Томас утопия – Томас Мор — Утопия, скачать бесплатно книгу в формате fb2, doc, rtf, html, txt

Читать книгу Утопия Томаса Мора : онлайн чтение

Томас Мор

Утопия

Золотая Книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и новом острове «Утопия»

Томас Мор шлет привет Петру Эгидию[1].

Дорогой Петр Эгидий, мне, пожалуй, и стыдно посылать тебе чуть не спустя год эту книжку о государстве утопийцев, так как ты, без сомнения, ожидал ее через полтора месяца, зная, что я избавлен в этой работе от труда придумывания; с другой стороны, мне нисколько не надо было размышлять над планом, а надлежало только передать тот рассказ Рафаила, который я слышал вместе с тобою. У меня не было причин и трудиться над красноречивым изложением, – речь рассказчика не могла быть изысканной, так как велась экспромтом, без приготовления; затем, как тебе известно, эта речь исходила от человека, который не столь сведущ в латинском языке, сколько в греческом, и чем больше моя передача подходила бы к его небрежной простоте, тем она должна была бы быть ближе к истине, а о ней только одной я в данной работе должен заботиться и забочусь.

Признаюсь, друг Петр, этот уже готовый материал почти совсем избавил меня от труда, ибо обдумывание материала и его планировка потребовали бы немало таланта, некоторой доли учености и известного количества времени и усердия; а если бы понадобилось изложить предмет не только правдиво, но также и красноречиво, то для выполнения этого у меня не хватило бы никакого времени, никакого усердия. Теперь, когда исчезли заботы, из-за которых пришлось бы столько попотеть, мне оставалось только одно – просто записать слышанное, а это было уже делом совсем нетрудным; но все же для выполнения этого «совсем нетрудного дела» прочие дела мои оставляли мне обычно менее чем ничтожное количество времени. Постоянно приходится мне то возиться с судебными процессами (одни я веду, другие слушаю, третьи заканчиваю в качестве посредника, четвертые прекращаю на правах судьи), то посещать одних людей по чувству долга, других – по делам. И вот, пожертвовав вне дома другим почти весь день, я остаток его отдаю своим близким, а себе, то есть литературе, не оставляю ничего.

Действительно, по возвращении к себе надо поговорить с женою, поболтать с детьми, потолковать со слугами. Все это я считаю делами, раз это необходимо выполнить (если не хочешь быть чужим у себя в доме). Вообще надо стараться быть возможно приятным по отношению к тем, кто дан тебе в спутники жизни или по предусмотрительности природы, или по игре случая, или по твоему выбору, только не следует портить их ласковостью или по снисходительности из слуг делать господ. Среди перечисленного мною уходят дни, месяцы, годы. Когда же тут писать? А между тем я ничего не говорил о сне, равно как и обеде, который поглощает у многих не меньше времени, чем самый сон, – а он поглощает почти половину жизни. Я же выгадываю себе только то время, которое краду у сна и еды; конечно, его мало, но все же оно представляет нечто, поэтому я хоть и медленно, но все же напоследок закончил «Утопию» и переслал тебе, друг Петр, чтобы ты прочел ее и напомнил, если что ускользнуло от меня. Правда, в этом отношении я чувствую за собой известную уверенность и хотел бы даже обладать умом и ученостью в такой же степени, в какой владею своей памятью, но все же не настолько полагаюсь на себя, чтобы думать, что я не мог ничего забыть.

Именно, мой питомец Иоанн Клемент[2], который, как тебе известно, был вместе с нами (я охотно позволяю ему присутствовать при всяком разговоре, от которого может быть для него какая-либо польза, так как ожидаю со временем прекрасных плодов от той травы, которая начала зеленеть в ходе его греческих и латинских занятий), привел меня в сильное смущение. Насколько я припоминаю, Гитлодей[3] рассказывал, что Амауротский мост[4], который перекинут через реку Анидр[5], имеет в длину пятьсот шагов, а мой Иоанн говорит, что надо убавить двести; ширина реки, по его словам, не превышает трехсот шагов. Прошу тебе порыться в своей памяти. Если ты одних с ним мыслей, то соглашусь и я и признаю свою ошибку. Если же ты сам не припоминаешь, то я оставлю, как написал, именно то, что, по-моему, я помню сам. Конечно, я приложу все старание к тому, чтобы в моей книге не было никакого обмана, но, с другой стороны, в сомнительных случаях я скорее скажу невольно ложь, чем допущу ее по своей воле, так как предпочитаю быть лучше честным человеком, чем благоразумным.

Впрочем, этому горю легко будет помочь, если ты об этом разузнаешь у самого Рафаила или лично, или письменно, а это необходимо сделать также и по другому затруднению, которое возникло у нас, не знаю, по чьей вине: по моей ли скорее, или по твоей, или по вине самого Рафаила. Именно, ни нам не пришло в голову спросить, ни ему – сказать, в какой части Нового Света расположена Утопия. Я готов был бы, разумеется, искупить это упущение изрядной суммой денег из собственных средств. Ведь мне довольно стыдно, с одной стороны, не знать, в каком море находится остров, о котором я так много распространяюсь, а с другой стороны, у нас находится несколько лиц, а в особенности одно, человек благочестивый и по специальности богослов, который горит изумительным стремлением посетить Утопию не из пустого желания или любопытства посмотреть на новое, а подбодрить и развить нашу религию, удачно там начавшуюся. Для надлежащего выполнения этого он решил предварительно принять меры к тому, чтобы его послал туда папа и даже чтобы его избрали в епископы утопийцам; его нисколько не затрудняет то, что этого сана ему приходится добиваться просьбами. Он считает священным такое домогательство, которое порождено не соображениями почета или выгоды, а благочестием.

Поэтому прошу тебя, друг Петр, обратиться к Гитлодею или лично, если ты можешь это удобно сделать, или списаться заочно и принять меры к тому, чтобы в настоящем моем сочинении не было никакого обмана или не было пропущено ничего верного. И едва ли не лучше показать ему самую книгу. Ведь никто другой не может наравне с ним исправить, какие там есть, ошибки, да и сам он не в силах исполнить это, если не прочтет до конца написанного мною. Сверх того, таким путем ты можешь понять, мирится ли он с тем, что это сочинение написано мною, или принимает это неохотно. Ведь если он решил сам описать свои странствия, то, вероятно, не захотел бы, чтобы это сделал я: во всяком случае, я не желал бы своей публикацией о государстве утопийцев предвосхитить у его истории цвет и прелесть новизны.

Впрочем, говоря по правде, я и сам еще не решил вполне, буду ли я вообще издавать книгу. Вкусы людей весьма разнообразны, характеры капризны, природа их в высшей степени неблагодарна, суждения доходят до полной нелепости. Поэтому несколько счастливее, по-видимому, чувствуют себя те, кто приятно и весело живет в свое удовольствие, чем те, кто терзает себя заботами об издании чего-нибудь, могущего одним принести пользу или удовольствие, тогда как у других вызовет отвращение или неблагодарность. Огромное большинство не знает литературы, многие презирают ее. Невежда отбрасывает как грубость все то, что не вполне невежественно; полузнайки отвергают как пошлость все то, что не изобилует стародавними словами; некоторым нравится только ветошь, большинству – только свое собственное. Один настолько угрюм, что не допускает шуток; другой настолько неостроумен, что не переносит остроумия; некоторые настолько лишены насмешливости, что боятся всякого намека на нее, как укушенный бешеной собакой страшится воды; иные до такой степени непостоянны, что сидя одобряют одно, а стоя – другое. Одни сидят в трактирах и судят о талантах писателей за стаканами вина, порицая с большим авторитетом все, что им угодно, и продергивая каждого за его писание, как за волосы, а сами меж тем находятся в безопасности и, как говорится в греческой поговорке, вне обстрела. Эти молодцы настолько гладки и выбриты со всех сторон, что у них нет и волоска, за который можно было бы ухватиться. Кроме того, есть люди настолько неблагодарные, что и после сильного наслаждения литературным произведением они все же не питают никакой особой любви к автору. Они вполне напоминают этим тех невежливых гостей, которые, получив в изобилии богатый обед, наконец сытые уходят домой, не принеся никакой благодарности пригласившему их. Вот и затевай теперь на свой счет пиршество для людей столь нежного вкуса, столь разнообразных настроений и, кроме того, для столь памятливых и благодарных.

А все же, друг Петр, ты устрой с Гитлодеем то, о чем я говорил. После, однако, у меня будет полная свобода принять по этому поводу новое решение. Впрочем, покончив с трудом писания, я, по пословице, поздно хватился за ум; поэтому, если это согласуется с желанием Гитлодея, я в дальнейшем последую касательно издания совету друзей, и прежде всего твоему.

Прощайте, милейший Петр Эгидий и твоя прекрасная супруга, люби меня по-прежнему, я же люблю тебя еще больше прежнего.

Первая книга

Беседа, которую вел выдающийся муж Рафаил Гитлодей, о наилучшем состоянии государства, в передаче знаменитого мужа Томаса Мора, гражданина и виконта славного британского города Лондона

У непобедимейшего короля Англии Генриха, восьмого с этим именем, щедро украшенного всеми качествами выдающегося государя, были недавно немаловажные спорные дела[6] с пресветлейшим государем Кастилии Карлом.

Для обсуждения и улажения их он отправил меня послом во Фландрию в качестве спутника и товарища несравненного мужа Кутберта Тунсталла[7], которого недавно, к всеобщей радости, король назначил начальником архивов. В похвалу ему я не скажу ничего, но не из боязни, что дружба с ним не будет верной свидетельницей моей искренности, а потому, что его доблесть и ученость стоят выше всякой моей оценки; затем повсеместная слава и известность его настолько исключают необходимость хвалить его, что, поступая так, я, по пословице, стал бы освещать солнце лампой.[8]

Согласно предварительному условию, в Бругге встретились с нами представители государя, все выдающиеся мужи. Среди них первенствовал и был главою губернатор Бругге, а устами и сердцем посольства был Георгий Темзиций[9], настоятель собора в Касселе[10], красноречивый не только в силу искусства, но и от природы. К тому же он был превосходным знатоком права и выдающимся мастером в ведении переговоров благодаря своему уму, равно как и постоянному опыту. После нескольких встреч мы не пришли к полному согласию по некоторым пунктам, и потому они, простившись с нами, поехали на несколько дней в Брюссель, чтобы узнать волю их государя. А я на это время, по требованию обстоятельств, отправился в Автверпен.

Во время пребывания там наиболее приятным из всех моих посетителей был Петр Эгидий, уроженец Антверпена, человек, пользующийся среди сограждан большим доверием и почетом и достойный еще большего. Неизвестно, что стоит выше в этом юноше – его ученость или нравственность, так как он и прекрасный человек и высокообразованный. К тому же он мил со всеми, а к друзьям особенно благожелателен, любит их, верен им, относится к ним так сердечно, что вряд ли найдешь где другого человека, которого можно было бы сравнить с ним в отношении дружбы. Он на редкость скромен, более всех других ему чужда напыщенность; ни в ком простодушие не связано в такой мере с благоразумием. Речь его весьма изящна и безобидно-остроумна. Поэтому приятнейшее общение с ним и его в высокой степени сладостная беседа в значительной мере облегчили мне тоску по родине и домашнему очагу, по жене и детям, к свиданию с которыми я стремился с большой тревогой, так как тогда уже более четырех месяцев отсутствовал из дому.

Однажды я был на богослужении в храме девы Марии, который является и красивейшим зданием, и всегда переполнен народом. По окончании обедни я собирался вернуться в гостиницу, как вдруг случайно вижу Петра говорящим с иностранцем, близким по летам к старости, с опаленным от зноя лицом, отпущенной бородой, с плащом, небрежно свесившимся с плеча; по наружности и одежде он показался мне моряком. Заметив меня, Петр тотчас подходит и здоровается. Я хотел ответить ему, но он отводит меня несколько в сторону и спрашивает:

– Видишь ты этого человека? – Одновременно он показывает на того, кого я видел говорившим с ним.

– Я собирался, – добавил он, – прямо отсюда вести его к тебе.

– Его приход был бы мне очень приятен, – ответил я, – ради тебя.

– Нет, – возразил Петр, – ради тебя, если бы ты знал этого человека. Нет ведь теперь никого на свете, кто мог бы рассказать столько историй о неведомых людях и землях, а я знаю, что ты большой охотник послушать это.

– Значит, – говорю, – я сделал неплохую догадку. Именно, сразу, с первого взгляда, я заметил, что это – моряк.

– И все-таки, – возразил Петр, – ты был очень далек от истины. Правда, он плавал по морю, но не как Палинур[11], а как Улисс[12], вернее – как Платон[13]. Ведь этот Рафаил – таково его имя, а фамилия Гитлодей – не лишен знания латыни, а греческий он знает превосходно. Он потому усерднее занимался этим языком, чем римским, что всецело посвятил себя философии, а в области этой науки, как он узнал, по-латыни не существует ничего сколько-нибудь важного, кроме некоторых сочинений Сенеки и Цицерона. Оставив братьям имущество, которое было у него на родине (он португалец), он из желания посмотреть на мир примкнул к Америго Веспуччи и был постоянным его спутником в трех последующих путешествиях из тех четырех, про которые читают уже повсюду[14], но при последнем не вернулся с ним. Ибо Рафаил приложил все старание и добился у Веспуччи быть в числе тех двадцати четырех, кто был оставлен в крепости[15] у границ последнего плавания. Таким образом, он был оставлен в угоду своему характеру, более склонному к странствиям по чужбине, чем к пышным мавзолеям на родине. Он ведь постоянно повторяет следующие изречения: «Небеса не имеющих урны укроют»[16] и: «Дорога к всевышним отовсюду одинакова»[17]. Не будь божество благосклонно к нему, такие мысли его обошлись бы ему очень дорого.

В дальнейшем, после разлуки с Веспуччи, он с пятью своими товарищами по крепости объездил много стран, и напоследок удивительная случайность занесла его на Тапробану[18]; оттуда прибыл он в Каликвит[19], где нашел, кстати, корабли португальцев, и в конце концов неожиданно вернулся на родину.

После этого рассказа Петра я поблагодарил его за услужливость, именно – за усиленную заботу о том, чтобы мне насладиться беседой с тем лицом, разговор с которым, как он надеялся, будет мне приятен. Затем я поворачиваюсь к Рафаилу. Тут после взаимных приветствий и обмена теми общепринятыми фразами, которые обычно говорятся при первой встрече лиц незнакомых, мы идем ко мне домой и здесь в саду, усевшись на скамейке, покрытой зеленым дерном, начинаем разговор.

Рафаил рассказал нам, как после отъезда Веспуччи он сам и его товарищи, оставшиеся в крепости, начали мало-помалу, путем встреч и ласкового обхождения, приобретать себе расположение жителей той страны. В результате они не только жили среди них в безопасности, но чувствовали себя с ними по-приятельски; затем они вошли в милость и расположение к одному государю (имя его и название его страны выпали у меня из памяти). Благодаря его щедрости, продолжал Рафаил, как сам он, так и его товарищи получили в изобилии продовольствие и денежные средства, а вместе с тем и вполне надежного проводника. Он должен был доставить их – по воде на плотах, по суше на повозках – к другим государям, к которым они ехали с дружескими рекомендациями. После многодневного пути Рафаил, по его словам, нашел малые и большие города и густонаселенные государства с отнюдь не плохим устройством.

Действительно, под экваториальной линией, затем с обеих сторон вверх и вниз от нее, почти на всем пространстве, которое охватывает течение солнца, лежат обширные пустыни, высохшие от постоянного жара; в них повсюду нечистота, грязь, предметы имеют скорбный облик, все сурово и невозделано, заселено зверями и змеями или, наконец, людьми, не менее дикими, чем чудовища, и не менее вредными. Но по мере дальнейшего продвижения все мало-помалу смягчается: климат становится менее суровым, почва – привлекательной от зелени, природа живых существ – более мягкой. Наконец открываются народы, города, большие и малые; в их среде постоянные торговые сношения по суше и по морю не только между ними и соседями, но даже и с племенами, живущими в отдалении.

По словам Рафаила, он имел возможность осмотреть многие страны во всех направлениях потому, что он и его товарищи весьма охотно допускались на всякий корабль, снаряжавшийся для любого плавания. Он рассказывал, что корабли, виденные им в первых странах, имели киль плоский, паруса на них натягивались из сшитых листьев папируса или из прутьев, в иных местах – из кож. Далее находили они кили заостренные, паруса пеньковые, наконец – во всем похожие на наши. Моряки оказались достаточно сведущими в знании моря и погоды.

Но, как он рассказывал, он приобрел у них огромное влияние, сообщив им употребление магнитной иглы, с которой они раньше были совершенно незнакомы и потому с робостью привыкали к морской пучине, доверяясь ей без колебаний не в иную пору, как только летом. Ныне же, крепко уповая на эту иглу, они презирают зиму. Результатом этого явилась скорее их беззаботность, чем безопасность; поэтому можно опасаться, как бы та вещь, которая, по их мнению, должна была принести им большую пользу, не явилась, в силу их неблагоразумия, причиной больших бедствий.

Слишком долго было бы излагать его рассказы о том, что он видел в каждой стране, да это и не входит в план настоящего сочинения и, может быть, будет передано нами в другом месте. Особенно полезным будет, конечно, прежде всего знакомство с теми правильными и мудрыми мероприятиями, которые он замечал где-либо у народов, живущих в гражданском благоустройстве. Об этом и мы расспрашивали его с большою жадностью, и он распространялся охотнее всего. Между тем мы оставили в стороне всякие вопросы о чудовищах, так как это представляется отнюдь не новым. Действительно, на хищных Сцилл[20], и Целен[21], и пожирающих народы Лестригонов[22] и тому подобных бесчеловечных чудовищ можно наткнуться почти всюду, а граждан, воспитанных в здравых и разумных правилах, нельзя найти где угодно.

И вот, отметив у этих новых народов много превратных законов, Рафаил, с другой стороны, перечислил немало и таких, из которых можно взять примеры для исправления заблуждений наших городов, народов, племен и царств; об этом, как я сказал, я обещаюсь упомянуть в другом месте. Теперь я имею в виду только привести его рассказ об обычаях и учреждениях утопийцев, но предварительно все же передам тот разговор, который послужил как бы путеводной нитью к упоминанию этого государства.

Именно, Рафаил стал весьма умно перечислять сперва ошибки наши и тех народов, во всяком случае, очень многочисленные с обеих сторон, а затем мудрые и благоразумные распоряжения у нас, равно как и у них. При этом он излагал обычаи и учреждения каждого народа так, что казалось, будто, попадая в какое-либо место, он прожил там всю жизнь.

Тогда Петр в восхищении воскликнул:

– Друг Рафаил, почему ты не пристроишься при каком-либо государе? Я убежден, что ты вполне угодишь каждому из них, так как в силу такой своей учености и такого знания мест и людей ты способен не только позабавить, но привести поучительный пример и помочь советом. Вместе с тем таким способом ты сможешь отлично устроить и собственные дела, оказать большую помощь преуспеянию всех твоих близких.

– Что касается моих близких, – возразил Рафаил, – то я не очень волнуюсь из-за них. Я считаю, что посильно выполнил лежавший на мне долг по отношению к ним. Именно, будучи не только вполне здоровым и бодрым, но и молодым человеком, я распределил между родственниками и друзьями свое имущество. А обычно другие отступаются от него только под старость и при болезни, да и тогда даже отступаются с трудом, будучи не в силах более удержать его. Думаю, что мои близкие должны быть довольны этой моей милостью и не будут требовать и ждать того, чтобы ради них я пошел служить царям.

– Не выражайся резко! – заметил Петр. – Я имел в виду не служить царям, а услужить им.

– Но это, – ответил Рафаил, – только один лишний слог по сравнению с служить.

– А я, – возразил Петр, – думаю так: как бы ты ни называл это занятие, именно оно является средством, которым ты можешь принести пользу не только тесному кругу лиц, но и обществу, а также улучшить свое собственное положение.

– Улучшится ли оно, – спросил Рафаил, – тем путем, который мне не по сердцу? Ведь теперь я живу так, как хочу, а я почти уверен, что это – удел немногих порфироносцев! Разве мало таких лиц, которые сами ищут дружбы с владыками, и разве, по-твоему, получится большой урон, если они обойдутся без меня или без кого-либо мне подобного?

Тогда вступаю в беседу я:

– Друг Рафаил, ты, очевидно, не стремишься ни к богатству, ни к могуществу, и, разумеется, человека с таким образом мыслей я уважаю и почитаю не менее, чем и каждого из тех, кто обладает наивысшим могуществом. Но, как мне кажется, ты поступишь с полным достоинством для себя и для твоего столь возвышенного и истинно философского ума, если постараешься даже с известным личным ущербом отдать свой талант и усердие на служение обществу; а этого ты никогда не можешь осуществить с такой пользой, как если ты станешь советником какого-либо великого государя и, в чем я уверен, начнешь внушать ему надлежащие честные мысли. Не надо забывать, что государь, подобно неиссякаемому источнику, изливает на весь народ поток всего хорошего и дурного. Ты же всегда, даже без большой житейской практики, явишься превосходным советником для всякого из королей благодаря твоей совершенной учености и даже без всякой учености, благодаря твоей многосторонней опытности.

– Друг Мор, – ответил Рафаил, – ты дважды ошибаешься: во-первых, в отношении меня, во-вторых, по сути дела. У меня нет тех способностей, которые ты мне приписываешь, а если бы они и были, то, жертвуя для дела своим бездействием, я не принес бы никакой пользы государству. Прежде всего все короли в большинстве случаев охотнее отдают свое время только военным наукам (а у меня в них нет опытности, да я и не желаю этого), чем благим деяниям мира; затем государи с гораздо большим удовольствием, гораздо больше заботятся о том, как бы законными и незаконными путями приобрести себе новые царства, нежели о том, как надлежаще управлять приобретенным. Кроме того, из всех советников королей нет никого, кто действительно настолько умен, чтобы не нуждаться в советах другого, однако каждый представляется самому себе настолько умным, что не желает одобрять чужое мнение. Впрочем, есть исключение: советники льстиво и низкопоклонно потворствуют каждому нелепому мнению лиц, пользующихся у государя наибольшим влиянием, желая подобной лестью расположить их к себе. И, во всяком случае, природой так устроено, что каждому нравятся его произведения. Так и ворону мил его выводок, и обезьяне люб ее детеныш.

Поэтому, если в кругу подобных лиц, завидующих чужим мнениям и предпочитающих собственные, кто-нибудь приведет факт, вычитанный им из истории прошлого или замеченный в других странах, то слушатели относятся к этому так, как будто вся репутация их мудрости подвергается опасности и после этого замечания их сочтут круглыми дураками, если они не сумеют придумать чего-нибудь такого, чем можно опорочить чужую выдумку. Если других средств нет, то они прибегают к следующему: это, говорят они, нравилось нашим предкам, а мы желали бы равняться с ними в мудрости. И на этом они успокаиваются, считая, что подобным замечанием прекрасно себя защитили. Как будто великая опасность получится от того, если кто в каком-либо деле окажется умнее своих предков. А между тем всему, что ими удачно установлено, мы с полным спокойствием предоставляем существовать. Но если по какому-либо поводу можно придумать нечто более благоразумное, то мы тотчас страстно хватаемся за этот довод и цепко держимся установленного ранее. С подобными высокомерными, нелепыми и капризными суждениями я встречался неоднократно в других местах, а особенно однажды столкнулся с ними в Англии.

– Скажи, пожалуйста, спрашиваю я, – так ты был в нашей стране?

– Да, – ответил он, – и провел там несколько месяцев после поражения западных англичан[23] в гражданской войне против короля, которая была подавлена безжалостным их избиением. В это время я многим обязан был досточтимому отцу Иоанну Мортону[24], архиепископу Кентерберийскому и кардиналу, а тогда также и канцлеру Англии. Этот муж, друг Петр (я обращаюсь к тебе, так как Мор знает, что я имею в виду сказать), внушал уважение столько же своим авторитетом, как благоразумием и добродетелью. Стан у него был средний, но не согбенный от возраста, хотя и преклонного. Лицо внушало почтение, а не страх. В обхождении он был не тяжел, но серьезен и важен. У него появлялось иногда желание слишком сурового обращения с просителями, впрочем без вреда для них; он хотел этим испытать, какою находчивостью, каким присутствием духа обладает каждый. В смелости их, но отнюдь не связанной с нахальством, он находил большое удовольствие, так как это качество было сродни и ему самому, и он признавал такого человека пригодным для служебной деятельности. Речь его была гладкая и проникновенная. Он обладал превосходным знанием права, несравненным остроумием, на редкость дивной памятью. Эти выдающиеся природные качества он развил учением и упражнением.

Король вполне полагался на его советы; в мою бытность там находило в них опору и государство. С ранней юности, прямо со школьной скамейки, попал он ко двору, провел всю жизнь среди важных дел и, постоянно подвергаясь превратностям судьбы, среди многих и великих опасностей приобрел большой государственный опыт, который, будучи получен таким образом, нескоро исчезает.

По счастливой случайности я присутствовал однажды за его столом; тут же был один мирянин, знаток ваших законов. Не знаю, по какому поводу он нашел удобный случай для обстоятельной похвалы тому суровому правосудию, которое применялось в то время по отношению к ворам; их, как он рассказывал, вешали иногда по двадцати на одной виселице. Тем более удивительным, по его словам, выходило то, что, хотя незначительное меньшинство ускользало от казни, в силу какого-то злого рока, многие все же повсюду занимались разбоями. Тогда я, рискнув говорить свободно в присутствии кардинала, заявил:

«Ничего тут нет удивительного. Такое наказание воров заходит за границы справедливости и вредно для блага государства. Действительно, простая кража не такой огромный проступок, чтобы за него рубить голову, а с другой стороны, ни одно наказание не является настолько сильным, чтобы удержать от разбоев тех, у кого нет никакого другого способа снискать пропитание. В этом отношении вы, как и значительная часть людей на свете, по-видимому, подражаете плохим педагогам, которые охотнее бьют учеников, чем их учат. В самом деле, вору назначают тяжкие и жестокие муки, тогда как гораздо скорее следовало бы позаботиться о каких-либо средствах к жизни, чтобы никому не предстояло столь жестокой необходимости сперва воровать, а потом погибать».

«В этом отношении, – отвечал тот, – приняты достаточные меры, существуют ремесла, существует земледелие: ими можно поддержать жизнь, если люди сами не предпочтут быть дурными».

«Нет, так тебе не вывернуться, – отвечаю я. – Оставим, прежде всего, тех, кто часто возвращается домой калеками с войн внешних или гражданских, как недавно у вас после битвы при Корнуэлле и немного ранее – после войн с Францией[25]. После потери членов тела ради государства и ради короля убожество не позволяет им вернуться к прежним занятиям, а возраст – изучить новые. Но, повторяю, оставим это, так как войны происходят через известные промежутки времени. Обратимся к тому, что бывает всякий день.

Во-первых, существует огромное число знати: она, подобно трутням, живет праздно, трудами других, именно – арендаторов своих поместий, которых для увеличения доходов стрижет до живого мяса. Только такая скупость и знакома этим людям, в общем расточительным до нищеты. Мало того, эти аристократы окружают себя также огромной толпой телохранителей, которые не учились никогда никакому способу снискивать пропитание. Но стоит господину умереть или этим слугам заболеть, как их тотчас выбрасывают вон. Хозяева охотнее содержат праздных, чем больных, и часто наследник умершего не в силах содержать отцовскую челядь. И вот они усиленно голодают, если не начинают усиленно разбойничать. Действительно, что им делать? Когда в скитаниях они поизносят несколько платье и поизносятся сами, то подкошенных болезнью и покрытых лохмотьями не соблаговолят принять благородные и не посмеют крестьяне. Эти последние прекрасно знают, что человек, деликатно воспитанный среди праздности и наслаждений, со шпагой на боку и со щитом в руке, привык только хвастливо бросать гордые взгляды на соседей и презирать всех по сравнению с собою, а отнюдь не пригоден для того, чтобы с заступом п мотыгой за скудное вознаграждение и скромный стол верно служить бедняку».

На это мой собеседник возразил:

«А нам, однако, надо особенно поддерживать людей этого рода; в них ведь, как в людях более возвышенного и благородного настроения, заключается, в случае если дело дойдет до войны, главная сила и крепость войска».

«Отлично, – отвечаю я, – с таким же основанием ты мог бы сказать, что ради войны надо поддерживать и воров, от которых, несомненно, вы никогда не избавитесь, пока у вас будут эти дворовые. Почему, с одной стороны, разбойникам не быть вполне расторопными солдатами, а с другой, солдатам – самыми отъявленными трусами из разбойников, – до такой степени эти два занятия прекрасно подходят друг к другу. Впрочем, этот порок, несмотря на свою распространенность у вас, не составляет, однако, вашей отличительной особенности: он общий у всех почти народов. Так, что касается Франции, то ее сверх этого разоряет другая язва, еще более губительная: вся страна даже и во время мира (если это можно назвать миром) наполнена и осаждена наемными солдатами, призванными в силу того же убеждения, в силу которого вы признали нужным держать здесь праздных слуг. Именно, эти умные дураки решили, что благо государства заключается в том, что оно должно иметь всегда наготове сильный и крепкий гарнизон, состоящий главным образом из ветеранов: эти политики отнюдь не доверяют новобранцам. Поэтому им приходится искать войны даже и для того, чтобы дать опыт солдатам и вообще иметь людей для резни; иначе, по остроумному замечанию Саллюстия[26], руки и дух закоченеют в бездействии.

iknigi.net

Гениальный Томас Мор. «Утопия»: краткое содержание

Томас Мор жил полтысячи лет назад. Научный коммунизм изображал ученых-утопистов как мягкотелых, фантазирующих людей. Правда ли это? Свою смерть за убеждения Томас Мор принял, по воспоминаниям современника Эразма Роттердамского, без страха, не прося милости, не склоняя голову. В 1535 году пятидесятисемилетний писатель, гуманист, философ отказался присягать английскому королю, тем самым оставшись преданным первенству Папы Римского. Его вера не допускала двоедушия. Спокойно шел на эшафот Томас Мор, любимец всего Лондона, непревзойденный оратор, уважаемый за тонкое остроумие, гражданскую позицию, порядочность, способный своим словом остановить бунт.

Из-под пера именно такого человека (гуманиста, но не революционера!) появилась легендарная книга «Утопия». Томас Мор адресовал ее монархам и ученым, специально для этого написав ее на латыни как роман-размышление, роман-призыв к гуманистическому переустройству общества, основанному на социальной справедливости. 150 лет спустя «Утопия» была переведена на все европейские языки.

Роман начинается с элегантного «моста» между правдой и вымыслом — такова завязка книги, которую создал Томас Мор, «Утопия». Содержанием ее является рассказ путешественника «о неведомых землях». Реальный исторический персонаж – Петр Эгидий знакомит автора с вымышленным персонажем португальцем Рафаилом Гитподеем, сподвижником реального путешественника Америго Веспуччи. В уста Рафаила писатель вкладывает все свои мысли об обустройстве идеальной страны будущего. Последовательно доносит идеи нового общественного строя в своей книге Томас Мор — «Утопия». Краткое содержание ее можно охарактеризовать как описание неведомого государства — острова, затерянного в Индийском океане. Политическое устройство Утопии – федерация, управляемая сенатом, со столицей Амаурот, объединяющая 54 суверенных города. Мораль, в сущности, соответствует христианско-гуманистическим принципам. Утопия полностью идеологически толерантна, руководствуется принципом свободы совести.

Отметим, что идея книги как видение ученым Томасом Мором основ будущего демократического общества родилась в условиях, когда феодалы казнили за ослушание, а зарождающийся буржуазный строй был не менее кровав, механизм «дикого капитализма» безжалостно отправлял новые и новые тысячи крестьян за грань нищеты. Именно как христианский протест ученого такому угнетению создает свой роман Томас Мор — «Утопия». Краткое содержание – проект государства, где дискриминация невозможна в принципе. Для этого Мор решает лишить это общество основы неравенства – классов. Также философ уравнивает граждан как в правах, так и социально. Принципом государственного обустройства является «полное внутреннее согласие». Люди добровольно работают по шесть часов по будним дням. Общество заботится, чтобы они могли в свободное время насладиться жизнью, обрести духовную свободу и образование. При этом социальным стандартом является беспорочная жизнь. Что же выступает «первичной социальной ячейкой Утопии»? Она определена писателем по принципу усредненного цеха мануфактуры. Каждые 40 крестьянских семей согласно теории Мора составляют «семью» (коммуну). «Семья» специализируется на определенном ремесле, причем разрешен «переход» человека между семьями. При этом каждый утопиец обучен, кроме своего ремесла, земледелию и обязан в год определенное время заниматься крестьянским трудом. Крестьянский труд есть первичная основа благосостояния государства, утверждает в своем романе Томас Мор («Утопия»). Краткое содержание книги отчетливо очерчивает контуры будущего демократического общества. Вся власть выборная. 30 семей выбирают филарха. 10 филархов пребывают под управлением протофиларха, которым выбирают ученого. Протофилархи образуют городские сенаты, выбирая князя (мэра). Важнейшие хозяйственные и политические вопросы решаются городскими собраниями. На этих же собраниях избирают чиновников и выслушивают их периодические отчеты. Духовных лиц, послов, протофилархов, главу государства выбирают из числа ученых.

Гуманист убежден: частная собственность – зло. Такое убеждение пришло к Томасу Мору посредством его богатой юридической практики. Он не в общем, а по конкретным делам мог судить, что именно частная собственность на землю определила возможность геноцида крестьян из-за выгоды овцеводства («овцы съели людей»). Чтобы исключить такую несправедливость, автор романа предположил, что средства производства должны принадлежать обществу. Соответственно, мерилом распределения национального богатства в новом обществе должна стать не частная собственность, а затраченный труд семейно-ремесленных хозяйств. Можем ли мы утверждать, что первую в истории формулировку принципов социалистического общества дал Томас Мор («Утопия»)? Краткое содержание книги свидетельствует, что она, конечно же, не идеальна, но прогнозно освещает аспекты организации будущего демократического общества. Многое из основ будущего социализма «недопридумано», что и неудивительно, ведь роман писался полтысячи лет назад! Например, в обществе будущего практически отсутствует личная жизнь граждан. Поездки из города в город обязательно должны сопровождаться «снятием гражданина с учета» и «регистрацией». Выглядит как-то неубедительно.

Однако зададимся вопросом: «Ушли ли в небытие (согласно утверждениям большевиков) идеи утопистов?» Отвечая на него, обратимся к современности: шведы, например, считают, что их государство — социалистическое. Конечно, там присутствует и частная собственность, но вместе с этим Швеция декларирует создание коллективного капитала, бездискриминационного рынка труда, социальную защищенность, всеобщую занятость. Но ведь все это присутствует в «Утопии» Мора!

Загадка от Томаса Мора – наименование книги. Какой подтекст зашифрован в названии придуманного государства (дословно — «страна, которой нет»)? Мог ли быть пассивным человек, жизнь которого – вера и горение? Скорее всего, название книги скрывает надежду: «Страны такой нет, но со временем будет!»

Четыреста лет спустя идеи Мора, обогащенные механизмом социалистической кооперации, предложил профессор Чаянов применительно к российской крестьянской христианской общине. Он доказывал, что сельскохозяйственная кооперация крестьян выгоднее государству, чем крупные капиталистические фермы. В России тогда выбрали альтернативный путь – реформы Столыпина. Однако существует реальное, зримое осуществление данного проекта. На рубеже текущего и прошлого веков страны Латинской Америки, во многом благодаря кооперации Чаянова, подняли свое сельское хозяйство на уровень мировых стандартов.

fb.ru

Томас MOP УТОПИЯ — Философия Библиотека русских учебников

Томас. Мор (1478-1535) — английский гуманист-рационалист эпохи. Возрождения, государственный деятель, и писатель. Отец. Т. Мора был юристом. Т. Мор учился в. Оксфордском университете. Был членом парламента, где е возглавил оппозицию королю. Генриху VII, после смерти которого король. Генрих VIII назначил! и жениться на другой:. Т. Мор, как католик, был непреклонен противником развода. Томас. Мор был сторонником верховной власти папы и отказался принести присягу королю как»верховному главе»английской церк вы, после чего был брошен в тюрьму, обвинен в государственной измене и казненій зраді і страчений.

Главное произведение. Т. Мора -«Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем устройстве государства и о новом острове. Утопия»(1516)»Утопия»буквально -«место, которого нет»В этом произведении. Т. Мор да ав развернутую критику общества, построенного на частной собственности, и социально-политических отношений в. Англии его времени, впервые последовательно изложил идею обобществления производства, связал с ней идет й коммунистической организации труда и распределениеної організації праці та розподілу.

Утопия — это остров в. Южном полушарии, где все дела управления обществом вершатся лучшим способом, какой только возможен. Случайно его посетил моряк. Рафаил. Гитлодей, который прожил здесь 5 лет и вернулся в. Англию с тем, чтобы рассказать о мудрых введение в государстве. Утопии. В. Утопии все находится в общей собственности, потому благополучия общества невозможно там, где господствует частная власнис во: без коммунизма не может быть равенства. Т. Мор выражает. Гитлодей озабоченность, что коммунизм сделает людей бездельниками и уничтожит всякое уважение к властям. Но. Гитлодей утверждает, что это не тае так.

В стране. Утопии есть 54 города, которые построены по одному плану, за исключением столицы. Все дома совершенно одинаковы — одни двери на улицу, другие в сад. Двери не имеют никаких замков, и каждый может входить в бу удь дом. Каждые 10 лет жители меняют дома, чтобы не зарождались частнособственнические чувствеття.

Все утопийцы одеваются одинаково, но одежда мужчин отличается от одежды женщин, а одежда людей женатых — от одежды холостых. Моды никогда не меняются. На работе утопийцы прикрываются. Кожанка и или шкурами, которых хватает на 7 лет. Мужчины и женщины работают 6 часов в день, остальное время они посвящают наукам и искусству. Все ложатся спать в 8 часов и спят 8 часов утра читаются лекции которые собирают много слушателей, хотя посещение их не обязательно. После ужина 1 часов отводится на развлечения. В. Утопии нет бездельников и не тратятся усилия на бесполезные занятия. Для научной деятельно сти отбираются определенные лица. Они освобождаются от другой работы, если оправдывают надежды общества. Все высшие должностные лица избираются из числа ученых. Формой правления является представительная (парламентская) дем ократия. Члены парламента избираются в процессе многоступенчатых выборов. Во главе стоит князь, который избирается пожизненно, но может быть сброшен в случае стремление к тираненя до тиранії.

Основная хозяйственная звено идеальной свободного государства. Утопии — семья, производство опирается на ремесло. Семья на острове. Утопия имеет четко выраженный патриархальный характер. Женатые сыновья живут в домах ку отца и повинуются ему. Когда какое-то семейство становится слишком многолюдным, то лишние дети переходят в какое-либо другое семейство. Если слишком многолюдным становится город, то часть жителей переходят в др. е город. Больницы оборудованы так хорошо, что больные хотят лежать в них, а не дома. Резать скот на мясо позволяют лишь рабам, чтобы свободным гражданам оставалось неизвестным чувство жестокости. Рабы — ц есть люди, которых осудили за позорные поступки, или иностранцы, которые у себя на родине были приговорены к смертной казни, но утопийцы согласились принять их к себе как рабик рабів.

Жених и невеста подвергаются жестоким наказаниям, если они вступают в брак не непорочными. Перед свадьбой невеста и жених видят друг друга голыми. Ведь никто не будет покупать коня, не подняв с сначала седло и сбрую, — так же надо подходить к браку. Разрыв брака разрешается только в исключительных случаях: измена,»тяжелый характер»Оскорбление, пренебрежение брачного союза наказывается рабствоється рабством.

В. Утопии все учатся военному делу — как мужчины, так и женщины. Войну они могут вести, во-первых, чтобы защитить свою территорию от нападения, во-вторых, чтобы защитить территорию своего союзника, на как кого напали, в-третьих, чтобы освободить подавлен народ от тирании, но стремятся, воевать не сами, а привлекать военных наемников. Для этого полезными могут быть запасы золота и серебрла.

Сами утопийцы используют золото для изготовления ночных горшков и цепей, которыми сковывают рабов, чтобы воспитать презрение к золоту. Они жалеют простых людей того государства, с которым воюют, потому что»знает ають, что эти люди идут на войну не по своей воле, а гонимые безумными властителями»Женщины воюют наравне с мужчинами, но только по доброй воле. При необходимости утопийцы проявляют огромную храбростьну хоробрість.

О этические взгляды. Утопийцы убеждены, что счастье в удовлетворении. Но это не приводит к постыдных поступков, потому утопийцы уверены, что после земной жизни за добродетель предназначены награды, а за а пороки — наказание. Они не аскеты и пост считают глупостью. Все религии — а их много — пользуются полной терпимостью. Почти все утопийцы веруют в бога и бессмертие. Те немногие утопийцы, что от бросают веру, не считаются гражданами и отстранены от участия в политической жизни, а в остальном они не поддаются никаким наказанием или ограниченияженням.

Многие утопийцев приняли христианство, когда узнали, что. Христос был противником частной собственности за весь труд проходит идея о большом значении коммунизма. Почти в самом конце произведения. Гитлодей и заявляет, что другие государства»является не чем иным, как определенной заговором богачей, борющихся под именем и вывеской государства за свою личную пользуористь».

uchebnikirus.com

Мор, Томас — Википедия

Томас Мор
англ. Thomas More
Томас Мор. Портрет, написанный Гансом Гольбейном в 1527 году
Канцлер герцогства Ланкастерского
31 декабря 1525 — 3 ноября 1529
МонархГенрих VIII
ПредшественникРичард Уингфилд
ПреемникУильям Фицуильям
Лорд-канцлер
26 октября 1529 — 16 мая 1532
МонархГенрих VIII
ПредшественникТомас Уолси
ПреемникТомас Одли

Вероисповедание католицизм
Рождение 7 февраля 1478(1478-02-07)

  • Лондон,

ru.wikipedia.org

Томас Мор (Утопия, краткое содержание)

 /   /   /  Томас Мор (Утопия, краткое содержание)








Томас Мор
(политические и правовые воззрения)


Утопия Томаса Мора –
краткое содержание


Главным произведением Томаса Мора (1478-1535 годы) по праву
считается «Золотая книга, столь же полезная, как и забавная, о наилучшем
устройстве государства и о новом острове Утопия» (её же часто сокращённо
называют просто «Утопия»), которая была написана в 1516 году. Множество идей в
данном труде было заимствовано автором у Платона. Данная книга состоит из двух
частей: в первой автор подвергает критике современное общество, анализируя
порядки, которые в то время существовали в Англии, а также обсуждая причины
преступности и несправедливости. Во второй же части труда Мором изображается в
мельчайших подробностях политический и общественный строй Утопии (от двух слов
– «место» и «нет»).


Утопия представлена Мором как федерация из пятидесяти
четырёх городов, управление каждого из которых базируется на выборных началах.
Каждые тридцать семей избирают на годичный срок филарха, а во главе десяти
таких филархов стоит протофиларх, из которых в свою очередь складывается сенат.
Сенат возглавляет князь, избранный филархами из четырёх кандидатур, которые
выставляет народ.


Все должностные лица избирались на один год, кроме князя,
который занимал свою должность на протяжении всей жизни (если народ не уличит
его в тирании). Основными функциями должностных лиц были надзор и организация
общественных работ, а также контроль за соблюдением законов. Таким образом,
судебная и исполнительная власть были совмещены.


Согласно Мору в Утопии господствует свободная
веротерпимость. При этом в ней одновременно сосуществуют несколько культов, и
нет никаких ограничений, которые были бы связаны с той или иной религией,
однако в Утопии не допускается атеизм. Всё же в качестве основной религии для
острова Томас избрал собственную – католицизм, но при этом освобождённый от
всего, что сам Мор считал неприемлемым и рациональный.


Мор был одним из первых, кто подчеркнул, что запутанность и
сложность современного законодательства отвечает лишь интересам знати и
является направленным против трудящихся. Именно по этой причине в Утопии нет
юристов и так мало законов, а их формулировки отличаются чёткостью. Там нет
необходимости в сложном законодательстве ещё и по той причине, что споры между
населением крайняя редкость, ведь там отсутствует частная собственность.

Интересное:


www.student-pravo.ru

Томас Мор Утопия

Библиотека
Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Г.
Кудрявцев

«Утопия»:
Academia; 1935

Аннотация

Диалог
«Утопия» (1516, рус. пер. 1789), принесший
наибольшую известность Томасу Мору,
содержащий описание идеального строя
фантастического острова Утопия
(греческий, буквально – «Нигдения»,
место, которого нет; это придуманное
Мором слово стало впоследствии
нарицательным).

Мор
впервые в истории человечества изобразил
общество, где ликвидирована частная (и
даже личная) собственность и введено
не только равенство потребления (как в
раннехристианских общинах), но
обобществлены производство и быт.

Утопия Золотая Книга, столь же полезная, как забавная, о наилучшем устройстве государства и новом острове «Утопия».

Thomas
More

07.02.1478
– 06.07.1535

zeichnung
Hans Holbein d. J.

Томас Мор шлет привет Петру Эгидию1

Дорогой
Петр Эгидий, мне, пожалуй, и стыдно
посылать тебе чуть не спустя год эту
книжку о государстве утопийцев, так как
ты, без сомнения, ожидал ее через полтора
месяца, зная, что я избавлен в этой работе
от труда придумывания; с другой стороны,
мне нисколько не надо было размышлять
над планом, а надлежало только передать
тот рассказ Рафаила, который я слышал
вместе с тобою. У меня не было причин и
трудиться над красноречивым изложением, –
речь рассказчика не могла быть изысканной,
так как велась экспромтом, без
приготовления; затем, как тебе известно,
эта речь исходила от человека, который
не столь сведущ в латинском языке,
сколько в греческом, и чем больше моя
передача подходила бы к его небрежной
простоте, тем она должна была бы быть
ближе к истине, а о ней только одной я в
данной работе должен заботиться и
забочусь.

Признаюсь,
друг Петр, этот уже готовый материал
почти совсем избавил меня от труда, ибо
обдумывание материала и его планировка
потребовали бы немало таланта, некоторой
доли учености и известного количества
времени и усердия; а если бы понадобилось
изложить предмет не только правдиво,
но также и красноречиво, то для выполнения
этого у меня не хватило бы никакого
времени, никакого усердия. Теперь, когда
исчезли заботы, из‑за которых пришлось
бы столько попотеть, мне оставалось
только одно – просто записать слышанное,
а это было уже делом совсем нетрудным;
но все же для выполнения этого «совсем
нетрудного дела» прочие дела мои
оставляли мне обычно менее чем ничтожное
количество времени. Постоянно приходится
мне то возиться с судебными процессами
(одни я веду, другие слушаю, третьи
заканчиваю в качестве посредника,
четвертые прекращаю на правах судьи),
то посещать одних людей по чувству
долга, других – по делам. И вот, пожертвовав
вне дома другим почти весь день, я остаток
его отдаю своим близким, а себе, то есть
литературе, не оставляю ничего.

Действительно,
по возвращении к себе надо поговорить
с женою, поболтать с детьми, потолковать
со слугами. Все это я считаю делами, раз
это необходимо выполнить (если не хочешь
быть чужим у себя в доме). Вообще надо
стараться быть возможно приятным по
отношению к тем, кто дан тебе в спутники
жизни или по предусмотрительности
природы, или по игре случая, или по твоему
выбору, только не следует портить их
ласковостью или по снисходительности
из слуг делать господ. Среди перечисленного
мною уходят дни, месяцы, годы. Когда же
тут писать? А между тем я ничего не
говорил о сне, равно как и обеде, который
поглощает у многих не меньше времени,
чем самый сон, – а он поглощает почти
половину жизни. Я же выгадываю себе
только то время, которое краду у сна и
еды; конечно, его мало, но все же оно
представляет нечто, поэтому я хоть и
медленно, но все же напоследок закончил
«Утопию» и переслал тебе, друг Петр,
чтобы ты прочел ее и напомнил, если что
ускользнуло от меня. Правда, в этом
отношении я чувствую за собой известную
уверенность и хотел бы даже обладать
умом и ученостью в такой же степени, в
какой владею своей памятью, но все же
не настолько полагаюсь на себя, чтобы
думать, что я не мог ничего забыть.

Именно,
мой питомец Иоанн Клемент2,
который, как тебе известно, был вместе
с нами (я охотно позволяю ему присутствовать
при всяком разговоре, от которого может
быть для него какая‑либо польза, так
как ожидаю со временем прекрасных плодов
от той травы, которая начала зеленеть
в ходе его греческих и латинских занятий),
привел меня в сильное смущение. Насколько
я припоминаю, Гитлодей3рассказывал, что Амауротский мост4,
который перекинут через реку Анидр5,
имеет в длину пятьсот шагов, а мой Иоанн
говорит, что надо убавить двести; ширина
реки, по его словам, не превышает трехсот
шагов. Прошу тебе порыться в своей
памяти. Если ты одних с ним мыслей, то
соглашусь и я и признаю свою ошибку.
Если же ты сам не припоминаешь, то я
оставлю, как написал, именно то, что,
по‑моему, я помню сам. Конечно, я
приложу все старание к тому, чтобы в
моей книге не было никакого обмана, но,
с другой стороны, в сомнительных случаях
я скорее скажу невольно ложь, чем допущу
ее по своей воле, так как предпочитаю
быть лучше честным человеком, чем
благоразумным.

Впрочем,
этому горю легко будет помочь, если ты
об этом разузнаешь у самого Рафаила или
лично, или письменно, а это необходимо
сделать также и по другому затруднению,
которое возникло у нас, не знаю, по чьей
вине: по моей ли скорее, или по твоей,
или по вине самого Рафаила. Именно, ни
нам не пришло в голову спросить, ни ему
– сказать, в какой части Нового Света
расположена Утопия. Я готов был бы,
разумеется, искупить это упущение
изрядной суммой денег из собственных
средств. Ведь мне довольно стыдно, с
одной стороны, не знать, в каком море
находится остров, о котором я так много
распространяюсь, а с другой стороны, у
нас находится несколько лиц, а в
особенности одно, человек благочестивый
и по специальности богослов, который
горит изумительным стремлением посетить
Утопию не из пустого желания или
любопытства посмотреть на новое, а
подбодрить и развить нашу религию,
удачно там начавшуюся. Для надлежащего
выполнения этого он решил предварительно
принять меры к тому, чтобы его послал
туда папа и даже чтобы его избрали в
епископы утопийцам; его нисколько не
затрудняет то, что этого сана ему
приходится добиваться просьбами. Он
считает священным такое домогательство,
которое порождено не соображениями
почета или выгоды, а благочестием.

Поэтому
прошу тебя, друг Петр, обратиться к
Гитлодею или лично, если ты можешь это
удобно сделать, или списаться заочно и
принять меры к тому, чтобы в настоящем
моем сочинении не было никакого обмана
или не было пропущено ничего верного.
И едва ли не лучше показать ему самую
книгу. Ведь никто другой не может наравне
с ним исправить, какие там есть, ошибки,
да и сам он не в силах исполнить это,
если не прочтет до конца написанного
мною. Сверх того, таким путем ты можешь
понять, мирится ли он с тем, что это
сочинение написано мною, или принимает
это неохотно. Ведь если он решил сам
описать свои странствия, то, вероятно,
не захотел бы, чтобы это сделал я: во
всяком случае, я не желал бы своей
публикацией о государстве утопийцев
предвосхитить у его истории цвет и
прелесть новизны.

Впрочем,
говоря по правде, я и сам еще не решил
вполне, буду ли я вообще издавать книгу.
Вкусы людей весьма разнообразны,
характеры капризны, природа их в высшей
степени неблагодарна, суждения доходят
до полной нелепости. Поэтому несколько
счастливее, по‑видимому, чувствуют
себя те, кто приятно и весело живет в
свое удовольствие, чем те, кто терзает
себя заботами об издании чего‑нибудь,
могущего одним принести пользу или
удовольствие, тогда как у других вызовет
отвращение или неблагодарность. Огромное
большинство не знает литературы, многие
презирают ее. Невежда отбрасывает как
грубость все то, что не вполне невежественно;
полузнайки отвергают как пошлость все
то, что не изобилует стародавними
словами; некоторым нравится только
ветошь, большинству – только свое
собственное. Один настолько угрюм, что
не допускает шуток; другой настолько
неостроумен, что не переносит остроумия;
некоторые настолько лишены насмешливости,
что боятся всякого намека на нее, как
укушенный бешеной собакой страшится
воды; иные до такой степени непостоянны,
что сидя одобряют одно, а стоя – другое.
Одни сидят в трактирах и судят о талантах
писателей за стаканами вина, порицая с
большим авторитетом все, что им угодно,
и продергивая каждого за его писание,
как за волосы, а сами меж тем находятся
в безопасности и, как говорится в
греческой поговорке, вне обстрела. Эти
молодцы настолько гладки и выбриты со
всех сторон, что у них нет и волоска, за
который можно было бы ухватиться. Кроме
того, есть люди настолько неблагодарные,
что и после сильного наслаждения
литературным произведением они все же
не питают никакой особой любви к автору.
Они вполне напоминают этим тех невежливых
гостей, которые, получив в изобилии
богатый обед, наконец сытые уходят
домой, не принеся никакой благодарности
пригласившему их. Вот и затевай теперь
на свой счет пиршество для людей столь
нежного вкуса, столь разнообразных
настроений и, кроме того, для столь
памятливых и благодарных.

А
все же, друг Петр, ты устрой с Гитлодеем
то, о чем я говорил. После, однако, у меня
будет полная свобода принять по этому
поводу новое решение. Впрочем, покончив
с трудом писания, я, по пословице, поздно
хватился за ум; поэтому, если это
согласуется с желанием Гитлодея, я в
дальнейшем последую касательно издания
совету друзей, и прежде всего твоему.

Прощайте,
милейший Петр Эгидий и твоя прекрасная
супруга, люби меня по‑прежнему, я же
люблю тебя еще больше прежнего.

studfiles.net

Томас Мор — Утопия — стр 1

Диалог «Утопия» (1516, рус. пер. 1789), принесший наибольшую известность Томасу Мору, содержащий описание идеального строя фантастического острова Утопия (греческий, буквально — «Нигдения», место, которого нет; это придуманное Мором слово стало впоследствии нарицательным).

Мор впервые в истории человечества изобразил общество, где ликвидирована частная (и даже личная) собственность и введено не только равенство потребления (как в раннехристианских общинах), но обобществлены производство и быт.

Содержание:

Утопия
Золотая Книга, столь же полезная, как забавная,
о наилучшем устройстве государства и новом острове «Утопия»

Thomas More

07.02.1478 — 06.07.1535

zeichnung Hans Holbein d. J.

Томас Мор шлет привет Петру Эгидию[1]

Дорогой Петр Эгидий, мне, пожалуй, и стыдно посылать тебе чуть не спустя год эту книжку о государстве утопийцев, так как ты, без сомнения, ожидал ее через полтора месяца, зная, что я избавлен в этой работе от труда придумывания; с другой стороны, мне нисколько не надо было размышлять над планом, а надлежало только передать тот рассказ Рафаила, который я слышал вместе с тобою. У меня не было причин и трудиться над красноречивым изложением, — речь рассказчика не могла быть изысканной, так как велась экспромтом, без приготовления; затем, как тебе известно, эта речь исходила от человека, который не столь сведущ в латинском языке, сколько в греческом, и чем больше моя передача подходила бы к его небрежной простоте, тем она должна была бы быть ближе к истине, а о ней только одной я в данной работе должен заботиться и забочусь.

Признаюсь, друг Петр, этот уже готовый материал почти совсем избавил меня от труда, ибо обдумывание материала и его планировка потребовали бы немало таланта, некоторой доли учености и известного количества времени и усердия; а если бы понадобилось изложить предмет не только правдиво, но также и красноречиво, то для выполнения этого у меня не хватило бы никакого времени, никакого усердия. Теперь, когда исчезли заботы, из-за которых пришлось бы столько попотеть, мне оставалось только одно — просто записать слышанное, а это было уже делом совсем нетрудным; но все же для выполнения этого «совсем нетрудного дела» прочие дела мои оставляли мне обычно менее чем ничтожное количество времени. Постоянно приходится мне то возиться с судебными процессами (одни я веду, другие слушаю, третьи заканчиваю в качестве посредника, четвертые прекращаю на правах судьи), то посещать одних людей по чувству долга, других — по делам. И вот, пожертвовав вне дома другим почти весь день, я остаток его отдаю своим близким, а себе, то есть литературе, не оставляю ничего.

Действительно, по возвращении к себе надо поговорить с женою, поболтать с детьми, потолковать со слугами. Все это я считаю делами, раз это необходимо выполнить (если не хочешь быть чужим у себя в доме). Вообще надо стараться быть возможно приятным по отношению к тем, кто дан тебе в спутники жизни или по предусмотрительности природы, или по игре случая, или по твоему выбору, только не следует портить их ласковостью или по снисходительности из слуг делать господ. Среди перечисленного мною уходят дни, месяцы, годы. Когда же тут писать? А между тем я ничего не говорил о сне, равно как и обеде, который поглощает у многих не меньше времени, чем самый сон, — а он поглощает почти половину жизни. Я же выгадываю себе только то время, которое краду у сна и еды; конечно, его мало, но все же оно представляет нечто, поэтому я хоть и медленно, но все же напоследок закончил «Утопию» и переслал тебе, друг Петр, чтобы ты прочел ее и напомнил, если что ускользнуло от меня. Правда, в этом отношении я чувствую за собой известную уверенность и хотел бы даже обладать умом и ученостью в такой же степени, в какой владею своей памятью, но все же не настолько полагаюсь на себя, чтобы думать, что я не мог ничего забыть.

Именно, мой питомец Иоанн Клемент[2], который, как тебе известно, был вместе с нами (я охотно позволяю ему присутствовать при всяком разговоре, от которого может быть для него какая-либо польза, так как ожидаю со временем прекрасных плодов от той травы, которая начала зеленеть в ходе его греческих и латинских занятий), привел меня в сильное смущение. Насколько я припоминаю, Гитлодей[3] рассказывал, что Амауротский мост[4], который перекинут через реку Анидр[5], имеет в длину пятьсот шагов, а мой Иоанн говорит, что надо убавить двести; ширина реки, по его словам, не превышает трехсот шагов. Прошу тебе порыться в своей памяти. Если ты одних с ним мыслей, то соглашусь и я и признаю свою ошибку. Если же ты сам не припоминаешь, то я оставлю, как написал, именно то, что, по-моему, я помню сам. Конечно, я приложу все старание к тому, чтобы в моей книге не было никакого обмана, но, с другой стороны, в сомнительных случаях я скорее скажу невольно ложь, чем допущу ее по своей воле, так как предпочитаю быть лучше честным человеком, чем благоразумным.

Впрочем, этому горю легко будет помочь, если ты об этом разузнаешь у самого Рафаила или лично, или письменно, а это необходимо сделать также и по другому затруднению, которое возникло у нас, не знаю, по чьей вине: по моей ли скорее, или по твоей, или по вине самого Рафаила. Именно, ни нам не пришло в голову спросить, ни ему — сказать, в какой части Нового Света расположена Утопия. Я готов был бы, разумеется, искупить это упущение изрядной суммой денег из собственных средств. Ведь мне довольно стыдно, с одной стороны, не знать, в каком море находится остров, о котором я так много распространяюсь, а с другой стороны, у нас находится несколько лиц, а в особенности одно, человек благочестивый и по специальности богослов, который горит изумительным стремлением посетить Утопию не из пустого желания или любопытства посмотреть на новое, а подбодрить и развить нашу религию, удачно там начавшуюся. Для надлежащего выполнения этого он решил предварительно принять меры к тому, чтобы его послал туда папа и даже чтобы его избрали в епископы утопийцам; его нисколько не затрудняет то, что этого сана ему приходится добиваться просьбами. Он считает священным такое домогательство, которое порождено не соображениями почета или выгоды, а благочестием.

Поэтому прошу тебя, друг Петр, обратиться к Гитлодею или лично, если ты можешь это удобно сделать, или списаться заочно и принять меры к тому, чтобы в настоящем моем сочинении не было никакого обмана или не было пропущено ничего верного. И едва ли не лучше показать ему самую книгу. Ведь никто другой не может наравне с ним исправить, какие там есть, ошибки, да и сам он не в силах исполнить это, если не прочтет до конца написанного мною. Сверх того, таким путем ты можешь понять, мирится ли он с тем, что это сочинение написано мною, или принимает это неохотно. Ведь если он решил сам описать свои странствия, то, вероятно, не захотел бы, чтобы это сделал я: во всяком случае, я не желал бы своей публикацией о государстве утопийцев предвосхитить у его истории цвет и прелесть новизны.

profilib.org

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о