Мертвые души глава 1 – Читать онлайн электронную книгу Мертвые души — Глава первая бесплатно и без регистрации!

Читать онлайн электронную книгу Мертвые души - Глава первая бесплатно и без регистрации!

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, – весь длинный и в длинном демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор – о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных какие-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: «Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом». Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой Ролла играл г. Попльвин, Кору – девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками… жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших океан. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали – словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, – которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное. Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», – шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.

На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить «ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только, чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор – что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты – что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер – что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера – что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!»– и толкнула его ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.


librebook.me

Полное содержание Мертвые души Гоголь Н.В. [1/26] :: Litra.RU




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души

    Поэма
    ТОМ ПЕРВЫЙ
    ГЛАВА ПЕРВАЯ
     В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая
    рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные
    подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, -
    словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел
    господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни
    слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком
    молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был
    сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей
    кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем,
    более к экипажу, чем к сидевшему в нем. "Вишь ты, - сказал один другому, -
    вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в
    Москву или не доедет?" - "Доедет", - отвечал другой. "А в Казань-то, я
    думаю, не доедет?" - "В Казань не доедет", - отвечал другой. Этим разговор и
    кончился Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой
    человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с
    покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая
    тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад,
    посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и
    пошел своей дорогой.
     Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою,
    или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой
    степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он
    выбежал проворно, с салфеткой в руке, - весь длинный и в длинном
    демикотонном сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами
    и повел проворно господина вверх по всей деревянной галерее показывать
    ниспосланный ему богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была
    тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в
    губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную
    комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью
    в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед,
    молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся
    знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее
    внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен
    и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих
    погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен
    вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками.
    В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с
    самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что
    издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один
    самовар не был с черною как смоль бородою.
     Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его
    пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный,
    показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер
    Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет
    тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча,
    малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за
    чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками
    из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная
    курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню
    возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой
    передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и
    вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и
    принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке
    он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием
    тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как
    блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.
     Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую
    залу. Какие бывают эти общие залы - всякий проезжающий знает очень хорошо:
    те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного
    дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными
    купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сьм
    испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая
    люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
    раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на
    котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те
    же картины во всю стену, писанные масляными красками, - словом, все то же,
    что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с
    такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал.
    Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах,
    неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз
    даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по
    совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи
    шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками
    супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым -
    наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких
    косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему
    подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком,
    нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с
    горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный
    слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это
    подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового,
    рассказывать всякий вздор - о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь,
    и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по
    обыкновению, отвечал: "О, большой, сударь, мошенник". Как в просвещенной
    Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных
    людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с
    слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не
    все пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе
    губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, - словом, не пропустил ни
    одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с
    участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ
    крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто
    приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких
    болезней в их губернии - повальных горячек, убийственных какие-либо
    лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою
    точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах
    своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко.
    Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это,
    по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много
    уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал
    этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с
    вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин
    выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку,
    которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то
    чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал
    отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он
    написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и
    фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь
    с лестницы, прочитал по складам следующее: "Коллежский советник Павел
    Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям". Когда половой все еще
    разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился
    посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что
    город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая
    краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в
    один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению
    губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди
    широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами
    сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости.
    Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с
    нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где
    магазин с картузами, фуражками и надписью: "Иностранец Василий Федоров"; где
    нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на
    театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с
    прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами,
    только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: "И
    вот заведение". Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и
    пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и
    воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых
    государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью:
    "Питейный дом". Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской
    сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками
    внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною
    краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было
    сказано в газетах при описании иллюминации, что "город наш украсился,
    благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых,
    широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день", и что при этом "было
    очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке
    благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину
    градоначальнику". Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе,
    если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он
    отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал
    прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее
    хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму
    недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком
    в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо
    припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер,
    поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он
    уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес
    ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем,
    замечательного немного было в афишке: давалась драма г. Коцебу, в которой
    Ролла играл г. Попльвин, Кору - девица Зяблова, прочие лица были и того
    менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены
    партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского
    правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там
    чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил
    в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.
    День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и
    крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах
    обширного русского государства.
     Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать
    визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который,
    как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее
    Анну, и поговаривали даже, что был представлен к звезде; впрочем, был
    большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к
    вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у
    полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль,
    что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать,
    что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился
    даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому
    архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще
    отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с
    сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору
    намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги
    везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых
    сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень
    лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и
    председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал
    даже ошибкою два раза: "ваше превосходительство", что очень им понравилось.
    Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к
    нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей
    стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку чаю.
     О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил,
    то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких
    случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира
    сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на
    веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей,
    покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет
    избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за
    непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
    Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не
    преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой
    вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась
    такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После
    небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно
    долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча
    трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав
    из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом
    надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и
    непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким
    образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким
    улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших океан. Впрочем,
    губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями,
    перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали - словом, все как
    нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому
    что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито
    светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как
    носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда
    старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым
    окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями
    жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким
    воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию
    старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где
    вразбитную, где густыми кучами Насыщенные богатым летом, и без того на
    всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы
    есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной
    куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у
    себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя
    над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми
    докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под
    руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий
    гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный
    для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком
    малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он,
    заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие
    дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в
    губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни
    тоненькие, которые все увивались около дам; некоторые из них были такого
    рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же
    весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные,
    весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же
    говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род
    мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы
    слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и
    пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где
    губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и
    круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на
    голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как
    говорят французы, - волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны,
    а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в
    городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели
    тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только
    числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко,
    воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест,
    а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей
    место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они
    не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках
    благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не
    заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь - и явился где-нибудь в
    конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом,
    потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец
    толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет
    службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином,
    хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники
    спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя
    утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время,
    когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец
    присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица: прокурора с
    весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так,
    как будто бы говорил: "Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то
    скажу", - человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера,
    низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма
    рассудительного и любезного человека, - которые все приветствовали его, как
    старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
    не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым
    помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с
    первого раза ему наступил на ногу, сказавши: "Прошу прощения". Тут же ему
    всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они
    сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно
    прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию
    дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты,
    тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою
    верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он
    ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: "Пошла, старая
    попадья!", если же король: "Пошел, тамбовский мужик!" А председатель
    приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!" Иногда при ударе карт по
    столу вырывались выражения: "А! была не была, не с чего, так с бубен!" Или
    же просто восклицания: "черви! червоточина! пикенция!" или: "пикендрас!
    пичурущух! пичура!" и даже просто: "пичук!" - названия, которыми
    перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как
    водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то
    чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно
    спорил. Никогда он не говорил: "вы пошли", но: "вы изволили пойти", "я имел
    честь покрыть вашу двойку" и тому подобное. Чтобы еще более согласить в
    чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную
    с финифтью табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда
    для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич,
    о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут
    же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им
    сделанных, показали в госте не только любознательность, но и
    основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них
    душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже
    осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел
    очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза
    сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без
    памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь
    своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать
    верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением
    головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою
    готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже
    сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", - шаркнувши ногою, обутою в
    сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти
    отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают
    выводиться богатыри.
     На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру,
    где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там,
    между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати,
    разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты". С
    полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на "ты" и обращался
    по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор
    чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою
    картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у
    председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько
    замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у
    вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у
    прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной
    городским главою, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не
    приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только,
    чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе
    опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел
    поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином
    заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные
    замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною
    палатою, - он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли
    рассуждение о бильярдной игре - и в бильярдной игре не давал он промаха;
    говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже
    со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он
    прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как
    будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все
    это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил
    ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти,
    был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового
    лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор
    - что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый
    человек; председатель палаты - что он знающий и почтенный человек;
    полицеймейстер - что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера -
    что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который
    редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из
    города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены
    своей, сказал ей: "Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у
    полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом
    Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!" На что супруга отвечала: "Гм!"и толкнула его ногою.
     Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и
    оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и
    предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро
    узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.
    ГЛАВА ВТОРАЯ
     Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по
    вечеринкам и обедам и таким образом проводя, как говорится, очень приятно
    время. Наконец он решился перенести свои визиты за город и навестить
    помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может быть, к сему
    побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное,
    близшее к сердцу... Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое
    время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень
    длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к
    концу, венчающему дело. Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру
    заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться
    дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет не лишним
    познакомиться с сими двумя крепостными людьми нашего героя. Хотя, конечно,
    они лица не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже
    третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и
    разве кое-где касаются и легко зацепляют их, - но автор любит чрезвычайно
    быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек
    русский, хочет быть аккуратен, как немец. Это займет, впрочем, не много
    времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже
    читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом
    сюртуке с барского плеча и имел по обычаю людей своего звания, крупный нос и
    губы. Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже
    благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием
    которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли
    влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, - он все читал с равным
    вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему
    нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать,
    процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово,
    которое иной раз черт знает что и значит. Это чтение совершалось более в
    лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшемся от такого
    обстоятельства убитым и тоненьким, как лепешка. Кроме страсти к чтению, он
    имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты:
    спать не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с
    собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха,
    отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только
    пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате,
    да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет
    десять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже в
    некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий нос
    поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: "Ты, брат,
    черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню". На что Петрушка
    ничего не отвечал и старался тут же заняться какие-нибудь делом; или
    подходил с плеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал
    что-нибудь. Что думал он в то время, когда молчал, - может быть, он говорил
    про себя: "И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и
    то же", - бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек в
    то время, барин ему дает наставление. Итак, вот что на первый раз можно
    сказать о Петрушке. Кучер Селифан был совершенно другой человек... Но автор



[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]

/ Полные произведения / Гоголь Н.В. / Мертвые души


Смотрите также по произведению "Мертвые души":


Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

www.litra.ru

Н.В.Гоголь. Мёртвые души. Том I. Глава 1.

В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка[3], в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны[4], помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем. «Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо[5]! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой. Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах[6], весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка[7], застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом[8]. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, весь длинный и в длинном демикотонном[9] сюртуке со спинкою чуть не на самом затылке, встряхнул волосами и повел проворно господина вверх по всей деревянной галдарее[10] показывать ниспосланный ему Богом покой. Покой был известного рода, ибо гостиница была тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устроивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего. Наружный фасад гостиницы отвечал ее внутренности: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был выщекатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих погодных перемен и грязноватых уже самих по себе; верхний был выкрашен вечною желтою краскою; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик[11] с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара, если б один самовар не был с черною как смоль бородою.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками[12] из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы.

Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными[13] купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём[14] испивать свою известную пару чаю[15]; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, – словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым – наверное не могу сказать, кто делает, Бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед. Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка[16] жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним. Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты[17], кто прокурор[18], – словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии – повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство. В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал, как труба. Это, по-видимому, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой нумер, где, прилегши, заснул два часа. Отдохнувши, он написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам следующее: «Коллежский советник[19] Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Домы были в один, два и полтора этажа, с вечным мезонином, очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и живости. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, входящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад руками и косыми ногами, только что сделавшими на воздухе антраша. Под всем этим было написано: «И вот заведение». Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованною толстою рыбою и воткнутою в нее вилкою. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: «Питейный дом»[20]. Мостовая везде была плоховата. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». Расспросивши подробно будочника[21], куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз. Впрочем, замечательного не много было в афишке: давалась драма г. Коцебу[22], в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору – девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей[23] и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну[24], и поговаривали даже, что был представлен к звезде[25]; впрочем, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю[26]. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера[27], у откупщика[28], у начальника над казенными фабриками... жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще отдать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги везде бархатные, и что те правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы. Полицеймейстеру сказал что-то очень лестное насчет городских будочников; а в разговорах с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибкою два раза: «ваше превосходительство», что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик[29], кто на чашку чаю.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа времени, и здесь в приезжем оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видывано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом манишку, выщипнул вылезшие из носу два волоска и непосредственно за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон. Впрочем, губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские[30] крики вдали – словом, всё как нужно. Вошедши в зал, Чичиков должен был на минуту зажмурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде[31] в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостию старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски где вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами.

Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не уронил себя: он сказал какой-то комплимент, весьма приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к стене, он, заложивши руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые всё увивались около дам; некоторые из них были такого рода, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма обдуманно и со вкусом зачесанные бакенбарды или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подседали к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, как и в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, – волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Увы! толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так ловко скроен, как у тоненьких, зато в шкатулках благодать божия. У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», – человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, – которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули карту на вист[32], которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному. Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошел, тамбовский мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам! А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с чего, так с бубен!»[33] Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже просто: «пичук!» – названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. По окончании игры спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость также спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное. Чтобы еще более согласить в чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью[34] табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он тотчас же осведомился о них, отозвавши тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. В немного времени он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым наклонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», – шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.

На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трех часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить «ты». С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате, несколько замасленном, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою[35], которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницу приезжал он с тем только, чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою[36], – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина[37], и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор – что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты – что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер – что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера – что он любезнейший и обходительнейший человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей: «Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» – и толкнула его ногою.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж[38], о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти всего города.

hallenna.narod.ru

Краткое содержание: Мертвые души, Глава 1

МЕРТВЫЕ ДУШИ

Глава 1

В губернский город NNвъехала небольшая бричка с господином средних лет недурной на­ружности, не толстым, но и не тонким. Приезд не произвел никакого впечатления на обитателей го­рода. Приезжий остановился в местном трактире. Во время обеда новый посетитель подробнейшим образом спрашивал у слуги, кто раньше содержал это заведение, а кто сейчас, много ли дохода и ка­ков хозяин. Затем приезжий узнал, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто проку­рор, т. е. «не пропустил ни одного значительного чиновника».

Помимо городских властей, посетителя инте­ресовали все крупные помещики, а также общее состояние края: не было ли эпидемий в губернии или повального голода. После обеда и продолжи­тельного отдыха господин написал на бумажке чин, имя и фамилию для сообщения в полицию. Спускаясь с лестницы, половой прочитал: «Кол­лежский советник Павел Иванович Чичиков, по­мещик, по своим надобностям».

Следующий день Чичиков посвятил визитам всем городским чиновникам. Он засвидетельство­вал свое почтение даже инспектору врачебной управы и городскому архитектору.

Павел Иванович показал себя неплохим психо­логом, поскольку практически в каждом доме ос­тавил о себе самые благоприятные впечатления — «очень искусно умел польстить каждому». При этом о себе Чичиков говорить избегал, если же разго­вор переходил на его особу, он отделывался общи­ми фразами и, несколько книжными оборотами. Приезжий стал получать приглашения в дома чи­новников. Первым последовало приглашение к гу­бернатору. Собираясь, Чичиков очень тщательно привел себя в порядок.

Во время приема гость города сумел показать се­бя искусным собеседником, он удачно сделал комп­лимент губернаторше.

Мужское общество разделилось на две части. Тонкие мужчины увивались за дамами и танцева­ли, а толстые в большинстве своем концентрирова­лись у игральных столов. Чичиков присоединился к последним. Здесь он встретил большинство сво­их старых знакомых. Также Павел Иванович поз­накомился с богатыми помещиками Маниловым и Собакевичем, о которых тут же навел справки у председателя и почтмейстера. Чичиков быстро оча­ровал обоих и получил два приглашения пожало­вать в гости.

На следующий день приезжий отправился к по­лицмейстеру, где с трех часов после обеда играли в вист до двух часов ночи. Там Чичиков познако­мился с Ноздревым, «разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить ты». По очереди Чичиков побывал у всех чиновников, и в городе о нем сложилось хорошее мнение. Он в любой ситуации мог показать в себе светского человека. О чем бы ни заходил разговор, Чичиков был способен его поддержать. Более того, «все это умел облекать какою-то степенностью, умел хо­рошо держать себя».

Все были довольны приездом порядочного че­ловека. Даже Собакевич, который вообще редко ког­да был доволен своим окружением, признал Пав­ла Ивановича «преприятнейшим человеком». Это мнениев городе сохранялось до тех пор, пока од­но странное обстоятельство не ввело обитателей города NNв недоумение.

Здесь искали:
  • Краткое содержание мертвые души 1 глава
  • мертвые души 1 глава краткое содержание
  • Краткое содержание 1 главы мертвые души

sochineniye.ru

Краткое содержание Мёртвые души, Гоголь по главам читать

Краткое содержание Мёртвые души

Том первый

Глава I

В гостиницу губернского города NN приехал на красивой бричке один господин. Ни красавец, но и не дурен, ни толстый, ни худой, ни старый, но уже не молодой. Звали его Павел Иванович Чичиков. Его приезда никто не заметил. С ним было двое слуг – кучер Селифан и лакей Петрушка. Селифан был низкого роста да в тулупчике, а Петрушка был молод, выглядел лет на тридцать, имел на первый взгляд суровое лицо. Как вселился господин в покои, сразу отправился обедать. Там подавали щи со слоеными пирожками, сосиску с капустой, соленые огурчики.

Пока все приносилось, гость заставил слугу рассказать все о трактире, его владельце, много ли получают дохода. Потом разузнал, кто в городе губернатор, кто председатель, как фамилии знатных помещиков, сколько у них слуг, как далеко от города расположены их имения и всякий такой вздор. Отдохнув в номере, он отправился осматривать город. Все ему вроде понравилось. И каменные дома, покрытые желтой краской, и вывески на них. На многих виднелось имя какого-то портного по фамилии Аршавский. На игорных домах было написано «И вот заведение».

На следующий день гость наносил визиты. Хотел выразить свое почтение губернатору, вице-губернатору, прокурору, председателю палаты, начальнику казенных фабрик и прочим городским сановникам. В разговорах он умел польстить каждому, а сам занимал довольно скромную позицию. О себе почти ничего не рассказывал, разве что поверхностно. Говорил, что многое повидал и испытал на своем веку, натерпелся на службе, имел неприятелей, все как у всех. Сейчас желает, наконец, выбрать место для жительства, а, прибывши в город, хотел в первую очередь засвидетельствовать свое почтение «первым» его жителям.

К вечеру он уже был приглашен на губернаторский прием. Там он присоединился к мужчинам, которые, как и он были несколько упитаны. Затем познакомился с учтивыми помещиками Маниловым и Собакевичем. Оба его приглашали посмотреть их имения. Манилов был человеком с удивительно сладкими глазками, которые он каждый раз щурил. Он сразу сказал, что Чичиков просто обязан приехать в его деревню, которая была всего в пятнадцати верстах от городской заставы. Собакевич был более сдержанным и имел неуклюжий взгляд. Он лишь сухо проговорил, что и он приглашает гостя к себе.

На другой день Чичиков был на обеде у полицмейстера. Вечером играли в вист. Там он повстречал разбитного помещика Ноздрева, который после пары фраз перешел на «ты». И так несколько дней подряд. Гость почти не бывал в гостинице, а приходил только заночевать. Всем он в городе умел понравиться, и чиновники остались довольны его приездом.

Глава II

Примерно через неделю разъездов на обеды и вечера, Чичиков решил навестить своих новых знакомых помещиков Манилова и Собакевича. Решено было начать с Манилова. Целью визита было не просто осмотреть деревню помещика, но и предложить одно «серьезное» дело. С собой он брал кучера Селифана, а Петрушке было приказано сидеть в номере, сторожить чемоданы. Несколько слов об этих двух слугах. Они были обычными крепостными. Петруша носил несколько широкие одеяния, доставшие ему с барского плеча. У него были крупные губы и нос. По характеру был молчалив, любил читать и редко ходил в баню, отчего был узнаваем по амбре. Кучер Селифан был противоположностью лакея.

По дороге к Манилову, Чичиков не упустил случая ознакомиться с окрестными домами и лесами. Имение Манилова стояло на пригорке, кругом было голо, лишь вдалеке виднелся сосновый лес. Чуть пониже располагался пруд и множество бревенчатых изб. Герой насчитал их около двухсот. Хозяин радостно его приветствовал. Было что-то в Манилове странное. При том, что его глаза было сладкими, как сахар, через пару минут беседы с ним больше не о чем было говорить. От него веяло смертельной скукой. Бывают люди, которые любят от души поесть, или увлекаются музыкой, борзыми собаками, этот ничем не увлекался. Одну книгу он читал уже два года.

Супруга не отставала от него. Она увлекалась игрой на фортепиано, французским языком и вязанием всякой мелочи. Так, например, ко дню рождения мужа она готовила бисерный чехольчик на зубочистку. Сыновей их звали тоже странно: Фемистоклюс и Алкид. После обеда гость сказал, что хочет поговорить с Маниловым об одном очень важном деле. Онb направились в кабинет. Там Чичиков поинтересовался у хозяина, сколько у него было умерших крестьян с момента последней ревизии. Тот не знал, но отправил приказчика уточнить. Чичиков признался, что покупает «мертвые души» крестьян, которые значатся по переписи как живые. Манилов сначала думал, что гость шутит, но тот был абсолютно серьезен. Сошлись они на том, что Манилов и без денег ему даст, что нужно, если это никак не нарушает закон. Ведь он не станет брать деньги за души, которых уже нет. Да и друга нового терять не хочется.

Глава III

В бричке Чичиков уже подсчитывал свою прибыль. Селифан тем временем занимался лошадьми. Тут грянул гром, еще один, а затем полил дождь как из ведра. Селифан натянул что-то против дождя и помчал лошадей. Он был немного пьян, оттого не мог вспомнить, сколько поворотов они делали по дороге. К тому же они не знали точно, как доехать до деревни Собакевича. В результате бричка сошла с дороги и ехала по вспоротому полю. К счастью они услышали собачий лай и подкатили к небольшому домику. Хозяйка сама открыла им ворота, радушно приняла, оставила у себя ночевать.

Это была женщина пожилых лет в чепчике. На все расспросы об окрестных помещиках, в частности о Собакевиче, отвечала, что не знает кто это. Она перечисляла какие-то другие фамилии, но их Чичиков не знал. С утра гость оценил взглядом крестьянские дома и сделал вывод, что все содержится в достатке. Хозяйку звали Коробочка Настасья Петровна. Он решил потолковать и с ней о скупке «мертвых душ». Она сказала, дело вроде выгодное, но сомнительное, ей нужно подумать, прицениться.

Чичиков тогда разозлился и сравнил ее с дворняжкой. Сказал, что уже подумывал у нее хозяйственных продуктов закупить, но теперь не будет. Хоть он и приврал, но фраза имела действие. Настасья Петровна согласилась подписать доверенность на совершение купчей. Он принес свои документы и гербовую бумагу. Дело сделано они с Селифаном собрались в путь. Коробочка дала им в проводницы девочку, на том и расстались. У трактира Чичиков наградил девочку медным грошом.

Глава IV

В трактире Чичиков пообедал, лошади отдохнули. Собрались ехать дальше в поисках имения Собакевича. Кстати окрестные помещики шепнули ему, что старуха прекрасно знает и Манилова, и Собакевича. Тут к трактиру подкатили двое. В одном из них Чичиков узнал Ноздрева, разбитного помещика, с которым еще недавно познакомился. Тот сразу бросился его обнимать, познакомил со своим зятем и пригласил к себе.

Оказалось, что он ехал с ярмарки, где не только проигрался в пух и прах, а еще и выпил немереное количество шампанского. Но тут встретился зять. Он то его и забрал оттуда. Ноздрев был из той категории людей, которые наводят вокруг себя суету. Он легко знакомился с людьми, переходил на «ты», тут же садился пить с ними и играть в карты. В карты он играл нечестно, потому его часто тузили. Жена Ноздрева умерла, оставив двоих детишек, до которых кутиле и дела не было. Там, где бывал Ноздрев, не обходилось без приключений. То его забирали прилюдно жандармы, то небезосновательно выталкивали свои же друзья. И был он из породы тех, кто мог нагадить ближнему безо всякой на то причины.

Зять по велению Ноздрева тоже поехал с ними. Два часа осматривали деревню помещика, а затем направились в имение. За обедом хозяин все норовил споить гостя, но Чичикову удавалось выливать выпивку в чан с супом. Потом он настаивал на игре в карты, но и от этого гость отказался. Чичиков заговорил с ним о своем «деле», то есть выкупе душ умерших крестьян, из-за чего Ноздрев назвал его самым настоящим мошенником и приказал не кормить его лошадей. Чичиков уже жалел о своем приезде, но ничего не оставалось делать, как заночевать здесь.

Поутру хозяин опять предлагал сыграть в карты, на сей раз на «души». Чичиков отказался, но согласился сыграть в шашки. Ноздрев, как всегда, плутовал, так что пришлось прервать игру. За то, что гость отказался доводить партию до конца, Ноздрев позвал своих парней и приказал бить его. Но Чичикову повезло и на этот раз. К имению прикатила карета, из нее вышел некто в полувоенном сюртуке. Это был капитан-исправник, приехавший оповестить хозяина, что тот находится под судом за нанесение побоев помещику Максимову. Чичиков не стал дослушивать, а сел в свою бричку и приказал Селифану гнать отсюда.

Глава V

Чичиков всю дорогу оглядывался на деревню Ноздрева и побаивался. По пути они встретили коляску с двумя дамами: одна – пожилая, а другая – молодая и необычайно красивая. От глаз Чичикова это не скрылось, и всю дорогу он думал о молоденькой незнакомке. Однако эти мысли покинули его, как только он заприметил деревню Собакевича. Деревня была довольно большой, но немного несуразной, как и сам хозяин. Посередине возвышался огромный дом с мезонином в стиле военных поселений.

Собакевич его принял, как полагается, провел в гостиную, украшенную портретами полководцев. Когда Чичиков попробовал по обыкновению польстить и завести приятный разговор, оказалось, что Собакевич терпеть не может всех этих председателей, полицмейстеров, губернаторов и прочих мошенников. Он их считает дураками и христопродавцами. Из всех ему нравился больше всего прокурор, да и тот по его словам был свиньей.

Жена Собакевича пригласила к столу. Стол был накрыт изобильно. Как оказалось, хозяин любил поесть от души, что его отличало от соседского помещика Плюшкина. Когда Чичиков поинтересовался, кто такой этот Плюшкин и где живет, Собакевич рекомендовал не знаться с ним. Ведь он имеет восемьсот душ, а ест похуже пастуха. Да и люди у него мрут, как мухи. Чичиков заговорил с хозяином о «мертвых душах». Долго торговались, но к консенсусу пришли. Решили завтра же в городе решить дела с купчей, но оставить сделку в секрете. К Плюшкину Чичиков отправился обходными путями, чтобы Собакевич не видел.

Глава VI

Покачиваясь в своей бричке, он добрался до бревенчатой мостовой, за которой тянулись ветхие и полуразрушенные дома. Наконец, показался хозяйский дом, длинный и дряхлый замок, выглядящий словно инвалид. Видно было, что дом перенес не одну непогоду, штукатурка местами посыпалась, из всех окон открыто было только два, а остальные заколочены ставнями. И только старый сад позади дома, хоть как-то освежал эту картину.

Вскоре кто-то показался. По очертаниям Чичиков подумал, что это ключница, так как на силуэте был женский капот и колпак, а также ключи за поясом. В итоге оказалось, что это сам Плюшкин. Чичиков не мог понять, как помещик такой большой деревни в такое превратился. Он был ужасно стар, одет во все грязное и дряхлое. Если бы Чичиков встретил этого человека где-то на улице, то подумал бы, что он нищий. На самом деле Плюшкин был невероятно богат, и с возрастом превратился в жуткого скрягу.

Когда они вошли домой, гость обомлел от окружающей его обстановки. Был невероятный бардак, стулья нагроможденные друг на друга,­ вокруг паутины и множество мелких бумажек, отломленная ручка кресла, какая-то жидкость в бокале с тремя мухами. Одним словом обстановка была ужасающая. У Плюшкина было в распоряжении чуть ли не тысяча душ, а он ходил по деревне, подбирал всякую дребедень и тащил домой. А ведь когда-то он был просто экономным хозяином.

Супруга помещика умерла. Старшая дочь выскочила замуж за кавалериста и уехала. С тех пор Плюшкин ее проклял. Он сам стал заниматься хозяйством. Сын ушел в армию, а младшая дочь умерла. Когда сын проигрался в карты, помещик проклял и его, ни копейки ему не дал. Гувернантку и учителя французского он прогнал. Старшая дочь как-то пыталась наладить отношения с отцом и хоть что-нибудь получить от него, но ничего не вышло. Купцы, приезжающие за товаром, тоже не могли с ним договориться.

Чичиков даже побаивался что-либо ему предлагать и не знал, с какой стороны подойти. Хозяин хоть и пригласил его присесть, но сказал, что кормить не будет. Затем разговор зашел о высокой смертности крестьян. Это-то Чичикову и нужно было. Тогда он рассказал о своем «деле». Вместе с беглыми набралось около двухсот душ. Старик согласился дать доверенность на купчую. С горем пополам нашлась чистая бумажка и сделку оформили. Чичиков отказался от чая и в хорошем расположении духа поехал в город.

Глава VII

Чичиков, выспавшись, понял, что у него ни много, ни мало, а уже четыреста душ, так что пора действовать. Он подготовил список людей, которые когда-то были живы, думали, ходили, чувствовали, а затем отправился в гражданскую палату. По дороге встретил Манилова. Тот обнял его, затем подал свернутую в трубочку бумагу и они вместе пошли в контору к председателю Ивану Антоновичу. Несмотря на хорошее знакомство, Чичиков все же «сунул» ему кое-что. Здесь был и Собакевич.

Чичиков предоставил письмо от Плюшкина и добавил, что должен быть еще один поверенный от помещицы Коробочки. Председатель обещал все сделать. Чичиков просил побыстрее со всем покончить, так как хотел назавтра уже уехать. Иван Антонович быстро управился, все записал и внес куда следует, да и с Чичикова приказал брать вдвое меньше пошлину. После, он предложил выпить за сделку. Вскоре все сидели за столом, чуть захмелев, уговаривали гостя вообще не уезжать, остаться в городе да жениться. После застолья Селифан с Петрушкой уложили хозяина, а сами пошли в кабак.

Глава VIII

В городе быстро распространились слухи о прибыли Чичикова. У некоторых это вызывало сомнения, так как хороших крестьян хозяин не продал бы, значит либо пьяницы, либо вороваты. Некоторые задумывались о трудностях переезда такого количества крестьян, побаивались бунта. Но для Чичикова все сработало самым лучшим образом. Стали поговаривать, что он миллионщик. Жителям города он и так нравился, а теперь и вовсе полюбили гостя, да так, что не хотели отпускать его.

Дамы его вообще боготворили. Местные женщины ему нравились. Они умели себя вести в обществе и были довольно презентабельны. В разговоре не допускали пошлостей. Так, например, вместо «я высморкалась» говорили «я облегчила нос». Вольностей со стороны мужчин не позволяли, а если и встречались с кем, то только тайно. Одним словом, могли дать фору любой столичной барышне. Все решилось на приеме у губернатора. Там Чичиков увидел белокурую девушку, которую ранее встречал в коляске. Оказалась, что это была дочка губернатора. И сразу все дамы отпали.

Он перестал на кого-либо смотреть и думал только о ней. В свою очередь обиженные дамы вовсю стали говорить о госте нелестные вещи. Ситуацию усугубил внезапно появившийся Ноздрев, который во всеуслышание объявил, что Чичиков мошенник и, что он промышляет «мертвыми душами». Но так как все знали вздорность и лживую натуру Ноздрева, ему не поверили. Чичиков же, почувствовав себя неловко, рано уехал. Пока он мучился бессонницей, готовилась еще одна неприятность для него. В город приехала Настасья Петровна Коробочка и уже интересовалась почем нынче «мертвые души» дабы не продешевить.

Глава IX

Следующим утром одна «прекрасная» дама побежала к другой такой же даме рассказывать, как Чичиков скупал «мертвых душ» у ее подруги Коробочки. У них также возникают соображения насчет Ноздрева. Дамы думают, что Чичиков все это заварил, чтобы заполучить дочь губернатора, а Ноздрев его пособник. Дамы тут же разносят версию по другим подругам и в городе начинают обсуждать эту тему. Правда, мужчины придерживаются другого мнения. Они считают, что Чичикова все же интересовали «мертвые души».

Чиновники города и вовсе начинают полагать, что Чичиков заслан для какой-то проверки. А грешки за ними водились, вот они и испугались. В этот период в губернии как раз был назначен новый генерал-губернатор, так что это было вполне возможно. Тут, как нарочно, губернатор получил две странные бумаги. В одной говорилось, что разыскивается известный фальшивомонетчик, который меняет имена, а в другой – про сбежавшего разбойника.

Тогда все задумались, кто же на самом деле этот Чичиков. Ведь никто из них достоверно не знал. Опросили помещиков, у которых тот скупал души крестьян, толку было мало. Пытались что-нибудь узнать у Селифана и Петрушки, тоже безрезультатно. А тем временем губернаторской дочке досталось от матери. Та строго-настрого приказала не общаться с сомнительным гостем.

Глава X

Ситуация в городе настолько накалилась, что многие чиновники стали от переживаний худеть. Все решили собраться у полицмейстера, чтобы посовещаться. Поступило мнение, что Чичиков – это переодетый капитан Копейкин, которому во время кампании 1812 года оторвало ногу и руку. Когда тот вернулся с фронта, отец отказал ему в поддержке. Тогда Копейкин решил обратиться к государю, поехал в Петербург.

В связи с отсутствием государя, его обещает принять генерал, но просит зайти через несколько дней. Проходит несколько дней, но его опять не принимают. Один вельможа уверяет, что на то нужно разрешение царя. Вскоре у Копейкина заканчиваются деньги, он бедствует и голодует. Тогда он опять обращается к генералу, который его грубо выпроваживает и высылает из Петербурга. Спустя некоторое время в рязанском лесу начинает орудовать банда разбойников. Поговаривают, что это дело рук Копейкина.

Посовещавшись, чиновники решают, что Чичиков не может быть Копейкиным, ведь ноги-руки у него целы. Появляется Ноздрев и рассказывает свою версию. Он говорит, что учился вместе с Чичиковым, который уже тогда был фальшивомонетчиком. Также говорит, что продал ему на немало «мертвых душ» и, что Чичиков действительно намеревался увезти губернаторскую дочь, а он ему в этом помогал. В итоге он так завирается, что и сам понимает, что переборщил.

В это время в городе от переживаний ни с того ни сего умирает прокурор. Все винят Чичикова, а он ничего не знает об этом, так как болеет флюсом. Его искренне удивляет, что никто его не навещает. К нему приходит Ноздрев и все рассказывает про то, что того в городе считают мошенником, пытавшимся похитить дочь губернатора. А также рассказывает про смерть прокурора. После его ухода, Чичиков приказывает паковать вещи.

Глава XI

На следующий день Чичиков собирается в дорогу, но долго не может выехать. То лошади не подкованы, то он проспал, то бричку не заложили. В итоге выезжают, но по дороге сталкиваются с похоронной процессией. Это хоронят прокурора. На процессии идут все чиновники, и каждый думает о том, как наладить отношения с новым генерал-губернатором. Далее следует лирическое отступление о России, ее дорогах и постройках.

Автор знакомит нас с происхождением Чичикова. Оказывается, его родители были дворянами, но он на них не сильно похож. С детства он был отправлен к одной старенькой родственнице, где жил и учился. На прощание отец дал ему напутствие всегда угождать начальству и водиться только с богатыми. В школе герой учился посредственно, особых талантов не имел, но был практичным малым.

Когда умер его отец, он заложил отцовский дом и поступил на службу. Там он во всем старался угодить начальству и даже ухаживал за некрасивой дочкой начальника, обещал жениться. Но как получил повышение, не женился. Далее он менял не одну службу и нигде не задерживался надолго из-за своих махинаций. Одно время даже участвовал в поимке контрабандистов, с которыми сам же вступил в сговор.

Идея о покупке «мертвых душ» его посетила в очередной раз, когда все надо было начинать сначала. По его плану «мертвые души» нужно было заложить в банк, а получив внушительную ссуду, скрыться. Далее автор сетует на свойства натуры героя, сам же отчасти его оправдывает. В финале бричка понеслась так быстро по дороге. А какой же русский не любит быстрой езды? Автор сравнивает летящую тройку с несущейся Русью.

Том второй

Второй том писался автором как черновой вариант, не раз переделывался, а потом им же был сожжен. В нем рассказывалось о дальнейших похождениях Чичикова, о его знакомстве с Андреем Ивановичем Тентентиковым, полковником Кошкаревым, Хлобуевым и прочими «полезными» персонажами. В конце второго тома проделки Чичикова были обнародованы и он оказался в тюрьме. Однако за него хлопочет некий Муразов. На том повествование и прерывается.

см. также:
Краткие содержания других произведений

Характеристики главных героев произведения Мёртвые души, Гоголь

Сочинения по произведению Мёртвые души, Гоголь

Краткая биография Николая Гоголя

www.sdamna5.ru

Краткое содержание Мертвые души Гоголь Н.В. [1/2] :: Litra.RU :: Лучшие краткие содержания




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Краткие содержания / Гоголь Н.В. / Мертвые души / Вариант 1

    ТОМ ПЕРВЫЙ
    ГЛАВА I
    В ворота гостиницы губернского города NN въезжает довольно красивая рессорная бричка. В ней сидит “господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы-стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод”. Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума. Во дворе господин был встречен трактирным слугой. Тот проворно повел господина вверх по всей деревянной “галдарее” показывать ниспосланный ему Богом покой. Пока приезжий осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, немного суровый на первый взгляд. Господин отправился в общую залу. Пока ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких недель, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам: пока ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу рассказывать всякий вздор о трактире и трактирщике да много ли получается дохода. Между прочим, приезжий успел-таки порасспросить с чрезвычайной точностью, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большей точностью расспросил обо всех значительных помещиках, сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такой точностью, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
    Отдохнув в номере после обеда, господин написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения в полицию: “Коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям”. А сам отправился осматривать город, которым был, как казалось, удовлетворен, так как нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: “Иностранец Василий Федоров”; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках — под всем этим было написано: “И вот заведение”. Чаще же всего заметно было потемневших двуглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконической надписью: “Питейный дом”. Мостовая везде была плоховата.
    Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у полицеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль, что несколько трудно упомнить всех сильных мира сего; во довольно сказать, что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. В разговорах с этими властителями он очень искусно умел польстить каждому. О себе же, как казалось, избегал много говорить; если же и говорил, то какими-то общими местами, с заметной скромностью, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Ничехх) более этого не узнала местная публика и на вечернем приеме у губернатора. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые все увивались около дам. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не тонкие. Эти, напротив того, косились и пятились от дам и посматривали только по сторонам, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленого стола для виста. Это были почетные чиновники в городе. Чичиков после наблюдений присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора, человека серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности. Тут же познакомился он с учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем. Он тотчас же осведомился о них, отозвав тут же несколько в сторону председателя и почтмейстера. Прежде всего он расспросил их, сколько у каждого их них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. Через некоторое время он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, “еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся, был от него без памяти...” Он просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, до которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. “На что Чичиков... отвечал, что он не только с большой охотою готов это исполнить, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: "И ко мне прошу", — шаркнувши ногою...” На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где играли в вист до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздревым, “человеком лет тридцати, разбитным малым, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты". С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на "ты" и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил”.
    
    Следующие несколько дней Чичиков ни часа не сидел в гостинице и приезжал сюда только с тем, чтобы заснуть. “Он во всем как-то умел найтиться и показал в себе светского человека... умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек. Все чиновники были довольны приездом нового лица”.
    ГЛАВА II
    Чичиков провел больше недели в городе, разъезжая по вечеринкам и обедам. Наконец он решил перенести свои визиты за город и посетить Манилова и Собакевича, которым дал слово. “Может быть, к сему побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное, близшее к сердцу...” Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Автор знакомит читателя “с сими двумя крепостными людьми нашего героя”. “Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся; он все читал с равным вниманием”. Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения: спать не раздеваясь и носить всегда с собою какой-то особенный воздух... так что достаточно было ему пристроить свою кровать хотя в прежде необитаемой комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, человек весьма щекотливый и даже в некоторых случаях привередливый, потянув воздух поутру, морщился и говорил: “Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Сходил бы ты хоть в баню”. На что Петрушка ничего не отвечал. Кучер Селифан был совершенно другой человек...
    Однако же нужно возвратиться к герою. Итак, отдав нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — выбрившись, надев фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель, он сошел с лестницы и сел в бричку. “С громом выехала бричка из-под ворот гостиницы на улицу... Не без радости был вдали узрет полосатый шлагбаум, дававший знать, что мостовой, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головою в кузов, Чичиков понесся наконец по мягкой земле”. Проехали пятнадцатую милю — Маниловки не было... Поехали отыскивать. Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что до нее есть верных тридцать. “Деревня Маниловка немногих могла заманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытый всем ветрам..; покатость горы была одета подстриженным дерном”. На ней были разбросаны кое-какие растения и была видна беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью: “Храм уединенного размышления”. Пониже был заросший пруд. В низине, частью и по самому скату, темнели серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в ту же минуту принялся считать и насчитал более двухсот. Кругом все было голо, лишь поодаль в стороне темнел сосновый лес.
    Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял, приставив руку ко лбу в виде зонтика, и рассматривал подъезжавший экипаж. Манилов был очень рад гостю и увел его в дом. “Один Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть, к ним следует отнести и Манилова. Он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства. Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: “какой приятный и добрый человек!” В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: “Черт знает что такое!” — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого слова. У всякого есть свой задор: у одного — борзые собаки, другому кажется, что он сильный любитель музыки, третий мастер лихо обедать... — словом, у всякого есть своё, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил очень мало и большей частью размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было известно. Хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собой. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, что как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором были бы по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. Впрочем, так и оканчивалось только одними словами. В его кабинете лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на четырнадцатой странице, которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-нибудь вечно недоставало: все кресла были обтянуты прекрасным шелком, а на два кресла недостало. Вечером подавался на стол очень щегольский подсвечник и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой и весь в сале.
    Жена не отличается от мужа: хотя минуло уже восемь лет их супружества, готовила ко дню рождения супруга подарок: бисерный чехольчик на зубочистку. Словом, они были, как говорится, счастливы. Конечно, можно было заметить, что в доме есть много других занятий, кроме продолжительных поцелуев и сюрпризов... В кухне готовили глупо и без толку, в кладовой пусто, ключница ворует, слуги нечистоплотны и пьяницы... Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо, в пансионе, где обучают трем основам добродетели: французскому языку, фортепьяно и вязанию кошельков и других сюрпризов.
    Между тем Чичиков и Манилов застряли у дверей, стараясь пропустить спутника непременно первым. Наконец боком протиснулись оба.
    После совершенно пустого разговора: “Какой приятный человек тот,.. Какой препочтеннейший человек этот...” — все садятся за стол. В столовой уже были два мальчика, сыновья Манилова. При них стоял учитель. Хозяйка села за свою суповую чашку; гостя посадили между хозяином и хозяйкой, слуга завязал детям на шею салфетки. Оказалось, детей зовут: старшего, семи лет, — Фемистоклюс, младшего, шестилетнего, — Алкид. После обеда Манилов намеревался препроводить гостя в гостиную, как вдруг “гость объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле”.
    
    Разговаривали они в кабинете Манилова, где на столе лежала вышеупомянутая книга, несколько исписанных бумаг, но больше всего было табаку. Чичиков отказывается от трубки и приступает наконец к разговору: “Как давно вы изволили подавать ревизскую сказку?” (Это именной список крепостных крестьян, представляемый помещиками по время ревизии, переписи крестьян.) Манилов, естественно, не помнит точно, но давно. Чичиков интересуется, как много крестьян умерло у Манилова с тех пор? Манилов не знает. Зовут приказчика. Пока приказчик удаляется, чтобы уточнить число умерших, Манилов спрашивает: “А для каких причин вам это нужно?” “Вы спрашиваете, для каких причин? Причины вот какие: я хотел бы купить крестьян...” “Но позвольте спросить вас, — поинтересовался Манилов, — как вы желаете купить крестьян: с землею пли просто на вывод, то есть без земли?” “Нет, я не то чтобы совершенно крестьян, — сказал Чичиков, — я желаю иметь мертвых...” “Как-с? извините... я несколько туг на ухо, мне послышалось престранное слово...” “Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые”, — пояснил Чичиков.
    “Манилов выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом в продолжение нескольких минут. Оба приятеля... остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину по обеим сторонам зеркала. Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, не видно ли какой усмешки на губах его; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного... Манилову пришло в голову, уж не спятил ли гость, и он со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны... все было прилично и в порядке. Делать было нечего, кроме как выпустить тонкой струйкой дым изо рта”.
    До Манилова никак не доходит, зачем человек может покупать мертвых. “Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?” — Манилов был в полной растерянности. “Итак, если нет препятствий, то с богом можно бы приступить к совершению купчей крепости”, —сказал Чичиков. “Как, на мертвые души купчую?” Чичикову удается все-таки убедить Манилова, что никакого нарушения гражданского закона не будет, что подобное предприятие никак не будет не соответствующим гражданским постановлениям и дальнейшим видам России. Казна получит даже выгоды в виде законных пошлин. Чичиков заговаривает о цене, Манилов удивлен: “Как о цене? Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя”. Чичиков рассыпался в благодарностях. Манилов был совершенно растроган. Чичиков уезжает, несмотря на уговоры остаться. Манилов размышляет о приятностях дружеской жизни и о том, что вот государь, узнав об их дружбе, пожаловал бы их генералами. Вдруг вспомнилась снова странная просьба Чичикова.
    ГЛАВА III
    Чичиков в довольном расположении духа сидел в своей бричке, погрузившись в сметы и соображения, которые, судя по улыбке, блуждающей по его лицу, были ему приятны. Селифаи между тем управлялся с лошадьми, рассуждая на собственные темы, от которых его оторвал лишь удар грома, за ним — следующий. Вдруг дождь хлынул как из ведра. Селифан провор но натянул какую-то дерюгу против дождя и прикрикнул на лошадей. Но ояяе мог вспомнить, сколько поворотов они проехали, а потому, как русский человек, повернув направо при первом же случае, пустился вскачь. Деревня Собакевича не показывалась, что беспокоило Чичикова. Между тем Чичиков заметил, что бричка качается из стороны в сторону: было ясно, что они своротили с дороги и, вероятно, тащатся по взбороненному полю. Оказалось к тому же что Селифан пьян. Но в это время судьба как будто решила над ними сжалиться. Издали послышался собачий лай. На оклик ответил женский голос. Ворота отперлись. Бричка остановилась перед небольшим домиком. Чичикова проводили в тесно заставленную, захламленную комнату. Минуту спустя вышла хозяйка, “женщина пожилых лет в каком-то спальном чепце... одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов”. Хозяйка сообщила, что ни о каком Собакевиче и слыхом не слыхала, да и Манилова тоже не знает. Имена ее соседей, которые она перечислила, Чичикову слышать пока не доводилось. Они заехали очень далеко. Хозяйка уложила гостя спать. Утром Чичиков прежде всего взглянул на крестьянские избы, которые показывали довольство их обитателей: все содержалось в порядке.
    За завтраком хозяйка наконец представляется: Настасья Петровна Коробочка, коллежская секретарша. Чичиков заводит разговор об умерших крестьянах, интересуясь, нельзя ли их купить. “Да на что ж они тебе?” —сказала старуха, выпучив на него глаза. Она задумалась. Коробочка видела, что дело, точно, как будто выгодное, да только уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик. Начинаются отговорки. “Лучше уж я маненько повременю, — говорит она, — авось понаедут купцы, да применюсь к ценам... А может, в хозяйстве-то как-нибудь по случаю понадобятся...” Чичиков выходит из терпения, сравнивает ее с дворняжкой, что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. “Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду...” “Здесь он прилгнул, хоть и вскользь и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно”. Коробочка согласна, пишет доверенность на имя отца Кирилла на совершение купчей. Чичиков весь выжат как лимон. Выйдя в гостиную, он достает свою шкатулку с документами и гербовой бумагой. Наконец дело сделано. Стол был уже накрыт. Селифан между тем вот-вот должен подогнать бричку. Коробочка дает в проводники девочку — показать дорогу. Кони тронулись. У трактира Чичиков дал ей медный грош, и она побрела восвояси.
    ГЛАВА IV
    Чичиков останавливается в трактире, чтобы дать отдых лошадям и пообедать. Ему подали поросенка с хреном и со сметаной. За едой Чичиков, по обыкповению, полюбопытствовал насчет окрестных помещиков. Оказалось, что старуха знает и Собакевича, и Манилова. Когда обед.уже подходил к концу, Чичиков услышал стук подъехавшего экипажа и выглянул в окно. Перед трактиром остановилась легонькая бричка, запряженная тройкой лошадей. Из нее вылезало двое каких-то мужчин. Один белокурый, высокого роста; другой немного пониже и чернявый. Издали тащилась еще пло
    
    хонькая коляска, влекомая четверней. Вошедший первым белокурый поздоровался с Чичиковым, тот ответил тем же. Они, наверное, скоро и познакомились бы, если б не чернявый, который, показавшись в дверях, с криками “Ба-ба-ба” кинулся к Чичикову, расставив руки. Чичиков узнал Ноздрева, с которым обедал у прокурора.
    Ноздрев, не умолкая ни на минуту, принялся описывать ярмарку, с которой возвращался вместе со своим зятем Мижуевым и где проигрался в пух и прах, так что даже и бричку проиграл, а это коляска обывательская. Хорошо, хоть зятя встретил. Пили на ярмарке так много, что Ноздрев самолично выпил семнадцать бутылок шампанского. Зять возражает, но на Ноздрева это не действует. Узнав, что Чичиков едет по делу к Собакевичу, Ноздрев принимается его уговаривать поехать сначала к нему. Кстати, показывает щенка, которого пытается ему продать. Зять все время просится домой, но почему-то не смеет перечить Ноздреву и остается. Итак, все трое отправляются к Ноздреву.
    Таких людей, как Ноздрев, всякому приходилось встречать немало. Они называются разбитными малыми, слывут еще в детстве и в школе за хороших товарищей и при все том бывают весьма больно поколачиваемы. В лицах их всегда видно что-то открытое, прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успеешь оглянуться, как уже говорят тебе “ты”. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздреву уже тридцать пять, но он ничуть не переменился. Жена его умерла, оставив двух детишек, которые ему совершенно не нужны. Впрочем, за ними присматривает смазливая нянька. Дома он больше двух дней усидеть не может. Он вечно мотается по ярмаркам со всякими съездами и балами. В картишки играл он не совсем безгрешно и чисто, потому его часто поколачивали или трепали за бакенбарды. Но что самое странное, он через некоторое время уже опять встречался как ни в чем не бывало с теми же приятелями, которые его тузили. Ни на одном собрании, где был Ноздрев, не обходилось без истории: или выведут его под руки из зала жандармы, или вытолкают свои же приятели. Есть люди, имеющие страстишку нагадить ближнему, иногда вовсе без всякой причины. Такую же странную страсть имел и Ноздрев.
    Между тем экипажи подкатили к крыльцу дома Ноздрева. В доме, посреди столовой, стояли деревянные козлы и два мужика белили стены. Чичиков понял, что обеда не будет раньше пяти. Ноздрев, отдав повеления, повел гостей осматривать все, что только было у него в деревне, на что понадобилось два часа с небольшим. Все было в запустенье, кроме собачьего питомника. Потом они пошли прямо по полю к границе имения Ноздрева, и вдруг оказалось, что и лес вдали на другой стороне тоже его!
    Гости воротились той же гадкою дорогой к дому. В кабинете Ноздрева, где, впрочем, не было следов того, что обычно бывает в кабинете, висели только сабли и два ружья. Были еще турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: “Мастер Савелий Сибиряков”. Гостям показали полусломанную шарманку, потом трубки — деревянные, глиняные, всяческие... За обедом, очень невкусным, Ноздрев явно пытался споить Чичикова, но тот ухитрялся всякий раз вылить содержимое бокала в тарелку. Время шло, а о деле говорено еще не было. Зять, при горячей поддержке Чичикова, отправляется наконец домой. В руках у Ноздрева откуда ни возьмись появляются карты, но Чичиков отказывается играть наотрез. Он говорит, что у него к Ноздреву просьба — перевести на него умерших крестьян, которые еще не вычеркнуты из ревизии. Выдумки Чичикова, что, мол, хочет казаться побогаче или что родители невесты этого хотят, эффекта не имеют. “Ведь ты большой мошенник, позволь мне это сказать тебе по дружбе!” — говорит Ноздрев Чичикову, очень его этим обижая. В обмен на мертвые души предлагается живой жеребец или каурая кобыла, собаки, шарманка... Доходит до того, что Ноздрев приказывает не давать овса лошадям Чичикова. Однако день подходит к вечеру. Ночью Чичиков ругает себя за то, что заехал сюда и потерял время, а еще больше за то, что заговорил о деле с Ноздревым.
    Утром Ноздрев все не оставил намерения играть в карты на души. Наконец остановились на шашках, но Ноздрев так немилосердно плутовал, что Чичиков играть отказался и сбросил фигуры с доски. Селифан с бричкой между тем были готовы тронуться в путь... “Так ты не хочешь доканчивать партии? — говорил Ноздрев. — Отвечай мне напрямик!” Отказ Чичикова привел к тому, что Ноздрев позвал двух слуг и закричал: “Бейте его!” Но судьбе угодно было спасти Чичикова: звякнули колокольчики, раздался стук колес подлетевшей к крыльцу телеги. Кто-то, с усами, в полувоенном сюртуке, вылезал из нее. Он вошел в ту самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и был в самом жалком положении. Оказалось, что капитан-исправник приехал объявить Ноздреву, что он находится под судом за “нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде”. Чичиков не стал уже вслушиваться в препирательства Ноздрева — схватил шапку да за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо, сел в бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
    ГЛАВА V
    Чичиков никак не мог отойти от страха, хотя деревня Ноздревка уже скрылась за полями и отлогостями. Что же до Селифана, то он никак не мог пережить, что его лошадям отказали в овсе. Вот так и получилось, что бричка Чичикова столкнулась с коляской, в которой сидели две дамы, одна старая, другая молодая необыкновенной прелести, что не ускользнуло от глаз Чичикова. С великими трудами и шумом повозки разделили и поехали каждый в свою сторону. А перед глазами Чичикова все стояла молоденькая незнакомка. Бывает в жизни... встретится на пути человека явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть раньше, которое хоть раз пробудит в нем чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так же скрылась. Лишь картина деревни Собакевича рассеяла мысли Чичикова и заставила обратиться к своем постоянному предмету.
    Деревня была довольно велика; посреди виднелся деревянный дом с мезонином, красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов. Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел симметрии, хозяин — удобства и, как видно, вследствие того заколотил на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно, понадобившееся для тесного чулана... Двор был окружен крепкой и непомерно толстой деревянной решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о прочности. На конюшни, сараи и кухни были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние. Деревенские избы мужиков тоже сруб
    лены были на диво... все было пригнано плотно и как следует. Словом, на что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком-то крепком и неуклюжем порядке. Даже и сам Собакевич показался Чичикову похожим на средней величины медведя.
    Войдя в гостиную, Собакевич показал на кресла, сказав: “Прошу!”. Гостиная была украшена картинами с изображением греческих полководцев во весь рост. Чичиков попробовал завести приятный разговор, но оказалось, что Собакевич считает всех их общих знакомых — председателя палаты, губернатора, полицеймейстера и остальных — мошенниками и дураками. “Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья”.
    Жена Собакевича Феодулия Ивановна пригласила к столу. Обед был очень обилен. За едой идет беседа... “Толкуют: просвещенье, просвещенье, а это просвещенье — фук! — разглагольствует Собакевич. — У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол! У меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет и обедает хуже моего пастуха!” Этот Плюшкин, естественно, Чичикова заинтересовал. Тем более что у него люди как мухи мрут. А имение его отсюда всего в пяти верстах. Но Собакевич против того, чтоб Чичиков к нему ехал. После обеда Чичиков приступает к делу. Собакевич внимательно выслушал намеки и подходы издалека, а потом брякнул: “Вам нужно мертвых душ?” Начался жестокий торг. Собакевич, как истый торговец, подает свой товар не просто как умерших людей, а как, например, прекрасного сапожника, кирпичника и т. п., словно забыв, что их уже нет. Наконец сходятся в цене. Решают завтра же быть в городе и управиться с купчей крепостью. Чичикову приходится выплатить задаток, но он требует расписку. Прощаясь, Чичиков просит Собакевича никому не говорить о сделке. На том и порешили. Чувствуя непредрасположенность хозяина к его поездке к Плюшкину, Чичиков отправляется обходным путем, чтобы Собакевич от своего дома не видел. Крестьянин, у которого он справляется о дороге, зовет Плюшкина заплатанной... (с очень удачным, но неупотребительном в светском разговоре существительным) — так его зовут в округе. “Выражается сильно русский народ! И если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. Произнесенное меткое слово, все равно что писаное, не вырубливается топором... Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог силы, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров Бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера... Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово”.
    ГЛАВА VI
    “Прежде, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, — любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд.
    Всякое строение, все, что носило только на себе напечатленье какой-нибудь заметной особенности, — все останавливало меня и поражало. Подъезжая к поместью какого-нибудь помещика, я любопытно смотрел на высокую узкую деревянную колокольню или широкую темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома-Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность.... О моя юность! о моя свежесть!” — с лиризмом начинает следующую главу автор.



[ 1 ] [ 2 ]

/ Краткие содержания / Гоголь Н.В. / Мертвые души / Вариант 1


Смотрите также по произведению "Мертвые души":


Мы напишем отличное сочинение по Вашему заказу всего за 24 часа. Уникальное сочинение в единственном экземпляре.

100% гарантии от повторения!

www.litra.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о