Соловьев повесть об антихристе краткое содержание – . —

В.С. Соловьев. «Краткая повесть об антихристе»

16.11.2017

7173 просмотра

Найдено в Интернетах

Автор: анонимно

«Краткая повесть об антихристе» входит в «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории», написанные в 1899–1900 годах, прямо перед смертью мыслителя и XIX века.

В конце XIX века Япония, подсмотрев за Европой, придумывает идею панмонголизма, вокруг которой объединяет Азию и идёт в поход на Запад. Сначала скинуто колониальное ярмо в Азии. Затем миллионные армии вторгаются в российские владения, поднимаются до Урала и затопляют европейскую часть России. Русские армии гибнут одна за другой, а новая Орда вступает в настоящую Европу. Завоевателей встречает Германия, которая наносит захватчикам крупное поражение, но и сама проигрывает Франции, ударившей своим давним недругам в спину. Французы ликуют, братаются с желтолицыми, но и сами проигрывают. В Париже подняли восстание азиатские мигранты, которые вырезали белых и отворили ворота богдыхану. Осталась Англия, которая откупилась от азиатов миллиардом фунтов. Владычество азиатов над Европой длится полвека, пока их не сметает тайный панъевропейский заговор, отбрасывающий захватчиков в Евразию. На месте старых европейских государств к началу ХХI века возникают Европейские Соединённые Штаты. Внутри Штатов начинается идейное брожение, рождающее новых людей. Один из них – аскет, интеллектуал, сверхчеловек – решает, что на него возложена миссия завершить дело Христа. Так появляется антихрист.

Удивительно, но Соловьёв, описывая первую половину ХХI века, почувствовал слишком многое. Хотя бы Европейский Союз, рождение которого он вывел из сопротивления тотальному монгольскому завоеванию. В истории так и произошло, только роль захватчиков-азиатов исполнил III Рейх, объединённое сопротивление которому позже позволило выковать ЕС. Причём совпало всё вплоть до деталей – в «Краткой повести…» свара немцев и французов обрекла Европу на гибель, но с их же примирением она смогла возродиться из пепла. Так и в 1949 году в Страсбурге произошло символическое примирение между немцами и французами, что заложило основу будущего ЕС. Следующее попадание – это возникновение в Европейских Штатах новых идейных концепций. Соловьёв делает упор на их религиозную суть, называя эти идеи спиритуализмом и необуддизмом, которые исключили из своего символа мира недоказуемое означающее (Бога) и заменили его вполне доказуемым естеством – человеком и его благом. То есть Соловьёв говорит о мировом уравнительном универсализме, должном сделать из человечества общечеловечество, духовные вопросы которого становятся потребностями и удовлетворяются чем-то интересным и молодёжным. Это тончайшее предчувствие глобализма и состояния послемодерна с его всесмешением и отсутствием истинности, упразднённой из-за того, что она разделяет людей. Эти общечеловеческие идеи производят на свет антихриста.

У него нет рогов, и от него не пахнет серой. Антихрист по Соловьёву – красавец, филантроп и вегетарианец. Он с маниакальной гордыней напоминает, что не ест мяса, к тому же следит за экологическими проблемами и проблемами скотобоен. Это образованный человек, интеллектуал, обуреваемый жаждой сделать мир лучше, пока эта жажда не преображается в антихристово желание сделать мир собой. Ценностью на первый взгляд объявляется человек, но в действительности человека прокручивают в мясорубке, чтобы возникло «равенство всеобщей сытости». Новое общество как огня боится разделения – религиозного и национального, – но не в смысле религиозной или национальной ненависти, от чего как раз и следует отказаться, а в смысле существования границ и стоящих на их страже понятий. Ведь истина – это разделение. Добро – это разделение. Они создают географию, систему координат, иерархию, модель, структуру того, как можно, а как не можно. И эта структура не есть средство угнетения, как её описывает универсализм левый или ревизионистский, а есть средство установления пути, движения. Разделение рождает цель, но антихристово действие, описанное Соловьёвым, прежде всего отказывается от цели, всецело доверяясь самому процессу, приятному и обольстительному мясному турне. Так исчезает человек, а на первый план выходят вопросы экологического содержания приюта для кошек. Это конец истории. Не потому что не нужно думать о несчастных животных, а потому что о них думают в качестве замещения. Спасительная терапия в духе: «Я хоть что-то делаю!» При всей частной благости, она закрывает возможность подумать о самом важном, о том, что все мы, в сущности, живём в таких же кошачьих клетках, только размером побольше. Разбить клетку может усилие, орудие, сопровождённое благой волей. Но это неудобно, страшно, некомфортно. Это будет война. Это будет меч. Почему его принёс Христос? Потому что истина разделяет.

Антихрист приводит человечество к ложному совокуплению, а немногие изгнанные, объединившись в пустыне, создают союз, чтобы участвовать в последней битве со злом. Видно окончание главной идеи Соловьёва: противоположности, то есть католики, протестанты и православные, достигнув в своём бытии полного разделения, объединяются в новое всеединство, которое приветствует спускающаяся с небес Богоматерь-София. Это всечеловечество противоположно общечеловечеству. Последнее рождается из отрицания абсолюта. Я могу быть хорошим, не соотносясь с идеалом. Я могу быть хорошим сам по себе или по сравнению с другими пользователями. Ничто не мешает мне спасать людей, не зная о Спасителе. Но раз никаких абсолютов нет – ни моральных, ни трансцендентальных – значит, и я также не абсолютен... А я ведь есть! Я здесь стою! Я говорю! Я чувствую! Значит, я всё-таки Бог, ибо я, в отличие от него, существую объективно.

Шизоидная диалектика, но в ХХI веке всё так и получилось. Абсолют упразднён, ибо он не нужен, чтобы совершать благо. Слово «Бог» не накормит приют для кошек. Поэтому на место абсолюта приходят маленькие антихристики – М. Цукерберг, И. Маск, С. Джобс. Теперь люди поклоняются новым послерелигиозным святым. Соловьёв блестяще это почувствовал. В «Краткой повести…» на службе у антихриста появляется чудодей по имени Аполлоний, который завораживает толпу демонстрацией совершенных технологий. Эти технические новинки приправлены восточной мистикой. Просто потрясающее сходство представлений Аполлония с Apple и его презентациями. Каким образом Соловьёв смог угадать, что околобуддизм и iPhone будут символом веры ХХI века?

А может, он и не угадывал ничего?..

Говоря о знаках пришествия антихриста, Соловьёв произносит следующее: «dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird». Это парафраз на Иоанна Богослова: «и сотвори чудеса велика, да и огнь сотворит сходити с небесе на землю пред человеки». Дословно немецкий оригинал можно перевести так:

«Его шедевром будут фейерверки».

Источник.



nenadoada.ru

Три разговора — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории — философское сочинение Владимира Соловьёва, написанное весной 1899 года. Данное сочинение рассматривается как «завещание» и даже предсказание[1]. Вместе с тем Г. В. Флоровский замечает в этой книге отход Соловьёва от его прежних идей (в том числе и главным образом — теократии)[2].

Титульный лист издания 1900 г.

Первый разговор касается темы войны. Соловьёв хотя и признает в войне зло, так как война предполагает убийство, тем не менее он полагает, что война может быть справедливой. В качестве примера он рассказывает историю Генерала о возмездии башибузукам за уничтожение армянского села. Другая история касается Владимира Мономаха, который громил половцев, предупреждая их разорительные набеги на мирные славянские села.

Второй разговор посвящён теме прогресса, который усматривается в стремлении к международному миру, избавлении от кровожадной дикости в пользу цивилизации («мирная политика есть симптом прогресса»). Соловьёв упоминает о прогрессе в Турецкой империи, а также говорит о переносе центра мировой истории на Дальний Восток. Соловьёв был сторонником мирного освоения Азии Россией совместно с Англией, а также солидарности с прочими европейскими нациями. Отторжение Европы бросает Россию в объятья Азии.

Третий разговор касается антихриста. Разбирая проявления прогресса, Соловьев замечает, что смерть и зло по-прежнему сохраняются в мире. Зло проявляется не только на индивидуальном или общественном уровне, но и на физическом. И спасение от этого зла возможно только с помощью высших сил, а именно воскресения. Без истинного воскресения добро оказывается таковым лишь по внешности, но не по сути.

Далее Соловьёв переходит к повести об антихристе, в эпиграфе которой упоминает термин панмонголизм — консолидацию «народов Восточной Азии» против Европы в рамках обновленной японско-китайской Срединной империи. Соловьёв предсказывает, что такая империя вы

ru.wikipedia.org

Владимир Соловьев - Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории (1900). Конспект.


_______
О книге:

Первая публикация под названием "Под пальмами. Три разговора о мирных и военных делах"" в журнале "Книжки Недели". 1899. No 10. С. 5--37; No 11. С. 126--159; 1900. No 1. С. 150--187.

В 1900 г., еще при жизни автора, вышло первое отдельное издание, под новым названием, с предисловием, впервые напечатанным в газете "Россия" под заголовком "О поддельном добре", и с незначительными исправлениями по сравнению с первоначальным текстом: "Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории, со включением краткой повести об Антихристе и с приложениями".

"Три разговора" -- последняя книга Вл. Соловьева, но ее было бы опрометчиво рассматривать как своеобразное завещание, как безнадежный итог всего его творчества. Этому противоречит и пафос замечательной книги "Оправдание добра", второе, значительно дополненное издание которой вышло в 1899 г., и вся общественно-публицистическая деятельность Соловьева, которую он не прекращал до последних дней жизни и которая была проникнута идеями свободы, нравственности, веры и долга, теми идеями, что должны восторжествовать над силами зла в земной жизни. Несомненно, что последние годы философа были полны трагических предчувствий, о чем он, например, писал к В. Л. Величко 3 июля 1897 г.: "Наступающий конец мира веет мне в лицо каким-то явственным, хоть неуловимым дуновением,-- как путник, приближающийся к морю, чувствует морской воздух прежде, чем увидит море". Но, думается, "Три разговора" не следует подвергать расширительному толкованию, надо всегда помнить об их полемической заостренности (прежде всего против толстовства) и не упускать из вида свидетельства самого Соловьева: "Я написал это, чтобы окончательно высказать мой взгляд на церковный вопрос". В "Трех разговорах" немало от соловьевской историософии и эсхатологии, но еще больше -- от традиционных для него общественно-политических проблем. Местами "Три разговора" напоминают публицистический комментарий к газетным сообщениям. К сказанному можно добавить, что публичное чтение Соловьевым "Повести об Антихристе" весной 1900 г. вызвало насмешки петербургской публики.

К работе над "Антихристом" писатель приступил весной 1896 г., возможно, под влиянием той ожесточенной полемики, что вызвала в русской печати его статья "Смысл войны" (1895), составившая затем восемнадцатую главу "Оправдания добра". Большинство критиков восприняли ее (совершенно ошибочно) как апологию войны. Соловьев предсказывал вооруженную борьбу между Европою и "монгольскою Азией", которая "будет, конечно, последнею, но тем более ужасною, действительно всемирною войною, и не безразлично для судеб человечества, какая сторона останется в ней победительницею". Правда, добавлял он, в этой борьбе нет безусловной, извне тяготеющей необходимости: "Дело еще в наших руках... Против Европы, внутренно объединенной и действительно христианской, Азия не имела бы ни оправдания борьбы, ни условий победы". Ясно, что в этих высказываниях легко усмотреть зародыш некоторых страниц из "Трех разговоров".

Работа над творениями Платона подсказала Соловьеву редкую в русской литературе форму произведения -- классический платоновский диалог, когда собеседники, при всей разности их взглядов, равным образом участвуют в выявлении основных идей автора. Очевидно, что г. Z высказывает суждения, наиболее близкие Соловьеву. Прототипом Политика, возможно, был С. Ю. Витте, тогдашний министр финансов, с которым Соловьев находился в добрых отношениях. Князь -- выразитель толстовских воззрений. Монах Пансофий, сочинивший "Краткую повесть об Антихристе",-- поэт Вл. Соловьев, чей стихотворный эпиграф предваряет повесть. Окончательную отделку "Три разговора" получили весной -- осенью 1899 г., зимой 1900 г. была написана "Повесть об Антихристе".

---
Из Википедии:

Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории — философское сочинение Владимира Соловьева, написанное весной 1900 года за несколько месяцев до своей смерти. Данное сочинение рассматривается как «завещание» и даже предсказание. Вместе с тем, Г.В. Флоровский замечает в этой книге отход Соловьева от его прежних идей (в т.ч. и г.о. теократии).

Содержание


Первый разговор касается темы войны. Соловьев хотя и признает в войне зло, так как война предполагает убийство, тем не менее он полагает, что война может быть справедливой. В качестве примера он рассказывает историю Генерала о возмездии башибузукам за уничтожение армянского села. Другая история касается Владимира Мономаха, который громил половцев, предупреждая их разорительные набеги на мирные славянские села.


Второй разговор посвящён теме прогресса, который усматривается в стремлении к международному миру, избавлении от кровожадной дикости в пользу цивилизации («мирная политика есть симптом прогресса»). Соловьев упоминает о прогрессе в Турецкой империи, а также говорит о переносе центра мировой истории на Дальний Восток. Соловьев был сторонником мирного освоения Азии Россией совместно с Англией, а также солидарности с прочими европейскими нациями. Отторжение Европы бросает Россию в объятья Азии.


Третий разговор касается антихриста. Разбирая проявления прогресса, Соловьев замечает, что смерть и зло по-прежнему сохраняются в мире. Зло проявляется не только на индивидуальном или общественном уровне, но и на физическом. И спасение от этого зла возможно только с помощью высших сил, а именно воскресения. Без истинного воскресения добро оказывается таковым лишь по внешности, но не по сути.


Далее Соловьев переходит к повести об антихристе, в эпиграфе к которой упоминает термин панмонголизм. Панмонголизм означает идею консолидации «народов Восточной Азии» против Европы в рамках обновленной японско-китайской Срединной империи. Соловьев предсказывает, что такая империя вытеснит англичан из Бирмы, а французов из Индокитая и вторгнется в российскую Среднюю Азию и далее в европейскую Россию, Германию и Францию. Однако новое монгольское иго заканчивается всеевропейским восстанием. Однако в освобожденной Европе обнаружится антихрист — «великий аскет, спиритуалист и филантроп», а также вегетарианец. При поддержке масонов этот человек в XXI веке станет президентом «Европейских Соединенных Штатов», которые трансформируются во «всемирную монархию». Антихристу будет помогать католический епископ Аполлоний, хотя само папство будет уже изгнано из Рима. Столицей империи Антихриста станет Иерусалим, где появится «храм для единения всех культов». Во время общехристианского собора погибнут два праведника: католический папа Петр (служивший архиепископом Могилёвским) и православный старец Иоанн. Конец власти Антихриста положило восстание евреев, а окончательное уничтожение его армий было вызвано извержением вулкана в районе Мертвого моря.

Источник:

Соловьев В. С. Смысл любви: Избранные произведения. М.: Современник, 1991. - 525 с. С.293-427.

anchiktigra.livejournal.com

За кулисами мистерии об антихристе


Источником знаменитой "Краткой повести об антихристе" Владимира Соловьева послужил один из его малоизвестных рефератов …

Наследие Владимира Соловьева до сих пор полностью не изучено. "Бродячий философ по-прежнему задает литературоведам множество загадок".

Владимир Соловьев - самая памятная фигура в истории русской философии. Но и его мы знаем плохо. За сто с лишним лет, прошедших со дня его смерти, мы не сумели собрать и издать, а следовательно, понять и осмыслить все написанное им.

В 2000 г. в Москве появился первый том "Полного собрания сочинений Соловьева", за ним последовали еще два, ведется работа над четвертым, пятым, шестым. Дело идет медленно прежде всего потому, что работать некому. За последние годы напечатаны сотни статей и книг, посвященных Соловьеву, но все слова их авторов основаны на неполном, как мы видели, знании соловьевских текстов. То есть, по большому счету, они недостоверны.

За многое в этих произведениях отвечают только их авторы, но не великий русский философ. Наш писатель торопится высказаться, ему некогда заняться розыском забытого или неизвестного Соловьева, хотя в этих безвестных толщах текста могут содержаться слова и мысли, весьма отличные от того, что без труда прочитывается в общедоступных изданиях.

Мы предлагаем читателю текст, к которому больше ста лет не обращался никто из писавших о Владимире Соловьеве. Этот текст необыкновенно важен не только для понимания духовного завещания философа и христианина, но для понимания некоторых других линий его мысли, в частности его отношения к новоевропейской, по сути дела, антихристианской цивилизации.

Вольное, отвлекающееся на попутные мелочи чтение писем Владимира Соловьева 1885 г. натолкнуло меня на одну, не примеченную ранее собирателями соловьевского наследия статью. Важность ее далеко не исчерпывается множеством находимых в ней прямых параллелей к "Краткой повести об антихристе", кажется, самому известному сочинению Соловьева (и, думаю, самому знаменательному, поскольку в нем философ и мистик подвел итог своему извилистому пути).

В самом начале 1885 г. (если не под Новый год) философ писал брату Михаилу: "...застрял и Янссен у Каткова" (Письма Вл. С. Соловьева, том IV, с. 93). А 18 февраля снова: "Нет ли у вас во Владимире каких-нибудь следов "Православного Обозрения"? Я так и не знаю, был ли помещен мой отрывок о "Теократии". Относительно Янссена я тоже огорчен. Первая половина - об умственном состоянии Германии, которая тебе неизвестна, - значительно интереснее второй; тем не менее Катков "колеблется", находит, что это "апофеоз католичества". Я решил у него взять и попробовать или в "Журнале Мин Нар просв" или в "Прав Обозр". Во всяком случае, пока это не будет напечатано, я не стану продолжать изложение Янссена, ибо мне теперь "труд, и время дорого" (там же, с. 89).

Дело не столько в том, что первое из цитированных писем помещено в издании писем Соловьева позже второго. Скорее все дело в том, что нарушение порядка заставляет вскинуться: а что, собственно, за Янссен? с превознесением католичества? и на германском материале? Остается только просмотреть названные журналы. В "Русском вестнике" (издавался знаменитым публицистом Михаилом Никифоровичем Катковым (1818-1887). - Прим. ред.) нет ничего подобного. Значит, Соловьев "попробовал" в другом месте.

Действительно, в августовском номере "Православного обозрения" на 1885 г. мы находим статью, подписанную инициалами В.С. Это реферат первого тома "Истории немецкого народа от конца Средних веков" знаменитого немецкого историка Иоганнеса Янссена (1829-1891). Реферат пространный, занимает больше сорока страниц. Будь он даже бесхитростным резюме, реферат оставался бы соловьевской работой, жестом, который пришлось бы учитывать историкам. Но вновь вводимая нами в ученый оборот соловьевская статья весьма интересна, даже там, где она пересказывает чужой текст. Во-первых, в реферате мы находим вводные замечания.

"Реформация в Германии по новейшему исследованию (Janssen. Geschichte des deutschen Volkes. 3 Bande. Freiburg 1881. Siebente Auflage). Вследствие неистребимого богоподобия человеческой природы зло само по себе не имеет для нас прелести. Отсюда для враждебных человечеству сил всегдашняя необходимость украшать зло ложью и принимать всевозможные обманчивые образы и личины.

Лучшим тому примером могут служить два самых крупных события новой европейской истории: немецкая революция XVI века (так называемая реформация) и французская революция прошлого века. Дело разрушения и человекоубийства было прикрыто самыми возвышенными представлениями: возвращением к чистому евангельскому учению (в реформации), восстановлением прав человека и гражданина, распространением свободы, равенства и братства (во французской революции).

Эта обманчивая видимость, эти возвышенные слова не только привлекали толпу, но и увлекали самих зачинщиков и руководителей движения. Но за всякое дело говорят не слова, а плоды его. Плодом реформации является современный упадок религии во всем цивилизованном мире: ревнители чистоты евангельской сделали все, что могли, чтобы очистить Европу от христианства; и такой результат заключался скрытно уже в самом начале этого движения, хотя, разумеется, большинство тогдашних деятелей этого не сознавали и не предвидели.

Нравственная сущность протестантства есть стремление к евангельской простоте без евангельской кротости и смирения, то есть без того, что составляет самую душу Евангелия. Там, где эта душа отнята, неудивительно, что безжизненное тело истлело и распалось. Столь же очевидны и плоды французской революции: напряженный антагонизм общественных классов, ожесточенная политическая и социальная борьба, своекорыстная и безыдейная, и впереди грозящая анархия.

Поскольку эти две революции перешли в область истории, вместе с ними перешел в историческую науку и сопровождающий их обман. Дело разрушения еще не доведено до конца, а потому необходимо для разрушителей представлять его начала в идеальном свете. Отсюда повальное преклонение перед реформацией и революцией, систематическое извращение исторической правды, безмерная идеализация героев разрушения, беспощадная клевета на все разрушенное. И все-таки "велика истина и превозмогает"! В наши дни она уже довольно ясно просвечивает сквозь тучи тенденциозного обмана. Правда, культ реформации и революции и прежде всегда находил решительных противников; но их протесты были или отрывочны, или неполны, или страстны и односторонни и потому не производили надлежащего действия.

В последнее десятилетие положение дела значительно изменилось к лучшему. В то время как во Франции весьма известный и основательный писатель взял на себя труд путем подробного научного исследования представить полную и правдивую картину революционной эпохи (H. Taine. "Les origines de la France contemporaine") (Ипполит Тэн - французский философ и историк. - Прим. ред.), ту же самую задачу относительно реформации в Германии предпринял и с блестящим успехом исполнил менее известный, но еще более ученый и основательный немецкий историк Янссен в своей Geschichte des deutschen Volkes.

Оба писателя вносят в свое изложение очень мало своего, субъективного. У них, правда, есть вполне определенный взгляд на предмет их исследования, но этот взгляд прямо вытекает у них (особенно у Янссена) из документально удостоверенных фактов, из статистических цифр, из признаний самих прославленных деятелей реформации и революции.

Сочинение Тэна довольно известно и у нас в России. Труд Янссена имел чрезвычайный успех только в Германии, где это обширное трехтомное сочинение в пять лет выдержало семь изданий и обратило на себя одинаковое внимание как католической, так и протестантской печати; у нас же это сочинение почти вовсе неизвестно. Поэтому небесполезно будет познакомить с его содержанием русских читателей, тем более что даже в духовной нашей литературе на реформацию нередко смотрят слепыми глазами ее поклонников.

В первом томе своей истории Янссен показывает, что представляла собой Германия перед реформацией, в двух следующих томах он показывает, что сделали и как действовали реформаторы".

Полный текст реферата будет включен в подготавливаемое академическое собрание сочинений Соловьева. Предупреждая будущий анализ реферата, укажу на ракурсы, в которых чтение его мне представляется особенно интересным.

Это единственное сочинение, в котором Соловьев более или менее пристально говорит о западноевропейском Средневековье. У нас много свидетельств о профессиональной разработке Соловьевым проблем античного и святоотеческого наследия, новоевропейской философии. Соловьев много занимался еврейской духовной литературой, писал специально о магометанстве, Китае, Японии, Индии. И никогда, по сути, о европейском Средневековье и Возрождении.

Ни "медиевализм" романтиков, ни новая волна влюбленности в предания Средних веков, которая разлилась по Европе к концу прошлого столетия, не тронули Соловьева. Странным образом прошел он и мимо утверждавшегося томизма, и мимо Франциска Ассизского, и мимо средневековых латинских - правоверных и неправоверных - мистиков. И вот перед нами развернутая рецензия одного из наиболее серьезных для своего времени компендиумов по истории позднего Средневековья.

Не потому Катков разглядел в реферате превознесение католичества, что Янссен был знаменит именно как ангажированный партийный историк-католик (как раз ни слова прямой апологетики в соловьевском резюме мы не найдем). И не потому, что возможное сравнение цветущей немецкой культуры и экономики XV в. с отечественной было самоочевидно в пользу немецкой действительности - автоматический запрет на подобное сопоставление выработался уже давно. Катков не мог примириться с антиреформационной (а значит, прокатолической) позицией Янссена, любое красное слово о папистах было неприемлемо.

Тем более что Соловьев особо подбирал и подчеркивал факты, характеризующие воплощение теократических идеалов в действительности немецкого XV в. - благотворное попечительство Римских Пап о мире, социальное благоустройство под епископской властью и т.п. Не случайно реферат писался одновременно с первыми главами "Истории и будущности теократии". А возврату к выводам "о причинах упадка средневекового миросозерцания" (которые содержатся на самом деле уже и в вышецитированных юношеских произведениях) было еще не время.

Заметен и интерес референта к еврейской проблематике (что также естественно вписывается в контекст соловьевской эволюции). Но самое замечательное в том, что мы натыкаемся здесь на источник и первый абрис "Краткой повести об антихристе".

"Кроме лирического элемента богослужения, значительного развития достиг и элемент драматический, выделившийся, как известно, в так называемые мистерии. В высшей степени замечательна одна из мистерий, содержание которой передается Янссеном, именно мистерия об антихристе - Spiel vom Aufgang und Untrgang des Antichrists. Действие открывают аллегорические персоны: сначала язычество борется с синагогой, потом является церковь, сопровождаемая милосердием с масличною ветвию и правосудием с весами и мечом.

По правую сторону церкви является папа с духовенством, по левую - император с воинами и много королей. Император требует, чтобы короли подчинились ему на том основании, что, как написано в историях, весь мир был данником римской империи. Короли греческий и иерусалимский соглашаются на требование императора, но французский король надменно сопротивляется и только после проигранного сражения изъявляет покорность. Тогда император как признанный вождь христианства побеждает языческого короля вавилонского и затем перед алтарем иерусалимского храма слагает с себя корону и скипетр, говоря такие слова:

Прими милосердно мое приношенье,
Владыка небесный и царь всех царей!
Тобою одним лишь крепка наша сила,
Вселенною целой Ты правишь один!
(здесь и далее перевод В. Соловьева. - Прим. ред.)

Но тут же в Иерусалиме открывается тайна беззакония. Является антихрист в сопровождении лицемерия и ереси. "На тебе да будет основано мое дело", - говорит он лицемерию; а обращаясь к ереси: "Чрез тебя возрастет мое здание и уничтожит церковь". Те изъявляют свою готовность. Уже давно колеблется священная религия, поют лицемеры: тщеславие овладело церковью. К чему весь этот наружный блеск? Бог не любит богатых и могущественных прелатов.

"Тебе (то есть антихристу) должна принадлежать верховная власть". - "Нашим советом и помощью ты покоришь себе весь свет. Мы уже склонили к тебе мирян, теперь ниспровергни учение священников". Антихрист начинает свое дело. "Наконец вы меня родили, уже давно зачавши меня в лоне церкви. Итак я поднимусь и покорю царства, отменю старые законы и предпишу новые права". Затем представляется постепенное торжество антихриста, достигаемое им не столько силою, сколько обольщением и ложными чудесами.

Все короли, не исключая и немецкого, признают себя его вассалами. Он ставит свой престол на месте храма Господня. Церковь, опозоренная и избитая, спасается к папе, который остается неуязвимым для антихриста, хотя и не может помешать его успехам. Сопротивление антихристу оказывают также иудеи, обращенные к Христу Энохом и Илией. Антихрист преследует и казнит их. Тогда его владычество распространяется на весь мир, и он выражает свое торжество в таких словах:

"Меня пророки миру возвестили,
Мужи - ревнители моих державных прав,
Трудами их моя открылась слава,
И всяк достойный в ней получит часть.
С паденьем тех, что в слепоте блуждали,
Везде царят спокойствие и мир".

Но тут раздается громовой удар, и антихрист падает мертвым. Сторонники его одни разбегаются, другие каются в своем заблуждении. Освобожденная церковь поет: "Вот лежит человек, который не захотел взять Бога себе в помощники! Я же пребываю как плодоносное масличное дерево в ограде Господней. Пойте хвалу Богу нашему". В этой мистерии замечательна между прочим та черта, что антихрист вовсе не является свирепым мучителем. Правда, он преследует иудеев, но это было делом обычным и без антихриста. Вообще же его царство является торжеством порядка, благоденствия и даже благонамеренности. Единственный его грех в том, что он не захотел взять Бога себе в помощники".

http://religion.ng.ru/history/2006-06-07/7_soloviev.html

ruskline.ru

Повесть об антихристе краткое содержание. В.С. Соловьев, "краткая повесть об Антихристе". Краткая повесть об антихристе

Безусловно, самый удиви­тельный текст Соловьева, вызывающий сегодня больше всего от­кликов и особенно богатый предчувствиями. Ho как определить его неосязаемую связь с нашим веком?

«Три разговора» написаны в диалогической форме.

Нам вспо­минается не Платон, а де Местр и его «Петербургские вечера». Со­беседники под руководством наставника отправляются на поиски истины, скрывающейся и убегающей, подобно линии горизонта. Дорога ведет от философии к богословию и наконец к видению, смысл которого открыт лишь собранию верующих.

Перед нами апокалипсис. Этот литературный жанр особенно процветал в переходный период от Ветхого к Новому Завету, но Библия сохранила два образца апокалиптического жанра: часть Книги пророка Даниила и Откровение святого Иоанна Богослова.

Задача апокалипсиса - дать оценку настоящему в масштабе исто­рического времени в целом. B нем освещается hic et nunc в сопо­ставлении с окончательными целями. Книга Даниила обозревает историю великих царств: все они в прошлом, а Израиль живет. Под конец является образ гонителя, за которым стоит действительная личность Антиоха Епифана, нечестивца, поставившего себя на ме­сто Бога и осквернившего святилище. B Откровении Иоанна Бого­слова эсхатологическая перспектива показывает в зашифрованных видениях и символах последнюю битву между Христом и силами антихриста как фон испытаний, через которые проходит «в это время» народ верных. Центральный эпизод этой битвы, по край­ней мере битвы, развернувшейся на земле, - явление двух «зве­рей». Первый зверь - политическая сила. Он богохульствует, за­ставляет поклоняться ему вместо Бога, преследует истинно веру­ющих. Второй зверь - сиЛа религиозная, которая имитирует Христа, творит ложные чудеса и обольщает людей с тем, чтобы они поклонялись первому зверю. Она отмечает своей печатью всех подвластных ей людей, так что все их слова, мысли, движения и взаимодействие их между собой несут эту печать. B итоге зверь побежден. «И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производив­ший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начерта­ние зверя и поклоняющихся его изображению. Оба живые броше­ны в озеро огненное, горящее серою» 1 .

«Три разговора» не просто содержат аллюзии на Апокалипсис: это его переложение. Рассказ об антихристе - это перевод на со­временный язык Откровения Иоанна, адаптированный и снабжен­ный актуальным комментарием. Это не какой-то другой апокалип­сис, а таргум того самого Откровения.

Апокалипсис поддерживает надежду верных, показывая им ко­нечную победу добра. Именно поэтому апокалипсисы говорят од­новременно об Антиохе, Нероне - и о конце света, о вечности, ко­торая откроется по ту сторону преходящих страданий. Однако в оп­ределенном отношении конец света коэкстенсивен миру. Поскольку Бог избрал себе народ, вручил ему Закон, послал ему Мессию, мож­но ли ожидать каких-либо новых событий, кроме развивающегося воздействия этих великих божественных инициатив? Предмет по­вествования Пансофия, утверждает Соловьев, - «не всеобщая ка­тастрофа мироздания, а лишь развязка нашего исторического про­цесса, состоящая в явлении, прославлении и крушении антихрис­та». Расшифровка возможна в любой момент истории, так же как и различение между начертанием зверя и начертанием Агнца. Апока­липсис дает урок доверия, а не устрашает. He возбраняется черпать утешение в объяснении нынешних испытаний и в указании на их относительность. Позволительно также чаять конца истории и того часа, когда Ангел наконец мир, как свиток. Ho непозволительно опережать события, приближать конец, манипулировать им.

Апокалиптические книги утверждают, что мир, в сущности, уже кончился. Ho, вместе с тем, он должен однажды кончиться по- настоящему. A что, если мы живем в мире именно в этот послед­ний час? Что, если действительно настал «конец света»? Как его узнать, если не по совершенному поражению добра? Какой при­знак зтого, кроме полной неузнаваемости добра? «Блеска ведь у этого поддельного добра - хоть отбавляй, ну а существенной си­лы - никакой».

Для Соловьева признак конца света - это извращение добра, о котором свидетельствует эволюция европейского христианства, но особенно русского - христианства Толстого. Толстого, Достоев­ского, а в конечном счете, и самого Соловьева. B последней книге Соловьев выбрасывает за борт все, чем он мог гордиться в своем творчестве. Он начинал с теософии и гностицизма - и так и не ос­вободился от них до конца. Нередко его произведения начинаются строго, но злоупотребление умозрительными построениями губит последние главы. B России, где этот грех унаследован от романти­ческой философии, полагали, что «глубина» важнее правды. Го­лую правду всегда подозревали в «односторонности» и «поверхно­стности». B последней книге соловьевские темы обретают стро­гость в соприкосновении с божественной простотой. He достижение сверхчеловеческого уровня сложности и глубины ос­вобождает ум, а выбор позиции в исходной и решающей битве до­бра и зла. Здесь гностицизм высмеивается. Этот апокалипсис - не раскрытие возвышенного, а суд, которому подвергается Соловьев перед лицом Единого и Простого.

Всю жизнь Соловьев, вслед за своими соотечественниками, способными мыслить, размышлял над судьбами России. Толстой, Достоевский, Соловьев отказывались принять общую судьбу для русского народа, возлагая на него уникальную историческую мис­сию. Что же остается в итоге? Весьма скромные достижения, в пользу которых говорит только то, что они реальны. Русский народ не достиг ни «всечеловечности», ни «всеединства», ни христиан­ского царства, ни преодоления права любовью. Зато он отличился в новейшую эпоху в военном и политическом искусстве. Вот ис­тинные, единственно бесспорные достижения русских: храбрые солдаты, знающие офицеры, искусные государственные деятели, взявшие на себя бремя страшной отсталости и дикости, большей, чем в любой другой зоне Евразии, и старавшиеся продвинуть стра­ну по общему пути цивилизации.

Соловьев оправдывает Генерала и Политика - персонажей, которых стыдится интеллигентная Россия, а мыслителей, которыми она так гордится, он отвергает.

Ho, отказавшись от теократической утопии и от священной миссии христианской империи, Соловьев по тем же причинам от­ходит от европейской утопии конца века. У нас не будет мира. У нас не будет цивилизации. У нас будут страшные столкновения, и мы потерпим поражение. B исторической фантастике Соловьева Россия - это пассивное и податливое поле боя, попираемое ино­странными военными п

cssv34.ru

В.С. Соловьев, "краткая повесть об Антихристе"

В конце января 1900 года, за несколько месяцев до своей кончины, великий русский философ Владимир Сергеевич Соловьев наконец-то закончил небольшой по объему, но весьма содержательный по смыслу труд под названием "Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории". Самая последняя часть его самого последнего произведения носит характерное название: "КРАТКАЯ ПОВЕСТЬ ОБ АНТИХРИСТЕ".

Предлагаю читателям нашего блога разглядеть в этой "краткой повести" актуальные параллели с действительностью и в очередной раз подивиться гениальной прозорливости философа.

...Ну, я могу вас удовлетворить лучше, чем вы думаете. Несколько лет тому назад один мой товарищ по академии, потом постриженный в монахи, умирая, завещал мне свою рукопись, которою он очень дорожил, но не хотел и не мог печатать ее. Она называется: "Краткая повесть об антихристе". Хотя под формой вымысла, или в виде заранее воображенной исторической картины, это сочинение дает, на мой взгляд, все то, что по Священному Писанию, церковному преданию и здравому разуму можно сказать наиболее вероятного об этом предмете.

(Все сели на прежние места, и г[-н] Z стал читать принесенную им рукопись.)

КРАТКАЯ ПОВЕСТЬ ОБ АНТИХРИСТЕ

Панмонголизм! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины Божией полно...

ХХ век по Р. Х. был эпохою последних великих войн, междоусобий и переворотов. Самая большая из внешних войн имела своею отдаленною причиною возникшее еще в конце XIX века в Японии умственное движение панмонголизма. Подражательные японцы, с удивительною быстротою и успешностью перенявши вещественные формы европейской культуры, усвоили также и некоторые европейские идеи низшего порядка. Узнав из газет и из исторических учебников о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма, они провозгласили великую идею панмонголизма, т. е. собрание воедино, под своим главенством, всех народов Восточной Азии с целью решительной борьбы против чужеземцев, т. е. европейцев. Воспользовавшись тем, что Европа была занята последнею решительною борьбою с мусульманским миром в начале ХХ века, они приступили к осуществлению великого плана - сперва занятием Кореи, а затем и Пекина, где они с помощью прогрессивной китайской партии низвергли старую маньчжурскую династию и посадили на ее место японскую.

С этим скоро примирились и китайские консерваторы. Они поняли, что из двух зол лучше выбрать меньшее и что свой своему поневоле брат. Государственная самостоятельность старого Китая все равно была не в силах держаться, и неизбежно было подчиниться или европейцам, или японцам. Но ясно было, что владычество японцев, упраздняя внешние формы китайской государственности, оказавшиеся притом очевидно никуда не годными, не касалось внутренних начал национальной жизни, тогда как преобладание европейских держав, поддерживавших ради политики христианских миссионеров, грозило глубочайшим духовным устоям Китая. Прежняя национальная ненависть китайцев к японцам выросла тогда, когда ни те, ни другие не знали европейцев, перед лицом которых эта вражда двух сродных наций становилась междоусобием, теряла смысл. Европейцы были вполне чужие, только враги, и их преобладание ничем не могло льстить племенному самолюбию, тогда как в руках Японии китайцы видели сладкую приманку панмонголизма, который вместе с тем оправдывал в их глазах и печальную неизбежность внешней европеизации. "Поймите, упрямые братья, - твердили японцы, - что мы берем у западных собак их оружие не из пристрастия к ним, а для того, чтобы бить их этим же оружием. Если вы соединитесь с нами и примете наше практическое руководство, то мы скоро не только изгоним белых дьяволов из нашей Азии, но завоюем и их собственные страны и оснуем настоящее Срединное царство надо всею вселенною. Вы правы в своей народной гордости и в своем презрении к европейцам, но вы напрасно питаете эти чувства одними мечтаниями, а не разумною деятельностью. В ней мы вас опередили и должны вам показывать пути общей пользы. А не то смотрите сами, что вам дала ваша политика самоуверенности и недоверия к нам - вашим естественным друзьям и защитникам: Россия и Англия, Германия и Франция чуть не поделили вас между собою без остатка, и все ваши тигровые затеи показали только бессильный кончик змеиного хвоста".


Рассудительные китайцы находили это основательным, и японская династия прочно утвердилась. Первою ее заботою было, разумеется, создание могучей армии и флота. Большая часть военных сил Японии была переведена в Китай, где составила кадры новой огромной армии. Японские офицеры, говорившие по-китайски, действовали как инструкторы гораздо успешнее отстраненных европейцев, а в бесчисленном населении Китая с Маньчжурией, Монголией и Тибетом нашлось достаточно пригодного боевого материала. Уже первый богдыхан из японской династии мог сделать удачную пробу оружия обновленной империи, вытеснив французов из Тонкина и Сиама, а англичан из Бирмы и включивши в Срединную империю весь Индокитай. Преемник его, по матери китаец, соединявший в себе китайскую хитрость и упругость с японскою энергией, подвижностью и предприимчивостью, мобилизирует в китайском Туркестане четырехмиллионную армию, и, в то время как Цун Лиямынь конфиденциально сообщил русскому послу, что эта армия предназначена для завоевания Индии, богдыхан вторгается в нашу Среднюю Азию и, поднявши здесь все население, быстро двигается через Урал и наводняет своими полками всю Восточную и Центральную Россию, тогда как наскоро мобилизуемые русские войска частями спешат из Польши и Литвы, Киева и Волыни, Петербурга и Финляндии. При отсутствии предварительного плана войны и при огромном численном перевесе неприятеля боевые достоинства русских войск позволяют им только гибнуть с честью. Быстрота нашествия не оставляет времени для должной концентрации, и корпуса истребляются один за другим в ожесточенных и безнадежных боях. И монголам это достается не дешево, но они легко пополняют свою убыль, завладевши всеми азиатскими железными дорогами, в то время как двухсоттысячная русская армия, давно собранная у границ Маньчжурии, делает неудачную попытку вторжения в хорошо защищенный Китай. Оставив часть своих сил в России, чтобы мешать формированию новых войск, а также для преследования размножившихся партизанских отрядов, богдыхан тремя армиями переходит границы Германии. Здесь успели подготовиться, и одна из монгольских армий разбита наголову. Но в это время во Франции берет верх партия запоздалого реванша, и скоро в тылу у немцев оказывается миллион вражьих штыков. Попав между молотом и наковальней, германская армия принуждена принять почетные условия разоружения, предложенные богдыханом. Ликующие французы, братаясь с желтолицыми, рассыпаются по Германии и скоро теряют всякое представление о военной дисциплине. Богдыхан приказывает своим войскам перерезать ненужных более союзников, что исполняется с китайскою аккуратностью. В Париже происходит восстание рабочих sans patrie, и столица западной культуры радостно отворяет ворота владыке Востока. Удовлетворив своему любопытству, богдыхан отправляется в приморскую Булонь, где под прикрытием флота, подошедшего из Тихого океана, готовятся транспортные суда, чтобы переправить его войска в Великобританию. Но ему нужны деньги, и англичане откупаются миллиардом фунтов. Через год все европейские государства признают свою вассальную зависимость от богдыхана, и, оставив в Европе достаточное оккупационное войско, он возвращается на Восток и предпринимает морские походы в Америку и Австралию. Полвека длится новое монгольское иго над Европой. Со стороны внутренней эта эпоха знаменуется повсюдным смешением и глубоким взаимнопроникновением европейских и восточных идей, повторением en grand древнего александрийского синкретизма; а в практических областях жизни наиболее характерными становятся три явления: широкий наплыв в Европу китайских и японских рабочих и сильное обострение вследствие этого социально-экономического вопроса; продолжающийся со стороны правящих классов ряд паллиативных опытов решения этого вопроса и усиленная международная деятельность тайных общественных организаций, образующих обширный всеевропейский заговор с целью изгнания монголов и восстановления европейской независимости. Этот колоссальный заговор, в котором принимали участие и местные национальные правительства, насколько это было возможно при контроле богдыханских наместников, мастерски подготовлен и удается блестящим образом. В назначенный срок начинается резня монгольских солдат, избиение и изгнание азиатских рабочих. По всем местам открываются тайные кадры европейских войск и по задолго составленному подробнейшему плану происходит всеобщая мобилизация. Новый богдыхан, внук великого завоевателя, поспешает из Китая в Россию, но здесь его несметные полчища наголову разбиты всеевропейскою армией. Их рассеянные остатки возвращаются в глубь Азии, и Европа становится свободною. Если полувековое подчинение азиатским варварам произошло вследствие разъединения государств, думавших только о своих отдельных национальных интересах, то великое и славное освобождение достигнуто международною организацией соединенных сил всего европейского населения.


Естественным следствием этого очевидного факта оказывается то, что старый, традиционный строй отдельных наций повсюду теряет значение и почти везде исчезают последние остатки старых монархических учреждений. Европа в XXI веке представляет союз более или менее демократических государств - европейские соединенные штаты. Успехи внешней культуры, несколько задержанные монгольским нашествием и освободительною борьбою, снова пошли ускоренным ходом. А предметы внутреннего сознания - вопросы о жизни и смерти, об окончательной судьбе мира и человека, - осложненные и запутанные множеством новых физиологических и психологических исследований и открытий, остаются по-прежнему без разрешения. Выясняется только один важный отрицательный результат: решительное падение теоретического материализма. Представление о вселенной как о системе пляшущих атомов и о жизни как результате механического накопления мельчайших изменений вещества - таким представлением не удовлетворяется более ни один мыслящий ум. Человечество навсегда переросло эту ступень философского младенчества. Но ясно становится, с другой стороны, что оно также переросло и младенческую способность наивной, безотчетной веры. Таким понятиям, как Бог, сделавший мир из ничего и т. д., перестают уже учить и в начальных школах. Выработан некоторый общий повышенный уровень представлений о таких предметах, ниже которого не может опускаться никакой догматизм. И если огромное большинство мыслящих людей остается вовсе не верующими, то немногие верующие все по необходимости становятся и мыслящими, исполняя предписание апостола: будьте младенцами по сердцу, но не по уму. 

Продолжение следует

Предугаданные тенденции:
- экономический и политический подъем стран тихоокеанско-азиатского региона на основе передового европейского научно-технического опыта
- экономическая и трудовая экспансия Китая
- объединение Европы
- крах вульгарно-материалистической естественнонаучной парадигмы

988.livejournal.com

Краткая повесть об Антихристе (Соловьёв В.С.)

Поиск Лекций

Двадцатый век по Р. X. был эпохою последних великих войн, междоусобий и переворотов. Самая большая из внешних войн имела своею отдаленною причиною возникшее еще в конце XIX века в Японии умственное движение панмонголизма. Подражательные японцы, с удивительною быстротою и успешностью перенявши вещественные формы европейской культуры, усвоили также и некоторые европейские идеи низшего порядка. Узнав из газет и из исторических учебников о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма, они провозгласили великую идею панмонголизма, т. е. собрание воедино, под своим главенством, всех народов Восточной Азии с целью решительной борьбы против чужеземцев, т. е. европейцев. Воспользовавшись тем, что Европа была занята последнею решительною борьбою с мусульманским миром, в начале XX века они приступили к осуществлению великого плана -- сперва занятием Кореи, а затем и Пекина, где они с помощью прогрессивной китайской партии низвергли старую маньчжурскую династию и посадили на ее место японскую. С этим скоро примирились и китайские консерваторы. Они поняли, что из двух зол лучше выбрать меньшее и что свой своему поневоле брат. Государственная самостоятельность старого Китая все равно была не в силах держаться, и неизбежно было подчиниться или европейцам, или японцам. Но ясно было, что владычество японцев, упраздняя внешние формы китайской государственности, оказавшиеся притом очевидно никуда не годными, не касалось внутренних начал национальной жизни, тогда как преобладание европейских держав, поддерживавших ради политики христианских миссионеров, грозило глубочайшим духовным устоям Китая. Прежняя национальная ненависть китайцев к японцам выросла тогда, когда ни те, ни другие не знали европейцев, перед лицом которых эта вражда двух сродных наций становилась междоусобием, теряла смысл. Европейцы были вполне чужие, только враги, и их преобладание ничем не могло льстить племенному самолюбию, тогда как в руках Японии китайцы видели сладкую приманку панмонголизма, который вместе с тем оправдывал в их глазах и печальную неизбежность внешней европеизации. "Поймите, упрямые братья,-- твердили японцы,-- что мы берем у западных собак их оружие не из пристрастия к ним, а для того, чтобы бить их этим же оружием. Если вы соединитесь с нами и примете наше практическое руководство, то мы скоро не только изгоним белых дьяволов из нашей Азии, но завоюем и их собственные страны и оснуем настоящее Срединное царство надо всею вселенною. Вы правы в своей народной гордости и в своем презрении к европейцам, но вы напрасно питаете эти чувства одними мечтаниями, а не разумною деятельностью. В ней мы вас опередили и должны вам показывать пути общей польз". А не то смотрите сами, что вам дала ваша политика самоуверенности и недоверия к нам -- вашим естественным друзьям и защитникам: Россия и Англия, Германия и Франция чуть не поделили вас между собою без остатка, и все ваши тигровые затеи показали только бессильный кончик змеиного хвоста". Рассудительные китайцы находили это основательным, и японская династия прочно утвердилась. Первою ее заботою было, разумеется, создание могучей армии и флота. Большая часть военных сил Японии была переведена в Китай, где составила кадры новой огромной армии. Японские офицеры, говорившие по-китайски, действовали как инструкторы гораздо успешнее отстраненных европейцев, а в бесчисленном населении Китая с Маньчжурией, Монголией и Тибетом нашлось достаточно пригодного боевого материала. Уже первый богдыхан из японской династии мог сделать удачную пробу оружия обновленной империи, вытеснив французов из Тонкина и Сиама, а англичан из Бирмы и включивши в Срединную империю весь Индокитай. Преемник его, по матери китаец, соединявший в себе китайскую хитрость и упругость с японскою энергией, подвижностью и предприимчивостью, мобилизирует в китайском Туркестане четырехмиллионную армию, и, в то время как Цун Лиямынь конфиденциально сообщил русскому послу, что эта армия предназначена для завоевания Индии, богдыхан вторгается в нашу Среднюю Азию и, поднявши здесь все население, быстро двигается через Урал и наводняет своими полками всю Восточную и Центральную Россию, тогда как наскоро мобилизуемые русские войска частями спешат из Польши и Литвы, Киева и Волыни, Петербурга и Финляндии. При отсутствии предварительного плана войны и при огромном численном перевесе неприятеля боевые достоинства русских войск позволяют им только гибнуть с честью. Быстрота нашествия не оставляет времени для должной концентрации, и корпуса истребляются один за другим в ожесточенных и безнадежных боях. И монголам это достается не дешево, но они легко пополняют свою убыль, завладевши всеми азиатскими железными дорогами, в то время как двухсоттысячная русская армия, давно собранная у границ Маньчжурии, делает неудачную попытку вторжения в хорошо защищенный Китай. Оставив часть своих сил в России, чтобы мешать формированию новых войск, а также для преследования размножившихся партизанских отрядов, богдыхан тремя армиями переходит границы Германии. Здесь успели подготовиться, и одна из монгольских армий разбита наголову. Но в это время во Франции берет верх партия запоздалого реванша, и скоро в тылу у немцев оказывается миллион вражьих штыков. Попав между молотом и наковальней, германская армия принуждена принять почетные условия разоружения, предложенные богдыханом. Ликующие французы, братаясь с желтолицыми, рассыпаются по Германии и скоро теряют всякое представление о военной дисциплине. Богдыхан приказывает своим войскам перерезать ненужных более союзников, что исполняется с китайскою аккуратностью. В Париже происходит восстание рабочих sans patrie {Здесь: эмигрантов (фр.).-- Ред.}, и столица западной культуры радостно отворяет ворота владыке Востока. Удовлетворив своему любопытству, богдыхан отправляется в приморскую Булонь, где под прикрытием флота, подошедшего из Тихого океана, готовятся транспортные суда, чтобы переправить его войска в Великобританию. Но ему нужны деньги, и англичане откупаются миллиардом фунтов. Через год все европейские государства признают свою вассальную зависимость от богдыхана, и, оставив в Европе достаточное оккупационное войско, он возвращается на Восток и предпринимает морские походы в Америку и Австралию. Полвека длится новое монгольское иго над Европой. Со стороны внутренней эта эпоха знаменуется повсюдным смешением и глубоким взаимнопроникновением европейских и восточных идей, повторением en grand древнего александрийского синкретизма; а в практических областях жизни наиболее характерными становятся три явления: широкий наплыв в Европу китайских и японских рабочих и сильное обострение вследствие этого социально-экономического вопроса; продолжающийся со стороны правящих классов ряд паллиативных опытов решения этого вопроса и усиленная международная деятельность тайных общественных организаций, образующих обширный всеевропейский заговор с целью изгнания монголов и восстановления европейской независимости. Этот колоссальный заговор, в котором принимали участие и местные национальные правительства, насколько это было возможно при контроле богдыханских наместников, мастерски подготовлен и удается блестящим образом. В назначенный срок начинается резня монгольских солдат, избиение и изгнание азиатских рабочих. По всем местам открываются тайные кадры европейских войск и по задолго составленному подробнейшему плану, происходит всеобщая мобилизация. Новый богдыхан, внук великого завоевателя, поспешает из Китая в Россию, но здесь его несметные полчища наголову разбиты всеевропейскою армией. Их рассеянные остатки возвращаются в глубь Азии, и Европа становится свободною. Если полувековое подчинение азиатским варварам произошло вследствие разъединения государств, думавших только о своих отдельных национальных интересах, то великое и славное освобождение достигнуто международною организацией соединенных сил всего европейского населения. Естественным следствием этого очевидного факта оказывается то, что старый, традиционный строй отдельных наций повсюду теряет значение и почти везде исчезают последние остатки старых монархических учреждений. Европа в XXI веке представляет союз более или менее демократических государств -- европейские соединенные штаты. Успехи внешней культуры, несколько задержанные монгольским нашествием и освободительною борьбою, снова пошли ускоренным ходом. А предметы внутреннего сознания -- вопросы о жизни и смерти, об окончательной судьбе мира и человека,-- осложненные и запутанные множеством новых физиологических и психологических исследований и открытий, остаются по-прежнему без разрешения. Выясняется только один важный отрицательный результат: решительное падение теоретического материализма. Представление о вселенной как о системе пляшущих атомов и о жизни как результате механического накопления мельчайших изменений вещества -- таким представлением не удовлетворяется более ни один мыслящий ум. Человечество навсегда переросло эту ступень философского младенчества. Но ясно становится, с другой стороны, что оно также переросло и младенческую способность наивной, безотчетной веры. Таким понятиям, как Бог, сделавший мир из ничего и т. д., перестают уже учить и в начальных школах. Выработан некоторый общий повышенный уровень представлений о таких предметах, ниже которого не может опускаться никакой догматизм. И если огромное большинство мыслящих людей остается вовсе не верующими, то немногие верующие все по необходимости становятся и мыслящими, исполняя предписание апостола: будьте младенцами по сердцу, но не по уму. Был в это время между немногими верующими-спиритуалистами один замечательный человек -- многие называли его сверхчеловеком,-- который был одинаково далек как от умственного, так и от сердечного младенчества. Он был еще юн, но благодаря своей высокой гениальности к тридцати трем годам широко прославился как великий мыслитель, писатель и общественный деятель. Сознавая в самом себе великую силу духа, он был всегда убежденным спиритуалистом, и ясный ум всегда указывал ему истину того, во что должно верить: добро, Бога, Мессию. В это он верил, но любил он только одного себя. Он верил в Бога, но в глубине души невольно и безотчетно предпочитал Ему себя. Он верил в Добро, но всевидящее око Вечности знало, что этот человек преклонится перед злою силою, лишь только она подкупит его -- не обманом чувств и низких страстей и даже не высокою приманкой власти, а чрез одно безмерное самолюбие, Впрочем, это самолюбие не было ни безотчетным инстинктом, ни безумным притязанием. Помимо исключительной гениальности, красоты и благородства высочайшие проявления воздержания, бескорыстия и деятельной благотворительности, казалось, достаточно оправдывали огромное самолюбие великого спиритуалиста, аскета и филантропа. И обвинять ли его за то, что, столь обильно снабженный дарами Божиими, он увидел в них особые знаки исключительного благоволения, к нему свыше и счел себя вторым по Боге, единственным в своем роде сыном Божиим. Одним словом, он признал себя тем, чем в действительности был Христос. Но это сознание своего высшего достоинства на деле определилось в нем не как его нравственная обязанность к Богу и миру, а как его право и преимущество перед другими, и прежде всего перед Христом. У него не было первоначально вражды и к Иисусу. Он признавал Его мессианское значение и достоинство, но он искренно видел в нем лишь своего величайшего предшественника,-- нравственный подвиг Христа и Его абсолютная единственность были непонятны для этого омраченного самолюбием ума. Он рассуждал так: "Христос пришел раньше меня; я являюсь вторым; но ведь то, что в порядке времени является после, то по существу первее. Я прихожу последним, в конце истории именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос -- мой предтеча. Его призвание было -- предварить и подготовить мое явление". И в этой мысли великий человек XXI-го века будет применять к себе все, что сказано в Евангелии о втором пришествии, объясняя это пришествие не как возвращение того же Христа, а как замещение предварительного Христа окончательным, то есть им самим.

На этой стадии грядущий человек представляет еще не много характерного и оригинального. Ведь подобным же образом смотрел на свое отношение к Христу, например, Мухаммед, человек правдивый, которого ни в каком злом умысле нельзя обвинить.

Самолюбивое предпочтение себя Христу будет оправдываться у этого человека еще таким рассуждением: "Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества. Я дам всем людям все, что нужно. Христос, как моралист, разделял людей добром и злом, я соединю их благами, которые одинаково нужны и добрым, и злым. Я буду настоящим представителем того Бога, который возводит солнце свое над добрыми и злыми, дождит на праведных и неправедных. Христос принес меч, я принесу мир. Он грозил земле страшным последним судом. Но ведь последним судьею буду я, и суд мой будет не судом правды только, а судом милости. Будет и правда в моем суде, но не правда воздаятельная, а правда распределительная. Я всех различу и каждому дам то, что ему нужно".

И вот в этом прекрасном расположении ждет он какого-нибудь ясного призыва Божия к делу нового спасения человечества, какого-нибудь явного и поразительного свидетельства, что он есть старший сын, возлюбленный первенец Божий. Ждет и питает свою самость сознанием своих сверхчеловеческих добродетелей и дарований -- ведь это, как сказано, человек безупречной нравственности и необычайной гениальности.

Ждет горделивый праведник высшей санкции, чтобы начать свое спасение человечества,-- и не дождется. Ему уж минуло тридцать лет, проходят еще три года. И вот мелькает в его уме и до мозга костей горячею дрожью пронизывает его мысль: "А если?.. А вдруг не я, а тот... галилеянин... Вдруг он не предтеча мой, а настоящий, первый и последний? Но ведь тогда он должен быть жив... Где же Он?.. Вдруг Он придет ко мне... сейчас, сюда... Что я скажу Ему? Ведь я должен буду склониться перед Ним, как последний глупый христианин, как русский мужик какой-нибудь, бессмысленно бормотать: "Господи Сусе Христе, помилуй мя грешнаго", или как польская баба растянуться кжижем! Я, светлый гений, сверхчеловек. Нет, никогда!" И тут же на место прежнего разумного холодного уважения к Богу и Христу зарождается и растет в его сердце сначала какой-то ужас, а потом жгучая и все его существо сжимающая и стягивающая зависть и яростная, захватывающая дух ненависть. "Я, я, а не Он! Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя..." И с пенящимся ртом, судорожными прыжками выскакивает он из дому, из саду и в глухую черную ночь бежит по скалистой тропинке... Ярость утихла и сменилась сухим и тяжелым, как эти скалы, мрачным, как эта ночь, отчаянием. Он остановился у отвесного обрыва и услышал далеко внизу смутный шум бегущего по камням потока. Нестерпимая тоска давила его сердце. Вдруг в нем что-то шевельнулось. "Позвать Его, спросить, что мне делать?" И среди темноты ему представился кроткий и грустный образ. "Он меня жалеет... Нет, никогда! Не воскрес, не воскрес!" -- И он бросился с обрыва. Но что-то упругое, как водяной столб, удержало его в воздухе, он почувствовал сотрясение, как от электрического удара, и какая-то сила отбросила его назад. На миг он потерял сознание и очнулся стоящим на коленях в нескольких шагах от обрыва. Перед ним обрисовалась какая-то светящаяся фосфорическим туманным сиянием фигура, и из нее два глаза нестерпимым острым блеском пронизывали его душу... Видит он эти два пронзительные глаза и слышит не то внутри себя, не то снаружи какой-то странный голос, глухой, точно сдавленный, и вместе с тем отчетливый, металлический и совершенно бездушный, вроде как из фонографа. И этот голос говорит ему: "Сын мой возлюбленный, в тебе все мое благоволение. Зачем ты не взыскал меня? Зачем почитал того, дурного и отца его? Я бог и отец твой. А тот нищий, распятый -- мне и тебе чужой. У меня нет другого сына, кроме тебя. Ты единственный, единородный, равный со мною. Я люблю тебя и ничего от тебя не требую. Ты и так прекрасен, велик, могуч. Делай твое дело во имя твое, не мое. У мен" нет зависти к тебе. Я люблю тебя. Мне ничего не нужно от тебя. Тот, кого ты считал богом, требовал от своего сына послушания, и послушания беспредельного -- до крестной смерти, и он не помог ему на кресте. Я ничего от тебя не требую, и я помогу тебе. Ради тебя самого, ради твоего собственного достоинства и превосходства и ради моей чистой, бескорыстной любви к тебе -- я помогу тебе. Прими дух мой. Как прежде мой дух родил тебя в красоте, так теперь он рождает тебя в силе". И с этими словами неведомого уста сверхчеловека невольно разомкнулись, два пронзительные глаза совсем приблизились к лицу его, и он почувствовал, как острая ледяная струя вошла в него и наполнила все существо его. И с тем вместе он почувствовал небывалую силу, бодрость, легкость и восторг. В тот же миг светящийся облик и два глаза вдруг исчезли, что-то подняло сверхчеловека над землею и разом опустило в его саду, у дверей дома. На другой день не только посетители великого человека, но даже его слуги были изумлены его особенным, каким-то вдохновенным видом. Но они были бы еще более поражены, если бы могли видеть, с какою сверхъестественною быстротою и легкостью писал он, запершись в своем кабинете, свое знаменитое сочинение под заглавием: "Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию".

Прежние книги и общественные действия сверхчеловека встречали строгих критиков, хотя это были большею частию люди особенно религиозные и потому лишенные всякого авторитета,-- ведь я о времени пришествия антихриста говорю,-- так что не многие их слушали, когда они указывали во всем, что писал и говорил "грядущий человек", признаки совершенно исключительного, напряженного самолюбия и самомнения при отсутствии истинной простоты, прямоты и сердечности.

Но своим новым сочинением он привлечет к себе даже некоторых из своих прежних критиков и противников. Эта книга, написанная после приключения на обрыве, покажет в нем небывалую прежде силу гения. Это будет что-то всеобъемлющее и примиряющее все противоречия. Здесь соединятся благородная почтительность к древним преданиям и символам с широким и смелым радикализмом общественно-политических требований и указаний, неограниченная свобода мысли с глубочайшим пониманием всего мистического, безусловный индивидуализм с горячею преданностью общему благу, самый возвышенный идеализм руководящих начал с полною определенностью и жизненностью практических решений. И все это будет соединено и связано с таким гениальным художеством, что всякому одностороннему мыслителю или деятелю легко будет видеть и принять целое лишь под своим частным наличным углом зрения, ничего не жертвуя для самой истины, не возвышаясь для нее действительно над своим я, нисколько не отказываясь на деле от своей односторонности, ни в чем не исправляя ошибочности своих взглядов и стремлений, ничем не восполняя их недостаточность. Эта удивительная книга сейчас будет переведена на языки всех образованных и некоторых необразованных наций. Тысячи газет во всех частях света будут целый год наполняться издательскими рекламами и восторгами критиков. Дешевые издания с портретами автора будут расходиться в миллионах экземпляров, и весь культурный мир,-- а в то время это будет почти значить то же, что весь земной шар,-- наполнится славою несравненного, великого, единственного! Никто не будет возражать на эту книгу, она покажется каждому откровением всецелой правды. Всему прошедшему будет воздана в ней такая полная справедливость, все текущее оценено так беспристрастно и всесторонне, и лучшее будущее так наглядно и осязательно придвинуто к настоящему, что всякий скажет. "Вот оно, то самое, что нам нужно; вот идеал, который не есть утопия, вот замысел, который не есть химера". И чудный писатель не только увлечет всех, но он будет всякому приятен, так что исполнится слово Христово:

"Я пришел во имя Отца, и не принимаете меня, а придет другой во имя свое,-- того примете". Ведь для того, чтобы быть принятым, надо быть приятным.

Правда, некоторые благочестивые люди, горячо восхваляя эту книгу, станут задавать только вопрос, почему в ней ни разу не упомянуто о Христе, но другие христиане возразят: "И слава Богу! -- довольно уже в прошлые века все священное было затаскано всякими непризванными ревнителями, и теперь глубоко религиозный писатель должен быть очень осторожен. И раз содержание книги проникнуто истинно христианским духом деятельной любви и всеобъемлющего благоволения, то что же вам еще?" И с этим все согласятся.-- Вскоре после появления "Открытого пути", который сделал своего автора самым популярным изо всех людей, когда-либо появлявшихся на свете, должно было происходить в Берлине международное учредительное собрание союза европейских государств. Союз этот, установленный после ряда внешних и внутренних войн, связанных с освобождением от монгольского ига и значительно изменивших карту Европы, подвергался опасности от столкновений -- теперь уже не между нациями, а между политическими и социальными партиями. Заправилы общей европейской политики, принадлежавшие к могущественному братству франкмасонов, чувствовали недостаток общей исполнительной власти. Достигнутое с таким трудом европейское единство каждую минуту готово было опять распасться. В союзном совете или всемирной управе (Comité permanent universel {Постоянный всемирный комитет (фр.).-- Ред.}) не было единодушия, так как не все места удалось занять настоящими, посвященными в дело масонами. Независимые члены управы вступали между собою в сепаратные соглашения, и дело грозило новою войною. Тогда "посвященные" решили учредить единоличную исполнительную власть с достаточными полномочиями. Главным кандидатом был негласный член ордена -- "грядущий человек". Он был единственным лицом с великою всемирною знаменитостью. Будучи по профессии ученым-артиллеристом, а по состоянию крупным капиталистом, он повсюду имел дружеские связи с финансовыми и военными кругами. Против него в другое, менее просвещенное время говорило бы то обстоятельство, что происхождение его было покрыто глубоким мраком неизвестности. Мать его, особа снисходительного поведения, была отлично известна обоим земным полушариям, но слишком много разных лиц имели одинаковый повод считаться его отцами. Эти обстоятельства, конечно, не могли иметь никакого значения для века столь передового, что ему даже пришлось быть последним. Грядущий человек был выбран почти единогласно в пожизненные президенты Европейских Соединенных Штатов, когда же он явился на трибуне во всем блеске своей сверхчеловеческой юной красоты и силы и с вдохновенным красноречием изложил свою универсальную программу, увлеченное и очарованное собрание в порыве энтузиазма без голосования решило воздать ему высшую почесть избранием в римские императоры. Конгресс закрылся среди всеобщего ликования, и великий избранник издал манифест, начинавшийся так: "Народы Земли! Мир мой даю вам!" -- и кончавшийся такими словами: "Народы Земли! Свершились обетования! Вечный вселенский мир обеспечен. Всякая попытка его нарушить сейчас же встретит неодолимое противодействие. Ибо отныне есть на земле одна срединная власть, которая сильнее всех прочих властей и порознь, и вместе взятых. Эта ничем не одолимая, все превозмогающая власть принадлежит мне, полномочному избраннику Европы, императору всех ее сил. Международное право имеет наконец недостававшую ему доселе санкцию. И отныне никакая держава не осмелится сказать: "Война", когда я говорю: "Мир". Народы Земли -- мир вам!" Этот манифест произвел желанное действие. Повсюду вне Европы, особенно в Америке, образовались сильные империалистские партии, которые заставили свои государства на разных условиях присоединиться к Европейским Соединенным Штатам под верховною властью римского императора. Оставались еще независимыми племена и державцы кое-где в Азии и Африке. Император с небольшою, но отборною армией из русских, немецких, польских, венгерских и турецких полков совершает военную прогулку от Восточной Азии до Марокко и без большого кровопролития подчиняет всех непокорных. Во всех странах двух частей света он ставит своих наместников из европейски образованных и преданных ему туземных вельмож. Во всех языческих странах пораженное и очарованное население провозглашает его верховным богом. В один год основывается всемирная монархия в собственном и точном смысле. Ростки войны вырваны с корнем. Всеобщая лига мира сошлась в последний раз и, провозгласив восторженный панегирик великому миротворцу, закрыла себя за ненадобностью. В новый год своего властвования римский и всемирный император издает новый манифест: "Народы Земли! Я обещал вам мир, и я дал вам его. Но мир красен только благоденствием. Кому при мире грозят бедствия нищеты, тому и мир не радость. Придите же ко мне теперь, все голодные и холодные, чтобы я насытил и согрел вас". И затем он объявляет простую и всеобъемлющую социальную реформу, уже намеченную в его сочинении и там уже пленявшую все благородные и трезвые умы. Теперь благодаря сосредоточению в его руках всемирных финансов и колоссальных поземельных имуществ он мог осуществить эту реформу по желанию бедных и без ощутительной обиды для богатых. Всякий стал получать по своим способностям, и всякая способность -- по своим трудам и заслугам.

Новый владыка земли был прежде всего сердобольным филантропом -- и не только филантропом, но и филазоем. Сам он был вегетарианцем, он запретил вивисекцию и учредил строгий надзор за бойнями; общества покровительства животных всячески поощрялись им. Важнее этих подробностей было прочное установление во всем человечестве самого основного равенства -- равенства всеобщей сытости. Это совершилось во второй год его царствования. Социально-экономический вопрос был окончательно решен. На если сытость есть первый интерес для голодных, то сытым хочется чего-нибудь другого.

Даже сытые животные хотят обыкновенно не только спать, но и играть. Тем более человечество, которое всегда post panera требовало circenses {после хлеба... зрелищ (лат.).-- Ред.}.

Император-сверхчеловек поймет, что нужно его толпе. В это время с Дальнего Востока прибудет к нему в Рим великий чудодей, окутанный в густое облако странных былей и диких сказок. По слухам, распространенным среди необуддистов, он будет происхождения божественного -- от солнечного бога Сурьи и какой-то речной нимфы.

Этот чудодей, по имени Аполлоний, человек несомненно гениальный, полуазиат и полуевропеец, католический епископ in partibus infidelium {частично верующий (лат.).-- Ред.}, удивительным образом соединит в себе обладание последними выводами и техническими приложениями западной науки с знанием и умением пользоваться всем тем, что есть действительно солидного и значительного в традиционной мистике Востока. Результаты такого сочетания будут поразительны. Аполлоний дойдет, между прочим, до полунаучного, полумагического искусства притягивать и направлять по своей воле атмосферическое электричество, и в народе будут говорить, что он сводит огонь с небес. Впрочем, поражая воображение толпы разными неслыханными диковинками, он не будет до времени злоупотреблять своим могуществом для каких-нибудь особенных целей. Так вот, этот человек придет к великому императору, поклонится ему как истинному сыну Божию, объявит, что в тайных книгах Востока он нашел прямые предсказания о нем, императоре, как о последнем спасителе и судии вселенной и предложит ему на службу себя и все свое искусство. Очарованный им император примет его как дар свыше и, украсив его пышными титулами, не будет уже более с ним разлучаться. И вот народы Земли, облагодетельствованные своим владыкой, кроме всеобщего мира, кроме всеобщей сытости получат еще возможность постоянного наслаждения самыми разнообразными и неожиданными чудесами и знамениями. Кончался третий год царствования сверхчеловека.

После благополучного решения политического и социального вопроса поднялся вопрос религиозный. Его возбудил сам император, и прежде всего по отношению к христианству. В это время христианство находилось в таком положении. При очень значительном численном уменьшении своего состава -- на всем земном шаре оставалось не более сорока пяти миллионов христиан -- оно нравственно подобралось и подтянулось и выигрывало в качестве, что теряло в количестве. Людей, не соединенных с христианством никаким духовным интересом, более уже не числилось между христианами. Различные вероисповедания довольно равномерно уменьшились в своем составе, так что между ними сохранялось приблизительно прежнее числовое отношение; что же касается до взаимных чувств, то хотя вражда не заменилась полным примирением, но значительно смягчилась, и противоположения потеряли свою прежнюю остроту. Папство уже давно было изгнано из Рима и после многих скитаний нашло приют в Петербурге под условием воздерживаться от пропаганды здесь и внутри страны. В России оно значительно опростилось. Не изменяя существенно необходимого состава своих коллегий и официй, оно должно было одухотворить характер их деятельности, а также сократить до минимальных размеров свой пышный ритуал и церемониал. Многие странные и соблазнительные обычаи, хотя формально не отмененные, сами собою вышли из употребления. Во всех прочих странах, особенно в Северной Америке, католическая иерархия еще имела много представителей с твердою волей, неутомимою энергией и независимым положением, еще сильнее прежнего стянувших единство католической церкви и сохранявших за нею ее международное, космополитическое значение. Что касается до протестантства, во главе которого продолжала стоять Германия, особенно после воссоединения значительной части англиканской церкви с католическою, то оно очистилось от своих крайних отрицательных тенденций, сторонники которых открыто перешли к религиозному индифферентизму и неверию. В евангелической церкви остались лишь искренно верующие, во главе которых стояли люди, соединявшие обширную ученость с глубокою религиозностью и с все более усиливавшимся стремлением возродить в себе живой образ древнего подлинного христианства. Русское православие, после того как политические события изменили официальное положение церкви, хотя потеряло многие миллионы своих мнимых, номинальных членов, зато испытало радость соединения с лучшею частью староверов и даже многих сектантов положительно-религиозного направления. Эта обновленная церковь, не возрастая числом, стала расти в силе духа, которую она особенно показала в своей внутренней борьбе с размножившимися в народе и обществе крайними сектами, не чуждыми демонического и сатанического элемента.

В первые два года нового царствования все христиане, напуганные и утомленные рядом предшествовавших революций и войн, относились к новому повелителю и его мирным реформам частию с благосклонным выжиданием, частию с решительным сочувствием и даже горячим восторгом. Но на третий год, с появлением великого мага, у многих православных, католиков и евангеликов стали возникать серьезные опасения и антипатии. Евангельские и апостольские тексты, говорившие о князе века сего и об антихристе, стали читаться внимательнее и оживленно комментироваться. По некоторым признакам император догадался о собирающейся грозе и решил скорее выяснить дело. В начале четвертого года царствования он издает манифест ко всем своим верным христианам без различия исповедания, приглашая их избрать или назначить полномочных представителей на вселенский собор под его председательством. Резиденция в это время была перенесена из Рима в Иерусалим. Палестина тогда была автономною областью, населенною и управляемою преимущественно евреями. Иерусалим был вольным, а тут сделался имперским городом. Христианские святыни оставались неприкосновенными, но на всей обширной платформе Харам-эш-Шерифа, от Биркет-Исраин и теперешней казармы, с одной стороны, и до мечети Эль-Дкса и "соломоновых конюшен" -- с другой, было воздвигнуто одно огромное здание, вмещавшее в себе кроме двух старых небольших мечетей обширный "имперский" храм для единения всех культов и два роскошные императорские дворца с библиотеками, музеями и особыми помещениями для магических опытов и упражнений. В этом полухраме-полудворце 14-го сентября должен был открыться вселенский собор. Так как евангелическое исповедание не имеет, в собственном смысле священства, то католические и православные иерархи, согласно желанию императора, чтобы придать некоторую однородность представительству всех частей христианства, решили допустить к участию на соборе некоторое число своих мирян, известных благочестием и преданностью церковным интересам; а раз были допущены миряне, то нельзя было исключить низшего духовенства, черного и белого. Таким образом, общее число членов собора превышало три тысячи, а около полумиллиона христианских паломников наводнили Иерусалим и всю Палестину. Между членами собора особенно выдавались трое. Во-первых, папа Петр II, по праву стоявший во главе католической части собора. Его предшественник умер по пути на собор, и в Дамаске составился конклав, единогласно избравший кардинала Симоне Барионини, принявшего имя Петра. Происхождения он был простонародного, из Неаполитанской области, и стал известен как проповедник кармелитского ордена, оказавший большие заслуги в борьбе с одною усилившеюся в Петербурге и его окрестностях сатаническою сектой, совращавшею не только православных, но и католиков. Сделанный архиепископом могилевским, а потом и кардиналом, он заранее был намечен для тиары. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста и плотного сложения, с красным лицом, горбатым носом и густыми бровями. Он был человек горячий и стремительный, говорил с жаром и с размашистыми жестами и более увлекал, чем убеждал слушателей. К всемирному повелителю новый папа выказывал недоверие и нерасположение, особенно после того, как покойный папа, отправляясь на собор, уступил настояниям императора и назначил кардиналом имперского канцлера и великого всемирного мага, экзотического епископа Аполлония, которого Петр считал сомнительным католиком и несомненным обманщиком. Действительным, хотя неофициальным вождем православных был старец Иоанн, весьма известный среди русского народа. Хотя он официально числился епископом "на покое", но не жил ни в каком монастыре, а постоянно странствовал во всех направлениях. Про него ходили разные легенды. Некоторые уверяли, что это воскрес Федор Кузьмич, то есть император Александр Первый, родившийся около трех веков до того. Другие шли дальше и утверждали, что это настоящий старец Иоанн, т. е. апостол Иоанн Богослов, никогда не умиравший и открыто явившийся в последние времена. Сам он ничего не говорил о своем происхождении и о своей молодости. Теперь это был очень древний, но бодрый старик, с желтеющею и даже зеленеющею белизною кудрей и бороды, высокого роста, худой в теле, но с полными и слегка розоватыми щеками, живыми блестящими глазами и умилительно добрым выражением лица и речи, одет он был всегда в белую рясу и мантию. Во главе евангелических членов собора стал ученейший немецкий теолог профессор Эрнст Паули. Это был невысокого роста сухой старичок, с огромным лбом, острым носом и гладко выбритым подбородком. Глаза его отличались каким-то особым свирепо-добродушным взглядом. Он ежеминутно потирал руки, качал головой, страшно сдвигал брови и оттопыривал губы; при этом, сверкая глазами, он угрюмо произносил отрывистые звуки: "So! nun! ja! so also!" {Так! Ну! Так-так! (нем.).-- Ред.} Он был одет торжественно -- в белом галстухе и длинном пасторском сюртуке с какими-то орденскими знаками.

Рекомендуемые страницы:

Поиск по сайту



poisk-ru.ru

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о