Речь на суде сократа – –

Содержание

Платон [Речь Сократа на суде]

Итак, о мужи афиняне,
следует защищаться и постараться в
малое время опровергнуть клевету,
которая уже много времени держится
между вами. Желал бы я, разумеется, чтобы
так оно и случилось и чтобы защита моя
была успешной, конечно, если это к лучшему
и для вас, и для меня. Только я думаю, что
это трудно, и для меня вовсе не тайна,
какое это предприятие. Ну да уж относительно
этого пусть будет, как угодно бо­гу ,
а закон следует исполнять и защищаться.
<…>

… Я сам постараюсь
вам показать, что именно дало мне
извест­ность и навлекло на меня
клевету. Слушайте же. И хотя бы кому-нибудь
из вас показалось, что я шучу, будьте
уверены, что я говорю сущую правду. Эту
известность, о мужи афиняне, получил я
не иным путем, как благодаря некоторой
мудрости. Какая же это такая муд­рость?
Да уж, должно быть, человеческая мудрость.
Этой мудростью я, пожалуй, в самом деле
мудр; а те, о которых я сейчас говорил,
мудры или сверхчеловеческой мудростью,
или уж не знаю, как и сказать; что же меня
касается, то я, конечно, этой мудрости
не понимаю, а кто утверждает обратное,
тот лжет и говорит это для того, чтобы
оклеветать меня. И вы не шумите, о мужи
афиняне, даже если вам покажется, что я
говорю несколько высокомерно; не свои
слова буду я говорить, а сошлюсь на
слова, для вас достоверные. Свидетелем
моей мудрости, если только это мудрость,
и того, в чем она состоит, я приведу вам
бога, который в Дельфах. Ведь вы знаете
Херефонта. Человек этот смолоду был и
моим, и вашим приверженцем, разделял с
вами изгнание и возвратился вместе с
вами. И вы, конечно, знаете, каков был
Херефонт, до чего он был неудержим во
всем, что бы ни затевал. Ну вот же, при­ехав
однажды в Дельфы, дерзнул он обратиться
к ора­кулу с таким вопросом. Я вам
сказал не шумите, о мужи! Вот он и спросил,
есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня,
и Пифия ему ответила, что никого нет
мудрее. И хотя сам он умер, но вот брат
его засвидетель­ствует вам об этом.

Посмотрите теперь,
зачем я это говорю; ведь мое на­мерение
— объяснить вам, откуда пошла клевета
на меня. Услыхав это, стал я размышлять
сам с собою таким образом: что бы такое
бог хотел сказать и что это он подразумевает?
Потому что сам я, конечно, нимало не
сознаю себя мудрым; что же это он хочет
сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь
не может же он лгать: не полагается ему
это. Долго я недоумевал, что такое он
хочет сказать; потом, собравшись с
силами, прибегнул к такому решению
вопроса: пошел я к одному из тех людей,
которые слывут мудрыми, думая, что тут-то
я скорее всего опровергну прорицание,
объявив оракулу, что вот этот, мол, мудрее
меня, а ты меня назвал самым мудрым. Ну
и когда я присмотрелся к этому человеку
— называть его по имени нет никакой
надобности, скажу только, что человек,
глядя на которого я увидал то, что я
увидал, был одним из государственных
людей, о мужи афиня­не, — так вот, когда
я к нему присмотрелся (да побесе­довал
с ним), то мне показалось, что этот муж
только кажется мудрым и многим другим,
и особенно самому себе, а чтобы в самом
деле он был мудрым, этого нет; и я старался
доказать ему, что он только считает себя
муд­рым, а на самом деле не мудр. От
этого и сам он, и многие из присутствовавших
возненавидели меня. Уходя оттуда, я
рассуждал сам с собою, что этого-то
человека я мудрее, потому что мы с ним,
пожалуй, оба ничего в со­вершенстве
не знаем, но он, не зная, думает, что
что-то знает, а я коли уж не знаю, то и не
думаю, что знаю. На такую-то малость,
думается мне, я буду мудрее, чем он, раз
я, не зная чего-то, и не воображаю, что
знаю эту вещь. Оттуда я пошел к другому,
из тех, которые кажутся мудрее, чем тот,
и увидал то же самое; и с тех пор
возненавидели меня и сам он, и многие
другие.

Ну и после этого
стал я уже ходить по порядку. Заме­чал
я, что делаюсь ненавистным, огорчался
этим и боял­ся этого, но в то же время
мне казалось, что слова бога необходимо
ставить выше всего. Итак, чтобы по­нять,
что означает изречение бога, мне казалось
необ­ходимым пойти ко всем, которые
слывут знающими что-либо. И, клянусь
собакой, о мужи афиняне, уж вам-то я
должен говорить правду, что я поистине
испытал нечто в таком роде: те, что
пользуются самою большою славой,
показались мне, когда я исследовал дело
по указанию бога, чуть ли не самыми
бедными разумом, а другие, те, что
считаются похуже, — более им одарен­ными.
Но нужно мне рассказать вам о том, как
я стран­ствовал, точно я труд какой-то
нес, и все это для того только, чтобы
прорицание оказалось неопровергнутым.
После государственных людей ходил я к
поэтам, и к трагическим, и к дифирамбическим,
и ко всем прочим, чтобы на месте уличить
себя в том, что я невежественнее, чем
они. Брал я те из их произведений, которые,
как мне казалось, всего тщательнее ими
отработаны, и спраши­вал у них, что
именно они хотели сказать, чтобы, кстати,
и научиться от них кое-чему. Стыдно мне,
о мужи, ска­зать вам правду, а сказать
все-таки следует. Ну да, од­ним словом,
чуть ли не все присутствовавшие лучше
могли бы объяснить то, что сделано этими
поэтами, чем они сами. Таким образом, и
относительно поэтов вот что я узнал в
короткое время: не мудростью могут они
тво­рить то, что они творят, а какою-то
прирожденною способностью и в исступлении,
подобно гадателям и прори­цателям;
ведь и эти тоже говорят много хорошего,
но совсем не знают того, о чем говорят.
Нечто подоб­ное, как мне показалось,
испытывают и поэты; и в то же время я
заметил, что вследствие своего поэтического
дарования они считали себя мудрейшими
из людей и в остальных отношениях, чего
на деле не было. Ушел я и оттуда, думая,
что превосхожу их тем же самым, чем и
государственных людей.

Под
конец уж пошел я к ремесленникам. Про
себя я знал, что я попросту ничего не
знаю, ну а уж про этих мне было известно,
что я найду их знающими много хорошего.
И в этом я не ошибся: в самом деле, они
знали то, чего я не знал, и этим были
мудрее меня. Но, о мужи афиняне, мне
показалось, что они грешили тем же, чем
и поэты: оттого, что они хорошо владели
искусством, каждый считал себя самым
мудрым также и относитель­но прочего,
самого важного, и эта ошибка заслоняла
собою ту
мудрость, какая у них была; так что,
возвра­щаясь к изречению, я спрашивал
сам себя, что бы я для себя предпочел,
оставаться ли мне так, как есть, не
буду­чи ни мудрым их мудростью, ни
невежественным их невежеством, или, как
они, быть и тем и другим. И я от­вечал
самому себе и оракулу, что для меня
выгоднее оставаться как есть.

Вот от этого самого
исследования, о мужи афиняне, с одной
стороны, многие меня возненавидели,
притом как нельзя сильнее и глубже,
отчего произошло и мно­жество клевет,
а с другой стороны, начали мне давать
это название мудреца, потому что
присутствующие каждый раз думают, что
сам я мудр в том, относительно чего я
отрицаю мудрость другого. А на самом
деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог,
и этим изречением он жела­ет сказать,
что человеческая мудрость стоит немногого
или вовсе ничего не стоит, и, кажется,
при этом он не имеет в виду именно
Сократа, а пользуется моим именем для
примера, все равно как если бы он говорил,
что из вас, о люди, мудрейший тот, кто,
подобно Сократу, знает, что ничего-то
по правде не стоит его мудрость. Ну и
что меня касается, то я и теперь, обходя
разные места, выискиваю и допытываюсь
по слову бога, не покажется ли мне
кто-нибудь из граждан или чужеземцев
мудрым, и, как только мне это не кажется,
спешу поддержать бога и показываю этому
человеку, что он не мудр. И благодаря
этой работе не было у меня досуга сделать
что-нибудь достойное упоминания ни для
города, ни для домашнего дела, но через
эту службу богу пребываю я в крайней
бедности.

Кроме того, следующие
за мною по собственному почину молодые
люди, у которых всего больше досуга,
сыновья самых богатых граждан, рады
бывают послу­шать, как я испытываю
людей, и часто подражают мне сами,
принимаясь пытать других; ну и я полагаю,
что они находят многое множество таких,
которые думают, что они что-то знают, а
на деле ничего не знают или знают одни
пустяки. От этого те, кого они испытывают,
сердятся не на самих себя, а на меня и
говорят, что есть какой-то Сократ,
негоднейший человек, который развращает
молодых людей. А когда спросят их, что
он делает и чему он учит, то они не знают,
что сказать, но, чтобы скрыть свое
затруднение, говорят то, что вообще
принято говорить обо всех любителях
мудрости: он-де занимается тем, что в
небесах и под землею, богов не признает,
ложь выдает за истину. А сказать правду,
думаю, им не очень-то хочется, потому
что тогда оказалось бы, что они только
делают вид, будто что-то знают, а на деле
ничего не знают. Ну а так как они, думается
мне, честолюбивы, могущественны и
многочисленны и говорят обо мне согласно
и убедительно, то и пере­полнили ваши
уши, клевеща на меня издавна и громко.
От этого обрушились на меня и Мелет, и
Анит, и Ликон: Мелет, негодуя за поэтов,
Анит — за ремесленников, а Ликон — за
риторов. Так что я удивился бы, как
говорил вначале, если бы оказался
способным опровергнуть перед вами в
столь малое время столь великую клевету.
Вот вам, о мужи афиняне, правда, как она
есть, и говорю я вам без утайки, не
умалчивая ни о важном, ни о пу­стяках.
Хотя я, может быть, и знаю, что через это
становлюсь ненавистным, но это и служит
доказатель­ством, что я сказал правду
и что в этом-то и состоит клевета на меня
и таковы именно ее причины. И когда бы
вы ни стали исследовать это дело, теперь
или потом, всегда вы найдете, что это
так. <…>

Но пожалуй,
кто-нибудь скажет: не стыдно ли тебе,
Сократ, заниматься таким делом, от
которого, может быть, тебе придется
теперь умереть? А на это я по спра­ведливости
могу возразить: нехорошо ты это говоришь,
мой милый, будто человеку, который
приносит хотя бы малую пользу, следует
принимать в расчет смерть, а не думать
всегда лишь о том, делает ли он дела
справедливые или несправедливые, дела
доброго чело­века или злого. <…>
…Боять­ся смерти есть не что иное,
как думать, что знаешь то, чего не знаешь.
Ведь никто же не знает ни того, что такое
смерть, ни того, не есть ли она для
человека величай­шее из благ, а все
боятся ее, как будто знают наверное, что
она есть величайшее из зол. Но не самое
ли это позорное невежество — думать,
что знаешь то, чего не знаешь? Что же
меня касается, о мужи, то, пожалуй, я и
тут отличаюсь от большинства людей
только одним: если я кому-нибудь и кажусь
мудрее других, то разве только тем, что,
недостаточно зная об Аиде, так и думаю,
что не знаю. А что нарушать закон и не
слушаться того, кто лучше меня, будь это
бог или человек, нехорошо и постыдно —
это вот я знаю. Никогда поэтому не буду
я бояться и избегать того, что может
оказаться и благом, более, чем того, что
наверное есть зло. Так что если бы вы
меня отпустили, не поверив Аниту, который
сказал, что или мне вообще не следовало
приходить сюда, а уж если пришел, то
невозможно не казнить меня, и внушал
вам, что если я уйду от наказания, то
сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит
Сократ, развратятся уже вконец все до
единого, — даже если бы вы меня от­пустили
и при этом сказали мне: на этот раз,
Сократ, мы не согласимся с Анитом и
отпустим тебя, с тем, однако, чтобы ты
больше не занимался этим исследованием
и оставил философию, а если еще раз
будешь в этом уличен, то должен будешь
умереть, — так вот, говорю я, а если бы
вы меня отпустили на этом условии, то я
бы вам сказал: «Желать вам всякого добра
— я желаю, о мужи афиняне, и люблю вас,
а слушаться буду скорее бога, чем вас,
и, пока есть во мне дыхание и способность,
не перестану философствовать, уговаривать
и убеждать всякого из вас, кого только
встречу, говоря то самое, что обыкновенно
говорю: о лучший из мужей, гражданин
города Афин, величайшего из городов и
больше всех прославленного за мудрость
и силу, не стыдно ли тебе, что ты заботишься
о деньгах, чтобы их у тебя было как можно
больше, о славе и о почестях, а о разумности,
об истине и о душе своей, чтобы она была
как можно лучше, не заботишься и не
помышляешь?» И если кто из вас станет
возражать и утверждать, что он об этом
заботится, то я не оставлю его и не уйду
от него тотчас же, а буду его расспрашивать,
пытать, опровергать и, если мне покажется,
что в нем нет доблести, а он только
говорит, что есть, буду попрекать его
за то, что он самое дорогое не ценит ни
во что, а плохое ценит дороже всего. Так
я буду поступать со всяким, кого только
встречу, с моло­дым и старым, с
чужеземцами и с вами, с вами особенно,
потому что вы мне ближе по крови. Могу
вас уверить, что так велит бог, и я думаю,
что во всем городе нет у вас большего
блага, чем это мое служение богу. Ведь
я толь­ко и делаю, что хожу и убеждаю
каждого из вас, молодого и старого,
заботиться раньше и сильнее не о телах
ваших или о деньгах, но о душе, чтобы она
была как можно лучше, говоря вам: не от
денег рождается доб­лесть, а от доблести
бывают у людей и деньги и все прочие
блага, как в частной жизни, так и в
обществен­ной. Да, если бы такими
словами я развращал юношей, то слова
эти были бы вредными. А кто утверждает,
что я говорю что-нибудь другое, а не это,
тот несет вздор. Вот почему я могу вам
сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита
или нет, отпустите меня или нет —
поступать иначе, чем я поступаю, я не
буду, даже если бы мне пред­стояло
умирать много раз.

Не шумите, мужи
афиняне, исполните мою прось­бу — не
шуметь по поводу того, что я говорю, а
слу­шать; слушать вам будет полезно,
как я думаю. Я наме­рен сказать вам и
еще кое-что, от чего вы, наверное, пожелаете
кричать, только вы никоим образом этого
не делайте. Будьте уверены, что если вы
меня такого, как я есть, убьете, то вы
больше повредите себе, нежели мне. Мне-то
ведь не будет никакого вреда ни от
Мелета, ни от Анита, да они и не могут
мне повредить, потому что я не думаю,
чтобы худшему было позволено вредить
лучшему. Разумеется, он может убить,
изгнать из оте­чества, отнять все
права. Но ведь это он или еще кто-нибудь
считает все подобное за великое зло, а
я не счи­таю; гораздо же скорее считаю
я злом именно то, что он теперь делает,
замышляя несправедливо осудить чело­века
на смерть. Таким образом, о мужи афиняне,
я за­щищаюсь теперь совсем не ради
себя, как это может казаться, а ради вас,
чтобы вам, осудивши меня на смерть, не
проглядеть дара, который вы получили
от бога. В самом деле, если вы меня убьете,
то вам нелегко будет найти еще такого
человека, который, смешно ска­зать,
приставлен к городу как овод к лошади,
большой и благородной, но обленившейся
от тучности и нуждаю­щейся в том, чтобы
ее подгоняли. В самом деле, мне ка­жется,
что бог послал меня городу как такого,
который целый день, не переставая, всюду
садится и каждого из вас будит, уговаривает,
упрекает. Другого такого вам нелегко
будет найти, о мужи, а меня вы можете
сохра­нить, если вы мне поверите. Но
очень может статься, что вы, как люди,
которых будят во время сна, ударите меня
и с легкостью убьете, послушавшись
Анита, и тогда всю остальную вашу жизнь
проведете во сне, если только бог, жалея
вас, не пошлет вам еще кого-нибудь. А что
я такой как будто бы дан городу богом,
это вы можете усмотреть вот из чего:
похоже ли на что-нибудь челове­ческое,
что я забросил все свои собственные
дела и сколько уже лет терпеливо переношу
упадок домашнего хозяйства, а вашим
делом занимаюсь всегда, обращаясь к
каждому частным образом, как отец или
старший брат, и убеждая заботиться о
добродетели. И если бы я от этого
пользовался чем-нибудь и получал бы
плату за эти наставления, тогда бы еще
был у меня какой-нибудь расчет, а то сами
вы теперь видите, что мои обви­нители,
которые так бесстыдно обвиняли меня во
всем прочем, тут по крайней мере оказались
неспособными к бесстыдству и не
представили свидетеля, который показал
бы, что я когда-либо получал какую-нибудь
плату или требовал ее; потому, думаю,
что я могу пред­ставить верного
свидетеля того, что я говорю правду, —
мою бедность.

Может в таком
случае показаться странным, что я подаю
эти советы частным образом, обходя всех
и во все вмешиваясь, а выступать всенародно
в вашем собра­нии и давать советы
городу не решаюсь. Причина этому та
самая, о которой вы часто и повсюду от
меня слышали, а именно что мне бывает
какое-то чудесное божественное знамение;
ведь над этим и Мелет посмеялся в своей
жалобе. Началось у меня это с детства:
вдруг — какой-то голос, который всякий
раз отклоняет меня от того, что я бываю
намерен делать, а склонять к чему-ни­будь
никогда не склоняет. Вот этот-то голос
и не до­пускает меня заниматься
государственными делами. И кажется,
прекрасно делает, что не допускает.
Будьте уверены, о мужи афиняне, что если
бы я попробовал заниматься государственными
делами, то уже давно бы погиб и не принес
бы пользы ни себе, ни вам. И вы на меня
не сердитесь, если я вам скажу правду:
нет такого человека, который мог бы
уцелеть, если бы стал откро­венно
противиться вам или какому-нибудь
другому большинству и хотел бы
предотвратить все то множе­ство
несправедливостей и беззаконий, которые
совершаются в государстве. Нет, кто в
самом деле ратует за справедливость,
тот, если ему и суждено уцелеть на малое
время, должен оставаться частным
челове­ком, а вступать на общественное
поприще не дол­жен.

Доказательства
этого я вам представлю самые вес­кие,
не рассуждения, а то, что вы цените
дороже, — дела. Итак, выслушайте, что со
мною случилось, и тогда вы увидите, что
я и под страхом смерти никого не могу
послушаться вопреки справедливости,
не слушаясь, могу от этого погибнуть.
То, что я намерен вам расска­зать,
досадно и скучно слушать, зато это
истинная правда. Никогда, афиняне, не
занимал я в городе никакой другой
должности, но в Совете я был. И пришла
на­шей филе Антиохиде очередь заседать
в то время, когда вы желали судить огулом
десятерых стратегов, которые не подобрали
пострадавших в морском сражении, —
судить незаконно, как вы сами признали
это впослед­ствии. Тогда я, единственный
из пританов, восстал про­тив нарушения
закона, и в то время, когда ораторы готовы
были обвинить меня и посадить в тюрьму
и вы сами этого требовали и кричали, —
в то время я думал, что мне скорее следует,
несмотря на опасность, стоять на стороне
закона и справедливости, нежели из
страха перед тюрьмою или смертью быть
заодно с вами, желаю­щими несправедливого.
Это еще было тогда, когда город управлялся
народом, а когда наступила олигархия,
то и Тридцать в свою очередь призвали
меня и еще четверых граждан в Круглую
палату и велели нам привезти из Саламина
саламинца Леонта, чтобы казнить его.
Многое в этом роде приказывали они
делать и многим другим, желая отыскать
как можно больше виновных. Только и на
этот раз опять я доказал не словами, а
делом, что для меня смерть, если не грубо
так выразиться, — самое пустое дело, а
вот воздерживаться от всего без­законного
и безбожного — это для меня самое важное.
Таким образом, как ни могущественно
было это прави­тельство, а меня оно
не испугало настолько, чтобы заставить
сделать что-нибудь несправедливое, но,
когда вышли мы из Круглой палаты, четверо
из нас отправи­лись в Саламин и привезли
Леонта, а я отправился домой. И по всей
вероятности, мне пришлось бы за это
умереть, если бы правительство не
распалось в самом скором времени. И
всему этому у вас найдется много
свидетелей.

Кажется ли вам
после этого, что я мог бы прожить столько
лет, если бы занимался общественными
дела­ми, занимался бы притом достойно
порядочного челове­ка, спешил бы на
помощь к правым и считал бы это самым
важным, как оно и следует? Никоим образом,
о мужи афиняне! И никому другому это не
возможно. А я всю жизнь оставался таким,
как в общественных делах, насколько в
них участвовал, так и в частных, никогда
и ни с кем не соглашаясь вопреки
справедли­вости, ни с теми, которых
клеветники мои называют моими учениками,
ни еще с кем-нибудь. Да я и не был никогда
ничьим учителем, а если кто, молодой или
старый, желал меня слушать и видеть, как
я делаю свое дело, то я никому никогда
не препятствовал. И не то чтобы я, получая
деньги, вел беседы, а не получая, не вел,
но одинаково как богатому, так и бедному
позволяю я меня спрашивать, а если кто
хочет, то и отвечать мне и слушать то,
что я говорю. И за то, хороши ли эти люди
или дурны, я по справедливости не могу
отвечать, потому что никого из них
никогда никакой науке я не учил и не
обещал научить. Если же кто-нибудь
утвер­ждает, что он частным образом
научился от меня чему-нибудь или слышал
от меня что-нибудь, чего бы не слы­хали
и все прочие, тот, будьте уверены, говорит
не­правду.

Но отчего же
некоторые любят подолгу бывать со мною?
Слышали вы это, о мужи афиняне; сам я вам
сказал всю правду: потому что они любят
слушать, как я пытаю тех, которые считают
себя мудрыми, не будучи таковыми. Это
ведь не лишено удовольствия. А делать
это, говорю я, поручено мне богом и через
прорицания, и в сновидениях, вообще
всякими способами, какими когда-либо
еще обнаруживалось божественное
опреде­ление и поручалось человеку
делать что-нибудь. Это не только верно,
афиняне, но и легко доказуемо. В самом
деле, если одних юношей я развращаю, а
других уже развратил, то ведь те из них,
которые уже состарились и узнали, что
когда-то, во время их молодости, я
сове­товал им что-то дурное, должны
были бы теперь прийти мстить мне и
обвинять меня. А если сами они не
захо­тели, то кто-нибудь из их домашних,
отцы, братья, дру­гие родственники,
если бы только их близкие потерпели от
меня что-нибудь дурное, вспомнили бы
теперь об этом. Да уж, конечно, многие
из них тут, как я вижу: ну вот, во-первых,
Критон, мой сверстник и из одного со
мною дема, отец вот его, Критобула; затем
сфеттиец Ли-саний, отец вот его, Эсхина;
еще кефисиец Антифон, отец Эпигена; а
еще вот братья тех, которые ходили за
мною, — Никострат, сын Феозотида и брат
Феодота; самого Феодота уже нет в живых,
так что он по крайней мере не мог упросить
брата, чтобы он не говорил против меня;
вот и Парал, Демодоков сын, которому
Феаг приходился братом; а вот Адимант,
Аристонов сын, кото­рому вот он, Платон,
приходится братом, и Эантодор, брат вот
этого, Аполлодора. Я могу назвать еще
многих других, и Мелету в его речи всего
нужнее было выставить кого-нибудь из
них как свидетеля; а если тогда он забыл
это сделать, то пусть сделает теперь, я
ему разрешаю, и, если он может заявить
что-нибудь такое, пусть говорит. Но вы
увидите совсем противо­положное, о
мужи, увидите, что все готовы броситься
на помощь ко мне, к тому развратителю,
который делает зло их домашним, как
утверждают Мелет и Анит. У самих
развращенных, пожалуй, еще может быть
основание защищать меня, но у их родных,
которые не развра­щены, у людей уже
старых, какое может быть другое основание
защищать меня, кроме прямой и справедливой
уверенности, что Мелет лжет, а я говорю
правду.

Но об этом довольно,
о мужи! Вот приблизительно то, что я могу
так или иначе привести в свое оправдание.
<…>

studfiles.net

Защита Сократа на суде Википедия

Статья о работе Платона на эту же тему называется Апология Сократа (Платон).

Защита Сократа на суде (др.-греч. Ἀπολογία Σωκράτους) — произведение древнегреческого писателя и историка афинского происхождения, полководца и политического деятеля Ксенофонта. Также встречается название «Апология Сократа» от древнегреческого (Ἀπολογία) «Апология», что соответствует слову «Защита», «Защитительная речь». Является важным источником жизнеописания Сократа.

Содержание

Заглавие «Защита (или „Защитительная речь“) Сократа на суде» (по гречески «Апология») не соответствует содержанию этого сочинения, так как речь Сократа составляет лишь его среднюю часть: перед речью приводится разговор Сократа с Гермогеном, после речи — описание действий и слов Сократа по окончании суда; притом речь не является даже главной частью сочинений, так как автор в самом начале заявляет, что цель его — выяснить причину горделивого тона речи Сократа на суде: таким тоном, по мнению автора, он желал побудить судей вынести ему смертный приговор, так как считал смерть благом для себя. Поэтому речь приводится только как иллюстрация этого горделивого тона.

В произведении «Защита Сократа на суде» очень много общего (иногда почти буквально повторяемого) с последней главой «Воспоминаний о Сократе»

Разговор Сократа с Гермогеном

Произведение начинается с разговора Сократа с Гермогеном. На увещевания Гермогена подготовить свою защиту Сократ отвечает, что

Дважды уже я пробовал обдумывать защиту, но мне противится бог.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт говорит, что благодаря указаниям голоса Сократ давал советы друзьям, и всегда эти советы оправдывались. Таким образом, по словам Ксенофонта, Сократ признавал за собою дар пророчества. Но свидетельство Платона, гласит совершенно иначе. Он ничего не сообщает ни о каких бы то ни было советах друзьям. «У меня это началось с детства, — говорит Сократ в Платоновой „Апологии“, — является какой-то голос и, когда явится, всегда отвращает меня от того, что я намереваюсь делать, и никогда не побуждает».

Разве ты не находишь удивительным, — сказал Сократ, — что, и по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому не уступал права сказать, что он жил лучше меня? У меня было сознание — чувство в высшей степени приятной, что вся жизнь мною прожита благочестиво и справедливо; таким образом, я и сам был доволен собою, и находил, что окружающие меня — такого же мнения обо мне. А теперь, если ещё продлится мой век, я знаю, мне придётся выносить невзгоды старости — буду я хуже видеть, хуже слышать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, чему научился прежде. Если же я буду замечать в себе ухудшение и буду ругать сам себя, какое будет мне удовольствие от жизни? Но, может быть, и бог по милости своей дарует мне возможность окончить жизнь не только в надлежащий момент жизни, но, и возможно легче.

Речь Сократа на суде

На суде Сократ вместо принятого в то время обращения к милосердию судей, говорит о словах дельфийской пифии Херефонту о том, «что нет человека более независимого, справедливого и разумного, чем Сократ». Также он отвергает обвинения в богохульстве и развращении молодёжи.

В афинском судопроизводстве процессы разделялись на «ценимые» и «неценимые». «Неценимыми» были те, в которых наказание было предусмотрено действующими законами, а «ценимыми» — те, в которых наказание назначал суд. В таком случае после первой подачи голосов, когда решался вопрос, виновен ли подсудимый, следовало второе голосование (если вердикт был обвинительный) относительно меры наказания или штрафа. Наказание предлагал как обвинитель, так и подсудимый, причём последнему было невыгодно назначать себе слишком малое наказание, потому что тогда судьи могли склониться на сторону наказания, предложенного обвинителем. Пример этого мы имеем в процессе Сократа:

Когда ему предложили назначить штраф, он ни сам не назначил его, ни друзьям не позволил, а, напротив, даже говорил, что назначать себе штраф — это значит признать себя виновным. Потом, когда друзья хотели его похитить из тюрьмы, он не согласился и, кажется даже посмеялся над ними, спросив, знают ли они такое место за пределами Аттики, куда не было бы доступа смерти.

Согласно Платоновой «Апологии», он гордо говорит, что заслуживает не наказания, а высшей чести древних Афин — обеда в пританее за государственный счёт.

Утешение друзей. Предсказание. Заключение

В этой последней части Сократ утешает друзей.

Присутствовавший при этом горячо преданный Сократу, но простодушный человек, некий Аполлодор сказал:
— Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорён к смертной казни несправедливо.
Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал:
— А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я приговорён справедливо, чем несправедливо? — И при этом он улыбнулся.

Также он делает сбывшееся, согласно Ксенофонту, предсказание о сыне одного из своих обвинителей Анита.

В последнем и завершающем абзаце говорится о мудрости и благородстве Сократа.

Ссылка

Защита Сократа на суде

wikiredia.ru

Защита Сократа на суде – это… Что такое Защита Сократа на суде?

Статья о работе Платона на эту же тему называется Апология (Платон).

Защита Сократа на суде (греч. Ἀπολογία Σωκράτους) — произведение древнегреческого писателя, историка, афинского полководца и политического деятеля Ксенофонта. Также встречается название «Апология Сократа» от древнегреческого (греч. Ἀπολογία) «Апология», что соответствует слову «Защита», «Защитительная речь». Является важным источником жизнеописания Сократа.

Содержание

Заглавие «Защита (или „Защитительная речь“) Сократа на суде» (по гречески «Апология») не соответствует содержанию этого сочинения, так как речь Сократа составляет лишь его среднюю часть: перед речью приводится разговор Сократа с Гермогеном, после речи — описание действий и слов Сократа по окончании суда; притом речь не является даже главной частью сочинений, так как автор в самом начале заявляет, что цель его — выяснить причину горделивого тона речи Сократа на суде: таким тоном, по мнению автора, он желал побудить судей вынести ему смертный приговор, так как считал смерть благом для себя. Поэтому речь приводится только как иллюстрация этого горделивого тона.

В произведении «Защита Сократа на суде» очень много общего (иногда почти буквально повторяемого) с последней главой «Воспоминаний о Сократе»

Разговор Сократа с Гермогеном

Произведение начинается с разговора Сократа с Гермогеном. На увещевания Гермогена подготовить свою защиту Сократ отвечает, что

Дважды уже я пробовал обдумывать защиту, но мне противится бог.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт говорит, что благодаря указаниям голоса Сократ давал советы друзьям, и всегда эти советы оправдывались. Таким образом, по словам Ксенофонта, Сократ признавал за собою дар пророчества. Но свидетельство Платона, гласит совершенно иначе. Он ничего не сообщает ни о каких бы то ни было советах друзьям. «У меня это началось с детства, — говорит Сократ в Платоновой „Апологии“, — является какой-то голос и, когда явится, всегда отвращает меня от того, что я намереваюсь делать, и никогда не побуждает».

Разве ты не находишь удивительным, — сказал Сократ, — что, и по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому не уступал права сказать, что он жил лучше меня? У меня было сознание — чувство в высшей степени приятной, что вся жизнь мною прожита благочестиво и справедливо; таким образом, я и сам был доволен собою, и находил, что окружающие меня — такого же мнения обо мне. А теперь, если ещё продлится мой век, я знаю, мне придётся выносить невзгоды старости — буду я хуже видеть, хуже слышать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, чему научился прежде. Если же я буду замечать в себе ухудшение и буду ругать сам себя, какое будет мне удовольствие от жизни? Но, может быть, и бог по милости своей дарует мне возможность окончить жизнь не только в надлежащий момент жизни, но, и возможно легче.

Речь Сократа на суде

На суде Сократ вместо принятого в то время обращения к милосердию судей, говорит о словах дельфийской пифии Херефонту о том, «что нет человека более независимого, справедливого и разумного, чем Сократ». Также он отвергает обвинения в богохульстве и развращении молодёжи.

В афинском судопроизводстве процессы разделялись на «ценимые» и «неценимые». «Неценимыми» были те, в которых наказание было предусмотрено действующими законами, а «ценимыми» — те, в которых наказание назначал суд. В таком случае после первой подачи голосов, когда решался вопрос, виновен ли подсудимый, следовало второе голосование (если вердикт был обвинительный) относительно меры наказания или штрафа. Наказание предлагал как обвинитель, так и подсудимый, причём последнему было невыгодно назначать себе слишком малое наказание, потому что тогда судьи могли склониться на сторону наказания, предложенного обвинителем. Пример этого мы имеем в процессе Сократа:

Когда ему предложили назначить штраф, он ни сам не назначил его, ни друзьям не позволили, а, напротив, даже говорил, что назначать себе штраф — это значит признать себя виновным. Потом, когда друзья хотели его похитить из тюрьмы, он не согласился и, кажется даже посмеялся над ними, спросив, знают ли они такое место за пределами Аттики, куда не было бы доступа смерти.

Согласно Платоновой «Апологии», он гордо говорит, что заслуживает не наказания, а высшей чести древних Афин — обеда в пританее за государственный счёт.

Утешение друзей. Предсказание. Заключение

В этой последней части Сократ утешает друзей.

Присутствовавший при этом горячо преданный Сократу, но простодушный человек, некий Аполлодор сказал: — Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорён к смертной казни несправедливо. Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал: — А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я приговорён справедливо, чем несправедливо? — И при этом он улыбнулся.

Также он делает сбывшееся, согласно Ксенофонту, предсказание о сыне одного из своих обвинителей Анита.

В последнем и завершающем абзаце говорится о мудрости и благородстве Сократа.

Ссылка

Защита Сократа на суде

dic.academic.ru

Ксенофонт. Апология (защита) Сократа на суде

90

КСЕНОФОНТ

АПОЛОГИЯ (ЗАЩИТА) СОКРАТА НА СУДЕ

Повод написания. Разговор Сократа с Гермогеном. Утешение друзей. Предсказание. Заключение

Следует, мне кажется, упомянуть также о том, что думал Сократ о защите и о конце жизни, когда его призвали к суду. Об этом писали и другие, и все указывали на высокомерие его речи: из этого видно, что действительно так говорил Сократ. Но так как они не разъяснили, что он тогда уже считал смерть для себя предпочтительнее жизни, то гордость его речи представляется не вполне разумной. Однако Гермоген,1 сын Гиппоника, его друг, сообщил о нем такие подробности, из которых видно, что этот высокомерный язык был сообразен его

1 Афинянин, известный своею серьезностью и благочестивостью; по неведомым причинам был лишен отцом наследства. Входил в кружок сократовцев и присутствовал при смерти Сократа в темнице.
91

образу мыслей. Гермоген, по его словам, заметив, что Сократ говорит обо всем больше, чем о своем процессе, сказал:

— Не следует ли, однако, Сократ, подумать тебе и о том, что говорить в свою защиту?

Сократ сперва отвечал:

— А разве, по-твоему, вся моя жизнь не была подготовкой к защите?

Гермоген спросил его:

— Как это?

Сократ отвечал:

— Я во всю жизнь не сделал ничего несправедливого: это я считаю лучшей подготовкой к защите.

— Разве ты не знаешь афинских судов? — сказал опять Гермоген. — Часто судьи, раздраженные речью, выносят смертный приговор людям ни в чем не виновным; часто, напротив, оправдывают виновных, потому что они своими речами разжалобят их, или потому, что они говорят им приятные веши.

— Нет, клянусь Зевсом, — возразил Сократ, — дважды уже я пробовал обдумывать защиту, но мне противится бог.

— Удивительно! — сказал Гермоген.

— Разве ты находишь удивительным, — сказал Сократ, — что, и по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому на свете не уступал права сказать, что он жил лучше меня? У меня было сознание — чувство в высшей степени приятное, — что вся жизнь мною прожита благочестиво и справедливо; таким образом, я и сам был доволен собою, и находил, что

1 Очевидно, через посредство все того же Гения, внутреннего голоса Сократа.
92

окружающие меня — такого же мнения обо мне. А теперь, если еще продлится мой век, я знаю, мне придется выносить невзгоды старости — буду я хуже видеть, хуже слышать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, чему научился прежде. Если же я буду замечать в себе ухудшение и буду ругать сам себя, какое будет мне удовольствие от жизни? Но, может быть, и бог по милости своей дарует мне возможность окончить жизнь не только в надлежащий момент жизни, но и, возможно, легче. Если приговор будет обвинительный, то, несомненно, мне можно будет умереть такой смертью, которую люди, ведающие это дело, считают самой легкой, которая доставляет меньше всего хлопот друзьям и возбудит больше всего сожаления об умирающем. Когда человек не оставляет в умах окружающих памяти о чем-то недостойном и тягостном, а увядает с телом здоровым и с душой, способной любить, разве возможно, чтобы он не возбуждал сожаления? Правы были боги, которые тогда были против того, чтобы я обдумывал речь, когда мы считали необходимым отыскивать всячески средства к оправданию. Ведь если бы этого я добился, то, несомненно, вместо того, чтобы теперь же оставить жизнь, я приготовил бы себе необходимость умереть или в страданиях от болезней, или от старости, в которую стекаются все невзгоды и которая совершенно безрадостна. Нет, клянусь Зевсом, Гермоген, я к этому даже и стремиться не буду; напротив, если судьям неприятно слушать мои объяснения о том, сколько прекрасных даров, по моему мнению, пало мне на долю и от богов, и от людей и какое мнение я имею сам о себе, то я предпочту умереть, чем, униженно выпрашивая, как нищий, прибавку

93

к жизни, иметь в барышах гораздо худшую жизнь вместо смерти.

Приняв такое решение, рассказывал Гермоген, Сократ в ответ на обвинение своих противников, будто он не признает богов, признаваемых государством, а вводит другие, новые божества и будто развращает молодежь выступил на суде и сказал:

— А я, афиняне, прежде всего, удивляюсь тому, на каком основании Мелет 1 утверждает, будто я не признаю богов, признаваемых государством: что я приношу жертвы в общие праздники и на народных алтарях, это видели все, бывавшие там в то время, да и сам Мелет мог бы видеть, если бы хотел. Что до введения богов, то как можно обвинять меня в этом, вспоминая мои слова, что мне является голос бога, указывающий, что следует делать? Ведь и те, которые руководятся криком птиц и случайными словами людей, делают выводы, очевидно, на основании голосов. А гром? Неужели будет кто сомневаться, что он есть голос или великое предвещание? 2 Жрица на треножнике в Дельфах 3 разве

1 Формально главный обвинитель Сократа (см. Предисловие).
2 Греки глубоко верили в знамения; существовала целая наука, занимавшаяся распознанием знаков свыше — мантика. Предсказания делались по снам, совпадениям, случайно услышанным словам, по полету птиц, по их крику, в зависимости от мест, где они садятся и т. д. Вещими птицами считались орел, коршун, ворон. Разумеется, гром, молния, солнечные и лунные затмения тоже принимались в расчет при принятии решений и на войне, и в государственных вопросах, и в личных делах.
3 Пифия (см.: Платон. «Апология Сократа», прим. к с. 52).
94

не голосом тоже возвещает волю бога? Что бог знает наперед будущее и предвещает его, кому хочет, и об этом все говорят и думают так же, как я? Но они именуют тех, кто предвещает будущее, птицами, случайными словами, приметами, предсказателями, а я называю это божественным голосом и думаю, что, называя так, употребляю выражение более близкое к истине и более благочестивое, чем те, которые приписывают птицам силу богов. Что я не клевещу на бога, у меня есть еще такое доказательство: многим друзьям я сообщал советы и ни разу не оказался лжецом.

Услышав это, судьи стали шуметь: одни не верили его рассказу, а другие и завидовали, что он удостоен от богов большей милости, чем они. Тогда Сократ сказал опять:

— Ну, так послушайте дальше, чтобы, у кого есть охота, те еще больше не верили, что боги оказали мне такой почет. Однажды Херефонт 1 вопрошал обо мне бога в Дельфах, и Аполлон в присутствии многих изрек, что нет человека более независимого, справедливого, разумного. Когда судьи, услышав это, конечно, еще больше стали шуметь, Сократ опять сказал:

— Однако, афиняне, еще более высокое мнение бог высказал в своем оракуле о спартанском законодателе Ликурге, чем обо мне. Когда он вошел в храм, говорят, бог обратился к нему с таким приветствием: «Не знаю, как мне назвать тебя — богом или человеком». Но меня он не приравнял к богу, а только признал, что я много выше людей. Но все-таки вы и в

1 Друг Сократа (см. также: Платон. «Апология Сократа», прим. к с. 52).
95

том не верьте слепо богу, а рассматривайте то, что сказал бог. Знаете ли вы человека, который бы меньше меня был рабом плотских страстей? Или человека более бескорыстного, не берущего ни от кого ни подарков, ни платы? Кого можете вы признать с полным основанием более справедливым, чем того, кто так применился к своему положению, что ни в чем чужом не нуждается? А мудрым не правильно ли будет назвать того, кто с тех пор, как начал понимать, что ему говорят, непрестанно исследовал и учился чему только мог хорошему? Что мой труд не пропал даром, не служит ли доказательство то, что многие граждане, стремящиеся к нравственному совершенству, да и многие иноземцы желают быть в общении со мною более, чем с кем-либо другим? А какая причина того, что хотя все знают, что я не имею возможности отплачивать деньгами, тем не менее, многие желают мне что-нибудь подарить? А того, что от меня никто не требует отплаты за благодеяния, а многие признают, что мне обязаны благодарностью? А того, что во время осады 1 все горевали о своей участи, а я жил, так же ни в чем не нуждаясь, как в дни наивысшего благоденствия нашего отечества? А того, что все покупают себе на рынке дорогие удовольствия, а я ухитряюсь добыть из своей души без расходов удовольствия более приятные, чем те? А если никто не мог бы уличить меня во лжи относительно всего, что я сказал о себе, то разве не справедлива будет похвала мне и от богов, и от людей? И несмотря на это, ты утверждаешь, Мелет, что я, при таком образе действия, раз-

1 404 год, когда Афины капитулировали перед войсками во главе со спартанским военачальником Лисандром.
96

вращаю молодежь? Нам известно, в чем состоит развращение молодежи; скажи же нам, знаешь ли ты кого-нибудь, кого я сделал из благочестивого нечестивым, из скромного — дерзким, из экономного — расточительным, из умеренно пившего — пьяницей, из трудолюбивого — неженкой или рабом другой низменной страсти?

— Но, клянусь Зевсом, — отвечал Мелет, — я знаю тех, кого ты уговорил слушаться тебя больше, чем родителей.

— Согласен, — сказал Сократ, — в вопросе о воспитании: вопрос этот, как все знают, меня интересует. Однако относительно здоровья люди больше слушаются врачей, чем родителей; в Народном собрании, как известно, все афиняне слушаются больше разумных ораторов, чем родственников. Да ведь и при выборах в стратеги не отдаете ли вы предпочтение пред отцами и братьями и, клянусь Зевсом, даже пред самими собой тем, кого считаете главными знатоками в военном деле?

— Да, — заметил Мелет, — потому что это полезно и является обычаем.

— В таком случае, — продолжал Сократ, — не кажется ли тебе странным еще вот что: во всех действиях лучшие знатоки пользуются не только равенством, но и предпочтением, и вот за то, что меня считают некоторые знающим в таком полезном для людей искусстве, как воспитание, ты желаешь меня казнить?

Конечно, было сказано больше этого самим Сократом и друзьями, говорившими в его пользу, но я не имел в виду передать все происходившее на суде: мне достаточно было показать, что Сократ выше всего ставил оправдаться от обвинения в нечестии по отношению к богам и в несправедливости

97

по отношению к людям, а молить об освобождении от казни он не находил нужным, а, напротив, полагал, что ему уже пора умереть. Что таково именно было его мнение, стало еще очевиднее, когда было окончено голосование в его деле. Когда ему предложили назначить себе штраф, он ни сам не назначил его, ни друзьям не позволил, а, напротив, даже говорил, что назначать себе штраф — это значит признать себя виновным. Потом, когда друзья хотели его похитить из тюрьмы, он не согласился и, кажется, даже посмеялся над ними, спросив, знают ли они какое место за пределами Аттики, куда не было бы доступа смерти.

По окончании суда Сократ сказал:

— Однако, афиняне, лица, подучившие свидетелей давать ложную присягу и лжесвидетельствовать против меня, и лица, слушавшиеся их, должны сознавать свое нечестие и несправедливость. А мне почему чувствовать себя униженным теперь больше, чем до осуждения, раз не доказана моя виновность ни в одном пункте обвинения? Не было обнаружено, что я приносил жертвы каким-либо новым богам вместо Зевса и Геры и других богов, связанных с ними, или что при клятве я называл других богов. А молодых людей как я могу развращать, когда я приучаю их к перенесению трудов и к экономии? Что же касается преступлений, которые караются смертной казнью,— святотатства, прорытия стен, похищения людей, государственной измены, то даже сами противники не говорят, что я в чем-нибудь из этого виновен. Таким образом, меня поражает, где вы усмотрели с моей стороны преступление, заслуживающее смертной казни. Но даже и несправедливый смертный приговор не заставит меня чувствовать себя униженным:

98

он позорит не меня, а тех, кто постановил его. Утешает меня еще и Паламед,1 смерть которого похожа на мою: даже и теперь еще он вдохновляет поэтов на песнопения, гораздо более прекрасные, чем Одиссей, виновник его несправедливой казни. Точно также и мне, я уверен, засвидетельствует грядущее время, как свидетельствует прошедшее, что я никого никогда не обижал, никого не испортил, а, напротив, приносил пользу людям, ведшим со мною беседы, уча их бесплатно какому мог добру.

После этой речи он ушел; веселье выражалось, вполне соответственно тому, что он говорил, в его лице, осанке, походке. Заметив, что его спутники плачут, он сказал:

— Что это? Вы только теперь плачете? Разве не знаете, что с самого рождения я осужден природой на смерть? Да, если бы мне приходилось погибать безвременно, когда течет счастье, то, несомненно, надо бы было горевать мне и расположенным ко мне людям; если же я кончаю жизнь в ту пору, когда ожидаются в будущем разные невзгоды, то я думаю, что всем вам надо радоваться при виде моего счастья.

Присутствовавший при этом горячо преданный Сократу, но простодушный человек, некий Аполлодор,2 сказал:

— Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорен к смертной казни несправедливо.

1 Герой Троянской войны, почитавшийся мудрым: ему приписывалось изобретение алфавита, цифр, мер, весов, а также игр в шашки и кости. Паламеду было воздвигнуто святилище недалеко от острова Лесбос.
2 Один из близких друзей и учеников Сократа.
99

Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал:

— А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я приговорен справедливо, чем несправедливо? — И при этом он улыбнулся.

Увидав проходившего мимо Анита,1 Сократ, говорят, сказал:

— Он гордится, как будто совершил какой-то великий, славный подвиг, предав меня смертной казни за то, что я, видя, каких великих почестей удостоили его сограждане, сказал, что не следует ему учить сына кожевенному делу. Как жалок он! Видно, он не понимает, что кто из нас совершил дела более полезные и славные на вечные времена, тот и победитель! Но и Гомер приписывает некоторым людям при конце жизни дар предвидения будущего; хочу и я сделать одно предсказание. Я встретился однажды на короткое время с сыном Анита; мне показалось, что он человек даровитый; поэтому я нахожу, что он не останется при том рабском занятии,2 к которому его предназначил отец; а за неимением хорошего руководителя, он впадет в какую-нибудь низкую страсть и, конечно, далеко пойдет по пути порока.

Слова эти оправдались: молодой человек полюбил вино, ни днем, ни ночью не переставал пить и, в конце концов, стал ни на что не годным — ни для отечества, ни для друзей, ни для себя самого. Таким образом, Анит, как вследствие скверного вос

1 По существу, главный обвинитель на суде (см. Предисловие).
2 Кожевенное дело, на котором разбогател сам Анит. Не следует, однако, считать, что Сократ с презрением относился ко всем ремеслам; здесь, скорее всего, подразумевается приниженность сына Анита перед отцом.
100

питания сына, так и по случаю своего собственного неразумия, даже и по смерти имеет дурную славу.

Сократ таким возвеличением себя на суде навлек на себя зависть и этим еще более способствовал своему осуждению. Мне кажется, участь, выпавшая ему на долю, была милостью богов: он покинул наиболее тяжелую часть жизни, а смерть ему досталась самая легкая. Вместе с тем он выказал силу духа: придя к убеждению, что умереть ему лучше, чем продолжать жить, он как вообще не противился добру, так и перед смертью не выказал малодушия; напротив, радостно ожидал ее и свершил.

Итак, размышляя о мудрости и благородстве этого мужа, я не могу не помнить о нем, а помня, не могу не восхвалять. Если кто из людей, стремящихся к нравственному совершенству, пользовался обществом человека еще более полезного, чем Сократ, того я считаю величайшим счастливцем.

Подготовлено по изданию:

Суд над Сократом: Сборник исторических свидетельств / Сост. А. В. Кургатников. – СПб. : Алетейя, 1997. – 263 с.
© Издательство «Алетейя» (г. СПб) —1997 г.
© А. В. Кургатников — составление, предисловие, послесловие, 1997 г.
© М. А. Райцына — перевод Либания, 1997 г.

www.sno.pro1.ru

Апология (Ксенофонт), содержание, разговор сократа с гермогеном, речь сократа на суде, утешение друзей. предсказание. заключение, ссылка

: Статья о работе Платона на эту же тему называется Апология (Платон).

Защита Сократа на суде (Ἀπολογία Σωκράτους) — произведение древнегреческого писателя и историка афинского происхождения, полководца и политического деятеля Ксенофонта. Также встречается название «Апология Сократа» от древнегреческого (Ἀπολογία) «Апология», что соответствует слову «Защита», «Защитительная речь». Является важным источником жизнеописания Сократа.

Содержание

Заглавие «Защита (или „Защитительная речь“) Сократа на суде» (по гречески «Апология») не соответствует содержанию этого сочинения, так как речь Сократа составляет лишь его среднюю часть: перед речью приводится разговор Сократа с Гермогеном, после речи — описание действий и слов Сократа по окончании суда; притом речь не является даже главной частью сочинений, так как автор в самом начале заявляет, что цель его — выяснить причину горделивого тона речи Сократа на суде: таким тоном, по мнению автора, он желал побудить судей вынести ему смертный приговор, так как считал смерть благом для себя. Поэтому речь приводится только как иллюстрация этого горделивого тона.

В произведении «Защита Сократа на суде» очень много общего (иногда почти буквально повторяемого) с последней главой «Воспоминаний о Сократе»

Разговор Сократа с Гермогеном

Произведение начинается с разговора Сократа с Гермогеном. На увещевания Гермогена подготовить свою защиту Сократ отвечает, что

Дважды уже я пробовал обдумывать защиту, но мне противится бог.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт говорит, что благодаря указаниям голоса Сократ давал советы друзьям, и всегда эти советы оправдывались. Таким образом, по словам Ксенофонта, Сократ признавал за собою дар пророчества. Но свидетельство Платона, гласит совершенно иначе. Он ничего не сообщает ни о каких бы то ни было советах друзьям. «У меня это началось с детства, — говорит Сократ в Платоновой „Апологии“, — является какой-то голос и, когда явится, всегда отвращает меня от того, что я намереваюсь делать, и никогда не побуждает».

Разве ты не находишь удивительным, — сказал Сократ, — что, и по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому не уступал права сказать, что он жил лучше меня? У меня было сознание — чувство в высшей степени приятной, что вся жизнь мною прожита благочестиво и справедливо; таким образом, я и сам был доволен собою, и находил, что окружающие меня — такого же мнения обо мне. А теперь, если ещё продлится мой век, я знаю, мне придётся выносить невзгоды старости — буду я хуже видеть, хуже слышать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, чему научился прежде. Если же я буду замечать в себе ухудшение и буду ругать сам себя, какое будет мне удовольствие от жизни? Но, может быть, и бог по милости своей дарует мне возможность окончить жизнь не только в надлежащий момент жизни, но, и возможно легче.

Речь Сократа на суде

На суде Сократ вместо принятого в то время обращения к милосердию судей, говорит о словах дельфийской пифии Херефонту о том, «что нет человека более независимого, справедливого и разумного, чем Сократ». Также он отвергает обвинения в богохульстве и развращении молодёжи.

В афинском судопроизводстве процессы разделялись на «ценимые» и «неценимые». «Неценимыми» были те, в которых наказание было предусмотрено действующими законами, а «ценимыми» — те, в которых наказание назначал суд. В таком случае после первой подачи голосов, когда решался вопрос, виновен ли подсудимый, следовало второе голосование (если вердикт был обвинительный) относительно меры наказания или штрафа. Наказание предлагал как обвинитель, так и подсудимый, причём последнему было невыгодно назначать себе слишком малое наказание, потому что тогда судьи могли склониться на сторону наказания, предложенного обвинителем. Пример этого мы имеем в процессе Сократа:

Когда ему предложили назначить штраф, он ни сам не назначил его, ни друзьям не позволили, а, напротив, даже говорил, что назначать себе штраф — это значит признать себя виновным. Потом, когда друзья хотели его похитить из тюрьмы, он не согласился и, кажется даже посмеялся над ними, спросив, знают ли они такое место за пределами Аттики, куда не было бы доступа смерти.

Согласно Платоновой «Апологии», он гордо говорит, что заслуживает не наказания, а высшей чести древних Афин — обеда в пританее за государственный счёт.

Утешение друзей. Предсказание. Заключение

В этой последней части Сократ утешает друзей.

Присутствовавший при этом горячо преданный Сократу, но простодушный человек, некий Аполлодор сказал:

— Но мне особенно тяжело, Сократ, что ты приговорён к смертной казни несправедливо.

Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал:

— А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я приговорён справедливо, чем несправедливо? — И при этом он улыбнулся.

Также он делает сбывшееся, согласно Ксенофонту, предсказание о сыне одного из своих обвинителей Анита.

В последнем и завершающем абзаце говорится о мудрости и благородстве Сократа.

Ссылка

Защита Сократа на суде

www.cultin.ru

Платон «Апология Сократа» – краткое содержание

См. ПОЛНЫЙ ТЕКСТ «Апологии Сократа». Читайте также статьи Смерть Сократа, Сократ – биография, Сократ – краткая биография, Философия Сократа – кратко, Личность Сократа, Сократ как человек, Диалоги с Сократом, Диалектика Сократа, Этика Сократа, Сократ о Боге, Диалоги Платона – краткое содержание, Платон – краткая биография, Философия Платона – кратко 

«Апология Сократа» – единственное произведение, написанное Платоном не в диалогической форме. Тем не менее, «Апология» тесно примыкает к его «сократическим» диалогам. Платон передаёт в ней – вероятнее всего, очень близко к буквальному тексту – содержание трёх речей, произнесённых Сократом в собственную защиту на суде, который был устроен над ним афинскими демократами и окончился смертным приговором великому философу (подробнее о мотивах и ходе суда, а также об обстоятельствах кончины Сократа – см. в статье Смерть Сократа). Слово «апология» в буквальном переводе означает «оправдание». Целью Платона при написании «Апологии» было посмертно оправдать Сократа от ложно возведённых на него обвинений.

Учитель Платона, Сократ

 

Краткое содержание речей Сократа (и тем самым платоновской «Апологии») сводится к следующему:

 

I. Речь Сократа после выступлений на суде против него, но до вынесения обвинительного вердикта – краткое содержание

(Платон «Апология Сократа», фрагменты 17а – 35d)

Сократ заявляет членам гелиэи, что обвинители говорили против него красноречиво, но ошибочно и клеветнически; он же будет говорить попросту и без прикрас, но только одну правду, так, как он ее говорил всегда и раньше в своих спорах с разными противниками (Платон «Апология Сократа», фрагменты 17а – 18а).

Прежние обвинители, по мнению Сократа, были страшнее для него, потому что они ему неизвестны, и обвинения их слишком глубокие, хотя и клеветнические. Теперешние же обвинители – Анит, Мелет и Ликон – менее страшны и более ограниченны (Платон «Апология Сократа», фрагменты 18а – 18е).

Клевещут те, кто утверждал, будто Сократ занимался тем, что находится под землей, и тем, что на небе, т. е. натурфилософией или астрономией, хотя в самой науке Сократ не находит ничего плохого. Клевета и обвинение в том, будто он считает себя обладателем какой-то особой мудрости, ибо хотя дельфийский бог и объявил Сократа мудрейшим из людей, но эта его мудрость, как он сам убедился, расспрашивая мудрых людей, заключается только в том, что он признает отсутствие у себя какой бы то ни было мудрости. За это и озлобились на него все, кого считают мудрым и кто сам себя считает таковым (Платон «Апология Сократа», фрагменты 19а – 24а).

Великий греческий философ Платон

 

Невозможно доказать, что Сократ развращал юношество, ибо иначе вышло бы, что развращал только он, а, например, законы, суд, или судьи, а также Народное собрание или сам обвинитель его, Мелет, никого никогда не развращали. Кроме того, если Сократ кого-нибудь и развращал, то еще надо доказать, что это развращение было намеренным; а невольное развращение не подлежит суду и могло бы быть прекращено при помощи частных увещаний (Платон «Апология Сократа», фрагменты 24b – 26а).

Невозможно доказать и то, что Сократ вводил новые божества, ибо Мелет одновременно обвинял его и в безбожии. Если Сократ вводил новые божества, то он во всяком случае не безбожник (Платон «Апология Сократа», фрагменты 26b – 28а).

Сократ говорит далее, что не боится смерти, но боится лишь малодушия и позора. Отсутствие у него боязни смерти есть только результат убеждения в том, что Сократ ничего не знает, в частности, об Аиде и сам считает себя незнающим. Если бы даже его и отпустили при условии, что он не станет заниматься философией, то он все равно продолжал бы заниматься ею, пока его не оставило бы дыхание жизни. Убийство Сократа будет страшно не для него самого, но для его убийц, потому что после смерти Сократа они едва ли найдут такого человека, который бы постоянно заставлял их стремиться к истине. Ради воспитания своих сограждан в истине и добродетели Сократ забросил все свои домашние дела, хотя за это воспитание он ни от кого не получал денег, почему и оставался всегда бедным. Внутренний голос всегда препятствовал Сократу принимать участие в общественных делах, что и сам Сократ считает вполне правильным, ибо, по его мнению, справедливому и честному человеку нельзя ужиться с той бесконечной несправедливостью, которой полны общественные дела. Сократ никогда никого ничему не учил, он лишь не препятствовал ни другим в том, чтобы они задавали ему вопросы, ни себе самому – в том, чтобы задавать такие же вопросы другим или отвечать на них. Это поручено Сократу богом. И нельзя привести ни одного свидетеля, который бы утверждал, что в вопросах и ответах Сократа было что-нибудь дурное или развращающее, в то время как свидетелей, дающих показания противоположного рода, можно было бы привести сколько угодно. Сократ считает недостойным себя и судей, да и вообще безбожным делом стараться разжалобить суд, приводя с собою детей или родственников и прибегая к просьбам о помиловании (Платон «Апология Сократа», фрагменты 28b – 35d).

 

II. Речь Сократа после вынесения ему судом общего обвинения, но до смертного приговора – краткое содержание

(Платон «Апология Сократа», фрагменты 35е – 38b)

В этой части своей апологии Сократ говорит о себе самом – и удивляется тому, что выдвинутое против него обвинение поддержано столь незначительным большинством голосов (пятью или шестью).

Сам Сократ за то, что он совершил, назначил бы себе другое, а именно бесплатное питание в Пританее.

По мнению Сократа, его наказание не может состоять ни в тюремном заключении (ибо он не хочет быть чьим-либо рабом), ни в изгнании (ибо он не хочет быть в жалком и гонимом состоянии), ни в наложении штрафа (ибо у него нет никаких денег), ни в отдаче его на поруки состоятельным ученикам, которые внесли бы за него залог (ибо он в силу веления бога и ради человеческой пользы все равно никогда не прекратит своих исследований добродетели и наставления в ней всех людей).

Этого никогда не поймут его обвинители и судьи, ибо они ни в чем не верят ему.

III. Речь Сократа после смертного приговора – краткое содержание

(Платон «Апология Сократа», фрагменты 38с – 42а)

Те, кто голосовал за смертную казнь Сократа, причинили зло не ему, потому что он, как старый человек, и без того скоро должен был бы умереть, но себе самим, потому что их все будут обвинять, а Сократа будут считать мудрецом.

Пусть не думают, что у Сократа не хватило слов для защиты: у него не хватило бесстыдства и дерзости для унижения перед не понимающими его судьями. От смерти легко уйти и на войне, и на суде, если только унизиться до полного морального падения. Но Сократ себе этого не позволит.

Осудившие Сократа очень быстро будут отмщены теми обличителями, которых он же сам и сдерживал раньше.

Обращаясь к тем из голосовавших, кто хотел его оправдать, Сократ говорит, что внутренний голос («демон»), ранее всегда останавливающий его перед совершением проступков, на этот раз все время молчал и не требовал принимать каких-либо мер во избежание смерти, которая в данном случае есть благо.

Смерть Сократа. Художник Ж. Л. Давид, 1787

 

Действительно, смерть – не зло, ибо если она есть полное уничтожение человека, то это было бы для Сократа только приобретением, а если она есть, как говорят, переход в Аид, то и это для него приобретение, ибо он найдет там праведных судей, а не тех, которые его сейчас осудили; он будет общаться с такими же, как он, несправедливо осужденными; он будет проводить там жизнь, исследуя добродетель и мудрость людей. И наконец, он будет уже окончательно бессмертен. Поэтому и его сторонники тоже пусть не боятся смерти.

Что же касается обвинителей, то Сократ просит их наказывать его детей (если они будут иметь слишком высокое мнение о себе и отличаться корыстолюбием), принимая такие же меры, какие сам Сократ принимал в отношении своих обвинителей, т.е. меры убеждения.

Сократ идет на смерть, а его обвинители будут жить, но не ясно, что из этого лучше и что хуже.

 

Художественная и логическая оценка речей Сократа в передаче платоновской «Апологии»

Выдающийся русский исследователь античности А. Ф. Лосев в одной из своих заметок даёт общую оценку содержания «Апологии Сократа», оговариваясь, что в ней необходимо выделять, с одной стороны, художественную, а, с другой, логическую сторону.

Лосев считает, что в художественном отношении написанная Платоном «Апология», несомненно, заслуживает высокой оценки. Перед нами предстает образ величавого и непреклонного мыслителя, осужденного на смерть из-за обвинений, которые нельзя назвать иначе как жалкими. Речи обвинителей Сократа на суде до нас не дошли. Но ясно, что обвинения эти состояли только из общих фраз. Если бы два главных обвинения, предъявленные Сократу, – в развращении молодежи и в безбожии – были хотя бы в какой-то мере конкретными и опирающимися на факты, в речи Сократа, несомненно, была бы сокрушительная критика такого рода обвинений.

Лосев обращает внимание на силу озлобления, которое вызывал в своих некритически мыслящих согражданах Сократ постоянный критик и разоблачитель лицемерия и лжи. Разъярённые афинские демократы предпочли разделаться с ним физически, а не отвечать на его критику разумными доводами.

Алексей Фёдорович Лосев (1893-1988)

 

Лосев отмечает также в «Апологии» Платона несколько необычный для традиционного образа Сократа гордый и самоуверенный тон его выступления. Если исходить из того, как рисуют Сократа Ксенофонт, сам Платон в других произведениях, да и вообще вся античная традиция, – это был мягкий и обходительный человек, иной раз, может быть, несколько юродствующий, всегда ироничный и насмешливый, но зато всегда добродушнейший и скромнейший. Совсем другое мы видим в платоновской «Апологии». Хотя Сократ здесь и заявляет, что он ничего не знает, ведет он себя, однако, как человек, прекрасно знающий, что такое философия, как человек, уверенный в невежестве и моральной низкопробности своих судей, даже как человек, достаточно гордый и самоуверенный, который не прочь несколько бравировать своей философской свободой, своим бесстрашием перед судом и обществом и своей уверенностью в наличии у него особого вещего голоса его гения, всегда отвращающего его от недостойных поступков. Учитывая эту самоуверенность Сократа в платоновской «Апологии», некоторые исследователи в прошлом даже сомневались в подлинности этого произведения.

Однако в настоящее время подлинность «Апологии» едва ли кем-нибудь серьезно отрицается. Самоуверенный же тон Сократа в этом сочинении Платона вполне объясним официальной обстановкой суда, где ему пришлось волей-неволей защищаться. В такой обстановке Сократу никогда не приходилось выступать, почему для него и оказалось необходимым сменить свое обычное добродушие и благожелательность на более твердый тон.

Что же касается чисто логического аспекта «Апологии», то здесь, по мнению Лосева, Платон (и сам Сократ, чьи речи передаёт его ученик?) далеко не везде на высоте. Хотя это понятно. Ужас изображаемой у Платона катастрофы не давал Сократу возможности особенно следить за логикой своей аргументации.

Так, у Сократа одним из основных аргументов против какого-либо утверждения часто выступает в «Апологии» только отрицание этого последнего. Обвинители Сократа утверждали, что он занимается натурфилософией. Сократ же говорит, что он ею не занимался. Это едва ли можно считать логическим аргументом, поскольку простое отрицание факта еще не есть доказательство его отсутствия. Толкование своей мудрости как знания самого факта отсутствия всякого знания тоже носит в содержании платоновской «Апологии» скорее констатирующий, чем аргументирующий, характер. В ответ на обвинение в развращении молодежи платоновский Сократ довольно беспомощно говорит своим обвинителям: а сами вы никого не развращали? Это, конечно, тоже не логическая аргументация, а скорее чисто жизненная реакция.

Далее Сократ у Платона утверждает, что он никогда не занимался общественными делами. Но тут же неоднократно и настойчиво утверждает, что всегда боролся и будет бороться с несправедливостью, выступая в защиту справедливости. Значит, его философия оказывается борьбой за общественное благо и за устои государства.

По убеждению А. Ф. Лосева, ни философия Сократа, ни ее оригинальный и острый вопросо-ответный метод в «Апологии» Платона почти никак не представлены, за исключением некоторых мест, где Сократ мысленно как бы вступает в разговор с Мелетом (фрагменты 24d – 27е). Часто употребляются обыденные термины вроде «бог», «добро», «добродетель», «зло», «порок», «мудрость» и т. д., однако философского разъяснения их не дается. Высказывания Сократа о загробном мире не лишены в «Апологии» некоторого скептицизма (см. фрагменты 40с, 40е), что противоречит заявляемой им же твердой уверенности в своем благополучии за гробом.

Однако Лосев признаёт, что все эти подробности содержания «Апологии» нисколько не роняют образа величавого и самоотверженного служителя истины – Сократа, каким он был фактически и каким хотел обрисовать его Платон. Жизненная мощь такого образа ломает чисто логическую аргументацию и получает огромное философское и моральное значение для всякого непредубежденного исследователя античной философии.

 

Другие произведения Платона на нашем сайте

(в алфавитном порядке)

 

Платон, диалог «Государство» – краткое содержание и анализ, полный текст

 

 

Платон, диалог «Государство» – реферат с цитатами

 

 

Платон, диалог «Кратил» – полный текст

 

 

Платон, диалог «Критий» – краткое содержание и анализ

 

 

Платон, диалог «Критон» – краткое содержание

 

 

Платон, диалог «Менон» – полный текст

 

 

Платон, диалог «Пир» – краткое содержание, полный текст

 

 

Платон, диалог «Протагор» – краткое содержание, анализ, полный текст

 

 

Платон, диалог «Софист» – полный текст

 

 

Платон, диалог «Теэтет» – краткое содержание, полный текст

 

 

Платон, диалог «Тимей» – краткое содержание и анализ, полный текст

 

 

Платон, диалог «Феаг» – краткое содержание

 

 

Платон, диалог «Федон» – краткое содержание, полный текст

 

 

Платон, диалог «Федр» – краткое содержание, полный текст

 

 

rushist.com

Защита Сократа на суде Википедия

Статья о работе Платона на эту же тему называется Апология Сократа (Платон).

Защита Сократа на суде (др.-греч. Ἀπολογία Σωκράτους) — произведение древнегреческого писателя и историка афинского происхождения, полководца и политического деятеля Ксенофонта. Также встречается название «Апология Сократа» от древнегреческого (Ἀπολογία) «Апология», что соответствует слову «Защита», «Защитительная речь». Является важным источником жизнеописания Сократа.

Содержание[ | ]

Заглавие «Защита (или „Защитительная речь“) Сократа на суде» (по гречески «Апология») не соответствует содержанию этого сочинения, так как речь Сократа составляет лишь его среднюю часть: перед речью приводится разговор Сократа с Гермогеном, после речи — описание действий и слов Сократа по окончании суда; притом речь не является даже главной частью сочинений, так как автор в самом начале заявляет, что цель его — выяснить причину горделивого тона речи Сократа на суде: таким тоном, по мнению автора, он желал побудить судей вынести ему смертный приговор, так как считал смерть благом для себя. Поэтому речь приводится только как иллюстрация этого горделивого тона.

В произведении «Защита Сократа на суде» очень много общего (иногда почти буквально повторяемого) с последней главой «Воспоминаний о Сократе»

Разговор Сократа с Гермогеном[ | ]

Произведение начинается с разговора Сократа с Гермогеном. На увещевания Гермогена подготовить свою защиту Сократ отвечает, что

Дважды уже я пробовал обдумывать защиту, но мне противится бог.

В «Воспоминаниях о Сократе» Ксенофонт говорит, что благодаря указаниям голоса Сократ давал советы друзьям, и всегда эти советы оправдывались. Таким образом, по словам Ксенофонта, Сократ признавал за собою дар пророчества. Но свидетельство Платона, гласит совершенно иначе. Он ничего не сообщает ни о каких бы то ни было советах друзьям. «У меня это началось с детства, — говорит Сократ в Платоновой „Апологии“, — является какой-то голос и, когда явится, всегда отвращает меня от того, что я намереваюсь делать, и никогда не побуждает».

Разве ты не находишь удивительным, — сказал Сократ, — что, и по мнению бога, мне уже лучше умереть? Разве ты не знаешь, что до сих пор я никому не уступал права сказать, что он жил лучше меня? У меня было сознание — чувство в высшей степени приятной, что вся жизнь мною прожита благочестиво и справедливо; таким образом, я и сам был доволен собою, и находил, что окружающие меня — такого же мнения обо мне. А теперь, если ещё продлится мой век, я знаю, мне придётся выносить невзгоды старости — буду я хуже видеть, хуже слышать, труднее будет мне учиться новому, скорее буду забывать, чему научился прежде. Если же я буду замечать в себе ухудшение и буду ругать сам себя, какое будет мне удовольствие от жизни? Но, может быть, и бог по милости своей дарует мне возможность окончить жизнь не только в надлежащий момент жизни, но, и возможно легче.

Речь Сократа на суде[ | ]

На суде Сократ вместо принятого в то время обращения к милосердию судей, говорит о словах дельфийской пифии Херефонту о том, «что нет человека более независимого, справедливого и разумного, чем Сократ». Также он отвергает обвинения в богохульстве и развращении молодёжи.

В афинском судопроизводстве процессы разделялись на «ценимые» и «неценимые». «Неценимыми» были те, в которых наказание было предусмотрено действующими законами, а «ценимыми» — те, в которых наказание назначал суд. В таком случае после первой подачи голосов, когда решался вопрос, виновен ли подсудимый, следовало второе голосование (если вердикт был обвинительный) относительно меры наказания или штрафа. Наказание предлагал как обвинитель, так и подсудимый, причём последнему было невыгодно назначать себе слишком малое наказание, потому что тогда судьи могли склониться на сторону наказания, предложенного обвинителем. Пример этого мы имеем в процессе Сократа:

Когда ему предложили назначить штраф, он ни сам не назначил его, ни друзьям не позволил, а, напротив, даже говорил, что назначать себе штраф — это значит признать себя виновным. Потом, когда друзья хотели его похитить из тюрьмы, он не согласился и, кажется даже посмеялся над ними, спросив, знают ли они такое место за пределами Аттики, куда не было бы доступа смерти.

Согласно Платоновой «Апологии», он гордо гово

ru-wiki.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о