживались, у них ничего не получалось. Герои басни не учли самого главного: одного желания недостаточно, чтобы стать музыкантами. Для этого нужно ещё как минимум знать нотную грамоту и владеть игрой на инструментах. Во фразе соловья, ставшего случайным свидетелем неудачных попыток квартета сыграть, заключается мораль всей басни: как бы они ни садились, но музыканты из них всё равно не получатся.

Басня «Квартет» Крылова относится не только к горе-музыкантам. Поэт в ней выражал мысли о том, что умение и талант необходимы во всех начинаниях, за которые берётся человек. Нередко люди переоценивают свои способности и хватаются за непосильные дела, будучи уверенными в том, что у них всё получится без знаний и предварительной подготовки. Тщеславие, самоуверенность и хвастливость застилают им глаза пеленой, и они не хотят понять одного: любому занятию нужно обучаться, а для этого необходимо долгое время и талант. В своём произведении автор открыто смеётся над глупцами и болтунами, у которых слова расходятся с делом. Герои басни «Квартет» олицетворяют у автора политических деятелей тех времён, которым не хватало профессионализма для принятия правильных решений.

Несколько слов о «Лебеде, раке и щуке»

Рассматривая басни Крылова, нельзя оставить без внимания его известное сатирическое творение «Лебедь, рак и щука» (1814). В сюжете произведения прослеживается тонкий намёк на события, происходящие в те времена в России - возмущение российского народа раздором, царившим в Государственном совете. Начинается басня с короткого трёхстрочного назидания, смысл которого заключается в простой истине: если среди друзей нет согласия, тогда за что бы они ни взялись, ничего у них не получится. Именно во вступлении Крылов и выразил мораль басни. Далее следует само повествование о том, как щука, рак и лебедь впряглись в воз, однако так и не смогли сдвинуть его с места, ведь каждый из них тянул его в свою сторону. Басня является одним из наиболее известных творений поэта, она стала популярной ещё при его жизни и остаётся таковой по сегодняшний день. Последняя строчка басни «а воз и ныне там» превратилась в крылатую фразу, символизирующую отсутствие единства в мыслях и действиях, а главные персонажи стихотворения стали героями многочисленных карикатур.

Содержание и мораль «Вороны и лисицы»

В современную школьную программу всегда входит Иван Крылов. Басни его отличаются простотой восприятия и поэтому понятны детям всех возрастов. С особым интересом читает подрастающее поколение «Ворону и Лисицу», написанную автором в 1807 году. На создание произведения Крылова вдохновило творчество Эзопа, Федра, Лафонтена и прочих баснописцев, которые уже использовали похожий сюжет с лисой и вороной. Краткое содержание басни следующее: ворона где-то достала кусок сыра и взлетела на дерево, дабы съесть его. Пробегающей мимо лисе лакомство пришлось по душе, и она захотела выманить его у птицы. Сев под дерево, плутовка начала просить ворону спеть, всячески расхваливая её вокальные способности. Птица поддалась на льстивые речи, каркнула и сыр выпал из её клюва. Лиса схватила его и удрала. Мораль басни звучит в первых её строчках: с помощью лести человек всегда добьётся своего.

Другие известные басни

Мораль басен Крылова понятна каждому. В произведении «Стрекоза и Муравей» её смысл заключается в том, что тот, кто не думает о завтрашнем дне, рискует остаться голодным, холодным и без крыши над головой. Крылов воспевает в своём творении трудолюбие и насмехается над беззаботностью, глупостью и ленью.

Мораль басни «Мартышкины очки» в том, что люди, не разбирающиеся в деле, за которое берутся, выглядят смешно. В сатирическом произведении в образе мартышки высмеиваются невежды, а очки отождествляются со знаниями. Люди, не понимающие ничего в науке и берущиеся за неё, своей глупостью только смешат окружающих.

Несмотря на то что басни Крылова короткие, в них очень чётко отображено отношение автора ко всевозможным человеческим недостаткам. Как ни странно, но по истечении двух столетий, прошедших со времён написания произведений поэта, в обществе ничего не изменилось, поэтому их можно и сегодня использовать в качестве нравоучительных историй и воспитывать на них подрастающее поколение.

www.syl.ru

Л.С. Выготский о баснях Крылова

Л.С.ВЫГОТСКИЙ.

«Ворона и Лисица»

Водовозов указывает на то, что дети, читая эту бас­ню, никак не могли согласиться с ее моралью:

 

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок.

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

 

И в самом деле, эта мораль, которая идет от Эзопа, Федра, Лафонтена, в сущности говоря, совершенно не совпадает с тем басенным рассказом, которому она предпослана у Крылова. Мы с удивлением узнаем, что существуют сведения, по которым Крылов уподоблял сам себя этой лисице в своих отношениях к графу Хвостову, стихи которого он долго и терпеливо выслуши­вал, похваливал, а затем выпрашивал у довольного гра­фа деньги взаймы.

Верно или неверно это сообщение — совершенно без­различно. Достаточно того, что оно возможно. Уже из него следует, что едва ли басня действительно представ­ляет действия лисицы как гнусные и вредные. Иначе едва ли кому-нибудь могла бы закрасться мысль, что Крылов себя уподобляет лисице. И в самом деле, стоит вчитаться в басню, чтобы увидеть, что искусство льстеца представлено в ней так игриво и остроумно; издева­тельство над вороной до такой степени откровенно и яз­вительно; ворона, наоборот, изображена такой глупой, что у читателя создается впечатление совершенно обрат­ное тому, которое подготовила мораль. Он никак не может согласиться с тем, что лесть гнусна, вредна, бас­ня скорей убеждает его или, вернее, заставляет его чув­ствовать так, что ворона наказана по заслугам, а лиси­ца чрезвычайно остроумно проучила ее. Чему мы обя­заны этой переменой смысла? Конечно, поэтическому рассказу, потому что, расскажи мы то же самое в прозе и не знай мы тех слов, которые приводила лисица, не сообщи нам автор, что у вороны от радости в зобу дыханье сперло, — и оценка нашего чувства была бы совершенно другая. Именно картин­ность описания, характеристика действующих лиц   является тем механизмом, при помощи которого наше чувство судит не просто отвлеченно рассказанное ему событие с чисто моральной точки зрения, а подчиняется всему тому поэтическому внушению, которое исхо­дит от тона каждого стиха, от каждой рифмы, от ха­рактера каждого слова. Уже перемена, которую допу­стил Сумароков, заменивший ворона прежних баснопис­цев вор?ной, уже эта небольшая перемена содействует совершенной перемене стиля, а между тем едва ли от перемены пола переменился существенно характер ге­роя. Что теперь занимает наше чувство в этой басне — это совершенно явная противоположность тех двух направлений, в которых заставляет его развиваться рас­сказ. Наша мысль направлена сразу на то, что лесть гнусна, вредна, мы видим перед собой наибольшее во­площение льстеца, однако мы привыкли к тому, что льстит зависимый, льстит тот, кто побежден, кто выпрашивает, и одновременно с этим наше чувство направ­ляется как раз в противоположную сторону: мы всё время видим, что лисица по существу вовсе не льстит, изде­вается, что это она — господин положения, и каждое слово ее лести звучит для нас совершенно двойственно: и как лесть и как издевательство.

 

Голубушка, как хороша!

Ну что за шейка, что за глазки!.,

Какие перушки! какой носок

и т.д.

 

И вот на этой двойственности нашего восприятия все время играет басня. Эта двойственность всё время поддерживает интерес и остроту басни, и мы можем сказать наверно, что, не будь ее, басня потеряла бы всю свою прелесть. Все остальные поэтические приемы, вы­бор слов и т. п., подчинены этой основной цели. Поэто­му нас не трогает, когда Сумароков приводит слова ли­сицы в следующем виде:

 

И попугай ничто перед тобой, душа;

Прекраснее сто крат твои павлиньи перья

и т. д.

 

К этому надо еще прибавить то, что самая расста­новка слов и самое описание поз и интонация героев только подчеркивают эту основную цель басни. Поэто­му Крылов смело отбрасывает заключительную часть басни, которая состоит в том, что, убегая, лисица го­ворит ворону: «О ворон, если бы ты еще обладал разу­мом».

Здесь одна из двух черт издевательства вдруг полу­чает явный перевес. Борьба двух противоположных чувств прекращается, и басня теряет свою соль и делает­ся какой-то плоской. Так же басня кончается у Лафонтена, когда лисица, убегая, насмехается над вороном и замечает ему, что он глуп, когда верит льстецам. Во­рон клянется впредь не верить льстецам. Опять одно из чувств получает слишком явный перевес, и басня про­падает.

Точно так же самая лесть лисицы представлена сов­сем не так, как у Крылова: «Как ты прекрасен. Каким ты мне кажешься красивым». И, передавая речь лисицы, Лафонтен пишет: «Лисица говорит приблизительно сле­дующее». Всё это настолько лишает басню того противочувствия, которое составляет основу ее эффекта, что она как поэтическое произведение перестает существовать.

«Волк и Ягненок»

Мы уже указали на то, что, начиная эту басню, Кры­лов с самого начала противопоставляет свою басню действительной истории[1]. Таким образом, его мораль со­вершенно не совпадает с той, которая намечена в пер­вом стихе: «У сильного всегда бессильный виноват».

Мы уже цитировали Лессинга, который говорит, что при такой морали в рассказе делается ненужной самая существенная его часть, именно — обвинение волка. Опять легко увидеть, что басня протекает всё время в двух направлениях. Если бы она действительно должна была показать только то, что сильный часто притесняет бес­сильного, она могла бы рассказать простой случай о том, как волк растерзал ягненка. Очевидно, весь смысл рассказа именно в тех ложных обвинениях, которые волк выдвигает. И в самом деле, басня развивается всё время в двух планах: в одном плане юридические пре­пирательств, и в этом плане борьба всё время клонит­ся в пользу ягненка. Всякое новое обвинение волка яг­ненок парализует с возрастающей силой; он как бы бьет всякий раз ту карту, которой играет противник. И нако­нец, когда он доходит до высшей точки своей правоты, у волка не остается никаких аргументов, волк в споре побежден до самого конца, ягненок торжествует.

Но параллельно с этим борьба всё время протекает и в другом плане: мы помним, что волк хочет растер­зать ягненка, мы понимаем, что эти обвинения только придирка, и та же самая игра имеет для нас и как раз обратное течение. С каждым новым доводом волк всё больше и больше наступает на ягненка, и каждый новый ответ ягненка, увеличивая его правоту, приближает его к гибели. И в кульминационный момент, когда волк окон­чательно остается без резонов, обе нити сходятся — и момент победы в одном плане означает момент пораже­ния в другом. Опять мы видим планомерно разверну­тую систему элементов, из которых один всё время вы­зывает в нас чувство, совершенно противоположное тому, которое вызывает другой. Басня всё время как бы драз­нит наше чувство, со всяким новым аргументом ягненка нам кажется, что момент его гибели оттянут, а на самом деле он приближен. Мы одновременно сознаем и то и другое, одновременно чувствуем и то и другое, и в этом противоречии чувства опять заключается весь механизм обработки басни. И когда ягненок окончательно опро­верг аргументы волка, когда, казалось бы, он оконча­тельно спасся от гибели, — тогда его гибель обнаружи­вается перед нами совершенно ясно.

Чтобы показать это, достаточно сослаться на любой из приемов, к которым прибегает автор. Как величест­венно, например, звучит речь ягненка о волке:

 

«Когда светлейший Волк позволит,

Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью

От Светлости его шагов я на сто пью;

И гневаться напрасно он изволит...»

 

Дистанция между ничтожеством ягненка и всемо­гуществом волка показана здесь с необычайной убе­дительностью чувства, и дальше каждый новый аргумент волка делается всё более и более гневным, ягненка — всё более и более достойным, — и маленькая драма, вы­зывая разом полярные чувства, спеша к концу и тормо­зя каждый свой шаг, всё время играет на этом противочувствии.

 

«Стрекоза и муравей»

Тот же Водовозов упоминает, что в этой басне детям казалась очень черствой и непривлекательной мораль муравья и всё их сочувствие было на стороне стрекозы, которая хоть лето, да прожила грациозно и весело, а не муравья, который казался детям отталки­вающим и прозаическим. Может быть, дети были бы не так уж неправы при такой оценке басни. В самом деле, казалось бы, если силу басни Крылов полагает в морали муравья, то почему тогда вся басня посвящена описанию стрекозы и ее жизни и вовсе в басне нет описания мудрой жизни муравья. Может быть, и здесь детское чувство ответило на построение басни — дети прекрасно почувствовали, что истинной героиней всего этого небольшого рассказа является именно стрекоза, а не муравей. И в самом деле, в достаточной мере убе­дительно уже то, что Крылов, почти не изменяющий своему ямбу, вдруг переходит на хорей, который, ко­нечно же, соответствует изображению стрекозы, а не му­равья. «Благодаря этим хореям, —говорит Григорьев, — сами стихи как бы прыгают, прекрасно изображая по­прыгунью-стрекозу». И опять вся сила басни заключается в том контрасте, который положен в ее основу, когда всё время перебивающиеся картины прежнего веселья и беззаботности сопоставляются и перебиваются картинами теперешнего несчастья стреко­зы. Мы могли бы сказать так, как прежде, что мы вос­принимаем басню всё время в двух планах, что са­ма стрекоза всё время перед нами поворачивается то одним, то другим своим лицом и злая тоска в этой басне так легко перепрыгивает на мягкую резвость, что басня благодаря этому получает возможность развить свое противочувствие, которое лежит у нее в основе. Можно показать, что по мере усиления одной картины сейчас же усиливается и противоположная. Всякий во­прос муравья, напоминающий о теперешнем бедствии, перебивается как раз обратным по смыслу восторжен­ным рассказом стрекозы, и муравей нужен, конечно, только для того, чтобы довести эту двойственность до апогея и там обернуть ее в замечательной двусмыс­ленности.

 

«А, так ты...» (Муравей готовится поразить стрекозу.)

«Я без души

Лето целое всё пела» (Стрекоза отвечает невпопад,

она опять припоминает лето.) «Ты всё пела? это дело:

Так поди же, попляши!»

Здесь двусмысленность достигает своего апогея в слове «попляши», которое зараз относится к одной и другой картине, объединяет в одном звуке всю ту двусмысленность и те два плана, в которых до сих пор развивалась басня: с одной стороны, это слово, примы­кая по своему прямому смыслу к «ты всё пела», явно означает один план, с другой стороны, по своему смыс­ловому значению слово «попляши» вместо «погибни» означает окончательное разоблачение второго плана, окончательного бедствия. И эти два плана чувства, с ге­ниальной силой объединенные в одном слове, когда в результате басни слово «попляши» означает для нас одновременно и «погибни» и «порезвись», составляют истинную сущность басни.

Попробуем подвести итоги нашему синтетическому разбору отдельных басен. Эти итоги естественно расположатся тремя ступенями: мы хотим подытожить наши впечатления от поэзии Крылова в целом, мы хотим узнать ее характер, ее общий смысл; после, на основа­нии этих первых итогов, нам нужно как-то обобщить наши мысли относительно природы и существа самой басни, и, наконец, нам останется заключить психологи­ческими выводами относительно того, каково же строе­ние той эстетической реакции, которой реагируем мы на поэтическую басню, каковы те общие механизмы пси­хики общественного человека, которые приводятся в движение колесами басни, и каково то действие, кото­рое при помощи басни совершает над собой человек.

Прежде всего мы обнаруживаем плоскость и сущест­венную неверность тех ходячих представлений о Кры­лове и о его поэзии, о которых мы упоминали как-то в начале нашей главы. Даже хулители Крылова вынуж­дены признать, что у Крылова есть «красивый и поэти­ческий пейзаж», что у него «неподражаемая форма и сверкающий юмор».

Но только авторы наши никак не могут понять, что же эти отдельные черты поэзии вносят в мелкую и про­заическую, по их понятиям, басню. Гоголь прекрасно описывает стих Крылова, говоря: «Стих Крылова зву­чит там, где предмет у него звучит, движется там, где предмет движется, крепчает, где крепнет мысль, и становится вдруг легким, где уступает легковесной болтов­не дурака». И, конечно, самые злые критики не могли бы назвать плоскими такие сложные стихи, как, напри­мер,

 

Одобрили Ослы ослово

Kpaсно-хитро сплетенно слово...

 

Но только значения этого, как и других крыловских стихов, не могли объяснить критики, впадая всякий раз в противоречие, восхищаясь поэтичностью крыловского письма и глубокой прозаичностью природы его басни. Не заключена ли некоторая загадка в этом писателе, до сих пор не понятая и не разгаданная исследователями, как это верно отмечает один из его биографов? Не ка­жется ли удивительным тот факт, что Крылов, как это засвидетельствовано не однажды, питал искреннее от­вращение к самой природе басни, что его жизнь пред­ставляла собой всё то, что можно выдумать противо­положного житейской мудрости и добродетели среднего человека. Это был исключительный во всех отношениях человек — и в своих страстях, и в своей лени, и в своем скепсисе, и не странно ли, что он сделался всеобщим дедушкой, по выражению Айхенвальда, безраздельно завладел детской комнатой и так удивительно пришелся всем по вкусу и по плечу, как воплощенная практиче­ская мудрость. «Процесс перерождения сатирика в бас­нописца совершался далеко не безболезненно. Близко знавший Крылова Плетнев еще при жизни баснописца писал: «Может быть, этот тесный горизонт идей, из-за которого мудрено с первого шага предвидеть обширное поле, некогда породил в нем то отвращение к апологи­ческой поэзии, о котором не забыл он до сих пор». Лю­бопытно слушать, когда он вспоминает, что предшест­венник его, другой знаменитый баснописец, Дмитриев, начал первый убеждать его заниматься сочинением ба­сен, прочитав переведенные Крыловым в праздное вре­мя три басни Лафонтена. Преодолев отвращение свое от этого рода и заглушив раннюю страсть к драмати­ческой поэзии, Крылов несколько времени ограничивал­ся то подражанием, то переделкою известных басен».

Неужели в его баснях не сказалось и это первона­чальное отвращение и заглушенная страсть к драмати­ческой поэзии? Как можем мы предположить, что этот болезненный процесс перерождения в баснописца ос­тался совершенно бесследным в его поэзии? Для этого надо было бы предположить первоначально, что поэзия и жизнь, творчество и психика представляют собой две совершенно не сообщающиеся между собой области, что, конечно, противоречит всяким фактам. Очевидно, что и то и другое отразилось, сказалось как-то в поэзии Кры­лова, и мы, может быть, не удивим, если выскажем та­кое предположение: отвращение к басне и страсть к драматической поэзии сказались, конечно, в том, вто­ром смысле его басен, который мы везде старались вскрыть. И, может быть, окажется психологически небезосновательным наше предположение, что именно этот второй смысл его басен разрушил тесный горизонт идей прозаической басни, «которая внушала ему отвращение, и помог ему развернуть то обширное поле дра­матической поэзии, которая была его страстью и кото­рая составляет истинную сущность басни поэтической. Во всяком случае, к Крылову можно было бы приме­нить замечательный стих, сказанный им о писателе:

 

Он тонкий разливал в своих твореньях яд, —


и этот тонкий яд мы везде старались вскрыть как вто­рой план, который присутствует в каждой его басне, уг­лубляет, заостряет и придает истинное поэтическое действие его рассказу.

Но мы не настаиваем, что таков именно был сам Крылов. Для этого нет у нас достаточных данных, что­бы судить с уверенностью. Однако мы можем с уверенностью сказать, что такова природа басни. Любопытно сослаться на Жуковского, для которого была уже со­вершенно ясна противоположность между поэтической и прозаической басней: «Вероятно, что прежде она бы­ла собственностию не стихотворца, а оратора и фило­софа... В истории басни можно заметить три главные эпохи: первая, когда она была не иное что, как простой риторический способ, пример, сравнение; вторая, когда получила бытие отдельное и сделалась одним из действительнейших способов предложения моральной истины для оратора или философа нравственного, — таковы басни, известные нам под именем Эзоповы, Федровы и в наше время Лессинговы; третья, когда из области кра­сноречия перешла она в область поэзии, то есть полу­чила ту форму, которой обязана в наше время Лафонтену и его подражателям, а в древности Горацию»

Он прямо говорит, что древних баснописцев скорее надлежит причислить к простым моралистам, нежели к поэтам. «Но, сделавшись собственностию стихотворца, басня переменила и форму: что прежде было про­стою принадлежностию, — я говорю о действии — то сделалось главным... Что же я от него требую? Чтобы он пленял мое воображение верным изображением лиц; чтобы он своим рассказом принудил меня принимать в них живое участие; чтобы овладел и вниманием мо­им и чувством, заставляя их действовать согласно с моральными свойствами, им данными; чтобы волшебст­вом поэзии увлек меня вместе с собою в тот «мысленный мир, который создан его воображением, и сделал на время, так сказать, согражданином его обитателей...». Если перевести эти поэтические сравнения на простой язык, то будет совершенно ясно одно: что действие в баснях должно овладеть чувством и вниманием, что ав­тор должен принудить читателя принимать живое уча­стие в резвости и в горестях стрекозы и в гибели и в величии волка. «Из всего сказанного выше следует, что басня... может быть естественно: или прозаическая, в которой вымысел без всяких украшений, ограниченный одним только простым рассказом, служит только проз­рачным покровом нравственной истины; или стихотвор­ная, в которой вымысел украшен всеми богатствами поэзии, в которой главный предмет стихотворца, запе­чатлевая в уме нравственную истину, нравиться вооб­ражению и трогать чувство».

Таким образам, разделение на прозаическую и поэ­тическую басню становится как будто очевидной для всех истиной, и законы, приложимые к басне прозаи­ческой, оказываются совершенно противоположны тем, которым подчинена поэтическая басня. Жуковский дальше говорит, что поэт должен «рассказывать язы­ком стихотворным, то есть украшая без всякой натяжки простой рассказ выражениями высокими, поэтиче­скими вымыслами, картинами и разнообразя его сме­лыми оборотами». Он прекрасно говорит: «Найдите в басне “Ястреба и Голуби”... описание сражения; читая его, можете вообразить, что дело идет о римлянах и германцах: так много в нем поэзии; но тон стихотвор­ца нимало не покажется вам неприличным его предме­ту. Отчего это? Оттого, что он воображением присутст­вует при том происшествии, которое описывает, первый уверен в его важности; не мыслит вас обманывать, но сам обманут». Задача поэтического стиля в примене­нии к басне обрисовывается здесь совершенно ясно. Мы видим, что описание басенное вызывает у нас та­кое же чувство, когда мы читаем о сражении ястребов и голубей, как если бы перед нами было сражение германцев и римлян. Басня вызывает важное и силь­ное чувство, и на это направлены все поэтические сред­ства писателя. «Читатель точно присутствует мыслен­но при том действии, которое описывает стихотворец».

С этой точки зрения становится совершенно ясным, что если те два плана в басне, о которых мы всё время говорим, поддержаны и изображены всей силой поэтического приема, то есть существуют не только как противоречие логическое, но гораздо больше, как противоречие аффективное, —  переживание   читателя басни есть в основе своей переживание противоположных чувств, развивающихся с равной силой, но совер­шенно вместе. И все те похвалы, которые Жуковский и все другие расточают крыловскому стиху, в сущно­сти, означают для психолога только одно: что пережи­вание это обставлено всей гарантией его силы и вызывается с принудительной необходимостью самой орга­низацией поэтического материала. Жуковский приводит стих Крылова и заключает: «Живопись в самых звуках! Два длинных слова: ходенем и трясинно, прекрасно изображают потрясение болота... В последнем стихе, напротив, красота состоит в искусном соединении од­носложных слов, которые своей гармониею представляют «скачки и прыганье...». О другой басне он говорит: «Стихи летают вместе с мухою. Непосред­ственно за ними следуют другие, изображающие про­тивное, медлительность медведя, здесь все слова длин­ные, стихи тянутся... Все эти слова... прекрасно изобра­жают медлительность и осторожность: за пятью длин­ными, тяжелыми стихами следует быстро полустишие: «Хвать друга камнем в лоб». Это молния, это удар! Вот истинная живопись, и какая противоположность последней картины с первою».

Из всего этого следует только один вывод: читая поэтическую басню, мы отнюдь не подчиняемся прави­лу, которое считал обязательным Потебня: «Когда же басня дана нам не в том конкретном виде, о котором я говорил, а в отвлеченном, в сборнике, то она требует для понимания, чтобы слушатель или читатель нашел в собственном воспоминании известное количество воз­можных применений, возможных случаев. Без этого по­нимание ее не будет возможно, а такой подбор возмож­ных случаев требует времени. Этим объясняется, между прочим, тот совет... Тургенева—читать их медленно...

Дело не в медленном чтении, а в том подборе воз­можных случаев, применении, о котором я только что упомянул».

Дело вовсе не в этом. Совершенно ложно представ­лять себе дело так, будто читатель, читая басню в сборнике, мысленно вспоминает те житейские случаи, к которым эта басня подходит. Напротив того, можно с уверенностью сказать, что, читая басню, он не занят ничем другим, кроме того, что эта басня ему рассказы­вает. Он всецело отдается тому чувству, которое басня в нем вызывает, и ни о каких других случаях и не вспо­минает. Именно это получили мы в итоге рассмотрения каждой басни.

Таким образом, мы видим, что в басне не только нет противоположностей со всеми остальными видами поэзии, на которых всё время настаивают Лессинг и Потебня, как на отличительных ее свойствах, но, напро­тив того, что в ней, как в элементарном виде поэзии, есть зерно и лирики, и эпоса, и драмы. Белинский недаром называл отдельные басни Крылова маленькими драмами. Этим он определял верно не только диалоги­ческую внешность, но и психологическую сущность басни. Как маленькую поэму басню определяли многие, и мы видели, что не кто иной, как Жуковский, подчер­кивал близость басни к эпической поэме. Было бы величайшей ошибкой думать, что басня есть непременно насмешка, или сатира, или шутка. Она бесконечно раз­нообразна по своим психологическим жанрам, и в ней действительно заложено зерно всех видов поэзии. Наряду с такими баснями, как «Кошка и Соловей» или «Рыбья пляска», которые можно назвать самой жестокой общественной и даже политической сатирой, мы видели у Крылова и психологическое зер­но трагизма в «Волке на псарне», и психологическое зерно героического эпоса в «Море зверей», и зерно лириз­ма в «Стрекозе и Муравье». Мы уже говорили как-то, что вся такая лирика, как лермонтовский «Парус», «Тучи» и т. п., то есть лирика, имеющая дело с неоду­шевленными предметами, несомненно выросла из басни…

Остается только назвать и формулировать то пси­хологическое обобщение относительно эстетической на­шей реакции на басню, к которому мы подошли вплотную. Мы можем его формулировать так: всякая басня и, следовательно, наша реакция на басню развивается все время в двух планах, причем оба плана нараста­ют одновременно, разгораясь и повышаясь так, что в сущности оба они составляют одно и объединены в од­ном действии, оставаясь всё время двойственными.

В «Вороне и Лисице» чем сильнее лесть, тем силь­нее издевательство; и лесть и издевательство заключе­ны в одной и той же фразе, которая одновременно есть и лесть и издевательство и которая эти два противопо­ложных смысла объединяет в одно.

В «Волке и Ягненке» чем сильнее правота ягненка, которая, казалось бы, должна его отодвигать, отдалять от смерти, тем сильнее, напротив, близость смерти. В «Стрекозе и Муравье» чем сильнее беззаботность, тем именно острее и ближе гибель. На этом примере осо­бенно легко это пояснить. Здесь речь идет не о простой временной последовательности, которая заключена в самом факте и материале повествования стрекозы — сперва пела, потом попала в беду, раньше лето, потом зима, — но вся суть здесь в формальной зависимости обеих частей. Басня построена так, что чем беззабот­нее было ее лето, чем острее дана ее резвость, — тем ужаснее и ощутительнее постигшая ее беда. Каждая фраза, которую произносит она в разговоре с муравь­ем, в совершенно одинаковой степени развивает оба плана картины. «Я без души лето целое все пела». Это развивает дальше картину резвости и это же окончательно означает грозящую ей гибель. То же самое в «Волке на псарне», где чем спокойнее, величественнее текут переговоры, тем ужаснее и страшнее действитель­ная гибель, и когда мир заключен, тогда начинается травля. То же самое в «Тришкином кафтане» и во всех остальных баснях, и мы вправе сказать, что аффективное противоречие, вызываемое этими двумя пла­нами басни, есть истинная психологическая основа нашей эстетической реакции.

Однако этой двойственностью нашей реакции дело далеко не ограничивается. Каждая басня заключает в себе непременно еще особый момент, который мы ус­ловно называли всё время катастрофой басни по ана­логии с соответствующим моментом трагедии и кото­рый, может быть, правильнее было бы назвать по ана­логии с теорией новеллы pointe (по Брику — шпиль­ка) — ударное место новеллы — обычно короткая фра­за, характеризуемая остротой и неожиданностью. С точ­ки зрения сюжетного ритма pointe—«окончание на не­устойчивом моменте, как в музыке окончание на доми­нанте».

Такой катастрофой или шпилькой басни является заключительное ее место, в котором объединяются оба плана в одном акте, действии или фразе, обнажая свою противоположность, доводя противоречия до апогея и вместе с тем разряжая ту двойственность чувств, кото­рая всё время нарастала в течение басни. Происходит как бы короткое замыкание двух противоположных то­ков, в котором самое противоречие это взрывается, сгорает и разрешается. Так происходит это разрешение аф­фективного противоречия в нашей реакции. Мы уже указали целый ряд мест в басне, где такая катастрофа и ее психологическое значение не подлежат никакому сомнению. В катастрофе басня собирается как бы в од­ну точку и, напрягаясь до крайности, разрешает одним ударом лежащий в ее основе конфликт чувств. Напомина­ем эти катастрофы, эти короткие замыкания чувств в бас­не: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»,— говорит напоследок волк ягненку. В сущности, это неле­пость, потому что эта фраза составлена из двух совер­шенно разных планов басни, которые до сих пор проте­кали порознь. В одном плане — юридических препира­тельств с ягненком и возводимых на него обвинений — эта фраза по своему прямому смыслу означает полную правоту ягненка и его полную победу, знаменуя полное поражение волка. В другом плане «это означает для яг­ненка полнейшую гибель. Объединенное вместе, это в прямом смысле нелепо, а в плане развития басни ката­строфично в том смысле, как это мы разъяснили выше. Это — внутреннее противоречие,  которым двигалась басня: с одной стороны, правота спасает от смерти, от­даляет ее, если ягненок оправдается, он спасется, — вот он оправдался «начисто, волк признал, что у него обви­нений нет, ягненок спасся; с другой стороны, чем пра­вее, тем ближе к смерти, то есть чем больше разоблача­ется ничтожество обвинений волка, тем больше раскрывается лежащая в их основе истинная причина гибели и тем больше, значит, гибель нарастает.

То же самое в «Вороне и Лисице». В катастрофе чи­таем: «Ворона каркнула» — это кульминационный пункт лести. Лесть сделала всё, что она могла, она дошла до апогея. Но тот же самый акт есть, конечно, верх изде­вательства; благодаря ему ворона лишается сыра, ли­сица торжествует победу. В коротком замыкании лесть и издевательство дают взрыв и уничтожаются.

То же самое в басне «Стрекоза и Муравей», когда в заключительном «так поди же, попляши» опять дается короткое замыкание этой прыгающей, как бы веселящейся, в самом стихе выраженной беззаботной лег­кой резвости и окончательной безнадежности. Мы уже говорили, что когда одно и то же слово «попляши» оз­начает в этом месте одновременно и «погибни» и «резвись», — здесь мы имеем налицо ту катастрофу, то ко­роткое замыкание чувств, о котором говорим все время.

Таким образом, подводя итоги, мы нашли, что тонкий яд составляет, вероятно, истинную природу крыловской поэзии, что басня представляет собой зерно лирики, эпоса и драмы и заставляет нас силой поэзии, заклю­ченной в ней, реагировать чувством на то действие, которое она развивает. Мы нашли, наконец, что аффективное противоречие и его разрешение в коротком за­мыкании противоположных чувств составляет истинную природу нашей психологической реакции на басню. Это первый шаг нашего исследования. Однако мы не мо­жем не заглянуть вперед и не указать на удивительное совпадение, которое имеет найденный нами психологиче­ский закон с теми законами, которые многие исследо­ватели уже давно указывали для высших форм поэзии.

Разве не то же самое разумел Шиллер, когда гово­рил о трагедии, что настоящий секрет художника за­ключается в том, чтобы формой уничтожить содержание? И разве поэт в басне не уничтожает художест­венной формой, построением своего материала того чувства, которое вызывает самым содержанием своей басни? Это многозначительное совпадение кажется нам полным психологического смысла, но об этом нам при­дется еще много говорить впереди.

По книге: Выготский Л.С. «Психология искусства» (М., 1968).

 

 


[1] Выгодский цитирует басню: «У сильного всегда бессильный виноват: /Тому в Истории мы тьму примеров слышим. /Но мы Истории не пишем; А вот о том, как в баснях говорят…»

sobolev.franklang.ru

Басни Крылова – анализ - Русская историческая библиотека

Лучшая и главная часть творчества Ивана Андреевича Крылова, это его басни; они никогда не устареют и устареть не могут; в них проявилось художественное творчество и огромный, самобытный талант автора. Недаром Плетнев, написавший его биографию, сказал по поводу первой басни («Дуб и трость»), написанной в 1806 году: «Для нас Крылов родился в 40 лет».

Невозможно перечислить и проанализировать все басни Крылова (см. краткие содержания многих из них на нашем сайте): так они разнообразны и богаты по темам, сюжетам и смыслу. При общей их оценке надо сказать, что главные художественные достоинства басен заключаются, во-первых, в языке и художественности формы, а во-вторых, в поразительной выпуклости и реализме.

Портрет Ивана Андреевича Крылова. Художник К. Брюллов, 1839

 

Крылов говорит чисто-русским, народным языком; он часто употребляет уменьшительные формы слов, – «куманек», «светик», – или такие выражения и обороты речи, которые свойственны лишь простонародному, бытовому языку: «невеста-девушка смышляла жениха», «отколе ни возьмись», – «тихохонько медведя толк ногой», «случись тут мухе быть». Или же он пользуется народными оборотами речи, с пропуском глагола или другого слова: – «навстречу моська им. – Увидевши слона, ну на него метаться». – «И с возом бух – в канаву».

Некоторые выражения Крылова вошли в употребление, как поговорки, что доказывает, насколько они удачны: «чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться»; – «рыльце в пушку»; – «ларчик просто открывался»; названия некоторых басен стали служить обще-употребляемыми эпитетами: «Демьянова уха», «Тришкин кафтан».

 

Баснописец Иван Андреевич Крылов

 

Странно, что среди такого чисто русского языка басен встречаются иногда мифологические, античные имена Юпитера, Афины, Апеллеса, Нептуна; правда, встречаются они не слишком часто, и это единственное, чем Крылов в своих баснях отдал дань классицизму.

Реализм басен – удивителен, некоторые картины описаны с такой, если можно так выразиться, – выпуклостью, живостью, что их одновременно и видишь и слышишь. Как радуется «дворовый верный пес, Барбос» («Две собаки») своей старой знакомой, Жужу, увидав ее в окне:

 

«К ней ластится, как будто бы к родне,
Он с умиленья чуть не плачет
И под окном
Визжит, вертит хвостом
И скачет...».

 

Так и видишь этого лохматого, простоватого Барбоса.

Интересно, между прочим, сравнить одну из самых известных басен «Ворона и лисица» с одноименной басней: «Le Corbeau et le Renard» Лафонтена, который так тонко передает изящный французский язык XVII-го века. У Крылова же ворона и лиса – русские, в этом не ошибешься. С каким реализмом описана хитрая лиса, которой хочется покушать, ее осторожные, ловкие приемы!

 

«Плутовка к дереву на цыпочках подходит,
Вертит хвостом, с вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
Голубушка, как хороша!»

 

Каким чисто народным выражением заканчивает автор свою басню – «с ним была плутовка такова»!

Еще одна характернейшая черта басен Крылова – уменье остроумными намеками, как бы мимоходом, задевать и высмеивать человеческие недостатки, даже если эти недостатки не относятся к главному сюжету басни. Так, в басне «Лжец» приятель говорит хвастуну-лжецу, что с моста, по которому «лжец ни один пройти не смеет», обрушились в воду «два журналиста, да портной»; намек на то, что часто журналистов и портных обвиняют во лжи. В басне «Кот и повар», рассказывая, как «повар-грамотей с поварни побежал своей в кабак», оставив кухню на попечение кота, Крылов как бы мимоходом иронизирует по поводу ханжества повара: «он набожных был правил и в этот день по куме тризну правил»...

Басни Крылова часто дают учить наизусть маленьким детям, но в сущности многое в них непонятно в детском возрасте; многому может научиться и взрослый человек, вникая в эти живые, тонко-остроумные и часто глубокие по мысли образы и картины.

В заключение сказанного приведем несколько слов из трогательного письма младшего брата Крылова, который восхищается талантом Ивана Андреевича и говорит: «читал я басни других писателей (Измайлова), но в сравнении с твоими, как небо от земли: ни той плавности в слоге, ни красоты нет, а особливо простоты, с какою ты имеешь секрет писать, ибо твои басни и грамотный мужик и солдат с такою же приятностью читать может... Как ты, любезный тятенька, пишешь, так это – для всех: для малого и для старого, для ученого и простого, и все тебя прославляют»...

Вот как трогательно и удивительно верно характеризует и восхваляет Лев Андреевич Крылов замечательные произведения своего знаменитого брата!

 

rushist.com

В чем суть басен Крылова? | Мир аудиокниги

В чем суть басен Крылова? Об этом пойдет сегодня речь. Попробую изложить свои мысли на этот счет.

Басни Крылова — это ни что иное, как короткие смешные истории, содержащие мораль, наставление, поучение.

Читая их, в течение 3-4 минут можно увидеть ту или иную черту характера человека, как бы под увеличительным стеклом.

В простой, доступной для понимания, иносказательной форме, используя различные образы, Крылов смело говорит о нравственных пороках общества и человека. В этом их суть.

Впрочем, любая басня — это стих или проза нравоучительного, сатирического характера. Крылов не открыл новый жанр в литературе, он продолжил традиции древнегреческого Эзопа, усовершенствовав тем самым русскую басню.

Обычно, действующими лицами в баснях выступают растения, животные и даже вещи.

Это психологический прием проектирования какой-то проблемы на неодушевленные предметы или на животных, позволяющий таким образом говорить о пороках, о которых не принято говорить.

В этом басни напоминают сказки, притчи, быль.

Юмор в баснях

Басни Крылова всегда носит юмористический, порою сатирический характер, они проницательны и высмеивают человеческую глупость. Если бы басни были просто нравоучением, они не были так интересны. Нам хочется увидеть смешную историю и Крылов рисует её в нашем воображении.

Поучение в баснях

По законам литературного жанра, каждая басня всегда заканчивается поучением, содержит мудрое наставление. Недостаточно только вскрыть недостаток, нужно показать также и решение проблемы.

В этом смысле басни Крылова перекликаются с народной мудростью и библейскими притчами.

Каждая басня Крылова — это маленькая жизненная ситуация, описанная с удивительной проницательностью. Автор умело отображает характеры людей их заблуждения, ошибки.

Например, в басне «Раздел„ речь идет не столько о жадности, хотя, очевидно, что она свойственная её героям, “делящим барыши», сколько о неумении людей договариваться перед лицом опасности.

Мораль многих басен Крылова давно превратилась в крылатые выражения, а образы — в нарицательные имена.

Например, Слон и Моська (образ человека, пытающегося произвести впечатление храброго и бесстрашного, но по факту не имеющего силы), Мартышка и Очки (образ невежественного человека).

Мне довелось озвучивать некоторые басни и на страницах сайта я познакомлю вас с ними. Вот плейлист басен, на выбор.

Скачать эту и другие басни Крылова

Автор: Студия "Вестник"
Мир аудиокниги

angelstudio.com.ua

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о