Пещера платона в чем смысл метафоры: «В чём смысл мифа Платона о пещере?» – Яндекс.Кью

Содержание

Что означает миф о Пещере Платона? | идеализм

Миф о Пещере - ядро идеалистического представления Платона об устройстве и смысле жизни человека. Это миф описывается в Государстве Платона как диалог между Сократом и Главконом, братом Платона и изначально, в самом тексте, показывает необходимость управления Идеальным Государством философами, поскольку именно они способны видеть реальный мир и действовать на благо всех.

В «Федоне» Платон клеймит чувственный мир устами Сократа как тюрьму души, что еще раз подтверждает значимость Мифа о Пещере как основной мифологемы в идеализме Платона, где подлинная реальностью только мир вечных идей и доступ к нему душа может получить через философию.

 

Четыре значения мифа о пещере

  1. Онтологическая градация бытия: чувственное и сверхчувственное, где тени на стенах — простая видимость вещей; статуи — вещи которые чувственно воспринимаются; каменная стена — линия, разделяющая два рода бытия; предметы и люди вне пещеры — это истинное бытие, ведущее к идеям; солнце — Идея Блага.
  2. Ступени познания: созерцание те­ней — воображение (eikasia), видение статуй — (pistis), т.е. верования, от которых мы переходим к пониманию предметов как таковых и к образу солнца, сначала опосредованно, потом непосредственно, — это фазы диалектики с различными ступенями, последняя из которых — чистое созерцание, интуитивное умопостижение.
  3. Качество жизни человека: аскетическое, мистическое и теологическое. Человек, который руководствуется только чувствами — живет исключительно в пещере, жить в духе — руководствоваться чистым светом правды. Движение от чувственного мира к миру идеального через философию это "освобождение от оков", т.е. преображение. И, наконец, Солнце-Благо есть высшая ступень познания и означает созерцание божественного.
  4. Политический аспект: для тех кто познал Солнце-Баго возможно возвращении в пещеру, чтобы освободить и вывести к свету истины тех, с которыми он провел долгие годы рабства.

Миф о Пещере

—Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию… посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная — глянь-ка — невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

— Это я себе представляю.
— Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?
— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
— А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?
— То есть?
— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
— Непременно так.
—Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?
— Конечно, он так подумает.
— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?
— Да, это так.

Платон и современная пещера big-data Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

2019

ВЕСТНИК САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ФИЛОСОФИЯ И КОНФЛИКТОЛОГИЯ

Т. 35. Вып. 1

ФИЛОСОФИЯ

УДК 008

Платон и современная пещера big-data*

В. В. Миронов

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова,

Российская Федерация, 119991, Москва, Ленинские горы, 1

Для цитирования: Миронов В. В. Платон и современная пещера big-data // Вестник Санкт-

Петербургского университета. Философия и конфликтология. 2019. Т. 35. Вып. 1. С. 4-24.

https://doi.org/10.21638/spbu17.2019.101

Начиная с последней трети XX в. влияние технологических открытий на общество и культуру носит взрывной характер. Культура погружается в турбулентное состояние, когда следствия технологического прогресса столь многообразны, что порождают совершенно новые явления, которые казались нам непредставимыми. Технологии из чисто вспомогательного средства превращаются в самостоятельный доминирующий фактор. Изменения столь существенны, что позволяют нам говорить о трансформации, в результате которой разрушается система разнородных локальных культур и происходит становление нового глобального образования, с неизбежным доминированием в нем одной или группы культур. Процессы технологического развития не просто являются чем-то внешним, но пронизывают всю жизнь общества и индивида, в ряде случаев модифицируя ее под данные технологии. Подвергаются изменению и развитию базовые философские представления о мире и бытии. Удивительным образом оказывается актуальной платоновская притча о пещере как образе существования человечества на земле, даже с предсказанием некоторых последствий цифровизации. В ряде случаев уподобление реальности может приобретать характер имитации, которая находится в стороне от истины и сущности, когда тень неотличима от реальности. Пространство современной глобальной коммуникации — это некая аналогия платоновской пещере но в ее современном воплощении как пещеры big data. Условием ее существования выступают большие данные, от которых человек зависит все в большей степени и которые превращают его сознание в компьютерную симуляцию.

Ключевые слова: технологические инновации, культура, трансформация, общество, цифровизация, big data, Платон, глобальная коммуникация.

* Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 17-03-0257 «Онтология и эпистемология в компьютерной культуре».

© Санкт-Петербургский государственный университет, 2019

Прежде всего уясним себе, что же, собственно, практически означает эта интеллектуалистическая рационализация, осуществляющаяся посредством науки и научной техники. Означает ли она, что сегодня каждый из нас, сидящих здесь в зале, лучше знает жизненные условия своего существования, чем какой-нибудь индеец или готтентот? Едва ли. Тот из нас, кто едет в трамвае, если он не физик по профессии, не имеет понятия о том, как трамвай приводится в движение. Ему и не нужно этого знать. Достаточно того, что он может «рассчитывать» на определенное «поведение» трамвая, в соответствии с чем он ориентирует свое поведение...

Макс Вебер

В одном из последних романов Виктор Пелевин описывает «далекое» будущее в части решения всегда модных сексуальных и тендерных проблем: «Двуполая силиконовая механика выглядит на первый взгляд грубовато и примитивно, но следует помнить, что за каждым ее изгибом и рычагом спрятано больше интеллектуальных усилий, чем за антеннами какого-нибудь космического корабля. <...> Айфак — не только любовный тренажер, но одновременно и высокозащищенный личный сей-фер, где сохраняются и анализируются ваши коитографические предпочтения — на их основе создается виртуальная галерея ваших возможных партнерш, партнеров и партнерей. <...> Все это позволит сделать ваш эротический опыт по-настоящему уникальным и незабываемым. <.> Гендерная принадлежность устройства меняется так же просто и надежно, как к ружью пристегивается штык.» [1, с. 75].

Подобное действительно кажется совершенно фантастическим, однако в апреле 2018 г. в большинстве новостных лент появилось следующее сообщение: «В Москве откроется первый в России досуговый центр для взрослых, в рамках которого будет работать легальный бордель LumiDolls. Клиентам отеля с почасовой оплатой предлагают арендовать секс-кукол с подогревом и искусственным интеллектом. В течение следующих 12 месяцев в России и странах СНГ проект запустит более 10 подобных центров. А в перспективе пяти лет планируется открытие более 50 представительств в городах-миллионниках и курортных зонах по всему миру» [2] (см. об этом также: [3]).

Другой пример подобного, на первый взгляд, фантастического будущего показан в сериале «Черное зеркало» (под обаянием которого пребывают зрители не только молодого возраста). В первой серии третьего сезона (вышел в октябре 2016 г.) описывается общество будущего, в котором смартфоны фиксируют оценки всех сторон жизни человека и совокупность этих оценок, которая может быть прочитана всеми окружающими людьми и инстанциями, приобретает юридическую легитимацию. Например, главная героиня не может войти в ресторан, так как ее показатель находится ниже показателей лиц, которые туда допускаются. Серия называется «Крушение», ибо демонстрирует, что происходит с человеком, включенным в эту систему, где его постоянно оценивают другие и сам он также должен оценивать их.

А вот реальность, пусть и в китайском исполнении: «Нарушение ПДД, критика власти в соцсетях и плохие отношения с соседями снижают социальный рейтинг

граждан Китая. <.. .> Китайские СМИ отчитались о первых успехах национальной системы оценки благонадежности, которая к 2020 г. охватит 1,4 млрд человек и уже сейчас затрагивает жизни миллионов китайцев. <...> Низкий рейтинг ставит на гражданине клеймо неблагонадежного элемента и лишает его многих привилегий и даже базовых возможностей. Потерявшим доверие гражданам труднее устроиться на работу, а вероятность получить кредит сводится к нулю» [4].

Любопытно, что «удобства» такого использование цифровых технологий особенно быстро осознаются властями технологически развитых стран (от США до Китая). В условиях глобального коммуникационного пространства и оперирования огромными массивами информации важной становится не форма правления (демократия, тирания или автократия), а реализация технологий управления, которые могут принимать весьма тоталитарный характер, а в рамках тенденций глобализации способны сформировать империю нового типа. Тоталитарность может проявляться прямо — в форме контроля за оцифрованными данными всех пользователей, и тогда перед нами маячит вариант фашистских концлаге-рей1, но на новой технологической базе. А возможен вариант тоталитаризма нового типа, когда при внешне демократическом фоне коммуникации ее субъект, ощущая себя свободным в своем волеизъявлении или изложении мыслей в тех же социальных сетях, просто не будет осознавать степень манипуляции своим сознанием. В этом смысле тоталитарность становится глобальным явлением, которое пронизывает социальные отношения не столько по вертикали (традиционная автократическая модель), сколько по горизонтали, что при поддержке новейших технологий более эффективно, ибо трансформирует самоощущение человека как субъекта культуры, государства, этноса и т. д. Постепенно происходит конструирование иной формы контроля, которая осуществляется не сверху, а как самоконтроль и самодисциплина, как в вышеприведенном примере китайского эксперимента. Это влияет на формирование иного типа идентичности субъекта. «В обществе контроля все эти различия времени и местонахождения утрачивают свою определенность и разграниченность. Гибридная субъективность, производимая в обществе контроля, не выступает как идентичность заключенного, пациента психиатрической клиники или рабочего, но конституируется каждой из присущих им логик. Гибридная субъективность — это рабочий вне фабрики, ученик вне школы, заключенный вне тюрьмы, пациент вне стен клиники, — все это одновременно» [6, с. 308-309]. Осуществляется эта форма тотального контроля посредством глобального коммуникационного пространства, которое становится разновидностью «капиталистического производства, где капитал доби-

1 «Все узники концлагерей были обязаны носить отличительные знаки на одежде, в том числе порядковый номер и цветной треугольник ("винкель") на левой стороне груди и правом колене. (В Аушвице порядковый номер татуировали на левом предплечье.) Все политические заключенные носили треугольник красного цвета, уголовники — зеленый, "неблагонадежные" — черный, гомосексуалисты — розовый, цыгане — коричневый. Евреи носили помимо классификационного треугольника еще и желтый, а также шестиконечную "звезду Давида". Нарушивший расовые законы ("расовый осквернитель") еврей должен был носить черную кайму вокруг зеленого или желтого треугольника. Иностранцы также имели свои отличительные знаки (французы носили нашитую букву "F", поляки — "P" и т. д.). Буква "K" обозначала военного преступника (Kriegsverbrecher), буква "A" — нарушителя трудовой дисциплины (от нем. Arbeit — "работа"). Слабоумные носили нашивку Blöd — "дурак". Заключенные, которые участвовали или которых подозревали в побеге, должны были носить красно-белую мишень на груди и на спине» [5].

вается полного подчинения общества своему режиму, в глобальном масштабе, уничтожая все альтернативные пути развития» [6, с. 322].

У субъекта, оперирующего большими данными, формируется в значительной степени иной тип мышления, в основе которого лежит количество и корреляция разнообразных массивов информации, а истина отступает на второй план, уступая место ссылкам на формы количественного подтверждения или отрицания. Однако количество не может выразить всю специфику качества объекта, его сущность, а связывание в систему больших данных может создать ложное впечатление о сущности. Соответственно, решение принимается не на основе моделирования ситуации, в которой имеют значение как количественные показатели, так и качественные, часто экспертные и интуитивные прогнозы, а лишь на основании массива данных. Объем данных сам по себе становится центральным для оценки суждений как «объективных». Как иронично отмечает А. Зова, «падаль — это здорово. Миллионы мух ошибиться не могут» [7, 8. 11]. Но при этом не стоит забывать, что истина не зависит от количества ее высказывающих или поддерживающих.

Внедрение цифровых технологий в нашу жизнь, безусловно, делает ее более комфортной, и это часто скрывает возможные негативные последствия, которые как бы отходят на второй план. Например, говоря о распространении систем биологического распознавания лиц или сборе биометрических данных, на первое место в качестве аргумента за них выдвигают удобство пользователя и решение проблем безопасности [8], но при этом достаточно редко указывают на возможные негативные последствия таких «удобств». «Новые риски и угрозы, возникающие в результате перехода на новые механизмы управления, основанные на широком внедрении современных компьютерных технологий, требуют проведения системных фундаментальных исследований, направленных на выявление этих факторов и выработку механизмов их парирования» [9, с. 57].

Культура всегда находится в развитии, однако важным становится именно то, что эти изменения происходят стремительно. Нарастание скорости изменений порождает феномен сжатия времени как постоянного уплотнения временного отрезка событиями. Если попытаться описать нарастание технологических открытий, повлиявших на культуру, через образ 24-часовой шкалы на циферблате, то мы увидим, что «речь появилась в 21 час 33 минуты, письмо — в 23 часа 52 минуты. Первую книгу мир увидел в 23 часа 58 минут, а через минуту с небольшим, в 23 часа 59 минут и 14 секунд, уже появился печатный станок с подвижными буквами — изобретение Гутенберга. Через 33 секунды люди получили радио и телевидение» [10, с. 53]. Но даже эта впечатляющая картина устаревает на глазах, и сегодня на верхней части циферблата нам пришлось бы выделять отрезки длиною даже не в секунды, а в доли секунд.

Одновременно новые технологии становятся значительно проще в использовании и доступны даже для детей. Если раньше обучение грамоте требовало значительных усилий и определенных условий для ее усвоения, то сегодня ребенок легко осваивает смартфон или планшет, причем количество детей, которые это делают, все время возрастает. Опросы показали, что в 2013 г. в США уже 75 % детей имели доступ к этим устройствам и пользовались ими [11]. Массовое знакомство с технологиями в определенной степени уравнивает пользователей как потребителей

информации, даже дает некоторое преимущество молодому поколению, которое осваивает новые технологии с детства и считает это вполне естественным. Новейшими технологиями пользуются совершенно разные возрастные группы, но они как бы замыкаются в собственных рамках «по интересам». Мы замечаем, с некоторой долей натяжки, что сегодня достаточно часто студенты старших курсов не вполне уже понимают студентов первого курса, так могут разниться их интересы, связанные с использованием технологий. Для многих сегодня уже непредставимо, что можно писать чернильной перьевой ручкой (а ведь еще было гусиное перо!), так же как и уметь вести беседу. Попробуйте сегодня лишить человека смартфона и предложите обходиться без него!2 А ближайшие поколения, вероятно, уже не смогут себе представить секс без куклы-партнера.

Таким образом, новые технологии значительно изменяют жизнь людей, а скорость технологических изменений порождает впечатление, что это особенность только нашего времени. Между тем технологии всегда оказывали прямое или косвенное влияние на жизнь человека, в каком-то смысле подчиняя ее технологическим возможностям, особенно в сфере коммуникации. Процесс создания текста пером (с использованием чернил), авторучкой или на пишущей машинке неизбежно оказывал влияние на его форму, а значит, косвенно, и на содержание3. Работа по написанию текста сопровождалась созданием черновых материалов, не всё из которых попадало в публикацию или предназначалось для чтения. А ведь черновики затем могли стать (и становились) предметом отдельных научных исследований и занимали значительное место в полных собраниях сочинений того или иного автора. Компьютерные технологии создания текста не подразумевают черновиков (хотя, конечно, можно заставить себя их делать и сохранять). Создаваемый текст — всегда чистовик, в котором часто (если только не ставить перед собой этой задачи специально) уже не найти отброшенных смыслов, слов и предложений. И если представить себе, что Пушкин или Толстой работали бы на компьютере, то становится очевидно, что в этом случае мы вряд ли имели бы возможность увидеть их черновики с вариантами текстов, в том числе и отклоняющимися от окончательного содержания; с рисунками головок девушек на полях и другими отметками. Благодаря технологиям увеличивается скорость создания текста, но часто страдают его форма и качество. Это особенно заметно ныне в образовательном процессе, когда сам процесс отшлифовки формы и содержания текста учащимися отступает на второй план, и преподаватели получают работы с ошибками, опечатками, заимствованиями и т. д.

Количество и качество изменений, их скорость влияют на нашу оптику, сквозь которую мы смотрим в прошлое, ибо чем ближе прошлое к нам, тем более мас-

2 Первый смартфон появился лишь в 1994 г., т. е. около 25 лет назад, и не получил распространения из-за большого веса и высокой цены. Развитие и распространение смартфонов началось в 2001 г., т. е. 17 лет назад. Массовое их распространение произошло лишь в 2007 г., т. е. всего 11 лет назад.

3 Из собственной практики автор помнит, что, набирая текст на пишущей машинке, приходилось полностью перепечатывать страницу, ошибившись в самом ее конце. Но при перепечатке почти неизбежно что-то уточнялось, добавлялось. Иными словами, шла непрерывная доработка текста, что, безусловно, повышало его научное и литературное качество. Технологии не только позволяют все это делать, но и предоставляют для этого новые возможности, только вот используются они уже в меньшей степени.

штабными кажутся изменения и их воздействие на сегодняшнюю жизнь. Будущее стучится в наше настоящее, проникает в него, интерпретируя прошлое, заставляя переосмысливать его с новых позиций, которые сами по себе могут быстро изменяться. Культура погружается в турбулентное состояние, когда следствия технологического прогресса многообразны и возникают совершенно новые явления, которые казались прежде непредставимыми. Ряд исследователей в связи с этим говорят о наступлении момента «технологической сингулярности», т. е. взрывного ускорения научно-технического прогресса, который может полностью трансформировать современное общество, и происходящие в нем изменения будет трудно предсказать, настолько они могут вырываться из традиционного представления о последовательности наступления тех или иных событий.

Иными словами, «экспоненциальный технологический прогресс принесет с собой такие масштабные перемены, что деятельности человека, как мы ее понимаем сейчас, придет конец. Привычные нам институты — экономика, правительство, государство, закон — могут не сохраниться в их нынешней форме. На смену базовым общечеловеческим ценностям... могут прийти другие ценности. Само наше представление, что означает быть человеком. может быть оспорено, причем не просто в рамках философских рассуждений, а в силу обстоятельств, прямых и непосредственных» [12, с. XIII]. Обычно наступление этого момента развития связывают с созданием искусственного интеллекта и его интеграции с сознанием человека. Важный «методологический момент подобного коэволюционного включения киберфизических систем, способных к "глубокому обучению" (deep learning) связан с психологической необычностью "эффекта черного ящика" <...> с непонятной, практически не поддающейся четкому и всеобъемлющему осознанию "магией" внутри» [13, с. 142]. Иными словами, будущее во многом может оказаться непредсказуемым и будет развертываться не как реализация усилий только человеческого сознания. Ряд исследователей называют даже возможное время наступления такого сингулярного состояния общества — период от 2030 до 2040 г.

Технологии из чисто вспомогательного средства, увеличивающего комфортность жизни людей, превращаются в самостоятельный доминирующий фактор, вынуждая человека следовать предписанным алгоритмам, которые не всегда могут его устраивать. Это порождает пессимистические настроения, в том числе связанные со сложностью представлений о том, каковой будет культура уже через 20-30 лет, какие тенденции будут в ней доминировать. Иногда это выглядит как своеобразная культурная ностальгия по прошлому: бумажным книгам, медленному чтению и т. д. «Экран пожирает книгу и все прежние возможности, и условия чтения... Чтобы читать и понимать ("медленное чтение"), нам требуется время, а в новейшей информационной нише его крайне мало» [14].

Трансформирующаяся культура, с одной стороны, отражает тенденции к горизонтальной интеграции в рамках становящейся глобальной системы коммуникации и экономического и политического функционирования. В политике глобальные тенденции порождают сопротивление в виде нарастания процессов национальной дезинтеграции, когда народы и государства не хотят отказываться от ценностей собственной культуры, не хотят утратить свою идентичность (см.: [15]). С другой стороны, одновременно нарастает процесс вертикальной дифференциации уровней культуры (возрастных, потребительских и пр.), которая становится

многокластерной системой, где человек может сам выбирать место своего пребывания. Он как бы локализует свое индивидуальное коммуникационное пространство и благодаря новейшим технологиям может его конструировать, самостоятельно решая, кого он хочет, а кого не хочет туда допускать. Идет процесс «фрагментации Интернета, что в конечном счете, скорее всего, приведет к ликвидации Сети (в ее нынешней форме). Это происходит стихийно: люди все сильнее обособляются, создавая свои интернет-комьюнити. каждый хочет написать — никто не хочет ничего прочесть, каждый хочет выставить — никто не хочет ничего смотреть. Есть продуцирование — но нет ни зрителя, ни читателя. Они исчезли как фигуры... Интернет стал церковью, куда люди приходят исповедоваться в отсутствии Бога. Они обращаются к ничто во имя ничто, апеллируют к зрителю и читателю, которых нет» [16]. Указанная многокластерность также трансформирует культуру. Ее развитие становится все более нелинейным, и отдельные культурные кластеры могут отпадать без всяких последствий, если они оказываются по тем или иным причинам незадействованными. Здесь неизбежны культурные потери. Например, «подавляется наша способность воображения (т. е. способность с помощью образа выходить за границы предметного мира). Мы вступаем в мир виртуальной событийности (квазиинформационных событий, все притворяется информацией)» [16]. Но это сущность развития культуры, в которой всегда будут возникать новые образования и возможности, в том числе и для реализации творческих способностей человека, качество которых становится иным, например благодаря виртуальному творчеству.

В то же время следует отметить, что «сциентистские страшилки» не учитывают адаптационных возможностей культуры как развивающейся системы и связаны действительно с проблемой нарастания скорости изменений, к которой человечеству придется привыкать. Долгий период вплоть до начала XX в. культура, в которой существовал индивид, казалась наиболее стабильным образованием. Человек рождался в конкретной культуре и соответствующей системе ценностей, жил и умирал в ней, и она казалась ему неким стабильным и непрерывным фоном. Для того чтобы понять, что культура развивается, надо было от нее отдалиться во времени или пространстве. Индивид жил внутри замкнутой локальной культуры, которая очень медленно интегрировала в себя изменения. Тем не менее развитие культуры всегда содержало в себе некую прерывность и разломы, которые нарушали постепенность развития, вплоть до моментов культурных взрывов. Непрерывность и взрыв — это две стороны развития, в котором «взрывные динамические процессы. реализуются в сложном динамическом диалоге с механизмами стабилизации. Нас не должно вводить в заблуждение то, что в исторической реальности они выступают как враги, стремящиеся к полному уничтожению другого полюса. Подобное было бы гибелью для культуры. К счастью, оно не осуществимо» [17, с. 18]. Именно это диалектическое противоречие (в смысле неизбежности его присутствия в сложной развивающейся системе) выступает источником развития. Взрывные процессы в культуре обеспечивают возникновение новых направлений развития, а постепенность, связанная с моментами стабильности — преемственность и связанность этого развития. «Будущее предстает как пространство возможных состояний. Отношение настоящего и будущего рисуется следующим образом. Настоящее — это вспышка еще не развернувшегося смыслового пространства.

Оно содержит в себе потенциально все возможности будущих путей развития. Выбор будущего реализуется как случайность» [17, с. 28]. Таким образом, именно нарастание скорости изменений, связанных с новейшими технологиями, выступает важнейшим фактором доминирования неопределенности и непредсказуемости, а значит, и опасности случайного выбора траектории развития. И это является отличительной чертой нашего времени.

Например, в период господства устной культуры смысл локализовался пространством, в котором осуществлялась коммуникация. При переходе к письменности начинается процесс расширения воспринимающей аудитории, основанный на отчуждения слова от носителя и возможности ретрансляции текста, который становится главной информационной единицей системы коммуникации. Начинается процесс упорядочивания текста и формирования алгоритмов такого упорядочивания в виде грамматики и синтаксиса. Текст, возникший просто как упорядоченная система фиксации восприятия мира, оказывается своеобразным кирпичиком культуры. Это пример того, как сам механизм и форма фиксации приобретают самостоятельное значение и оказывают влияние на характер восприятия мира. Письменность выстраивается как линейное изложение смысла, которое затем формирует и линейное восприятие мира. Можно сказать, что с этого момента мы начинаем воспринимать мир по правилам грамматики.

Первое серьезное ускорение этому процессу придает возникновение книгопечатания, которое можно уподобить, в терминологии Ю. М. Лотмана, взрыву в культуре, ибо оно мгновенно расширяет возможности распространения и тиражирования текста, а значит — и линейного восприятия бытия. Книгопечатание в буквальном смысле стало оказывать влияние на жизнь если не всех людей, то уж той его части, которая была связана с текстами. Это даже вызывало своеобразные стихийные протесты4. Схожие процессы трансформации изменения форм коммуникации, которые, в свою очередь, влияют и на восприятие мира, происходят и сегодня. В самом этом процессе нет ничего нового, он естествен, но масштабы его влияния действительно стремительно расширяются, затрагивая все стороны общественной и индивидуальной жизни, чего ранее не было. Если гипотетически представить себе, что айпады и айфоны оказались бы в руках людей во времена возникновения письменности, то человечество никогда бы не перешло к тексту и книгам, но тем не менее продолжало бы существовать, хотя и в иной форме. А может быть, в масштабах Вселенной период доминирования на Земле печатной культуры является лишь эпизодом, и тогда прав Маклюэн, говоря о том, что мы находимся на ранней стадии «эпохи, для которой печатная культура становится такой же чуждой по своему смыслу, какой рукописная культура была чужда восемнадцатому столетию» [18, с. 201-202].

4 Маклюэн приводит пример своеобразного «бунта» средневековых студентов против печатных текстов и постепенного отказа от диктовки лекции преподавателем в аудитории. «Студенты цеплялись за диктовку. Ибо диктовка до этого времени не только замедляла лекцию и снабжала студентов дополнительными текстами, но и составляла метод основного курса <...> Простейшим способом распространения текстов для учителя было надиктовывать их ученикам. Возможно также, что некоторые студенты записывали тексты под диктовку в коммерческих целях. Конечно, в определенной степени диктовка имела коммерческую подоплеку как со стороны студента, который записывал и продавал книги, так и со стороны преподавателя, который таким образом обеспечивал себе обширную аудиторию и существенный заработок» [18, с. 143].

Вряд ли стоит в очередной раз лить крокодиловы слезы по поводу гибели культуры, ибо в очередной раз окажется, что это вполне естественней процесс развития цивилизации, а становление электронной культуры есть процесс ее дальнейшего развития и трансформации предшествующей системы. В то же время и сциентистские описания будущей безоблачной жизни, основанной на новейших технологиях, в свою очередь, требуют критической оценки. Необходимо анализировать происходящие процессы, предупреждая негативные последствия, которые возможно предотвратить или уменьшить их влияние.

Когда печатная культура и текст определяли наше восприятие бытия, философия выступала как своеобразное самосознание культуры; поэтому в данной сфере тоже неизбежно будут происходить изменения — в философских рефлексиях, предположениях об иных трактовках онтологии и гносеологии, наших представлений о сознании, мышлении и природе. Когда-то мы были уверены в том, что природа есть некая предзаданная реальность, и мы пытались понять ее, пропуская воспринимаемые разумом или чувствами события и факты через наше сознание. Наше мышление никак не затрагивало самих объектов мысли, мы работали с ними, переведя в плоскость абстрактного философского мышления. Сегодня может оказаться, что «вторичная» природа хотя и сотворена сознанием, может быть технологически преобразована в некую иную, например виртуальную реальность, с которой мы можем работать как с обычной реальностью. А это порождает новое прочтение онтологических проблем. Само понимание мышления как присущего индивидуальному сознанию (или совокупности этих индивидуальных сознаний), т. е. как чего-то принципиально личностного, также может претерпеть изменения, связанные с созданием искусственного интеллекта и возможным симбиозом человеческого и компьютерного. Ранее понятие коллективного мышления представляло собой скорее все-таки метафору или просто совокупность множества индивидуальных сознаний как некий фиксирующий реестр знаний, ценностей, ощущений. Сегодня оно становится сущностно коллективным за счет постоянной включенности индивида в глобальные коммуникационные сети, а это может значительно повлиять на сам характер научного творчества, в котором будет невозможно отделить вклад в его результаты отдельного человека5.

Философское осмысление этих процессов необходимо, ибо оно способно значительно опережать свое время, и в истории философии таких примеров предостаточно. Вряд ли Платон, используя знаменитую метафору пещеры, мог догадываться о современных технологиях, которые в определенном смысле превратят эту мыслительную модель в своеобразную реальность. Автор этих строк, возвращаясь однажды после лекции по онтологии (на которой как раз рассказывал студентом о термине «Generation Kopf unten» (буквально «поколение с опущенной головой» (см.: [20]), тогда популярном в Германии), проходя через холл учебного корпуса, обратил внимание на то, что в наиболее темных закутках сидело множество студентов, и каждый держал в руке гаджет. Они абсолютно не общались между собой (разве только посредством тех же гаджетов). Это был реализованный образ плато-

5 Частично этим объяснима (но конечно, не оправдываема) волна плагиата в научных исследованиях, причем в разных странах. В рукописной культуре плагиата как такового почти не было. Соответственно, надо задуматься, что будет происходить в связи со становлением электронной культуры, когда характер творчества будет все более коллективным (см.: [19]).

новской пещеры — люди, погруженные в мир теней, причем прикованные к нему даже не кем-то сознательно, а только собственной привязанностью к виртуальному миру в смартфоне.

В знаменитой притче (Государство, VII, 514а2-517а7) Платон описывает ситуацию, когда люди с детства прикованы за ноги и шею в пещере и не могут не просто сдвинуться с одного места, но даже повернуть голову и направить свой взгляд в другое место. Они смотрят лишь на тени от огня, который представляет собой образ Солнца. Пещера — образ существования человечества на земле. Исходя из этой ситуации прикованности человека, М. Хайдеггер6 дает трактовку платоновского учения об истине и понимание сущности философии как особого метафизического пути достижения истины7. Для человека, прикованного к данному месту, одно из значений истины зависит от данности этого факта. «С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков» [22, с. 239]. Если человек оказывается в такой ситуации навсегда, то иного понимания реальности у него не возникнет, а значит, и истина будет единственной. Более того, пребывание в пещере становится комфортным, ибо просто отдаляет человека от иных возможных проблем, связанных с действительным миром.

Рассуждая как сторонний наблюдатель, анализирующий сконструированную мыслительную модель, Платон делает вывод о том, что существует четыре состояния души, с помощью которых мы постигаем истину: «.на высшей ступени — разум, на второй — рассудок, третье место удели вере, а последнее — уподоблению» [22, с. 238]. Эти состояния имеют внутреннюю иерархию в зависимости от степени приближения к истине как таковой, т. е. достоверности.

Разум и рассудок находятся на вершине этой иерархии, так как они позволяют человеку познавать сущность, а не просто видимость. Это познание, которое осуществляется посредством размышления, в отличие от того, что, например, мы видим глазами. В этом смысле, как отмечает А. Ф. Лосев, «видение наше похоже скорее на слепоту, чем на видение. Ум видит только реальное и вечное. Глаз видит только мнимое и временное. Окружающие нас тела и объемы — мнимые. Это есть лишь инобытийно затемненные идеи» [23, с. 302]. Правда, и «чистого ума» как такового не бывает. «В жизни все течет, меняется, замутняется, светлеет и вновь замут-няется. Мысль вся пронизана случайными ощущениями и образами <.> Если это не платоновская "пещера", то во всяком случае нечто не лучшее в смысле ясности и четкости» [24, с. 548]. В наше время к этой случайности видения добавляется то, то она может конструироваться для дальнейшего восприятия сознанием. Человек видит уже не просто тени как отражения реальных объектов, а созданные современными технологиями образы, которые трудно отличить от реальности. По сути, это иной тип реальности.

6 См. детальный разбор этой притчи [21].

7 Ср. «После Платона мышление о бытии сущего становится философией, поскольку оно есть уже воззрение на идеи. Впервые с Платона начинающаяся философия имеет отныне характер того, что позднее будет называться метафизикой. <...> И даже отпечаток этого слова — метафизика есть в повествовании Платона. Там, где Платон наглядно поясняет привыкание взора к идеям» [21, с. 41].

Вера и уподобление как состояния души, отмечает Платон, находятся в нижней части указанной иерархии. Они не результат размышления (постижения умом), а поэтому могут порождать лишь мнения, т. е. в наибольшей степени удалены от возможности познания истин (см.: [22, с. 260]). Причем уподобление находится в самом низу, представляя собой некое примитивное наложение на объект неких, часто вторичных свойств схожего другого объекта. Мы лишь мним объект таковым, каковым он, вполне вероятно, даже быть не может, хотя случайное совпадение мнимости и сущности, наверное, возможно. Например, пишет Платон, мы можем приравнивать сущность объекта к числу, что помогает «соизмерять» вещи. Но при этом необходимо помнить об относительности такой мыслительной операции. Очень актуальное суждение на фоне ажиотажа вокруг цифрови-зации как очередной панацеи от всех бед или абсолютизации наукометрических методов измерения качества работы в науке. Цифровизация способна выстроить цепочки соизмерений, с помощью которых можно интерпретировать мир, какие-то явления иным, более удобным образом, но при этом необходимо помнить, что это мыслительная конструкция, которая может находиться достаточно далеко от постижения сущности объектов. Более того, как отмечает Платон, в ряде случаев уподобление реальности может приобретать характер имитации, которая находится в стороне от истины и сущности, как в той самой пещере (а может быть, и в нынешней информационной пещере), когда люди видят не реальность, а нечто лишь уподобленное реальности. Но для них них тень неотличима от реальности. «Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?» [22, с. 239]. Современный человек также прикован, пусть и не железными цепями, к новостным лентам, сконструированным образам, и часто не способен, да и не особо желает понять, что реальность от этих конструкций может отличаться. Современная пещера — это пространство глобальной коммуникации. Условием такой виртуальной, но не менее реальной прикованности выступают большие данные, посредством которых человек ныне существует в мире и от которых все в большей степени зависит, значительно ограничивая, между прочим, свою внутреннюю свободу. По сути, сознание человека становится предметом компьютерной симуляции. Количество получаемой и обрабатываемой информации увеличивается такими темпами, что человек становится просто зависимым от способов ее обработки и не всегда способен сориентироваться в этом массиве без помощи компьютера. «В области компьютерного анализа медиа и компьютерного зрения исследователи-компьютерщики используют алгоритмы для извлечения тысяч характеристик каждого изображения, видео, твита, имейла и т. д. И хотя, например, Винсент Ван Гог создал всего 900 картин, они могут быть описаны по тысячам независимых параметров» [25, с. 91]. Кажется, что это повышает степень объективности описания объекта, однако такие «широкие данные» (потенциально бесконечный перебор вариантов), угрожают процессу оперирования информацией и конечному пониманию смысла8. Например, вариативность описания цепочки событий, благодаря чему мы можем говорить о закономерном характере развития истории, может оказаться достаточно велика, отличаться от

8 Ср.: «.летом 2015 г. пользователи БасеБоок размещали 400 млн фотографий и отправляли 45 млрд сообщений в день <...>. .это больше, чем число нейронов в нервной системе среднестатистического взрослого человека, оцениваемое в 86 млрд» [25, с. 87].

принятой и повергать наше сознание в полный релятивизм9. В свое время в художественной форме это описал Владимир Тендряков, правда, напротив, обосновывая идею неизбежности реализации закономерности, как бы ни изменялись цепочки событий10.

При оперировании большими данными нарастает количество информации и возникает проблема критериев ее оценки. Каждый из нас уже сталкивается с этим в пространстве Интернета, заполненном фейками, т. е. ложными медийными конструкциями, которые в ряде случаев весьма трудно отличить от истины, особенно на уровне массового восприятия. Это уже не просто оптическое искажение (как в притче Платона), а воплощение современного мира теней, воспринимаемого многими людьми как реальность, которая в связи с развитием технологий становится все более убедительной. И прав Платон, утверждая, что такое восприятие деформирует понимание истины. В современной медийной пещере оно еще более проблематизируется, так как хотя взгляд человека и остается направленным в одну сторону, однако вариативность образов (теней) значительно увеличилась. Платон дал блестящее описание последствий такой привязанности, суть которой состоит в том, что человек начинает принимать за истину ее имитацию или симуляцию. «Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов» [22, с. 239]. Понятно, что при этом всегда остается риск, что решения, которые касаются действий, совершаемых в реальном мире, будут приняты на основании оценок развития того или иного процесса в виртуальной модели. Платон проблематизирует ситуацию, как бы ставя мыслительный эксперимент, и вопрошает о том, что будет, если мы освободим людей и снимем с них оковы, дав им возможность смотреть на свет реальности. «Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?» [22, с. 240]. Полагаем, что это тоже очень живое описание психологического состояния человека, которого отрывают, например, от виртуального мира игры. А следствием является то, что человек привыкает к ситуации прикованности и рассмотрения мира таковым, каковым он его может видеть, и вполне вероятно, «освобождение» не будет для него комфортным состоянием.

Рассуждения Платона представляют своеобразную матрицу для понимания того, что реальность не столь однозначна, она может по-разному восприниматься и не всегда просто ответить на вопрос, в каком случае мы говорим именно о реальности как таковой. Прикованность к виртуальной пещере, образы (тени) которой создаются на основе перебора и манипулирования огромным массивом данных, возможного лишь с помощью компьютера, позволяет им выглядеть не просто убедительно, но именно как объективная реальность. А это, в свою очередь, заставляет нас задуматься о понимании и критериях истины, в частности поставить вопрос, на основании какой реальности мы можем делать выводы об истинности

9 См. в качестве примера [26].

10 В лаборатории конструировали модель истории, пытаясь убрать из нее Христа. Однако на каком-то этапе развития этой смоделированной истории Христос неизбежно возникал, подтверждая тем самым необходимость своей миссии: «.убитый нами Иисус воскрес, самая фантастическая из всех евангельских легенд повторялась бесстрастной машиной. И не повторялась даже, нет — машина ничего знать не знала о легенде, она ее вновь сотворила» [27].

того или иного события, которое само по себе может быть удачной конструкцией. Задолго до современных дискуссий на это обратил внимание Славой Жижек. Анализируя одну из новелл Джеймса Балларда, он предлагает рассматривать платоновскую пещеру как «анаморфическую фантазию», когда реальность воспринимается через своеобразный экран. Для стороннего наблюдателя понятно, что это лишь тени и отражения реального мира, но для прикованного человека это и есть сама реальность. «Таким образом, линия раздела пролегает внутри самой пещеры, между материальной реальностью, которую обитатель пещеры видит вокруг себя, и ускользающей "анафорической" видимостью "сверхчувственного", "бесплотного" явления на стене — т. е., как говорил Лакан (и задолго до него Гегель), сверхчувственное — это явление кажимости» [28]. И это не просто фантазии или абстрактное конструирование модели реальности, которое осуществляет Платон — сегодня мы достаточно часто с этим сталкиваемся, а современные визуальные технологии лишь увеличили возможности моделирования реальности до такой степени, что нам все труднее отличить реальность от ее отображения на «фантазмическом» экране, т. е. от виртуальной реальности. Важно понимать, что виртуальная реальность — это не просто имитация чего-то, а симуляция реальности. .Имитация имитирует предсуществующую реальную модель, а симуляция порождает сходство несуществующей реальности — симулирует нечто, что не существует» [28]. Именно это, по сути, становится предпосылкой к тому, что мы иногда обозначаем как возможность создания множества онтологий, вовсе не обязательно связанных с реальным миром.

Развитие медийных технологий на основе big data, т. е. использующих практически бесконечные возможности доступа к информации любого рода, позволяет симулировать варианты «реальности», неотличимые от реальности как таковой, что, конечно, может привести к вопросу: а существует ли эта самая реальность как таковая? Событием здесь становится не сам акт реальности, а его медийная виртуальная конструкция. В отсутствии медийного оформления, в свою очередь, реальные факты могут никогда не стать событием, ибо о них просто никто не узнает.

Конструируемые реальности могут различаться в зависимости от страны, политической ситуации, выступая в качестве средства манипулирования сознанием общества и индивида, погружая каждого в собственный информационный кластер и формируя необходимое отношение индивида к реальности, к тем или иным событиям. Человечество оказывается внутри дигитальной пещеры, для оценки которой остаются справедливыми многие выводы Платона. Современный человек как бы переписывает культуру на электронный язык, так же как переделывал ее человек устной, письменной или печатной культуры, внушая затем себе, что именно то, что он делает, является ее истинным пониманием. При этом технологии изменяются с большой скоростью, стимулируя процессы переписывания реальности, которая сама становится материалом для дальнейшей интерпретации.

Мир переходит к пользовательской жизни, когда по любому поводу достаточно нажать на соответствующую кнопку, а скоро будет достаточно уже и просто произнести «магическое слово». Эта упрощенность действия деформирует характер принятия решений. Необходимая оперативная обработка, т. е. перебор огромных массивов информации, уже недоступна сознанию человека и ее осуществляет искусственный интеллект. Компьютеры уже сегодня контролируют очень многие

стороны нашей жизни, начиная от управления транспортом (простые навигаторы) — машинами и самолетами, и кончая управлением производством. Создается ложное впечатление нашего участия, даже эйфория всесилия, но на самом деле участие человека во многих процессах все сильнее уменьшается, вплоть до возможного его из них исключения. По мере заполнения окружающей жизни высокоинтеллектуальными системами «человеческий фактор» становится существенной помехой для нормального функционирования этих систем, и возникает проблема ограничения его вмешательства. И перед нами возникает новая проблема: насколько эти ограничения будут распространяться, а также кто и каким образом будет их осуществлять, учитывая этические, правовые и культурные нормы и традиции. Можно по этому поводу строить самые различные гипотезы, в том числе и весьма пессимистические, которые кажутся сегодня фантастическими, но могут подвести нас вплотную к допущению ненужности людей. Одновременно нарастают и проблемы негативного характера, связанные с проникновением электронных средств в жизнь человека — от простых примеров с авариями, когда ошибается навигатор в транспортном средстве, до более сложных, когда останавливается производство. «По мере того как автоматизированные системы становятся все более сложными, вероятность аварии или сбоя снижается, однако степень тяжести потенциальной опасности во много раз повышается» [29, с. 140].

О некоторых из этих проблем мы писали еще в 1987 г. (см.: [30]), например о том, что компьютерный перебор информации может повлиять на характер мышления человека, в частности на развитие его интуитивных способностей, которые как раз часто и связаны с необходимостью принимать решения в ситуации дефицита информации. Очень часто исследователь не может идти по пути бесконечного перебора вариантов решения той или иной задачи. Интуиция позволяла проникнуть в сущность исследуемого объекта без дальнейшего перебора вариантов, в условиях недостаточности фактического материала и т. п. Если бы «Птолемей, Коперник и Кеплер имели бы в своем распоряжении современную ЭВМ. переход от птолемеевской геоцентрической модели. к кеплеровской гелиоцентрической системе. произошел бы неизмеримо быстрее», — рассуждают одни ученые. Но, возражают им другие, вероятно, что «гелиоцентрическая система никогда бы не была разработана с помощью компьютера, так как перебираемые "правильные" факты могли заслонить догадку (не имеющую достаточного фактического подтверждения) о том, что Земля обращается вокруг Солнца по эллипсу» [31, с. 42]. Сегодня, на новой ступени развития, мы понимаем, что работа с большими данными может либо отбросить интуицию, либо перевести ее на иной, более высокий уровень и придать ей иное качество.

Электронная культура порождает целый ряд коммуникативно-психологических проблем. Главная из них — возникшая уже сейчас проблема адаптации человека к значительно возрастающему количеству информации и изменению ее качества. Восприятие информации становится все более легким. Однако, прекрасно действуя в плане увеличения объема и скорости накопления и распределения информации, компьютерная система «крайне неэффективна в плане "смыслообра-зования"» [32, с. 27]. Визуальная информация создает большую видимость объективности, чем текстовая. Если текст стимулирует в значительной степени аналитические навыки работы с понятиями (подключая ум, сказал бы Платон), то аудио-

визуальная информация может способствовать впитыванию информации без ее аналитической обработки, за счет простоты усвоения образов. Аудиовизуальные средства могут оказывать буквально гипнотическое воздействие на сознание (особенно детей и подростков), так как обращаются к «низшим» уровням человеческой психики, не требуют аналитической работы разума. В этом плане они как бы возвращают человека в первобытное состояние, когда не было написанных текстов и на первом месте стояло чисто речевое общение между людьми.

Наша зависимость от средств, помогающих использовать цифровой мир больших данных, уже сегодня влияет на поведение и деятельность человека. Человек в меньшей степени чувствует себя ответственным за собственные действия, по сути, часто выполняя заданные алгоритмы. Это и простые формы следования человека указаниям собственного смартфона по необходимости сделать определенное количество шагов, проснуться в нужное время (полагаем, скоро будет выработана и система наказания за нарушение таких алгоритмов) и более сложные, не лежащие на поверхности алгоритмы предписанного поведения человека как субъекта производственной деятельности, а затем, возможно, и функционирования его как субъекта общественной и культурной жизни.

Мир начинает напоминать компьютерную игру, а смысловое пространство компьютерной игры, по сути, становится новой реальностью. В реальной жизни «правила игры» (ценности, нормы, традиции, стереотипы поведения) выступают как данные нам свыше, от Бога, или сформированные человеческой культурой, и мы не всегда можем их изменить. В основе компьютерной игры лежат алгоритмы, которые могут быть основаны на имитации реальности, в том числе и реальности взаимоотношений между людьми. Абстрагирование от реальности и подчинение игровым алгоритмам приучает нас к тому, что размышление как процесс, предшествующий некому действию, становится вторичным или отложенным. В игре мы должны оперативно реагировать, т. е. действовать. И такой характер поведения переносится в реальную жизнь, отодвигая степень ответственности человека за свои действия перед актом действия как такового: сначала сам акт — действие (реакция на появившегося там соперника, опасность и пр.), а потом осознание того, что ты сделал. То есть принятие решения осуществляется без рефлексий о последствиях действия. Такая модель мышления и принятия решений может выйти далеко за рамки игры. Например, современная война с реальными бомбами может осуществляться на экране компьютера. «Играющий» может как знать о том, что его действия ведут к реальным жертвам, так и не догадываться об этом, например думая, что это просто компьютерные учения.

И наконец, глобальная цифровая пещера может выступить моделью нового тоталитарного общества. При внешне сохраняющейся свободе нажимать кнопки и беседовать в социальных сетях человек все в большей степени передает власть системе, в которой он становится цифровым винтиком или кодом. В свою очередь, компьютер все в большей степени развивается по пути искусственного интеллекта, соперничающего с интеллектом человека. Будет ли искусственный интеллект признавать равноправным человеческий интеллект или последний будет вытеснен на периферию как не особо нужный? Вполне вероятно, что нам лишь кажется, что искусственный интеллект должен дополнять человеческий, что это будет происходить только до тех пор, пока искусственный разум программируется и направляет-

ся самим человеком и не осознает себя как сущность. Есть только одно, в чем этот разум никогда не превзойдет людей.

В решимости быть.

Если наделить алгоритмический рассудок возможностью к самоизменению и творчеству, сделать его подобным человеку в способности чувствовать радость и горе (без которых невозможна понятная нам мотивация), если дать ему сознательную свободу выбора, с какой стати он выберет существование? Искусственный интеллект будет все про себя знать с самого начала. be»... [1, с.407-408].

Философы должны уметь оценивать тенденции развития и предупреждать о возможных опасностях. Предупреждение — это главная функция философии, в том числе и о возможности негативных последствий развития научно-технического прогресса. Человечество стоит на пороге существенных изменений в обществе, которые могут носить взрывной характер. Развитие искусственного интеллекта может сформировать совершенно иные формы «межсубъектных, субъект-объектных и межобъектных коммуникаций, соотношения ценности материально/ виртуального. И нам неотложно требуется перезагрузка: мировоззренческая, культурная. адекватные времени языковые, этические, правовые новации. Мы вместе должны уже сейчас создавать те самые нормы, системы ценностей, определять границы ответственности новых возникающих типов коллективных субъектов. Как с участием, так и без участия человека» [13, с. 142].

Философия не может обойти эти изменения, и в ней самой также происходят своеобразные коррекции на уровне понимания онтологии и гносеологии, трактовки ее сущности как особого типа метафизического мышления. Намечу кратко лишь некоторые характеристики философии, которые ждут сегодня своего уточнения.

В общем плане происходит, как когда-то писал А. Л. Доброхотов, «своеобразное "возвращение метафизики в современную интеллектуальную культуру"» [33, с. 199]. Развитие науки вовсе не освобождает нашу мысль от постановки метафизических (предельных вопросов), а напротив, раскрывает новые возможности для рефлексии над ними. Метафизика осуществляет выход философской мысли за рамки опредмеченной сущности, так как она ищет первопричины сущего как такового. Уже Аристотель, как верно отмечает в своей интереснейшей статье О. Е. Столярова, «предлагает нам то, что позже было названо "трансцендентальным аргументом", т. е. движением мысли от обуславливаемого (данного в опыте) к его скрытым причинам и первым принципам» [34, р. 111]. Иначе говоря, на современном этапе развития наших представлений о мире и познании становится все более ясно, что не только чувственных впечатлений, как у Аристотеля, недостаточно для проникновения в сущность бытия, но что мы вообще должны выходить за пределы опыта как такового и признавать возможности конструирования различных моделей онтологий. Возникает проблема построения множества равноправных онтологий. В перспективе человек может выступить в качестве потенциального «пользователя» всех знаний11, которые накопило человечество, что

11 Здесь центральным словом является «потенциальный», ибо здесь же возникает проблема манипуляции как возможности доступа к информации, который может быть опосредован государством, властью, злоумышленниками и т. д. А это еще одно средство манипуляции сознанием.

повлечет за собой изменения традиционных эпистемологических представлений о характере и источнике знаний, вообще о смысле понятий «знание», «знающий человек» и т. д. Это одна из извечных проблем как онтологии, так и гносеологии. Мы видим или познаем (в том числе и научными методами) лишь «опредмечен-ный» объект, отвлекаясь от полной множественности его свойств. Более того, в рамках такого опредмечивания мы всегда идеализируем некоторые свойства, с точностью, например, до физических или математических закономерностей. И еще более сложной выступает проблема философского познания бытия, когда мы не можем воспользоваться опредмечиванием и, по сути, работаем на уровне рефлексивных идей. Возникают новые импульсы для усилий мысли понять сущность бытия, форм его существования.

Сегодня мы по-иному можем воспринимать предостережения Платона о характере истины, которая познается нами на уровне чувственного восприятия (без участия ума). Это, как ни парадоксально, касается и процессов цифровизации, ибо дигитальные объекты — «это новые производственные объекты, которые составляют нашу жизнь, это просто данные, формализованные в терминах "объектов", то есть это некоторое единство, состоящее из множества формальных свойств.» [35]. Это не реальность как таковая, они отличны от нее как от «естественной среды обитания», что и позволяет их «просчитывать» и «материализовывать». Уже одно это позволяет утонять такие философские категории, как Бытие, Природа, Мир, Реальность, Познание, т. е. опять же разрабатывать именно метафизическую сторону философского постижения бытия. Требует уточнения, например, понятие материальности как не просто того, что существует вне нас, но и как материализации среды «технических объектов» или «среды каузальностей». В этом смысле «те, кто отказывается от материализма», просто оказываются «истинными материалистами», но учитывающими возможность развития данного понятия. Сама природа становится лишь одним из источников данных, обработанных искусственным интеллектом, что в каком-то смысле разрушает относительно единый вектор в понимании процесса познания мира.

Иными словами, «похороны метафизики», которые длятся вот уже столетие, вновь не состоялись и человек по-прежнему ставит предельные вопросы бытию и самому себе, что и является характеристикой классического понимания метафизики.

Литература

1. Пелевин В. IPhuck 10. М.: Издательство «Э», «Н», 2018. 416 с.

2. В Москве откроют публичный дом с секс-куклами. URL: https://newizv.ru/news/city/19-04-2018/v-moskve-otkroyut-publichnyy-dom-s-seks-kuklami (дата обращения: 19.04. 2018).

3. Носков А. И лишает работы китайских интернет-цензоров. URL: https://hightech.plus/2018/05/22/ ii-lishaet-raboti-kitaiskih-internet-cenzorov (дата обращения: 22.05.2018).

4. Красильникова Ю. Миллионы китайцев не смогли отправиться в поездки из-за низкого социального рейтинга. URL: https://hightech.plus/2018/05/23/social-credit-system-china (дата обращения: 23.05. 2018).

5. Нацистские концлагеря в годы второй мировой войны. Справка. URL: https://ria.ru/ spravka/20100427/227000409.html (дата обращения: 03.08.2018).

6. Хардт М., Негри А. Империя / пер. с англ.; под ред. Г. В. Каменской, М. С. Фетисова. М.: Прак-сис, 2004. 440 с.

7. Sowa A. Digital Politics. So verändert das Netz die Demokratie. Bonn: J. H. W. Dietz Nachf. GmbH, 2017. 151 S.

8. Хижняк Н. В России с помощью распознавания лиц пойман первый преступник. URL: https:// hi-news.ru/technology/v-rossii-s-pomoshhyu-sistemy-raspoznavaniya-lic-pojman-pervyj-prestupnik.html (дата обращения: 04.08.2018).

9. Иванов В. В., Малинецкий Г. Г. Цифровая экономика: мифы, реальность, перспектива. М.: Российская академия наук, 2017. 640 с.

10. Винтерхофф-Шпурк П. Медиапсихология. Основные принципы. Харьков: Гуманитарный центр, 2007. 288 с.

11. Влияние планшета на ребенка (2-13) лет. URL: https://habr.com/post/380749/ (дата обращения: 21.05.2018).

12. Шанахан М. Технологическая сингулярность. М.: Издательская группа «Точка», 2017. 256 с.

13. Чеклецов В. В. Блокчейн, покемоны и промышленный интернет // Философские науки. 2016. № 10. С. 140-147.

14. Мартов И. Интервью с философом Валерием Подорогой. Часть вторая. URL: https://gorky. media/context/chitat-filosofiyu-kak-obychnuyu-literaturu-nevozmozhno/ (дата обращения: 29.06.2018).

15. Миронов В. В. Трансформация экономики, политики и права в условиях глобализации // Вестник российской академии наук. 2016. Т. 86, № 2. С. 1-9.

16. Текучее искусство, ответственные люди и камеры в унитазе: интервью с философом и искусствоведом Борисом Гройсом. URL: https://knife.media/groys-interview/ (дата обращения: 12.07.2018).

17. Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992. 272 с.

18. Маклюэн М. Галактика Гутенберга. Сотворение человека печатной культуры. Киев: Ника-Центр Эльга, 2003. 432 с.

19. Миронов В. В. Можно ли победить плагиат в диссертациях? URL: https://www.pravmir.ru/ vladimir-mironov-mozhno-li-pobedit-plagiat-v-dissertaciyax/ (дата обращения: 27.02.2018).

20. Generation-Kopf-unten-Wie-einsam-macht-das-Smartphone. URL: https://www.welt.de/newsticker/ dpa_nt/infoline_nt/boulevard_nt/article127898591/Generation-Kopf-unten-Wie-einsam-macht-das-Smartphone.html (дата обращения: 22.05.2018).

21. Хайдеггер М. Учение Платона об истине // Васильева Т. В. Семь встреч с Хайдеггером. М.: Издатель Савин С. А., 2004. С. 15-46.

22. Платон. Государство / пер. с древнегреч. А. Н. Егунова; вступ. ст. Е. Н. Трубецкого; коммент.

B. Ф. Асмуса; примеч. А. А. Тахо-Годи. М.: Академический проект, 2015. 398 с.

23. Лосев А. Ф. Бытие, имя, космос. М: Мысль; Российский открытый университет, 1993. 958 с.

24. Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль; Российский открытый университет, 1993. 962 с.

25. Манович Л. Изучение больших культурных данных: социальная информатика и цифровая гуманитаристика // Топос. 2017. № 1-2. C. 76-92.

26. Куприянов А. От просопографии университетской профессуры до цифрового следа философского парохода: «средние данные» и формальные подходы в истории науки // Топос. 2017. № 1-2.

C. 111-137.

27. Тендряков В. Покушение на миражи // Новый мир. 1987. № 4-5. URL: http://lib.ru/PROZA/ TENDRYAKOW/pokushenie.txt_with-big-pictures.html (дата обращения: 15.04.2018).

28. Жижек С. Киберпространство, или Невыносимая замкнутость бытия // Искусство кино. 1998. № 1-2. URL: http.ru/archive/1998/01/n1-article25 (дата обращения: 04.09.2018).

29. Грингард С. Интернет вещей: Будущее уже здесь. М.: Альпина Паблишер. 2017. 188 с.

30. Миронов В. В. Компьютеризация: проблемы и перспективы (социальный аспект) // Философские науки. 1987. № 7. С. 6-36.

31. Фейнберг Е. Л. Интеллектуальная революция. На пути к соединению двух культур // Вопросы философии. 1986. № 8. С. 33-45.

32. Хамелинк Кеес Дж. Культура в век электронных средств коммуникации // Культуры. ЮНЕСКО. 1985. № 4. С. 29-40.

33. Доброхотов А. Л. Возвращение метафизики, или какие действительные успехи сделала метафизика со времен Парменида // Доброхотов А. Л. Избранное. М.: Территория будущего, 2008. С. 199-214.

34. Столярова О. Е. Онтологические основания критики метафизики и возвращения метафизики // The Digital Scholar: Philosopher's Lab. 2018. Vol. 1, no 2. P. 106-120.

35. Хуэя Й. Интервью. «О существовании дигитальных объектов». URL: http://pop-philosophy. net/o-sushhestvovanii-digitalnyx-obektov/ (дата обращения: 22.05.2018).

Статья поступила в редакцию 23 июня 2018 г.; рекомендована в печать 3 октября 2018 г.

Контактная информация:

Миронов Владимир Васильевич — д-р филос. наук, проф., чл.-корр. РАН; [email protected]

Plato and the modern cave of big data*

V V Mironov

Lomonosov Moscow State University,

1, Leninskie Gory, Moscow, 119991, Russian Federation

For citation: Mironov V. V. Plato and the modern cave of big data. Vestnik of Saint Petersburg University. Philosophy and Conflict Studies, 2019, vol. 35, issue 1, pp. 4-24. https://doi.org/10.21638/ spbu17.2019.101 (In Russian)

Since the last third of the 20th century, the nature of the impact of technological innovations on society and culture has become explosive. Culture is spiralling into a turbulent state where the consequences of technological progress are so multifarious that they produce completely new entities, previously unimaginable. Technology, rather than being a mere aid to humanity, grows into a dominating factor of its own. The changes are so drastic we can now rightfully speak of the transformation of culture, manifesting as a destruction of culture as a system of varied local cultures and emergence of one global culture, where one culture or a group of cultures inevitably assumes the position of dominance. Technological progress is not just something external to the society and the individual, it saturates them, sometimes even modifying them to suit the technology in question. Fundamental philosophical concepts of the world and undergoing a profound change and development. In this context surprisingly relevant is the old fable of Plato's cave as a metaphor for human existence on earth. It can even be read as predicting some of the consequences of digitalisation. In some cases, the image of reality can acquire the properties of imitation, removed from any truth and essence when a shadow is indistinguishable from reality. The global communication space can be analogous to Plato's cave in its contemporary form: the cave of big data. Its conditions of existence are the growing human reliance on big data when human consciousness becomes the object of computer simulation.

Keywords: technical innovations, culture, transformation, society, digitalization, big data, Plato, global communication.

References

1. Pelevin, V. (2018), IPhuck 10, E Publ., Moscow, Russia.

2. "V Moskve otkrojut publichnyj dom s seks-kuklami" [In Moscow will open a brothel with sex dolls], available at: https://newizv.ru/news/city/19-04-2018/v-moskve-otkroyut-publichnyy-dom-s-seks-kuklami (Accessed 14 April 2018).

3. Noskov, A. (2018), "II lishaet raboty kitaiskikh internet-tsenzorov" [Artificial Intelligence deprives Chinese Internet censors of work], available at: https://hightech.plus/2018/05/22/ii-lishaet-raboti-kitaiskih-internet-cenzorov (Accessed 22 May 2018).

* The research has been performed within the grant of Russian Foundation for Basic Research No. 17-03-00257 "Ontology and epistemology in computer culture".

4. Krasil'nikova, Iu. (2018), "Milliony kitaitsev ne smogli otpravit'sia v poezdki iz-za nizkogo sotsial'nogo reitinga" [Millions of Chinese could not go on trips due to low social rating], available at: https://hightech. plus/2018/05/23/social-credit-system-china (Accessed 23 May 2018).

5. "Natsistskie kontslageria v gody vtoroi mirovoi voiny. Spravka" [Nazi concentration camps during the Second World War. Reference], available at: https://ria.ru/spravka/20100427/227000409.html (Accessed 3 August 2018).

6. Hardt, M. and Negri, A. (2004), Imperiia [Empire], transl. from Eng., Eds G. V. Kamenskaia, M. S. Fetisov. Praksis Publ., Moscow, Russia.

7. Sowa, A. (2017), Digital Politics. So verändert das Netz die Demokratie. J. H. W. Dietz Nachf. GmbH, Bonn, Germany.

8. Khizhniak, N. (2018), "V Rossii s pomoshch'iu raspoznavaniia lits poiman pervyi prestupnik" [In Russia, using the recognition of faces caught the first offender], available at: https://hi-news.ru/technology/ v-rossii-s-pomoshhyu-sistemy-raspoznavaniya-lic-pojman-pervyj-prestupnik.html (Accessed 4 August 2018).

9. Ivanov, V. V. and Malinetskii, G. G. (2017), Tsifrovaia ekonomika: mify, real'nost', perspektiva [Digital economy: myths, reality, perspective], Rossiiskaia akademiia nauk, Moscow, Russia.

10. Vinterhoff-Shpurk, P. (2007), Mediapsikhologiia. Osnovnye printsipy [Media psychology. Basic principles], Gumanitarnyi tsentr Publ., Khar'kov, Ukraine.

11. "Vliianie plansheta na rebenka (2-13) let" [The effect of the tablet on the child (2-13 years)], available at: https://habr.com/post/380749/ (Accessed 21 May 2018).

12. Shanakhan, M. (2017), Tekhnologicheskaia singuliarnost' [Technological singularity], Tochka Publ., Moscow, Russia.

13. Chekletsov, V. V. (2016), "Blokchein, pokemony i promyshlennyi internet" [Blockchain, Pokemon's and Industrial Internet], Filosofskie nauki, iss. 10, pp. 140-147.

14. Mironov, V. V (2016), "Transformatsiia ekonomiki, politiki i prava v usloviiakh globalizatsii" [Transformation of economics, politics and law in the context of globalization], Vestnik rossiiskoi akademii nauk, vol. 86, no. 2, pp. 1-9.

15. "Tekuchee iskusstvo, otvetstvennye liudi i kamery v unitaze: interv'iu s filosofom i iskusstvovedom Borisom Groisom" [Fluid art, responsible people and cameras in the toilet: an interview with the philosopher and art historian Boris Groys], available at: https://knife.media/groys-interview/ (Accessed 12 July 2018).

16. Martov I. (2018), "Interv'iu s filosofom Valeriem Podorogoi. Chast' vtoraia" [Interview with the philosopher Valery Podoroga. Part two], available at: https://gorky.media/context/chitat-filosofiyu-kak-obychnuyu-literaturu-nevozmozhno/ (Accessed 29 June 2018).

17. Lotman, Ju. M. (1996), Kul'tura i vzryv [Culture and explosion], Gnozis Publ., Moscow, Russia.

18. Maklyuehn, M. (2003), Galaktika Gutenberga. Sotvorenie cheloveka pechatnoi kul'tury [Galaxy of Gutenberg. Creation of man of print culture], Nika-Tsentr El'ga Publ., Kiev, Ukraine.

19. Mironov, V. V. (2013), "Mozhno li pobedit' plagiat v dissertatsiiakh?" [Is it possible to defeat plagiarism in theses?], available at: https://www.pravmir.ru/vladimir-mironov-mozhno-li-pobedit-plagiat-v-dissertaciyax/ (Accessed 27 February, 2018).

20. "Generation-Kopf-unten-Wie-einsam-macht-das-Smartphone", available at: https://www.welt.de/ newsticker/dpa_nt/infoline_nt/boulevard_nt/article127898591/Generation-Kopf-unten-Wie-einsam-macht-das-Smartphone.html (Accessed 22 May 2018).

21. Heidegger, M. (2004), "Uchenie Platona ob istine" [The teachings of Plato on the truth] in Vasil'eva, T. V. Sem' vstrech s Khaideggerom [Seven meetings with Heidegger], Izdatel' Savin S. A., Moscow, Russia, pp. 15-46.

22. Plato (2015), Gosudarstvo [State], transl. from Greek by A. N. Egunov; introd. by E. N. Trubetskoi, comment. by V. F. Asmus, notes by A. A. Taho-Godi, Akademicheskii proekt Publ., Moscow, Russia.

23. Losev, A. F. (1993), Bytie, imia, kosmos [Being, Name, Universe], Mysl', Rossiiskii otkrytyi universitet, Moscow, Russia.

24. Losev, A. F. (1993), Ocherki antichnogo simvolizma i mifologii [Sketches of ancient symbolism and mythology], Rossiiskii otkrytyi universitet, Moscow, Russia.

25. Manovich, L. (2017), "Izuchenie bol'shikh kul'turnykh dannykh: sotsial'naia informatika i tsifrovaia gumanitaristika" [Exploring Big Cultural Data: Social Informatics and Digital Humanities], Topos, no. 1-2, pp. 76-92.

26. Kupriianov, A. (2017), "Ot prosopografii universitetskoi professury do tsifrovogo sleda Filosofskogo parokhoda: 'srednie dannye' i formal'nye podkhody v istorii nauki" [From the prosopography of the university professorship to the digital footprint of the Philosophical steamboat: 'average data' and formal approaches in the history of science], Topos, no. 1-2, pp. 111-137.

27. Tendriakov, V. (1987), "Pokushenie na mirazhi" [Attempt on mirages], Novyi mir, no. 4-5, available at: http://lib.ru/PROZA/TENDRYAKOW/pokushenie.txt_with-big-pictures.html (Accessed 15 April 2018).

28. Zhizhek, S. (1998), "Kiberprostranstvo, ili Nevynosimaia zamknutost' bytiia" [Cyberspace, or intolerable isolation of being], Iskusstvo kino, no. 1-2, available at: http://kinoart.ru/archive/1998/01/n1-article25 (Accessed 4 September 2018).

29. Gringard, S. (2018), Internet veshchei: Budushchee uzhe zdes' [Internet of Things: The future is here], Al'bina Pablisher, Moscow, Russia.

30. Mironov, V. V. (1987), "Komp'iuterizatsiia: problemy i perspektivy (sotsial'nyi aspekt)" [Computerization: problems and prospects (social aspect)], Filosofskie nauki, no. 7, pp. 6-36.

31. Feinberg, E. L. (1986), "Intellektual'naia revoliutsiia. Na puti k soedineniiu dvukh kul'tur" [Intellectual revolution. Towards a combination of two cultures], Voprosyfilosofii, no. 8, pp. 33-45.

32. Hamelink, K. J. (1985), "Kul'tura v vek elektronnykh sredstv kommunikatsii" [Culture in the age of electronic means of communication], Kul'tury. UNESCO, no. 8, p. 29-40.

33. Dobrokhotov, A. L. (2008), "Vozvrashchenie metafiziki, ili kakie deistvitel'nye uspekhi sdelala metafizika so vremen Parmenida" [The return of metaphysics, or what real progress has been made by metaphysics since the times of Parmenides], in Dobrokhotov, A. L., Izbrannoe [Favorites], Territoriia budushchego Publ., Moscow, Russia.

34. Stoliarova, O. E. (2018), "Ontologicheskie osnovaniia kritiki metafiziki i vozvrashcheniia metafiziki" [Ontological foundations of the criticism of metaphysics and the return of metaphysics], The Digital Scholar: Philosopher's Lab, vol. 1, no. 2. pp. 106-120.

35. Huehya, J. Interv'iu. "O sushchestvovanii digital'nykh ob'ektov" [Interview 'On the existence of digital objects'], available at: http://pop-philosophy.net/o-sushhestvovanii-digitalnyx-obektov/ (Accessed 22 May 2018).

Recived: June 23, 2018 Accepted: October 3, 2018

Author's information:

Vladimir V. Mironov — Dr. Sci. in Philosophy, Professor, Assoc. member RAS; [email protected]

парадоксы Платона в теории кино

После появления кинематографа многим бросилось в глаза его поразитель­ное внешнее сходство с описанием пещеры из VII книги платоновского «Го­сударства». Еще в 1920-е годы французский критик Лионель Ландри писал: «Примечательно, что так давно Платон смог дать точное описание кинозала. Все здесь совершенно совпадает: завсегдатаи, которые уже не могут не воз­вращаться на то же место каждый вечер по вторникам; неудобство сидений, общая темнота, проектор, луч, по которому идет фильм, перегородка, от­деляющая киномеханика, сам фильм и его проекция на экран»[1]. Сходство между пещерой и кинозалом казалось не только внешним, но и сущност­ным. Маршалл Маклюэн приписывал своему любимому поэту У.Б. Йейтсу «усматривание в кино мира платоновских идей, где кинопроектор играет "пе­нистой рябью, прячущей под собой духовную парадигму вещей"»[2]. Сама спо­собность кино копировать видимую действительность и при этом переносить зрителя в другой, параллельный мир напоминала о присутствии мира идей, параллельного миру вещей. С развитием кинотеории интерес к двоемирию постепенно смещался в сторону внимания к самому феномену переноса. Если у Лакана, оказавшего огромное влияние на теорию кино, речь шла по пре­имуществу о переносе пациентом на аналитика некоторого знания о себе или о переносе аналитиком своего желания на пациента, то какого же рода пере­нос происходит в кино? Сопоставление некоторых теорий показывает, как легко и неуловимо перенос (трансфер) превращается в трансгрессию: зрителя как бы переносят, но при этом сам он совершает переход. Здесь актуализиру­ется платоновская диалектика статики-динамики и активности-пассивности, которой будет уделено особое внимание в связи с тем, что именно она в конце концов открывает путь к оправданию кино как «подражательного искусства». А оправданию, разумеется, предшествует осуждение, зачастую вызванное слишком буквальным прочтением Платона, абсолютизированием отдельных его провокативных высказываний.

Так называемая «эстетика Платона» обычно ассоциируется с его знаме­нитой критикой подражательного искусства. Предлагая изгнать поэтов и ху­дожников из идеального государства, Платон (устами Сократа) вменяет ис­кусству два основных греха. Первый — суггестивный эффект, с помощью которого поэт разлагает души, возбуждая сострадание: «...мало кто отдает себе отчет в том, что чужие переживания неизбежно для нас заразительны: если к ним разовьется сильная жалость, нелегко удержаться от нее и при собственных своих страданиях»[3]. Второй грех — искусство развивает иска­женное восприятие действительности. На том основании, что поэт изобра­жает государственных мужей, сам мало что смысля в управлении государст­вом, или живописец изображает сапожника, ничего не понимая в сапожном деле, Сократ делает вывод, что «подражательное искусство далеко от дей­ствительности. Поэтому-то, сдается мне, оно и может воспроизводить все, что угодно: ведь оно только чуть-чуть касается любой вещи, да и тогда выхо­дит лишь призрачное ее отображение»[4]. «Живопись — и вообще подража­тельное искусство — творит произведения, далекие от действительности, и имеет дело с началом нашей души, далеким от разумности...»[5] Таким образом, художники могут лишь дурачить людей, а поэты — разлагать их нравы; к со­зидательной, «логосотворческой» деятельности пригодны лишь философы.

Отголоски этой критики в ХХ веке поначалу прозвучали в теории не кино, а театра. Бертольт Брехт называл реализм в драматургии «аристотелевской драмой» и утверждал, что в буржуазную эпоху она способствует формирова­нию у зрителя некритического, пассивного восприятия. «...Трезвое, критиче­ское, отталкивающееся от реальных жизненных трудностей восприятие зри­теля не является основой для катарсиса»[6]. При полной имитации реальности «все приобретает такую естественность, что ты уже не даешь воли своим суж­дениям, своей фантазии, своим реакциям, а покоряешься зрелищу, сопере­живаешь ему и делаешься объектом природы»[7]. Хотя Брехт считал нисколько не устаревшим тезис Аристотеля, согласно которому точное слияние с обра­зом приносит радость и для его достижения необходимо изучение действи­тельности (4-я глава «Поэтики»), он не одобрял постулата, в соответствии с которым подражать следует лишь действиям, вызывающим страх, и все это с целью от них избавиться. Поскольку «вжиться в изменчивых людей, в устранимые обстоятельства, в излечимую боль и т.д. невозможно», «ари­стотелевская драма» Нового времени изображает их как неизбежные явления природной стихии[8].

Идеи Брехта нашли применение к кино уже после смерти своего автора. В 1957 году Ролан Барт в своих знаменитых «Мифологиях» переформулиро­вал их в семиотических терминах, впрочем, ничуть не отказываясь от влияния Брехта — его имя то и дело возникает на страницах «Мифологий», некоторые главы которых, как известно, посвящены кинофильмам. Вслед за Брехтом Барт повторяет, что массовая культура, и в частности коммерческое кино, представляет изменчивые явления как неизменные: «Главный принцип мифа — превращение истории в природу. Отсюда понятно, почему в глазах потребителей мифа его интенция, адресная обращенность понятия могут оста­ваться явными и при этом казаться бескорыстными: тот интерес, ради кото­рого высказывается мифическое слово, выражается в нем вполне открыто, но тут же застывает в природное; он прочитывается не как побуждение, а как причина»[9]. «Основополагающая двойственность мифического слова имеет два последствия для его значения: оно предстает одновременно как внушение и констатация»[10]. «Миф ничего не скрывает и ничего не демонстрирует — он деформирует; его тактика — не правда и не ложь, а отклонение»[11].

Мы ясно видим, что Брехт и Барт применяют платоновскую критику по-марксистски. Отказывая поэтам «в разумном начале души», Сократ, хоть и не без иронии, называл их в более раннем диалоге «Ион» «божественными» из-за их способности входить в исступление и становиться одержимыми божественным наитием[12]. В картине мира Брехта и Барта «поэты» остались ме­диумами, однако боги умерли. Место правителей-философов в государстве заняли «эксплуатирующие классы», которые теперь сделали художников- подражателей своими марионетками и цинично используют их способность входить в исступление в целях укрепления своей несправедливой власти.

Вскоре направление критики, разоблачающее массовое искусство как про­водника идеологии правящих классов, стало практически мейнстримом ки­нотеории. Политические потрясения 1968 года послужили катализатором для полного изменения направления киноисследований: они приняли ярко выраженный политический характер, вытеснив господствовавший доселе стиль критики, который базировался вокруг понятия автора и эстетической функции кино. Лежавшую прежде в основе кинотеории феноменологию те­перь заменил марксизм, «помноженный» на психоанализ[13]. В ставшей клас­сической статье критика журнала «Screen» Лауры Малви «Визуальное удо­вольствие и нарративный кинематограф» к правящему классу добавляется доминирующий пол. Введение гендерной проблематики в марксистскую еще более заострило разоблачительную направленность. Автор ассоциирует взгляд на киноэкран с «маскулинной зрительностью» и с идеологическими операциями патриархального общества: «Фильм кодировал эротическое на языке господствующего патриархального порядка»[14]. В добавление к брехтовско-бартовской классовой критике подражательного искусства у Малви появляется еще один платоновский мотив — идентификация с желанием дру­гого, который она заимствует у Лакана. По Малви, в голливудском кино объ­ектом идентификации всегда становится мужчина. Это обеспечивается тем, что он всегда является не только объектом взгляда, но и субъектом нарратив­ного действия и одновременно субъектом зрения. Женщина в кино всегда только объект, поэтому она «плоская» (в отличие от «трехмерного» муж­чины), ее тело распадается на отдельные части, служащие фетишем, останав­ливающим действие (например, ноги Марлен Дитрих в фильмах Дж. фон Штернберга), и — «ненарративная». Женщина-зритель всегда находится в мужской позиции. В пылу феминистского пафоса Малви заключает, что, ко­гда в кино герой покоряет женщину, мужчина может избавиться от страха кастрации через идентификацию с кастрирующим садистом.

Таким образом, если у Платона объектом идентификации выступал Сократ и сама идентификация очищала и возвышала чувственного Алкивиада, то в статье-манифесте Малви это — опять-таки «плохая» правящая элита муж­чин, использующих кино для укрепления своей власти. Интересно, что, не­смотря на декларируемый Малви психоаналитический подход и идущую от него абсолютизацию «скопофилической» патологии, в ее концепции кине­матографической коммуникации бессознательное не становится «параллель­ным миром», а посему там не находится места для утверждения дуализма.

Однако, как станет ясно из дальнейшего, подобный «монизм» оказался свойствен и теоретикам, напрямую обращавшимся к проблеме сходства кино и платоновской пещеры — казалось бы, манифеста дуализма. Жан-Луи Бодри также уподобляет экран платоновской пещере[15], поскольку не только при ки­нопроекции по стене движутся тени, но и все происходит в замкнутом про­странстве, а зрители чувствуют себя закованными и пленными. При кинема­тографической проекции повторяются два взаимодополнительных условия стадии зеркала, описанной Лаканом: незрелость моторики и преждевремен­ное созревание визуального восприятия[16]. Таким образом, субъект иденти­фицируется одновременно с самим изображением и со взглядом, но, в отли­чие от стадии зеркала, не с собственным взглядом, а со взглядом-механизмом кинокамеры (идею двойной идентификации Бодри как раз и взяла на воору­жение Лаура Малви). Механизм же кинокамеры воплощает принцип ренессансной перспективы, исходящей из восприятия индивидуального субъекта и конституирующей единое гомогенное пространство (в отличие от древне­греческого представления о пространстве как дискретном и гетерогенном). Мир оказывается ограничен рамкой и больше не является открытым и без­граничным горизонтом. Но, в отличие от ренессансной живописи, в кино изображение подвижно. Подвижная камера, с механизмом которой иденти­фицируется неподвижный зритель, создает наилучшие условия для конституирования трансцендентального субъекта, или субъекта вроде вездесущего бога, утверждая идеалистическое мировосприятие. Кино занимается фантазматизацией субъекта, манифестирует в галлюцинаторной манере веру в вез­десущность мысли, которая, по Фрейду, играет важную роль в невротических механизмах защиты (то есть поощряет развитие неврозов). Пусть кинозри­тель знает, что он смотрит на иллюзию и вымысел, он не отдает себе отчета в том, что само оптическое устройство камеры и функционирующий в кино психологический механизм обслуживают господствующую идеологию, идео­логию репрезентации и «спекуляризации» (делания видимым). И сам этот механизм оказывает значительно большее влияние на зрителя, чем идеоло­гическое содержание фильма.

В концепции Бодри кино становится не только внешним, но и сущностным подобием платоновской пещеры. Сам институт кино выступает как этакий де­мон-обманщик, не гнушающийся любыми «запрещенными средствами» (на­пример, реконструкцией такого интимно-травматичного события, как «стадия зеркала») для того, чтобы ввести субъекта в полное заблуждение относи­тельно его местоположения в мире. Кинозритель и не подозревает, что его умышленно делают невротиком, «подсаживая на наркотик» иллюзии везде­сущего взгляда и делая не приспособленным к встрече с реальным.

Антагонистом Ж.-Л. Бодри выступил канадский теоретик Иэн Джарви. Если Бодри разоблачает кино как идеологический продукт, то И. Джарви пы­тается разоблачить тех, кто рассуждает о том, что кино является идеологи­ческим продуктом. Он утверждает, что, хотя переживание киносеанса дей­ствительно внешне повторяет опыт платоновских узников в пещере, найдется крайне мало таких неадекватных людей, которые могли бы действительно спутать реальный мир с миром кино. Узники не знают иной реальности, кроме своей пещеры, а кинозритель намеренно путешествует из одной реаль­ности в другую, и сама возможность уходить в параллельный воображаемый мир, переживать его и когнитивно, и эмоционально — это факт нашей реаль­ности. Вымышленный мир, по Джарви, интересен как раз потому, что он со­вершенно непохож на нашу реальность. Более того, фильмы скорее не при­тупляют, а заостряют наше чувство реальности, поскольку кардинально от нее отличаются.

Как и Ж.-Л. Бодри, Джарви тоже смотрит на узников «с марксистских по­зиций», ища виновных в их бедственном положении. Однако его интерпрета­ция переворачивает тезисы Бодри с ног на голову: озабоченность тем, что «обычные люди» заменят истинную реальность своей жизни фальшивой ки­нореальностью, характерна для тех, кто стоит на позициях платонистского элитизма — глубоко антидемократической идеи, подразумевающей, что спо­собностью проникновения в суть добра и истины обладает только горстка по­священных. Наблюдатели утверждают с позиций элитизма, что они, избран­ные, мол, умеют отличать реальность от иллюзии, а обычные люди не умеют. Джарви называет их «стражами культуры» и полагает, что их взгляды про­исходят от искусственной изоляции их жизни от жизни обычных людей. Как раз у стражей, наделенных достатком и досугом, контакт с реальностью шаток, и они подвержены соблазну путать воображаемую и действительную реаль­ность, в то время как «обычные люди», привыкшие в поте лица зарабатывать на кусок хлеба, не испытывают с этим никаких проблем, поскольку как раз при их образе жизни «кино» и «жизнь» чрезвычайно непохожи. Простые люди пла­тят деньги за то, чтобы их обманывали, но они не обманываются, совершенно безболезненно переходя границы между двумя мирами без помощи элиты.

Далее Джарви констатирует, что в огромном количестве дискуссий вокруг платоновской пещеры совершенно игнорируется проблема наблюдателя, ри­сующего эту сцену (Сократа, снисходительно со стороны рассуждающего об узниках). Философ, рассуждающий о том, что он знает, как вывести узников к свету истины, расставляет самому себе ловушку. Если допустить, что мир кинематографа может «инфицировать» наше осмысление и чувство реаль­ного мира вплоть до полной неадекватности, то как мы можем быть уве­ренными в нашей способности безболезненно переходить границы между мирами? Поначалу Джарви вопрошает по-декартовски радикально: на осно­вании чего мы решаем, какой из них реальный, а какой нет? Откуда философ может быть уверен, что он сам не является узником пещеры? Ниоткуда, — отвечает он, — любая попытка провести границу между реальностью и нере­альностью — это всего лишь еще одна гипотеза. Можно построить непроти­воречивые модели мира как внутри платонизма, так и внутри реализма, но обе эти доктрины являются метафизическими, и опровергать одну за счет другой будет так же логически неверно, как и примирить их между собой (здесь Джарви, как и лаканианцы, выступает против дуализма). У нас нет ос­нований рассуждать о доказательности или бездоказательности этих док­трин, однако мы можем оценивать их с точки зрения продуктивности и прав­доподобия. И Джарви призывает отдать предпочтение «реализму здравого смысла» на том основании, что он... не предполагает разделения человечества на «элиту» и «обычных людей»! Столь явное соскальзывание с логической аргументации на идеологическую приводит Джарви к целому ряду довольно нелепых умозаключений. Из его посылок следует вывод, что в бедственном положении узников виноват Сократ, который приписал им неадекватное ми­ровосприятие и духовную слепоту, ничего не зная об их реальной жизни. На­глядность самой метафоры пещеры обусловлена исключительно ее гипоте­тическим (а не эмпирическим) характером, но «подвох» оказывается в том, что как раз потому, что эту метафору можно сформулировать (а можно только потому, что рассуждающий конструирует ее в своей голове в полном отрыве от действительности), она не достигает своей аргументативной цели. И дальше, пытаясь довести до абсурда сравнение кинотеатра с пещерой, Джарви говорит, что для полного уподобления мы должны снимать зрителей на скрытую камеру, которая стала бы эквивалентом Сократу и Главкону, о существовании которых не ведают узники. Однако ведь Сократ не подсмат­ривает за узниками сквозь щель, а конструирует их как метафору в своем во­ображении. Поэтому еще уязвимее выглядит тезис Джарви о том, что вооб­ражение — это путь к освобождению из темницы-пещеры. Ведь это влечет за собой заключение, что кинозал — это эквивалент не темноты пещеры, а света истины, то есть мира платоновских идей; эквивалентом же пещеры невольно становится понятие реальности, только что с таким усилием реабилитиро­ванное Джарви. Кроме того, возникает резонный вопрос: а разве кино про­изводит не та же самая элита, от предубеждений которой Джарви защищал «народ»? И воображение демонстрируют опять-таки отнюдь не узники, а элита — Сократ и кинематографисты. Все попытки Джарви отстоять «народ» и его «природную мудрость», таким образом, терпят крах.

Против марксистской страсти к разоблачению истеблишмента выступают кинотеоретики юнгианского направления[17]. Они стремятся к оправданию ки­нематографа, поскольку, по их мнению, он «является самым доступным сред­ством как для бегства от реальности, так и для настоящего терапевтического исцеления в нашей культуре»[18]. Хотя сам Юнг воздерживался от высказыва­ний о кино, как явление, взявшее на себя некоторые сакральные функции, оно не могло не заинтересовать юнгианство. «Кинотеатр является самой по­сещаемой церковью в наше время», — без обиняков заявляет культуролог- психотерапевт и по совместительству пастор Террил Гибсон[19]. Юнгианцы, таким образом, даже негласно занимаются апологетикой элиты, которая (как и в случае церкви), по их убеждению, производит нечто абсолютно необхо­димое для душевного благополучия «народа».

Антагонистом юнгианцев не в меньшей степени, чем марксизм, выступает психоанализ фрейдовско-лакановского направления. Российский юнгианец Лев Хегай инкриминирует Лауре Малви абсолютизацию скопофилии и нар­циссизма, не без оснований считая их «слишком примитивными рефлексив­ными инструментами для анализа такого сложного предмета, как кино». Хе- гай довольно убедительно возражает, что сегодня, в условиях господства домашнего кинотеатра, говорить об эффекте подглядывания нелепо, хотя коммуникативные и аффективные свойства кинематографа практически не изменились[20].

По мнению юнгианцев, традиционная кинотеория, базирующаяся на по­стулатах структурализма, фрейдизма и марксизма, предлагает «семиотиче­ские и аллегорические интерпретации» фильмов, когда заранее известное означаемое притворяется неизвестным, а исследователь должен его раскрыть. В противоположность этой «герменевтике подозрения», в которой любой знак рассматривается как маска, Дон Фредериксен выдвигает концепцию «герменевтики амплификации», которая наряду с аллегорической и семи­отической экспрессией признает и «реальность символической экспрессии», когда образ подразумевает что-то неизвестное или непостижимое[21].

Возникает соблазн назвать юнгианцев «платониками», особенно если вспомнить, что сам Юнг сравнивал свои архетипы коллективного бессозна­тельного с платоновскими идеями. Эта видимая концептуальная близость ложится в основу изящно выстроенной концепции Николая Хренова, со­гласно которой кинематограф — характерный феномен для возродившейся в ХХ веке идеациональной культуры[22], где художественный образ всегда яв­ляется символом, отсылающим к иной сверхчувственной реальности. Вызы­вая регрессию к пралогическим формам мышления и коллективному бессо­знательному, кино возрождает платоновскую эстетику, основанную на рефе­ренции скорее не к физической реальности, а к первообразам[23] — здесь Хренов отождествляет эйдосы с юнговскими Urbilder. Нельзя не заметить, что редукционистское видение Хреновым платоновской эстетики идет не столько из текстов самого Платона, сколько из популярного неоплатонизма.

Однако с точки зрения самого юнгианства коллективное бессознательное не является некой «второй», параллельной реальностью по отношению к ма­териальному миру, подобно тому как мир идей относится к миру вещей: для Юнга царства воображения и фантазии были частью ткани материального мира[24]. Платоновские идеи, доступные лишь умозрению, схватывающиеся путем напряжения логического мышления, имеют совсем иную модальность и даже иную онтологическую сущность, чем юнговские архетипы, суще­ствующие до всякой символизации и хранимые в темном коллективном бес­сознательном. Путь души к миру идей — это восхождение наверх[25], к коллек­тивному бессознательному — погружение[26]. Но главное отличие в другом: созерцание бегающих по стенке пещеры теней наглухо закрывает для узников ворота истины, в то время как вид столь похожих на них мелькающих образов на киноэкране способствует индивидуации, встрече с Самостью и обретению истинного Я.

Подытоживая, можно констатировать, что юнгианская кинотеория оправ­дывает кинематограф ценой отказа от проблематизации созерцающего субъ­екта и социальной (классовой) детерминированности кинематографической коммуникации, из-за чего она впадает в эпистемологическую наивность и даже мистику. Вменяя основанным на критической теории киноисследова­ниям то, что они заранее знают ответы на все вопросы, юнгианцы сами оце­нивают фильмы исходя из «когерентности» своим шести архетипам[27].

Уклон в популярный неоплатонизм в результате наивного стремления защитить кино как подражательное искусство от провокативных нападок Сократа характерен для интересного диссертационного исследования Тать­яны Постниковой (Левиной), посвященного онтологии кинематографа и проблемам репрезентации реальности[28]. В духе представлений об эйдетичности искусства Цицерона и Плотина[29] Постникова заявляет: «Что призвано делать искусство? Не воспроизводить предмет, а показывать то, чего нет в реальности чувственного познания. Искусство не повторяет, оно идет в от­далении от привычного и ожидаемого. Таким образом, искусство и не должно быть миметическим...»[30]

Принимая как данность существование мира идей, Постникова пытается показать, что несходство платоновской пещеры с кинематографом состоит в том, что узники принимают тени на стене за настоящие вещи, а «для того, чтобы появилось искусство... нужно вообразить нечто, чего нет в реальности», и метафорически «захотеть выйти из пещеры»[31]. Однако у Платона нигде не говорится о том, что у узников не задействуется воображение. Более того, уже здравый смысл подсказывает, что человек скованный и обездвиженный значительно больше нуждается в воображении, чем человек подвижный, сво­бодно перемещающийся по своему усмотрению в пространстве. Феномен кино парадоксален: чтобы захотеть перебраться (лат. trans-scendere) в другую реальность, надо возжелать не движения, а, наоборот, обездвиженности. Пу­тешественники редко бывают киноманами; в качестве курьеза можно приве­сти совет Вернера Херцога начинающим кинематографистам — как можно больше ходить пешком вместо того, чтобы смотреть фильмы. Ведь узники знают, что за пределами пещеры находится другой мир, и пытаются его ре­конструировать в своем воображении.

В целом, пафос стремлений доказать, что платоновская пещера — это не кино, сводится к тому, что тени на стене способствовали духовной слепоте узников, а движущиеся картинки на экране — наоборот, помогают зрителю «совершить прорыв в трансцендентное»[32].

Возможно ли говорить о переносе в другое измерение без уклона в бездо­казательную метафизику и остаться при этом в поле платоновской проблема­тики? Как вообще может строиться рациональное, логически обоснованное объяснение феномена переноса и перехода в параллельный мир? И, наконец, возможно ли «оправдание кинематографа» без редукционизма Платона, но «с платонистских позиций»?

Перед дальнейшими рассуждениями о кино придется сделать небольшое отступление к текстам Платона. Казалось бы, физическая скованность узни­ков пещеры выступает метафорой духовной скованности нашей мысли. Пла­тоновский герой Сократ на первый взгляд — апологет а) логического мышле­ния и б) активного действия: неутомимый борец с умственной инертностью, будоражащий, как овод, самодовольных и невежественных афинян; в качестве главного инструмента использующий диалектику и логику, атрибуты рацио­нального мышления, другими словами — логос.

Помимо знаменитой инвективы подражательному искусству, во многих других диалогах Платона также проводится противопоставление экспертного знания, которым обладает каждый знаток своего дела, и знания «поддель­ного», или иллюзорного, которое демонстрируют поэт, рапсод и софист. Зна­чит ли это точно, что Платон однозначно отстаивает большую ценность пер­вого относительно второго? Отнюдь. Вспомним издевательство над «одой невлюбленным» в «Федре», где ставший одержимым Сократ неожиданно де­монстрирует несвойственное ему пламенное красноречие, а автор диалога не­двусмысленно уподобляет философов поэтам. Более того, Сократ способен убедительно рассуждать о самых разных вещах, в которых он вовсе не яв­ляется специалистом, и оказывается чрезвычайно силен как раз в «искусстве прекословия», в точности как Софист, поносимый в одноименном диалоге Феодором Киренским. Отличие Софиста от Сократа состоит только в том, что Сократ, подобно поэту, способен приходить в состояние исступления, а Софист обязан своим мастерством только умению и... рациональности. Со­крат «с тылу», подобно «лисе Архилоха», овладевает «специалистским» зна­нием, для которого нормальным людям нужны годы тяжелых тренировок, а сходный с ним по своей сущности поэт оказывается, таким образом, оправ­данным. По логике Платона получается, что Сократ, поэт или рапсод стано­вятся «божественными» вовсе не активным самоутверждением, а, наоборот, позволяя богам и музам овладеть собой (своим сознанием)[33].

Пассивность, или, иными словами, подчиненность и покорность (лат. sub- jectus — лежащий внизу, подчиненный, покоренный), у Платона становится причиной катарсиса и даже гедонистическим фактором: сначала Сократ пас­сивно подчиняется собеседнику, лукаво подделывается под него, а потом хитро подчиняет его самого с помощью майевтики, этакого «диалектического айкидо». В конце эленктических диалогов Сократ, его антагонист и читатель от разрядки напряжения испытывают почти чувственное удовлетворение.

В кино мы видим чистейший пример этого парадокса активной пассивно­сти: «Именно необходимость подчинения не зависящим от него условиям и составляет скрытое желание всякого человека, идущего в кино, — пишет Ни­колай Изволов. — Важнейшим фактором здесь выступает механичность ки­нематографа, противоположная естественности, или органичности, челове­ческих контактов с природой и культурой...»[34]

Узники пещеры, когда их отпускают на волю, мучительно осваивают но­вую реальность и хотят вернуться обратно в пещеру. Несомненно, они при­вязались к мелькающим теням, а их обездвиженность не только причиняла им мучения, но и способствовала тому, что в результате они нашли свою зону удовольствия: завораживающее зрелище объектов, которые одновременно присутствуют и являются недоступными. Эдгар Морен в своей интересней­шей теории кино, разработанной задолго до «лакановского переворота», объ­ясняет переход-перенос в иную реальность сочетанием обездвиженности зри­теля с подвижной картинкой: «Отсутствие или атрофия моторной, практи­ческой или активной партиципации... тесно связаны с психической и аффек­тивной партиципацией. Партиципация зрителя, не имея возможности выразиться в действиях, становится внутренней, ощущаемой. Кинестезия зрелища поглощается коенестезией зрителя, то есть его субъективностью, и влечет за собой проекции-идентификации. Соответственно, пассивность зри­теля, его беспомощность ставят его в положение регрессии»[35].

Кристиан Метц добавляет к этому феномен двойной веры зрителя и об­условленный ею феномен нехватки: «Очевидно, что диегетическая иллюзия не обманывает зрителей, что они хорошо "знают", что экран не представляет ничего, кроме вымысла, но для "правильного" развертывания зрелища чрез­вычайно важно, чтобы эта уловка соблюдалась (в противном случае фильм кажется "плохо сделанным"). Любой зритель скажет вам, что он "в это не ве­рит", но все происходит так, как если бы и в самом деле существовал кто-то, кого обманывают, кто действительно "верит в это". Этот доверчивый зри­тель, конечно, есть другая половина нас самих, он скрывается под зрителем, который не верит.»[36] «По сути, именно впечатление реальности и соответ­ственно возможность достижения определенного аффективного удовлетво­рения через диегесис предполагают начало регредиентности, поскольку это впечатление есть не что иное, как общая тенденция. воспринимать как под­линное и внешнее события и персонажи (вымысла), а не образы и звуки, при­надлежащие кинематографическому процессу.»[37] Таким образом, зритель- узник бессознательно верит не в реальность самих присутствующих теней, а в реальность воображаемую, к которой эти тени отсылают (и которая отнюдь не тождественна реальности физической — «утварь, сделанная из дерева и камня», актеры в декорациях и т.д.). «Чтобы понять фильм вообще, необхо­димо, чтобы я воспринимал сфотографированный объект как отсутствующий, его фотографию как присутствующую, а присутствие этого отсутствия объ­екта как означающее», — объясняет Кристиан Метц феномен любви к кино[38].

Итак, любовь, желание вызывается отсутствием объекта, или, другими (ла- кановскими) словами, нехваткой. А теперь вспомним, как определял желание Платон. Эрота отождествляют с «желанием вообще» не все участники «Пира», а лишь Сократ, который выделяет его свойства и метафорически переносит их на самые разные сферы жизни. «А может быть, — спросил Сократ, — это не просто видимость, а непреложное правило, что вожделение вызывает то, чего недостает, а не то, в чем нет недостатка?»[39] Если же сильный желает быть силь­ным, а здоровый — здоровым, это значит лишь то, что они желают иметь эти качества в будущем. «Итак, во-первых, любовь — это всегда любовь к кому-то или чему-то, а во-вторых, предметом ее является то, в чем испытываешь нужду, не так ли?»[40] По логике Сократа выходит, что Эрот лишен красоты и нуждается в ней и представляет собой любовь к прекрасному. Он находится также посередине между мудростью и невежеством — ведь тот, кто мудр (то есть боги), к мудрости и не стремится[41]. Таким образом, Эрот — это энергия, способствующая порождению, то есть переходу из небытия в бытие. «Мы про­сто берем одну какую-нибудь разновидность любви и, закрепляя за ней назва­ние общего понятия, именуем любовью только ее, а другие разновидности на­зываем иначе.. Все, что вызывает переход из небытия в бытие, — творчество, и, следовательно, создание любых произведений искусства и ремесла можно назвать творчеством, а всех создателей — их творцами», — говорит Диотима[42]. Вот и дополнительное подтверждение тому, что Сократ, который в «Пире» почти отождествляется с Эротом, близок по своей природе поэту и художнику.

Философ — это тот, кому не хватает мудрости, философия — ее желание. Сам механизм кино, основанный на отсутствии-нехватке предмета изобра­жения, делает кино машиной по производству желания. Только вот какой у этого желания объект?

Гэйлин Стадлар в работе «Мазохизм и перверсивные наслаждения кине­матографа» критикует раннюю лакановскую кинотеорию (Л. Малви и др.) за смешивание желания вообще и желания власти[43], в котором сказалась «фукольтизация Лакана». Для Стадлар отождествлять желание и власть и видеть в желании только активный процесс означает упустить гораздо более ради­кальный вид желания — желание подчиниться Другому. Хотя объект вызы­вает желание, субъект на самом деле получает наслаждение не от его дости­жения, а, наоборот, от того, что не может его достичь.

Американский киновед-лаканианец Тодд Макгоуэн в этой связи пишет, что «желание мотивировано загадочным объектом, который оно кладет в ос­нову Другого, но относится к этому объекту (лакановский "объект а") так, что в объекте сохраняется тайна. Следовательно, объект а — это невозможный объект: чтобы существовать, он должен был быть известным и одновременно неизвестным. Субъект определяет объект а как точку тайного наслаждения Другого... Сколько бы мы ни получали власти, нам всегда будет чего-то не­доставать — и это что-то и есть объект а... Мотором желания выступает мни­мое наслаждение Другого, а не власть»[44].

По Макгоуэну, ранние лаканианцы ошибочно приписывали взгляд субъ­екту-зрителю, тогда как сам Лакан описывал взгляд как нечто, находимое субъектом в самом объекте[45]. В качестве объекта взгляд визуально инициирует наше желание, и, как говорит Лакан в XI семинаре, «объект а в поле визуального — это взгляд»[46]. Широко известен рассказ Лакана про мальчика, на ко­торого смотрит банка. Можно подумать, что Другой — это некая проекция, ко­торую субъект выносит вовне и которая смотрит на него со стороны, делая его объектом взгляда. Именно так считает Эдгар Морен: «Психологическое виде­ние кажется ведомым неким глазом, едва не отрывающимся от тела, вынесен­ным наподобие стебля вовне, движущимся, вращающимся, как бы оторванным и вместе с тем связанным с ним. Все происходит так, как если бы иное "я", ре­гистратор и носитель психологического видения, освободилось, вырвалось за пределы окулярного зрения, за пределы нашего материального существа. Все происходит так, как если бы это ego alter обладало способностью ко внешнему взгляду, который видит нас с головы до ног с расстояния нескольких метров»[47]. Однако у Морена вынесенный вовне взгляд обладает позитивной сущ­ностью, в то время как у Лакана взгляд, отождествляемый с объектом а, — это лакуна в нашем визуальном поле[48]. В теории Морена, обходящей стороной про­блему нехватки, не находится места платоновско-лакановской теме неустан­ного и, по сути, тщетного преследования воображением объекта желания, ко­торая довольно убедительно объясняет завороженность, вызываемую кинематографом. С точки зрения современной лакановской кинотеории в ки­нематографической коммуникации происходит постоянный процесс взаимо­переноса между «влюбленным» (epaoxeg) и «любимцем» (epwmЈvog), но эти роли не распределяются строго между киноэкраном и зрителем: участники коммуникации оказываются попеременно то в одной, то в другой позиции.

Применение теории взгляда к кино позволило отойти от идеологической критики, но в то же время не впасть в наивный дуализм. Кто сказал, что идео­логически предубежденный взгляд нам навязывается только кино, а в обычной жизни мы от него свободны? Для по-настоящему психоаналитической теории кино критическая дистанция, обязательная для ранней лаканианской кино­критики, — это лишь «еще один способ избежать взгляда реального. Вместо того чтобы импортировать в кино из нашей бытовой жизни сознательную реф­лексию с целью расколдовывания его завораживающих чар, нам следует экс­портировать "открытость взгляду" из нашего переживания кино в нашу повсе­дневность»[49]. В итоге мы получаем не что иное, как оправдание кино. В знаменитой книге Славоя Жижека и его коллег по люблянской школе «То, что вы хотели знать о Лакане, но боялись спросить у Хичкока»[50] Альфред Хич­кок выступает не просто пассивным объектом теоретических экзерсисов, а «философом взгляда» и «философом желания» в не меньшей степени, чем Ла­кан. Происходит характерно платоновское сближение художника и философа.

 

* * *

Итак, мы видим, что с течением времени проблематика желания постепенно вытесняет проблематику дуализма вещей и идей. Это не значит, что метафора пещеры теряет свою актуальность применительно к кино: узники в пещере обладают желанием и воображением, и тени на них как бы сами смотрят. В за­ключение можно суммировать основные принципы «платоновского направ­ления» в теории кино: идентифицироваться, подчиниться, регрессировать и перенестись. Это направление развивается от осуждения кино как подража­тельного искусства, искажающего восприятие действительности, к его оправ­данию как механизма, проясняющего нам наши взаимоотношения с окружаю­щим миром и побуждающего нас понять нашу природу желающих субъектов.

 

________________________________________

 

1) Ландри Л. Формирование чувствительности // Из исто­рии французской киномысли: Немое кино 1911 — 1933 гг./ Сост. М.Б. Ямпольский. Пер. с фр. Предисл. С. Юткевича. М.: Искусство, 1988. С. 173.

2) Маклюэн Г. Маршалл. Понимание медиа: внешние расшире­ния человека / Пер. В.Г. Николаева. М., 2003. С. 325. Мак­люэн цитирует начало 6-й части поэмы Йейтса «Among School Children», где действительно упоминается Платон, так, словно речь идет о кино. Однако о кино ни там, ни в остальных опубликованных произведениях ирландского поэта вообще не упоминается (автор получил эту информа­цию от Ксении Голубович, принимавшей активное участие в издании многих произведений Йейтса на русском языке).

3) Платон. Государство. Книга Х, 606 b // Платон: В 3 т. Сочи­нения. Т. 1, часть 1. М., 1971. С. 437 (курсив мой. — АЯ.-Г). «...Мы — даже лучшие из нас, — слушая, как Гомер или кто иной из творцов трагедий изображает кого-либо из героев охваченным скорбью и произносящим длиннейшую речь, полную сетований, а других заставляет петь и в отчаянии бить себя в грудь, испытываем, как тебе известно, удоволь­ствие и, поддавшись этому впечатлению, следим за пережи­ваниями героя, страдая с ним и принимая все это всерьез. Мы хвалим и считаем хорошим того поэта, который на­строит нас по возможности именно так. <...> Так хорошо ли обстоит дело с этой похвалой, когда зрелище человека, каким не хотелось бы быть и каким быть считалось бы даже постыдным, почему-то не вызывает отвращения, а достав­ляет удовольствие и восхваляется?» (Там же. С. 436).

4) Платон. Государство. Книга Х, 598 b // Там же. С. 425.

5) Там же. С. 432

6) Брехт Б. Критика вживания в образ (критика «Поэтики» Аристотеля) // Брехт Б. О театре: В 5 т. Т. 5/2. М., 1965. С. 79.

7) Там же. С. 80—81.

8) «С помощью художественного внушения, которое оно умеет использовать, искусство придает самым вздорным утверждениям о человеческих отношениях видимость ис­тины» (Брехт Б. Об экспериментальном театре // Брехт Б. О театре. Т. 5/2. С. 95—96).

9) Барт Р. Мифологии. М., 1996. С. 255.

10) Там же. С. 248.

11) Там же. С. 254 (курсив везде мой. — А.Я.-Г.).

12) «...Потому-то бог и отнимает у них рассудок и делает их своими слугами, вещателями и божественными прорица­телями, чтобы мы, слушатели, знали, что это не они, у кого и рассудка-то нет, говорят такие ценные вещи, а говорит сам бог и через них подает нам голос» (Платон. Ион. 534 d).

13) Как пишет американский киновед Пола Мерфи, это было вызвано тем, что уже Луи Альтюссер, пытаясь отойти от слишком примитивной модели базиса и надстройки, за­имствовал для своей неомарксисткой теории термин Жака Лакана «предетерминация». См.: Murphey P. Psychoanalysis and Film Theory: «A New Kind of Mirror» // Kritikos. an in­ternational and interdisciplinary journal of postmodern cultu­ral sound, text and image. Volume 2. February 2005 (http:// intertheory.org/psychoanalysis.htm).

14) Малви Л. Визуальное удовольствие и нарративный кине­матограф // Антология гендерной теории. Минск: Пропи­леи, 2000. С. 281.

15) BaudryJ.-L. Ideological Effects of the Basic Cinematographic Apparatus / Trans. Alan Williams // Film Quarterly. Winter, 1974—1975. Vol. 28. №. 2 P. 39—47.

16) Ibid. P. 44—45.

17) В последнее время после долгих лет затишья юнгианское направление в теории кино заметно активизировалось, о чем свидетельствуют многочисленные публикации. Среди них: Jung & film: post-Jungian takes on the moving image / Ed. by Christopher Hauke, Ian Aliste. Routledge, 2001; Jung and Film II: The Return. Further Post-Jungian Takes on the Moving Image / Ed. By Christopher Hauke & Luke Hockley. Routledge, 2011; Singh G. Film After Jung. Post-Jungian Ap­proaches to Film Theory. Routledge, 2009.

18) ON-IMAGO DEI: юнгианская психология и образ души в современном кино // Кино и глубинная психология. М., 2010. С. 75.

19) Там же.

20) Хегай Л. Психоанализ / кино. Юнгианский комментарий на работу Лауры Малви «Визуальное удовольствие и нар­ративный кинематограф» // Кино и глубинная психоло­гия. С. 283—284.

21) Фредериксен Д. Что может дать юнгианское киноведение? // Кино и глубинная психология. С. 31—32. Фредериксен счи­тает, что знак — ключевое понятие для Фрейда, а символ — для Юнга, а также подчеркивает принципиальную разницу в трактовке «символического» у Юнга и Лакана.

22) Н. Хренов опирается на теорию культурных циклов Питирима Сорокина.

23) Хренов Н.А. Образы «Великого разрыва». Кино в кон­тексте смены культурных циклов. М., 2008. С. 78—81.

24) В большей степени юнгианцев можно назвать аристотелианцами, поскольку в зрелищном искусстве они видят психотерапевтические функции и считают, что его нарративы должны основываться на архетипах (Аристотель же, как известно, призывал трагических поэтов использовать мифологические сюжеты).

25) «Область, охватываемая зрением, подобна тюремному жи­лищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вы­шине, — это подъем души в область умопостигаемого» (Платон. Государство. Книга VII, 517 b).

26) Юнг приводит архетипический образ — погружение в озе­ро. См.: Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессозна­тельного / Вступ. статья, пер. и примеч. А. Руткевича // Вопросы философии. 1988. № 1. С. 124—151.

27) Конфорти М. Архетипы, когерентность и кино // Кино и глубинная психология. М., 2010. С. 57—73.

28) Постникова Т.В. Антропология киноискусства: философ­ский анализ проблемы репрезентации реальности. Дис. ... канд. филос. наук. М., 2007.

29) Понятие идеи у Цицерона и Плотина призвано «доказать принципиальную независимость... художественного гения от внешнего опыта», — пишет Эрвин Панофски. «Радикальный разрыв с Платоном мы уже видим у Цицерона, у которого художник уже не репродуктор действительности, а творец. <...> Плотин пытался обосновать не миметическое, а пойе- тическое и эвретическое понимание искусства» (Паноф­ски Э. IDEA: К истории понятия в теориях искусства от ан­тичности до классицизма. СПб.: Аксиома, 1999. С. 55, 26, 30).

30) Постникова Т.В. Онтология кино: мимесис и симулякр // Молодой ученый. Чита: Издательство «Молодой уче­ный», 2009. № 12. С. 208—214.

31) Постникова Т.В. Онтология кино... С. 13.

32) Там же. С. 12.

33) Немецкий философ Михаэль Зукале приводит много при­меров из платоновских диалогов, где Сократ подчеркивает, что мир разума и мир чувств находятся на разных полюсах, не имея друг с другом вообще никаких точек соприкосно­вения. Как видим, это оказывается не более чем хитрой уловкой, призванной проверить читателя. См.: Sukale M. Die bewegte Vernunft. Das Zusammenspiel von Rationalitat und Emotion // Rationalitat und Emotionalitat / Hrsg. von Heinrich Ganthaler, Otto Neumaier, Gerhard Zecha. Wien: LIT Verlag, 2009. S. 21—52.

34) Изволов Н. Феномен кино: история и теория. М., 2005. С. 20.

35) Морен Э. Кино, или Воображаемый человек (фраг­менты) / Пер. М.Б. Ямпольского // Киноведческие за­писки. М., 1995. № 25. С. 193—203.

36) Метц К. Воображаемое означающее. Психоанализ и кино. СПб., 2010. С. 105.

37) Там же. С. 140.

38) Метц К. Воображаемое означающее. Психоанализ и кино. С. 88—89 (курсив мой. — А.Я.-Г.).

39) Платон. Пир. 200 b.

40) Там же. 200 e.

41) Там же. 204 b.

42) Там же. 205 b-c.

43) Studlar G. Masochism and the Perverse Pleasures of the Ci­nema // Quarterly Review of Film Studies. Vol. 9. Issue 4. 1984. P. 267—282.

44) McGowan T. The Real Gaze: Film Theory after Lacan. State University of New York, 2007. P. 10 (перевод мой. — АЯ.-Г).

45) Об объекте-взгляде в лакановском анализе кинемато­графа см., например: Бьянки П. Театр без зрителей: за­метки о материализме кинообразов / Пер. с англ. С. Ерма­кова // НЛО. 2011. № 109. — Примеч. ред.

46) McGowan T. The Real Gaze: Film Theory after Lacan. P. 5—6.

47) Морен Э. Указ. соч. (курсив мой. — АЯ.-Г.).

48) McGowan T. Op. cit. P. 11.

49) Ibid. P. 15.

50) Жижек С. То, что вы хотели знать о Лакане, но боялись спросить у Хичкока. М.: Логос, 2004.

 

 

Аллегория пещеры - Allegory of the cave

Аллегория Платона

Аллегория пещеры или пещеры Платона , является аллегорией , представленный греческий философ Платон в своей работе Республики (514а-520а) , чтобы сравнить «эффект образования ( παιδεία ) и отсутствие его на нашей природе ». Он написан как диалог между братом Платона Главконом и его наставником Сократом , рассказанный последним. Аллегория представлена ​​после аналогии с солнцем (508b – 509c) и аналогии с разделенной линией (509d – 511e).

В этой аллегории Сократ описывает группу людей, которые всю жизнь жили прикованными к стене пещеры, лицом к глухой стене. Люди наблюдают за тенями, проецируемыми на стену от объектов, проходящих перед огнем позади них, и дают имена этим теням. Тени - это реальность заключенных, но не точное отображение реального мира. Существуют три более высоких уровня: естественные науки ; математика , геометрия и дедуктивная логика ; и теория форм .

Сократ объясняет, что философ подобен заключенному, который выходит из пещеры и приходит к пониманию того, что тени на стене на самом деле вовсе не реальность. Философ стремится понять и воспринять высшие уровни реальности. Однако другие обитатели пещеры даже не желают покидать свою тюрьму, потому что они не знают лучшей жизни.

Сократ отмечает, что эту аллегорию можно связать с предыдущими писаниями, а именно с аналогией с солнцем и аналогией с разделенной линией .

Резюме

Аллегория пещеры. Слева (сверху вниз): солнце; натуральные вещи; отражения природных вещей; Пожар; искусственные предметы; тени искусственных предметов; Уровень аллегории.
Справа (сверху вниз): «Хорошая» идея, Идеи, Математические объекты, Свет, Существа и объекты, Изображение, аналогия с солнцем и аналогия с разделенной линией .

Заключение в пещере

Платон начинает с того, что Сократ просит Главкона представить себе пещеру, в которой люди были заключены в тюрьму с детства, но не с рождения. Этих заключенных сковывают цепями так, чтобы их ноги и шеи были зафиксированы, заставляя их смотреть на стену перед ними и не смотреть по сторонам на пещеру, друг друга или себя (514a – b). Позади заключенных - огонь, а между огнем и заключенными - приподнятый переход с низкой стеной, за которым проходят люди, неся предметы или марионетки «людей и других живых существ» (514b). Люди ходят за стеной, чтобы их тела не отбрасывали тени для заключенных, а предметы, которые они несут, делают («точно так же, как у кукольных шоуменов есть экраны перед ними, на которых они работают со своими марионетками» (514a)). Заключенные не могут видеть ничего из того, что происходит позади них, они могут видеть только тени, отбрасываемые на стену пещеры перед собой. Звуки говорящих людей эхом разносятся от стен, и заключенные считают, что эти звуки исходят из теней (514c).

Сократ предполагает, что тени - реальность для заключенных, потому что они никогда не видели ничего другого; они не осознают, что то, что они видят, - это тени объектов перед огнем, не говоря уже о том, что эти объекты вдохновлены реальными вещами за пределами пещеры, которых они не видят (514b – 515a).

Огонь, или рукотворный свет, и куклы, используемые для создания теней, созданы художниками. Платон, однако, указывает, что огонь - это также политическая доктрина, которой учат в национальном государстве. Художники используют свет и тень, чтобы преподавать доминирующие доктрины времени и места.

Кроме того, немногие люди когда-либо выберутся из пещеры. Это непростая задача, и только настоящий философ с десятилетиями подготовки сможет покинуть пещеру по крутому склону. Большинство людей будут жить на дне пещеры, и некоторые из них будут главными художниками, проецирующими тени с использованием искусственного света.

Выезд из пещеры

Затем Платон предполагает, что один заключенный освобожден. Этот заключенный оглядывался и видел огонь. Свет причинял боль его глазам и мешал ему видеть объекты, отбрасывающие тени. Если бы ему сказали, что то, что он видит, реально, а не другую версию реальности, которую он видит на стене, он бы не поверил. В своей боли, продолжает Платон, освобожденный пленник отворачивался и бежал назад к тому, к чему он привык (то есть к теням переносимых предметов). Он пишет: «... это повредило бы его глазам, и он сбежал бы, отвернувшись к вещам, на которые он мог смотреть, и это, как он считал, было более ясным, чем то, что ему показывали».

Платон продолжает: «Предположим ... что кто-то должен тащить его ... силой, вверх по крутому подъему, по крутому пути вверх, и никогда не останавливаться, пока он не сможет вытащить его на свет солнца». Заключенный будет сердиться и страдать от боли, и это только усугубится, когда сияющий свет солнца затмит его глаза и ослепнет.

«Постепенно его глаза привыкают к солнечному свету. Сначала он может видеть только тени. Постепенно он может видеть отражения людей и предметов в воде, а затем видеть самих людей и предметы. В конце концов, он может смотреть на них. звезды и луна ночью, пока, наконец, он не сможет взглянуть на само солнце (516a) ». Только после того, как он сможет смотреть прямо на солнце, «он сможет рассуждать о нем» и о том, что это такое (516b). (См. Также платоновскую аналогию солнца , которая встречается ближе к концу «Республики» , книга VI.)

Вернуться в пещеру

Платон продолжает, говоря, что освобожденный заключенный будет думать, что мир за пределами пещеры превосходит мир, который он испытал в пещере, и пытается поделиться этим с заключенными, оставшимися в пещере, пытаясь привести их в путешествие, которое он только что пережил; «он благословит себя за перемену и пожалеет [других заключенных]» и захочет вывести своих товарищей по пещерным обитателям из пещеры на солнечный свет (516c).

Вернувшийся пленник, глаза которого привыкли к солнечному свету, будет слепым, когда снова войдет в пещеру, точно так же, как он был, когда он впервые оказался на солнце (516e). Заключенные, согласно Платону, могли сделать вывод из слепоты возвращающегося человека, что выход из пещеры причинил ему вред, и что они не должны предпринимать подобное путешествие. Платон заключает, что пленники, если бы они были в состоянии, протянули руку и убили любого, кто попытается вытащить их из пещеры (517a).

Символизм

Аллегория содержит множество форм символизма, используемых для наставления читателя о природе восприятия. Пещера представляет собой поверхностную физическую реальность. Это также представляет собой невежество, поскольку живущие в пещере люди принимают то, что видят за чистую монету. Невежество также представлено тьмой, которая их охватывает, потому что они не могут знать истинные объекты, образующие тени, что заставляет их поверить в то, что тени являются истинными формами объектов. Цепи, которые не позволяют заключенным покинуть пещеру, представляют собой ловушку невежества, поскольку цепи мешают им узнать правду. Тени, отбрасываемые на стены пещеры, представляют собой поверхностную правду, иллюзию, которую заключенные видят в пещере. Освобожденный узник представляет тех, кто понимает, что физический мир - это лишь тень истины, а солнце, которое светит в глаза заключенным, представляет высшую истину идей. Свет также олицетворяет мудрость, так как даже ничтожный свет, проникающий в пещеру, позволяет заключенным узнавать формы.

Темы аллегории, появляющиеся в других произведениях Платона

Аллегория, вероятно, связана с платоновской теорией форм , согласно которой «Формы» (или « Идеи »), а не материальный мир, известный нам через ощущения, обладают высшим и наиболее фундаментальным видом реальности. Знание форм составляет настоящее знание или то, что Сократ считает «добром». Сократ сообщает Главкону, что самые выдающиеся люди должны следовать высшему из всех занятий, а именно видеть Добро. Однако те, кто поднялся на этот высший уровень, не должны оставаться там, а должны вернуться в пещеру и жить с заключенными, разделяя их труд и почести.

Платоновский « Федон» содержит образы, подобные образу аллегории пещеры; философ признает, что до философии его душа была «настоящим узником, привязанным к его телу ... и что вместо того, чтобы исследовать реальность самой себя и самой себя, он вынужден всматриваться через решетку тюрьмы».

Научная дискуссия

Ученые обсуждают возможные интерпретации аллегории пещеры, рассматривая ее либо с эпистемологической точки зрения, основанной на изучении того, как Платон считает, что мы приходим к познанию, либо через призму политической ( politeia ) точки зрения . Большая часть исследований аллегории находится между этими двумя точками зрения, а некоторые полностью независимы ни от одной из них. Наиболее часто обсуждаются эпистемологические и политические взгляды Ричарда Льюиса Неттлшипа и Фергюсона соответственно. Нетлшип интерпретирует аллегорию пещеры как образец нашей врожденной интеллектуальной неспособности, чтобы противопоставить наше меньшее понимание пониманию философа, а также аллегорию о людях, которые не могут или не хотят искать истину и мудрость. [A] Фергюсон, с другой стороны, основывает свою интерпретацию аллегории на утверждении, что пещера является аллегорией человеческой природы и что она символизирует оппозицию между философом и коррупцией преобладающего политического состояния.

Однако внутри этих соответствующих лагерей мысли возникли разногласия. Большая часть современных научных дебатов вокруг аллегории возникла в результате исследования Мартином Хайдеггером аллегории и философии в целом через призму человеческой свободы в его книге «Сущность человеческой свободы: введение в философию и сущность человеческого». Истина: Об аллегории пещеры Платона и Теэтете . В ответ Ханна Арендт , сторонница политической интерпретации аллегории, предполагает, что через аллегорию Платон «хотел применить свою собственную теорию идей к политике». Напротив, Хайдеггер утверждает, что сущность истины - это способ бытия, а не объект. Арендт раскритиковала интерпретацию аллегории Хайдеггером, написав, что «Хайдеггер… неправильно использует сравнение с пещерой для интерпретации и« критики »теории идей Платона».

Различные ученые также обсуждают возможность связи между работой в аллегории и пещере и работой Платона, рассматривая аналогию разделенной линии и аналогию с солнцем . Разделенная линия - это теория, представленная нам в работе Платона « Республика» . Это отображается в диалоге между Сократом и Главконом. В котором они исследуют возможность видимого и понятного мира. С видимым миром, состоящим из таких предметов, как тени и отражения (отображается как AB), затем поднимается до самого физического предмета (отображается как BC), в то время как понятный мир состоит из математических рассуждений (отображается на компакт-диске) и философского понимания (отображается DE) . Многие видят в этом объяснение того, как заключенный в аллегории пещеры проходит свое путешествие. Сначала в видимом мире с тенями, например, на стене. Сократ предполагает, что тени - реальность для заключенных, потому что они никогда не видели ничего другого; они не осознают, что то, что они видят, - это тени объектов перед огнем, не говоря уже о том, что эти объекты вдохновлены реальными вещами за пределами пещеры, которые они не видят, а затем реализацией физического с пониманием таких понятий, как дерево отделено от своей тени. Он входит в понятный мир, когда заключенный смотрит на солнце.

Разделенная линия - ( AC ) обычно рассматривается как представляющая видимый мир, а ( CE ) как представляющая понятный мир.

Аналогия с Солнцем относится к моменту из шестой книги, в котором Сократ после того, как Главкон убедил его дать определение добродетели, предлагает вместо этого аналогию через «дитя доброты». Сократ раскрывает это «дитя добра» как солнце, предполагая, что, как солнце освещает своим светом, наделяя способностью видеть и быть видимым глазом, так и идея добра освещает постижимое истиной, что приводит некоторых ученых. верить, что это образует связь солнца и постижимого мира в царстве аллегории пещеры.

Влияние

Темы и образы пещеры Платона появились в западной мысли и культуре. Вот некоторые примеры:

  • Фрэнсис Бэкон использовал термин «Идолы пещеры» для обозначения ошибок разума, возникающих из идиосинкразических предубеждений и озабоченностей отдельных людей.
  • Томас Браун в своей беседе 1658 года « Погребение в урне» заявил: «Диалог между двумя младенцами в утробе относительно состояния этого мира может прекрасно проиллюстрировать наше незнание следующего мира, о котором, как мне кажется, мы все еще рассуждаем в Plato denne и являемся лишь зарождающимися философами» .
  • Книга биолога-эволюциониста Джереми Гриффита « Виды в отрицании» включает главу «Расшифровка аллегории пещеры Платона».
  • Фильмы «Конформист» , «Матрица» , « Куб» , « Темный город» , «Шоу Трумэна» , « Мы» и « Город углей» моделируют аллегорию Платона о пещере.
  • В фильме « После тьмы» 2013 года есть отрывок, в котором г-н Зимит сравнивает жизнь Джеймса с «Аллегорией пещеры». Этот отрывок в фильме находится в 1:05:36 - 1:07:00, а также есть саундтрек под названием "Plato's Cave" на альбоме OST .
  • В пещере на Хосе Сарамаго достигает высшей точки открытия пещеры Платона под центр «огромного комплекса сплавления функций из офисной башни, торгового центра и кондоминиума.»
  • Эмма Донохью признает влияние аллегории Платона о пещере на ее роман « Комната» .
  • Роман Рэя Брэдбери « 451 градус по Фаренгейту» исследует темы реальности и восприятия, также исследованные в аллегории Платона о пещере, а Брэдбери ссылается на работы Платона в романе.
  • Роман Хосе Карлоса Сомосы « Афинские убийства» представлен как загадка убийства, но содержит много ссылок на философию Платона, включая аллегорию пещеры.
  • Писатель Джеймс Райх утверждает, что фильм Николаса Рэя « Бунтарь без причины» с Джеймсом Дином , Натали Вуд и Салом Минео в главных ролях в роли Джона «Платона» Кроуфорда находится под влиянием аллегории пещеры и воплощает ее в жизнь.
  • В эпизоде ​​телешоу « Легион» , озаглавленном « Глава 16 », рассказчик использует «Пещеру Платона», чтобы объяснить «самое тревожное заблуждение из всех» - нарциссизм .
  • В новелле Герберта Уэллса « Страна слепых» есть похожая ситуация «Возвращение в пещеру», когда человек случайно обнаруживает деревню слепых и пытается объяснить, как он может «видеть», но его высмеивают и смеются. в.
  • Постапокалиптический роман Дэниела Ф. Галуи « Темная вселенная» описывает Выживших, которые живут под землей в полной темноте, используя эхолокацию для навигации. Появляется другая раса людей, которые могут видеть с помощью инфракрасного излучения .
  • В романах К.С. Льюиса « Серебряное кресло» и «Последняя битва» упоминаются идеи и образы Пещеры. В первом случае в главе 12 Ведьма отвергает идею большей реальности за пределами ее подземного мира. В «Последней битве» большинство персонажей узнают, что известная им Нарния - всего лишь «тень» настоящей Нарнии. Лорд Дигори говорит в главе 15: «Это все у Платона, все у Платона ...»
  • В 1-м эпизоде ​​2-го эпизода каталонского телесериала Мерли 2015 года под названием «Платон» школьный учитель философии демонстрирует аллегорию с использованием предметов домашнего обихода невербальному ученику, страдающему агорафобией, и дает ему обещание: «Я вытащить тебя из пещеры ".

Смотрите также

Рекомендации

Библиография

[A] Неттлшип, Ричард Льюис (1955). «Глава 4 - Четыре стадии интеллекта» . Лекции о Республике Платона (2-е изд.). Лондон: Macmillan & Co.

дальнейшее чтение

Ниже приводится список дополнительной научной литературы по аллегории пещеры, которая включает статьи с эпистемологической , политической, альтернативной и независимой точки зрения на эту аллегорию:

Внешние ссылки

Платон образы пещеры — Zonare.ru

Билет 6. Платон: символ пещеры 4971

Всю свою иерархию знания Платон представил в знаменитом образе пещеры в начале седьмой книги «Государства». В этом отрывке Сократ беседует с Главконом, братом Платона, также философом.

Первоначально человек, чуждый наукам и философии, подобен узнику, который всю жизнь пребывает в пещере. Он сидит в одном положении и смотрит на стену пещеры, повернуть голову не может – ему мешают оковы. Над ним в пещере горит очаг, чуть ниже очага располагается дорога, по которой какие-то люди проносят предметы, тени которых он и видит первоначально на стене. Обо всём этом он не знает, видя только тени. Для него истина — тень и образы. Если он сможет освободиться от оков и оглядеться вокруг, он поймет, что его прежняя истина есть только отображение настоящих вещей и огня, светящего в пещере. Тогда от иллюзий человек переходит к тому знанию, которое дают науки о чувственном мире, он учится видеть естественные вещи и солнце, природный очаг пещеры. Но при этом ученый-естествоиспытатель не выходит за пределы пещеры, за пределы мнения и веры, ему чуждо понимание истинных причин происходящего в пещере. Он сможет его достичь только тогда, когда он, покинув пещеру, выйдет к настоящим вещам и настоящему солнцу, освещающему их. Тогда он доходит до подлинной реальности. Однако он не может сразу устремить свой взор к солнцу, т. е. постигнуть истинную причину бытия и знания, он должен приучить свои глаза к его свету, взирая на его отражения в воде, на звезды и предметы. Это область математического рассудка. Платон видит в математическом знании не самостоятельную ценность, но лишь инструмент для приучения души к истинному знанию, уже не опирающемуся на чувственные образы. Поясняя педагогическое значение математических наук, Платон выстраивает такую последовательность математического обучения, которое постепенно должно освободить душу от «ила» чувственности. Ряд построен по убыванию чувственно-конкретного в математическом знании: музыка, астрономия, стереометрия, планиметрия, арифметика. И только после длительного привыкания посредством математического знания человек может устремить свой взор к истинному солнцу и постигнуть «беспредпосылочное начало», двигаясь в чистых понятиях.

Толкование символов в мифе:

1. Пещера – чувственный мир, в котором живут люди. Они наивно полагают, что могут познать этот мир лишь благодаря органам чувств, однако это лишь кажимость. Кажимость – философская категория, которая означает превратное определение истинного бытия, основанное на внешнем (чувственно воспринимаемом) явлении предмета познания.

3. Утварь, статуи и изображения из камня и дерева – чувственно воспринимаемые вещи.

4. Небольшая каменная стена, ширма – грань, разделяющая два рода бытия. По Платону есть два вида бытия: мир духовных сущностей или «мир идей» (истинное бытие) и «мир вещей» (бытие чувственное).

5. Всё, что вне пещеры – истинное бытие, которое ведет к идеям.

6. Солнце – идея блага. Благо станет доступно только тому, кто вырвется из плена чувственного мира. Благо доступно только мысли. Человек, который вырвался из плена – философ.

Миф также символизирует ступени познания:

1. Чувственно-воспринимаемое делится на два рода — сами предметы и их тени и изображения. С первым родом соотносится вера, со вторым — уподобление. Под верой имеется в виду способность обладать непосредственным опытом. Взятые вместе, эти способности составляют мнение. Мнение не есть знание в подлинном смысле этого слова, поскольку касается изменчивых предметов, а также их изображений. Созерцание теней – «уподобление». Созерцание статуй и прочего — верования, от которых мы переходим к пониманию предметов как таковых и к образу солнца, сначала опосредованно, потом непосредственно.

2. Длительное привыкание — прозрение, постепенное движение к чистой мудрости. Процесс достижения умом мира идей.

3. Созерцание Солнца — чистое созерцание, чистая мудрость, усмотрение разумом мира идей непосредственным образом. По Платону, ноэзис – высшая ступень познания истины, она доступна лишь мудрецам, прошедшим этапы посвящения.

Политический аспект мифа:

Платон говорит о возможном возвращении в пещеру того, кто однажды был освобожден. Вернуться с целью освободить и вывести к свободе тех, с которыми провел долгие годы рабства. Несомненно, это возвращение философа-политика, единственное желание которого — созерцание истины, преодолевающего себя в поисках других, нуждающихся в его помощи и спасении. Вспомним, что, по Платону, настоящий политик — не тот, кто любит власть и все с ней связанное, но кто, используя власть, занят лишь воплощением Блага.

Билет 7. Платон: теория идей и гносеология.

Платон (427-347 до н.э.) (настоящее имя — Аристокл) — ученик Сократа — основоположник идеалистической европейской философии — наиболее сложного и богатого содержанием течения в истории человеческой мысли. Одной из наиболее значимых для последующих веков проблемой философии было открытие Платоном сверхчувственного бытия — «мира идей»и категориальная обработка этой сферы. Философская система Платона явилась первой завершенной синтетической концепцией, где через призму учения об идеях рассматривались все основные части античной философии: онтология, гносеология, этика, эстетика, философия политики. Лосев: » Платон — стержень всей европейской философии».

Учение об идеях: Предшественники Платона (Зенон, Протагор, Гераклит Эфесский) сумели доказать относительность всего существующего, прежде всего, относительность норм морали. Они доказали, что чувственные данные обманывают человека. Ум связан с чувствами, следовательно, несовершенен, наполнен противоречиями. В мире все течет и изменяется, все относительно. Относительны и ценности человеческого бытия. Мораль ограничена временем, местом, условиями жизни; «человек есть мера всех вещей» (Протагор). Если и существуют какие-то вечные истины и не зависящая от мнения людей добродетель, то они не могут быть познаны человеком из-за слабости и противоречивости ума. Такая философия вела к агностицизму — моральному цинизму, к признанию невозможности понять суть вещей умом. Следовательно благо, справедливость, красота, добро оказываются либо относительными, либо непознаваемыми. Против таких идей выступил Сократ, а его мнение поддержал Платон.

Платон полагал, что есть вечные ценности бытия, что существуют справедливость, благо, добродетель, не подверженные человеческим разногласиям. При этом первопринципы бытия и морали вполне постижимы умом человека. Доказательство идей Платона: Есть мир, в котором мы живем, этот мир движется, изменяется. Такой текучий мир обозначается понятием «бывание». Бывание мы понимаем через ощущения, восприятия, представления, которые могут обманывать, не обеспечивая истины. Ум, который опирается на чувства, не способен дать истины.

Мир идей иерархизирован. Во главе — идея высшего блага , есть идеи человеческих ценностей (справедливости, мудрости, добра и зла), есть идеи отношений (любви, ненависти, власти, государственности). Ниже стоят идеи веществ (крепкий, железный, медный). Есть идеи вещей (коня, меча, дерева), идеи продуктов природы (снег, огонь, вода). Есть и другие типы идей, например, математических отношений (большее или меньшее).

С позиции потустороннего, но истинного мира люди должны критиковать настоящий мир. Такая система философии называется метафизической. Обоснование метафизической системы философии выдвинуло Платона в число мировых гениев человечества.

(«Государство», книга 7 в сокращении. Диалог между Сократом и Главконом)

. посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная. невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

. за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам. Прежде всего, разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

— А предметы, которые проносят там, за стеной; не то же ли самое происходит и с ними. Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени. Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное.

Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит, и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь.

А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают.

Если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в гору и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет страдать и не возмутится таким насилием? А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не мог бы разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему теперь говорят. Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там, наверху. Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем — на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет.

И, наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах.

И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве, и оно же каким-то образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники видели раньше в пещере.

Вспомнив свое прежнее жилище, тамошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтет он блаженством перемену своего положения и разве не пожалеет своих друзей?

А если они воздавали там какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее, то, как ты думаешь, жаждал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве завидовал бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен.

Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца. А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут — а на это потребовалось бы немалое время, — разве не казался бы он смешон? О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки.

Так вот, дорогой мой Главкон, это уподобление следует применить ко всему, что было сказано ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине, — это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль — коль скоро ты стремишься ее узнать, — а уж Богу ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: в том, что познаваемо, идея Блага — это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она — причина всего правильного и прекрасного. В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят истина и разумение, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действовать как в частной, так и в общественной жизни.

. не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не хотят заниматься человеческими делами; их души всегда стремятся ввысь. Да это и естественно, поскольку соответствует нарисованной выше картине. А удивительно разве, по-твоему, если кто-нибудь, перейдя от божественных созерцаний к человеческому убожеству, выглядит неважно и кажется крайне смешным? Зрение еще не привыкло, а между тем, прежде чем он привыкнет к окружающему мраку, его заставляют выступать на суде или еще где-нибудь и сражаться по поводу теней справедливости или изображений, отбрасывающих эти тени, так что приходится спорить о них в том духе, как это воспринимают люди, никогда не видавшие самое справедливость.

Всякий, кто соображает, вспомнил бы, что есть два рода нарушения зрения, то есть по двум причинам: либо когда переходят из света в темноту, либо из темноты — на свет. То же самое происходит и с душой: это можно понять, видя, что душа находится в замешательстве и не способна что-либо разглядеть. Вместо того чтобы бессмысленно смеяться, лучше — понаблюдать, пришла ли эта душа из более светлой жизни и потому с непривычки омрачилась, или же, наоборот, перейдя от полного невежества к светлой жизни, она ослеплена ярким сиянием: такое ее состояние и такую жизнь можно счесть блаженством, той же, первой посочувствовать. Если, однако, при взгляде на нее кого-то все-таки разбирает смех, пусть он меньше смеется над ней, чем над той, что явилась сверху, из света.

Раз это верно, вот как должны мы думать об этих душах: просвещенность — это совсем не то, что утверждают о ней некоторые лица, заявляющие, будто в душе у человека нет знания, и они его туда вкладывают, вроде того, как вложили бы в слепые глаза зрение.

А это наше рассуждение показывает, что у каждого в душе есть такая способность; есть у души и орудие, помогающее каждому обучиться. Но как глазу невозможно повернуться от мрака к свету иначе, чем вместе со всем телом, так же нужно отвратиться всей душой ото всего становящегося: тогда способность человека к познанию сможет выдержать созерцание бытия и того, что в нем всего ярче, а это, как мы утверждаем, и есть благо. Не правда ли?

Парадоксальная сакральность пещеры
Создатели теней в пещере
Религиозные шествия в античных храмах
Хтоническое в античных храмах
«Пещера» как элемент классической культуры
Четыре значения мифа о пещере

ПАРАДОКСАЛЬНАЯ


САКРАЛЬНОСТЬ ПЕЩЕРЫ
У ДРЕВНИХ ГРЕКОВ

Чисто функционально Платону, для того чтобы создать описанный «театр теней», пещера совершенно не нужна – достаточно стены, на которую проецируются тени. И даже вчитываясь в этот фрагмент, невольно думаешь, что Платон сначала берет какой-то готовый образ пещеры, а потом начинает вносить в него эту свою довольно громоздкую конструкцию с дорогой, загородкой, источником света сзади загородки, причем по ходу диалога этот источник света сначала огонь, костер, а потом – солнце.

Как и все остальные народы, греки помещали в пещеры множество таинственных существ (Циклопа, Медузу, Тифона) и событий (в пещере отсиживался Зевс, чтобы его не съел папа Кронос), пещера для них была местом значимым и серьезным. Но в отличие от других народов, пещеры у них обладали какой-то неприятной сакральностью, в них скрывались от взора и гнева богов разнообразные хтонические существа или провинившиеся герои. Пещера для них – это такое парадоксальное место, где нечто сакральное имеется, но олимпийских богов при этом нет.

У Платона пещера обладает тем же парадоксальным статусом.

Прикованные люди характеризуются у Платона одним замечательным качеством. Они не испытывают ни малейших страданий по поводу своей прикованности, и с живым, можно сказать, неослабевающим интересом рассматривают тени, которые проходят у них перед глазами. Можно сказать, они заняты познанием мира, хотя познать его никак не могут. Далее, они не могут выйти из пещеры, но это не значит, что из пещеры нет выхода вообще – по ходу диалога одного прикованного все же освобождают и выводят, и там, снаружи, обнаруживается мир истинно сущего. То есть пещера Платона – это такое место, где истину ищут, но где ее нет.

СОЗДАТЕЛИ ТЕНЕЙ В ПЕЩЕРЕ


РАСШИФРОВКА

Зачем и куда они постоянно несут эту разнообразную утварь, статуи, изображения живых существ, сделанные из камня и дерева?

С одной стороны, функция этого проноса, кажется, только в том, чтобы эти вещи отбрасывали тени на стену пещеры. С другой, несуны принадлежат миру, где уже видна истина, и вроде бы могли заняться более сообразным занятием, чем развлечение пещерноприкованных, а кроме того, то, что они несут, описано со степенью подробности, несколько излишней для потребностей тенеотбрасывания – зачем сообщать, что несомые предметы сделаны из дерева и камня, и зачем вообще для отбрасывания тени нести, скажем, каменное изваяние козла, а не самого козла, которого и делать не надо, и нести легче?

Мы, конечно, никогда не узнаем, как Платон придумал эту сцену отбрасывания теней от каких-то проносимых на поднятых руках изображений, но характер этого описания таков, что кажется, будто он что-то такое увидел. Как-то это трудно придумать.
Кажется, что на глаза ему попалось некое бесконечное шествие, где люди под ярким солнцем торжественно, на вытянутых вверх руках несут статуи, фигурки животных из камня и дерева и даже домашнюю утварь.

Стоит поставить вопрос таким образом, и все несомые ими предметы станут понятными – это вотивные дары богам (от лат. votivus, votum – «посвященный богам обет, желание» – представляли собой разного рода жертвенные приношения в виде рукотворных предметов).

Именно в этом случае их надо нести над головой, и здесь каменный козел гораздо уместнее живого. И само шествие тогда станет понятным – это религиозная процессия, и описываемая Платоном дальше процедура называния имен несомых вещей (прикованные слышат эти имена и думают, что говорят сами вещи) – это именование вотивных даров.

РЕЛИГИОЗНЫЕ ШЕСТВИЯ


В АНТИЧНЫХ ХРАМАХ

Религиозные шествия совершались в античных храмовых комплексах, наподобие Акрополя, они двигались от храма к храму, но не попадали внутрь.

Нет более унылого места в античном храме, чем целла. Лишенная декора, темная, тоскливая, она освещалась только через главный вход, который, впрочем, давал «широкий просвет во всю длину этого жилища (бога) наподобие пещеры».
Если, кстати, представить себе вотивное шествие при низком солнце, то на внутренней стене целлы мы получим искомый театр теней.

Надо иметь в виду, что в целле все-таки обитали боги (тут, впрочем, стоить вспомнить, что Сократ, от имени которого нам рассказано о пещере, довольно скептически относился к способности богов видеть истину, за что и понес наказание).
Но если попытаться представить себе, как выстраивала бы греческая античность эту самую платоновскую пещеру, то контраст между необыкновенно богатой, продуманной, тщательно рассчитанной на предмет взаимодействия с солнцем внешней пластикой греческого храма и темным унынием целлы невольно приходит на ум. Рядом с внешними колоннадами целла – совершеннейшая пещера.

ХТОНИЧЕСКОЕ


В АНТИЧНЫХ ХРАМАХ

Тут можно учесть ещё и то обстоятельство, что греческие храмы выстраивались на месте более древних архаических святилищ, с которыми могли связываться хтонические смыслы, события и культы, и эти места, собственно, и составляли сердцевину храма.

Как, скажем, Эрехтейон выстроен на месте, где хранился ларец Пандросы с младенцем Эрихтонием (ларец этот – несомненная пещера, там вместе с младенцем сидел змей, который, возможно, и удушил любопытную Пандросу, если только это Афина не свела ее с ума).

Эти «пещерные» святилища будто передают часть своей хтонической выразительности темной и неукрашенной целле, вокруг которой уже выстраивалась зримая гармония ордера.

Там, в пещере, есть хтоническая сила мрака, но истины света, явленного глазам блага бытия, там нет.

Как известно, ни одна система не может быть осознана изнутри себя самой, для ее осознания требуется некое внеположенное ей место, откуда ведется наблюдение. Пещера как раз и является таким внеположенным подлинному бытию местом, и ценность ее как раз в этой внеположенности.

Чтобы сказать, что люди не видят подлинной природы вещей, которые явлены их глазам здесь и сейчас и освещены солнцем, Платону понадобилось загнать пытливых наблюдателей в пещеру спиной к свету. Чтобы оценить богатство и полноту ясного и гармоничного пространства, классике нужна пещера.

«ПЕЩЕРА» КАК ЭЛЕМЕНТ


КЛАССИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Классика не знает пещеры как «своей» архитектурной формы, она наследует пещеры от кого-то. Есть некая закономерность в том, что для классической традиции «пещерообразные» тела внутри здания относятся к чему-то более древнему, чем само здание.

Христианские усыпальницы, мавзолеи, скудельницы и мощехранилища несут в себе катакомбный привкус, за ними встает образ древнего обряда погребения.

Винтовые лестницы Ренессанса и барокко – рудименты какого-то архаического, готического переживания формы.

Гроты классицистических садов – места обитания существ, отвечавших за природу данной территории до того, как здесь навели классицистический порядок.

И еще.
Эти пещеры по структуре – «восходящие».
Лестница здесь лучший образ, хотя и «Карчери» Пиранези, и внутренние дворы Гауди устроены в этом смысле так же – они ведут вверх, к свету открытого дня. В них словно сохраняется память о платоновской пещере, о том, что пещера – это место, куда нужно попасть, чтобы оттуда оценить необыкновенную гармонию и полноту естественного ордерного мира.

Это – то пространство, в котором теперь можно вести диалог между «вызовом» и «ответом», между классической традицией и тем впервые ухваченным феноменом архитектурного пространства.
Пещера в архитектуре не существует сама по себе – она работает на контрасте с собственным контекстом. Для классики пещера – это дисгармоничное место оценки гармоничности бытия.

ЧЕТЫРЕ ЗНАЧЕНИЯ МИФА О ПЕЩЕРЕ

В-третьих, мы имеем также аспекты: аскетический, мистический и теологический.
Жизнь под знаком чувства и только чувства – это пещерная жизнь.
Жизнь в духе – это жизнь в чистом свете правды.
Путь восхождения от чувственного к интеллигибельному есть «освобождение от оков», т.е. преображение;
высшее познание солнца-Блага – это созерцание божественного.

Что означает миф о Пещере Платона?

Миф о Пещере — ядро идеалистического представления Платона об устройстве и смысле жизни человека. Это миф описывается в Государстве Платона как диалог между Сократом и Главконом , братом Платона и изначально, в самом тексте, показывает необходимость управления Идеальным Государством философами, поскольку именно они способны видеть реальный мир и действовать на благо всех.

В «Федоне» Платон клеймит чувственный мир устами Сократа как тюрьму души, что еще раз подтверждает значимость Мифа о Пещере как основной мифологемы в идеализме Платона, где подлинная реальностью только мир вечных идей и доступ к нему душа может получить через философию.

Четыре значения мифа о пещере

  1. Онтологическая градация бытия: чувственное и сверхчувственное, где тени на стенах — простая видимость вещей; статуи — вещи которые чувственно воспринимаются; каменная стена — линия, разделяющая два рода бытия; предметы и люди вне пещеры — это истинное бытие, ведущее к идеям; солнце — Идея Блага.
  2. Ступени познания: созерцание те­ней — воображение (eikasia), видение статуй — (pistis), т.е. верования, от которых мы переходим к пониманию предметов как таковых и к образу солнца, сначала опосредованно, потом непосредственно, — это фазы диалектики с различными ступенями, последняя из которых — чистое созерцание, интуитивное умопостижение.
  3. Качество жизни человека: аскетическое, мистическое и теологическое. Человек, который руководствуется только чувствами — живет исключительно в пещере, жить в духе — руководствоваться чистым светом правды. Движение от чувственного мира к миру идеального через философию это «освобождение от оков», т.е. преображение. И, наконец, Солнце-Благо есть высшая ступень познания и означает созерцание божественного.
  4. Политический аспект: для тех кто познал Солнце-Баго возможно возвращении в пещеру, чтобы освободить и вывести к свету истины тех, с которыми он провел долгие годы рабства.

Миф о Пещере

—Ты можешь уподобить нашу человеческую природу в отношении просвещенности и непросвещенности вот какому состоянию… посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная — глянь-ка — невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.
— Это я себе представляю.
— Так представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?
— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
— А предметы, которые проносят там, за стеной; Не то же ли самое происходит и с ними?
— То есть?
— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
— Непременно так.
—Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать! Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?
— Конечно, он так подумает.
— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?
— Да, это так.

Философия Платона: как выбраться из пещеры?

Древнегреческая аллегорическая история, поставившая вопросы, над решением которых когнитивисты бьются и сегодня.

Миф о пещере из диалога Платона «Государство» — это одна из главных историй в европейской теории познания, капитально повлиявшая на всю последующую традицию философской мысли. Даже в XXI веке люди регулярно его вспоминают, хотя давно миновали времена, когда пещеры были актуальной частью ландшафта. С концептуальной точки зрения этот миф стал началом дискуссии о том, насколько наши представления о вещах позволяют судить о самих вещах.

Вот о чём идёт речь в этом фрагменте «Государства». Сократ, неизменный персонаж платоновских диалогов и поставщик всяческой мудрости, беседует с братом Платона Главконом. Речь заходит о том, каких успехов можно достичь на пути познания, о просвещённости и непросвещённости. Здесь-то Сократ и прибегает к знаменитой аллегории.

Он рассказывает Главкону о людях, которые находятся в подземной пещере, в то время как перед ними на стене проходят тени от проносимых за границей их поля видения предметов.

— Люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, ограждённая невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.

За этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам. Прежде всего, разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, своё ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнём на расположенную перед ними стену пещеры?

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

— Если бы в их темнице отдавалось эхом всё, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени. Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

Учение об идеях и Благе

Миф о пещере посвящён относительности перцептивного восприятия и его продуктов (то есть, данных, получаемых с помощью органов чувств). К тому же, как отмечает Платон, увиденным смутным теням люди ещё и «дают имена» — считают их подлинными явлениями, которые обозначаются терминологически и подлежат интерпретации.

Эйдосы (идеи вещей) в представлении Платона существуют сами по себе, то есть обладают онтологической самостоятельностью. А вот реальные вещи, с которыми люди имеют дело в повседневной жизни — отражения идей.

Идеи неразрушимы и вечны, тогда как вещи могут разрушаться. Но это не страшно, ведь имея представление о том, что из себя представляет стол, можно воссоздать его, а то и запустить целую мебельную фабрику.

Какие-то вещи соответствуют своим идеям меньше, какие-то — больше. Нетрудно догадаться, что, согласно Платону, вторые — лучше, потому что более полно передают бытие вещи в качестве себя самой. Скажем, кривой и колченогий стол далеко ушёл от своей идеи, а вот стол красивый и устойчивый справляется со стольностью хорошо. Тем не менее, они оба являются столами. Признать стол в таких разных объектах, как, скажем, такой и такой, нам, согласно платоновскому учению, помогает именно объединяющая их идея.

Идея предполагает не только общее представление о той или иной вещи, но и сам смысл её существования. Чем больше бытийственая определённость, а заодно добротность, «правильность» конкретной вещи (например, стольность стола), тем больше в ней Блага. Это ещё одно краеугольное понятие платоновской философии. Благое у Платона — это, скорее, не «что-то хорошее», а что-то, точно соответствующее своему онтологическому статусу.

Таким же образом, как солнце освещает предметы, Благо позволяет познавать идеи. В мифе о пещере это свет, который освещает предметы (а заодно и создаёт тени, доступные людскому восприятию). Благо — это причина, по которой возможно познание, при этом само оно — абсолют, максимум того, что вообще можно познать.

Объективный и субъективный идеализм

Разобравшись с мифом о пещере, можно заодно понять, что такое философский идеализм как таковой.

Сформированное Платоном представление о том, как обстоят дела с идеями, стало каноническим для объективного идеализма. Согласно этому философскому мировоззрению, кроме чувственно воспринимаемой реальности и познающего её субъекта (то есть, всякого человека, который взаимодействует с миром) существует и сверхчувственная, внематериальная реальность. Её генерирует объективное сознание — бог, одухотворённая Вселенная или мировой разум. Только этой высшей духовной сущности доступно видение мира «как он есть», а вот человеку остаётся довольствоваться данными органов чувств и априорными суждениями.

Кроме объективного идеализма, существует также идеализм субъективный. Тут речь идёт о том, что реальность в принципе не существует за пределами разума субъекта. Все те данные, которые тот получает на основе своих ощущений, впечатлений и суждений, признаются единственным содержанием мира. При таком подходе реальность и вовсе может существовать только в сознании человека.

Представим себе, что мы обучаем алгоритм распознаванию объектов. Он способен запомнить большое количество конкретных объектов, как и их признаки, комбинация которых позволяет определить автомобиль как автомобиль, а собаку — как собаку. Но доступна ли такому роботу идея этого объекта?

Согласно Платону, алгоритм, который мог бы действительно видеть все эйдосы, и на их основе «генерировать» вещи, и был бы «божественным умозрением», работающем вместо электричества на Благе. Мнение, что такое первоначало существует, являясь гарантом всех форм и вещей (в том числе тех, которые люди не могут познать и понять), и является идеализмом.

Копии копий: картины как двойное искажение

Чтобы оценить масштаб вклада платоновской аллегории в историю мысли, не обязательно быть идеалистом. Платон описывает принцип человеческого познания, пытаясь разобраться в соотношении кажимости и истины.

В 1929 году французский сюрреалист Рене Магритт, который любил играть со смыслами и образами, написал картину «Вероломство образов». На ней нет ничего, кроме реалистичного изображения курительной трубки с подписью «Это не трубка».

Сочетание изображения и подписи кажется на первый взгляд простой нелогичностью, но технически Магритт не обманывает — перед нами действительно не трубка, а изображение трубки. Мало того, в нашем случае есть ещё как минимум одна итерация: оригинал картины «Вероломство образов» находится в Художественном музее Лос-Анджелеса, а вы сейчас смотрите на цифровую копию репродукции, которая была размещена в «Википедии». Своей работой Магритт запустил новый виток дискуссий о соотношении вещей и художественных образов в искусстве.

Создавая картину, скульптуру или просто пересказывая что-то в меру своих возможностей и словаря, люди создают дополнительные искажения, как случается, если засунуть в ксерокс ксерокопию. Искусство, таким образом, является «копией копии»: Платон относился к изображениям настороженно, полагая, что они умножают погрешности и «неистинность».

Можно ли выйти из пещеры?

Согласно Платону, человек, снявший оковы в пещере и взглянувший на вещи в ярком сиянии Солнца (то есть, увидевший истинную сущность вещей), запаникует или даже откажется от истинного знания, потому что «правильный взгляд» с непривычки окажется болезненным. Такому человеку будет проще вернуться в пещеру — к прежним представлениям, потому что свет может опалить глаза.

Тут нужно учитывать, что Платон полагал, будто «правильный взгляд» в принципе возможен — за него отвечает абсолют. Из всех людей плотнее всего приблизиться к постижению вечных идей могут только мыслители, способные снять «оковы неразумения».

Кстати, сразу после растолковывания идеи Блага Платон устами Сократа объясняет, почему философы кажутся людьми не от мира сего, а окружающие часто советуют им пересмотреть приоритеты: «Не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не хотят заниматься человеческими делами; их души всегда стремятся ввысь. А удивительно разве, по-твоему, если кто-нибудь, перейдя от божественных созерцаний к человеческому убожеству, выглядит неважно и кажется крайне смешным?».

Тем не менее, даже человек, который стремится к познанию Блага с помощью философии, всё ещё остаётся человеком. Согласно платоновскому учению о бессмертной душе, кроме «разумной» и «волевой» частей у неё есть также «страстная», которая тянется к плотским наслаждениям и отвлекает от высоких побуждений.

Проблемы познания: от Платона до Хокинга

За тысячелетия, которые прошли со времени жизни Платона, исследовательский аппарат человечества необыкновенно расширился, но нельзя сказать, что проблемы, которые философ когда-то сформулировал, были решены.

Насколько наша способность ощущать и понимать отражает реальное положение дел, и есть ли это «реальное положение», а если да, то кто его подтверждает? Сегодня мы можем назвать в качестве такой подтверждающей инстанции науку. Однако даже доказывая нечто математически, мы должны учитывать, что «фундаментальные принципы» могут быть сформулированы только в рамках наших естественных ограничений — как биологических (человеческое описание физических законов напрямую связано с нашими органами чувств), так и определённых свойствами среды (за пределами планеты законы будут иными, не говоря уже о том, что физики-теоретики могут предположить существование вселенных, скажем, с десятками измерений).

«Невозможно познать истинную природу реальности: мы считаем, что чётко представляем себе окружающий мир, но, говоря метафорически, мы обречены всю жизнь провести в аквариуме, так как возможности нашего тела не дают нам выбраться из него», — пишет Стивен Хокинг, сравнивая познающего человека с аквариумной рыбкой.

Возможно, вы помните эпопею с синим-или-золотым платьем, которая расколола интернет на два лагеря. Одним казалось, что оно золотое с белым, другим — что синее с чёрным.

На деле платье было чёрно-синим, а противоречия вызвали особенности хроматической адаптации разных людей, из-за которых у некоторых голубой цвет может «не читаться» (другие таким же образом игнорировали золотые оттенки). Платье оказалось одним из самых ярких известных примеров индивидуальных различий в цветовом восприятии, однако случаев таких оптических иллюзий немало. Кроме особенностей строения сетчатки (количества колбочек и палочек) роль играет то, как именно и под воздействием каких факторов мозг будет «подправлять» картинку, достраивая восприятие.

Якоб фон Икскюль обозначал индивидуальный мир, который создаёт каждое живое существо в меру своих познавательных способностей, словом «умвельт». Наш умвельт будет отличаться, скажем, от собачьего, где существуют целые картины из запахов, но нет отвлечённых понятий. А вот мир какого-нибудь червяка и вовсе будет состоять из нескольких простейших регистрируемых состояний. Различие в восприятии между разными видами велико, однако неверно было бы считать, будто умвельты двух представителей одного вида идентичны друг другу — мы ведь даже не можем договориться по поводу цвета платья.

Так можно ли выйти из пещеры?

«Истинной» картины мира не видит никто, однако каждый воспринимает её в меру своих познавательных возможностей. Вопрос в том, можно ли в принципе её увидеть, и нужно ли это нам?

Согласно теории когнитивиста Дональда Хоффмана, то, что мы считаем реальностью, на деле больше похоже на рабочий стол со значками — систему для обозначения и взаимодействия.

На основании расчётов и лабораторных исследований Хоффман сделал вывод, что приспособленность организмов к выживанию не связана с умением воспринимать «подлинную реальность». Тесты показали, что способность видеть вещи такими, какие они есть, менее важна, чем приспособленность. Эволюция не способствует подлинному восприятию. Звучит нелогично, ведь, казалось бы, чем точнее живые существа видят мир, тем выше должны быть шансы на выживание.

Однако животные используют простые подсказки, чтобы выжить. Например, австралийские жуки опознают самок как что-то коричневое и гладкое, и потому пытаются спариться даже с пивными бутылками, которые местные жители кидают в кусты. Даниел Канеман называет путь простых решений «Системой 1» — она, в противовес рефлексирующей «Системе 2», принимает самые простые и очевидные решения, которые чаще всего действительно работают.

Дональд Хоффман приводит в пример иконку на рабочем столе компьютера — если она синяя и квадратная, это ведь не значит, что сам файл синий и квадратный? Это всего лишь пользовательский интерфейс, который позволяет нам ничего не знать о резисторах и диодах, оптоволоконных кабелях и программном обеспечении. Таким образом, умвельт-интерфейс, через который живые существа познают мир, скорее прячет реальность. Получается, что выбраться из пещеры невозможно — в неё нас отправляет сама эволюция.

Впрочем, по словам Хоффмана всё это не должно разочаровывать или намекать, что всякое научное познание бессмысленно. Просто представление о том, что наша перцептивная способность поставляет нам «настоящую реальность» оказалось неверным.

С уверенностью можно сказать одно: вопрос границ познания и относительности познавательных способностей, поставленный когда-то Платоном с помощью мифа о пещере, пронизывает все современные науки от нейробиологии до физики. В этой истории впервые в истории европейской мысли была так глубоко и образно сформулирована разница между «реальной реальностью» и представлениями о ней.

ФИЛОСОФСКИЕ МИФЫ ПЛАТОНА. Я познаю мир. Философия

Читайте также

1. Идеалы, высшее благо, душа и истина. Великие мифы Платона

1. Идеалы, высшее благо, душа и истина. Великие мифы Платона Всем известно, кого Иисус Христос называет лжецом и отцом всей лжи, но я полагаю, что настоящий лжец и отец всей лжи европейской культуры — Платон. Ницше называет платонизм «самым худшим, самым томительным и самым

ВВЕДЕНИЕ. МИФЫ И ФИЛОСОФИЯ

ВВЕДЕНИЕ. МИФЫ И ФИЛОСОФИЯ "Вы философ, доктор Джонсон, – говорил Оливер Эдвардс. – В свое время я тоже пытался стать философом, но, уж не знаю как, мне всегда мешало мое жизнелюбие". Так возобновляли свое знакомство два старых приятеля по колледжу, одному из которых было 65

Славянофилы: мифы и действительность

Славянофилы: мифы и действительность Гоголь говорил, что меткое прозвище, данное народом, так прилипает к человеку, что во всю жизнь его не отдерешь. Ах, если бы только меткое! А то острослов Батюшков прозвал Хомякова, братьев Киреевских и их единомышленников

(d) Мифы науки

(d) Мифы науки Кибернетике от роду 18 лет. Следовательно, это еще молодая наука. Но развивается она с поразительной быстротой. У нее есть свои школы и направления, свои энтузиасты и скептики; первые верят в ее универсальность, вторые ищут границы ее применимости. Ею

Мифы науки

Мифы науки КИБЕРНЕТИКЕ от роду 18 лет. Следовательно, это еще молодая наука. Но развивается она с поразительной быстротой. У нее есть свои школы и направления, свои энтузиасты и скептики; первые верят в ее универсальность, вторые ищут границы ее применимости. Ею занимаются

Мифы и изобретения

Мифы и изобретения Сегодня никто — от экспертов из Белого дома или Кремля до пресловутого человека с улицы — не может предсказать, как именно будет развиваться мировая система, какие новые организации и институты локального или глобального уровня возникнут в будущем,

Глава 5 ЧЕЛОВЕК И МИФЫ

Глава 5 ЧЕЛОВЕК И МИФЫ Когда я сравниваю богов с мечтами или сновидениями, я не хочу сказать, что сны не могут сбываться. Когда я сравниваю их с рассказами о путешествиях, я не хочу сказать, что в таких рассказах нет правды или хотя бы правдоподобия. Скорее всего, они похожи

МИФЫ ПРЕОБРАЖЕННЫЕ

МИФЫ ПРЕОБРАЖЕННЫЕ После того, как вышел «Властелин Колец», Толкин все больше и больше терзался сомнениями. Ему то и дело приходилось объяснять непонятные места многочисленным поклонникам, и, делая это, он пытался согласовать подробности, оставленные непроясненными в

3. Символы и мифы

3. Символы и мифы Символы веры не возникают в изоляции. Они объединяются в «рассказы о богах» — в то, что называется греческим словом «мютос», миф. Боги — это индивидуализированные образы, личности, подобные людям, различающиеся по полу, плодящиеся, вступающие друге

I. Мифы современного мира

I. Мифы современного мира Что же такое на самом деле миф? На языке восемнадцатого века «мифом» считалось все, что выходило за рамки «реальности»: сотворение Адама или человек-невидимка, а также история мира, рассказанная зулусами, или Теогония Гесиода — все это были

МИФЫ

МИФЫ …шаткое равновесие между силами добра и зла… Утром София не обнаружила в почтовом ящике новых посланий. Она еле высидела длинный школьный день, причем на переменах старалась быть поласковее с Йорунн. По дороге домой девочки обсуждали поход с ночевкой, который

Современные мифы

Современные мифы С точки зрения сущности, которая предшествует повседневному сознанию и движению тела, с точки зрения некоторых личных и культурных мифических переживаний разума процессуального ума, сотворение мира отражает кое-что из того, что мы видели в физике.

Пещера Платона – Tigr.net

Известная аллегория Платона, уже не помню из какой книги, рассказывает нам о человеке, который сидит всю жизнь в пещере и смотрит на тени на стене. Мимо него ходят люди, но он их не видит, он видит только тени на стене. Весь его мир – это тени на стене, он прикован так, что он никогда не видел ни себя, ни вокруг себя, только одну стену и тени на ней, отбрасываемые проходящими людьми. Вдруг, однажды, он понимает, что никаких цепей нет и человек встает и осматривается впервые в жизни.

Его понимание мира рушится, он бродит по пещере и обнаруживает таких же прикованных, смотрящих на тени на стене. Он же теперь может видеть и саму пещеру, и те факелы, которые отбрасывают тени, и собственно людей. Соответственно, он может теперь делать интересные вещи, например, показать что-нибудь на стене другого человека или вообще затушить ему факел. Человек становится мистиком.

А если этот человек добирается до выхода из пещеры, он вдруг достигает нового понимания и его мир рушится еще раз. Вдруг он обнаруживает, что есть солнце и факел – это микроскопическая частичка огня по сравнению. Человек обнаруживает огромный мир за пределами пещеры и ему уже не нужно возвращаться обратно, что ему делать в пещере? Человек получает просветление. В принципе, мистицизм для просветления не нужен, можно просто сразу идти к выходу из пещеры, не забавляясь ее содержимым.

Вот такое описание обычного “спящего” человека, мистика и просветленного. Вполне как бы понятное. А теперь вопрос: как объяснить, описать все то же самое, но не используя метафор и аллегорий, простым и обыденным языком?

Совсем простым, наверное, не получится, но без аллегорий надо попробовать обойтись.

Обычный человек находится в состоянии, в котором он воспринимает не мир, а иллюзию, созданную им же самим. Иллюзия необходима для сосуществования и взаимодействия с другими людьми, находящимися здесь же. Каждый человек от рождения обучается воспринимать эту иллюзию когерентно с остальными. Те люди, которые не могут поддерживать когерентность этой иллюзии, попадают в дурку. Отсюда происходит наше эго, которое ассоциирует себя само с нашей целостностью. Эго и есть этот инструмент когерентного восприятия реальности и когерентного общения с окружающими.

Таким образом, существуют обычные люди, у которых инструмент “эго” ассоциирует себя с их тотальностью бытия и эти люди в среднем представляют собой норму, к которой подгоняется инструмент “эго” у каждого новоприбывшего.

Есть мистики, у которых есть понимание того, что “эго” – это один из вариантов и его можно менять. Мистики изменяют эго таким образом, чтобы их инструмент включал еще и другие возможности, не входящие в комплект стандартного эго. Однако мистики по-прежнему позволяют эго ассоциировать себя с тотальностью их бытия. Поэтому им приходится использовать окольные пути для изменения и расширения своего инструментария.

И, наконец, есть просветленные – люди, которые не ассоциируют инструмент с тотальностью своего бытия. Они могут использовать эго при необходимости когерентно сотрудничать с другими, но могут этот инструмент свободно отбросить, когда он не нужен.

Ну и чем это нам поможет?

Резюме и значение для сценаристов

Текст оформлен как диалог между Платоном и его братом Главконом. В рамках этого разговора они обсуждают, что произошло бы, если бы группа заключенных осознала, что мир, за которым они наблюдают, был ложью.

Платон использует эту аллегорию как способ обсудить обманчивую внешность вещей, которые мы видим в реальном мире. Посредством этого он побуждает людей вместо этого сосредоточиться на абстрактной сфере идей.

Что такое аллегория пещеры Платона?

В буквальном смысле фильм - это просто серия изображений.Но если копнуть глубже, они представляют уникальные идеи и темы, которые мы можем взять с собой в реальный мир.

Для заключенного в пещере, Parasite - это фильм о семье, которая устраивается на работу в другую семью. Для тех, кто поднялся из пещеры, это фильм о внутренних социальных барьерах, созданных капитализмом.

Давайте углубимся в то, как пещера Платона повлияла на другие фильмы.

АЛЛЕГОРИЯ ПЛАТОНА О ПЕЩЕРЕ РЕЗЮМЕ

Используйте аллегорию, чтобы подчеркнуть тему

В аллегории Платона есть что-то неотъемлемое от природы.Человек должен признать, что все, что до этого момента в его жизни было ложью. Что, если они, наконец, признают ложь, они прибегнут к насильственной революции?

Это вопрос, который Джордан Пил задает в своем фильме « Us », который является одним из самых вопиющих примеров платоновской «Аллегории пещеры» в истории кино. Посмотрите эту ужасающую сцену и посмотрите, какое сходство вы можете найти между ней и аллегорией.

Знакомство с привязанными • Us

Эта сцена имеет много прямых корреляций с «Аллегорией пещеры»."Во-первых, привязанная семья стоит перед огнем, отбрасывая тени на комнату. Это прямая ссылка на огонь в пещере, отбрасывающий тени, чтобы их видели заключенные.

Красный также несколько раз ссылается на тени. В частности, насколько они тени для обычной семьи. Они не были «настоящими» так долго, но теперь они заняли свое место под солнцем.

Us можно было бы рассматривать почти как альтернативную версию А именно, что, если заключенный вернулся в пещеру, а все остальные заключенные захотели последовать за ним? Они увидели, что другие люди живут нормальной жизнью, что их злило.

Этот мысленный эксперимент хорошо раскрывает темы фильма о неравенстве доходов и о том, как, как только низшие классы осознают, как их сдерживали, они восстанут.

В пещерной аллегории Платона есть интересный отрывок о спуске обратно в пещеру, и мы не удивимся, если он напрямую повлияет на Пила.

Платон «Аллегория пещеры» Краткое содержание • Читать аллегорию полностью

Платон предполагает, что, поскольку заключенные, скорее всего, бурно отреагируют на кого-то, кто вернется и скажет им о внешнем мире, что спуститься обратно в мир не в наших интересах. пещера.

Это интригующая концепция в контексте фильма о людях, которые буквально живут под землей и не могут жить полноценной и полноценной жизнью. Пил взял древнюю концепцию и применил ее к сценариям реального мира, доказав, что общество еще может многому научиться у пещеры Платона.

ПЛАТОНСКАЯ АЛЛЕГОРИЯ ПЕЩЕРЫ ЗНАЧЕНИЕ

Используйте аллегорию, чтобы вселить надежду

В Us знания в конечном итоге приводят к краху общества. Связанные держатся за руки на солнце, оставляя за собой разрушение.Это несколько пессимистический взгляд на аллегорию пещеры, но что, если бы была история, которая смотрела на нее более позитивно.

Введите The Lego Movie . Несмотря на то, что на протяжении всего фильма есть много забавных шуток, в кульминационный момент мы узнаем, что ничего из этого не происходило из собственных договоренностей фигурок Лего. Эммет обнаруживает, что с ними просто играли мальчик и его отец.

Эммет против лорда-президента. Бизнес • Лего. Фильм

Мысль о том, что есть что-то за пределами нашего понимания, часто представляется ужасающей.Такие фильмы, как Us и The Matrix изображают группу людей, подчиненных против их воли, в то время как темная правда остается скрытой для большинства.

Но знания не должны пугать. Он может открыть совершенно новые миры и позволить нам увидеть существование с другой точки зрения. Именно это путешествие за пределы пещеры Платона позволяет Эммету наконец пообщаться с лордом-президентом Бизнесом и спасти положение.

Эммет начинает фильм с уверенностью, что он Особенный.Это заключенный, который видит только тени. Заключенный считает, что это правда.

К концу Эммет признает, что каждый особенный. Его убеждения были заменены знаниями. Это довольно философски насыщенный фильм, основанный на игрушках.

АЛЛЕГОРИЯ ПЛАТЫ ПРИМЕРЫ ПЕЩЕРЫ

Используйте аллегорию, чтобы повлиять на изменение

В «Аллегории пещеры» есть интересный аспект, который слишком часто упускают из виду. Это третья часть истории, где освобожденный пленник возвращается в пещеру.Но на этот раз темнота ослепляет его, поскольку он привык к солнечному свету.

Это убеждение, что, накопив знания, мы не можем вернуться к невежеству. В качестве последнего примера рассмотрим The Truman Show .

Это одна из самых ярких переработок аллегории. Трумэн Бербанк живет в ложной реальности, где люди снимают его жизнь, чтобы транслировать ее в миллионы семей. Но однажды он обнаруживает, что все это ложь.

Свет падает • Шоу Трумэна

Это простой акт: свет падает с неба.Но Трумэн не может этого оставить. Теперь он знает, что в этом мире что-то не так, и ему нужно это исследовать.

Хотя «Шоу Трумэна» - одна из наиболее прямых адаптаций «Аллегории пещеры», многие фильмы, сознательно или нет, используют эту идею. Персонаж начинается в состоянии незнания. Они должны выйти из этого состояния в область знаний.

В конечном счете, «Аллегория пещеры» Платона означает описание того, что значит расти как личность, и любой сценарист может извлечь из этого урок.

Разговор с Создателем • Шоу Трумэна


ПЕЩЕРА ПЛАТО

Как использовать аллегорию в своем письме

Во многом похоже на «Путешествие героя» по определению Джозефа Кэмпбелла, вдохновленное «Аллегорией пещеры». часто неразрывно связаны с повествованием. Нравится вам это или нет, но вы, вероятно, написали произведения, по крайней мере частично, вдохновленные аллегорией, потому что вы смотрели очень много фильмов, использующих этот шаблон.

Это вездесущая аллегория, о которой вы знали давно, даже если не знали ее названия.

Что реально? • Wisecrack

Итак, сценаристы, считайте эту аллегорию пещеры Платона еще одним инструментом на своем поясе, к которому вы можете обратиться, когда вам понадобится помощь в выяснении того, что ваши персонажи должны делать дальше.

Почему они хотят избежать состояния невежества? Что они находят снаружи? Что будет, если они вернутся? Как другие могут отреагировать на знания, которыми теперь обладает персонаж? Все эти вопросы могут помочь вам создать более надежные и убедительные сценарии.

ВВЕРХ ДАЛЕЕ

Аллегория, определяемая примерами

«Аллегория пещеры» - всего лишь одна аллегория, которую кинематографисты используют в своих рассказах. Есть много других, и создатели фильмов должны подумать, насколько впечатляющим может стать фильм, если на него будет наложен ярлык аллегории. Прочтите наше определение и примеры, чтобы увидеть, как другие кинематографисты отнеслись к этой концепции.

Наверх Следующее: объяснение аллегории →

Платоновская «Аллегория пещеры» - социальная метафора того, как интеллект, особенно интеллект… | Джордан Бернс

Платон «Аллегория пещеры» - это социальная метафора того, как интеллект - особенно интеллект, опровергающий общепринятые / общепринятые знания - может изгонять людей из общества.В нем участвуют закованные в кандалы люди, живущие в темноте, которые могут видеть только тени и отражения реальности и принимать ее за истину. Заключенный вырывается из тьмы, выходит на свет и учится за пределами пещеры. Когда он возвращается в темноту, он находит своих товарищей по-прежнему в ловушке темноты и жалеет их. Однако его глаза испорчены солнечным светом, и он не может эффективно видеть тени. За это его противоречивые знания и неспособность относиться к коллективному разуму сообщества стыдят и высмеивают.Моресо, вместо того, чтобы узнать правду и оставить свои оковы в темноте, оставшиеся заключенные убивают человека, который их освобождает. Они не пленники тьмы. Они сами себе пленники.

Это, на мой взгляд, четкая метафора общества и того, как оно вознаграждает народное невежество. Те, кто «освобождают» себя от тьмы и выходят на свет, изгоняются из общества, потому что они не принимают утешающую их ложь, а скорее стремятся к зачастую неприятной правде.Заключенные не хотят знать правду о солнце и погоде - они чувствуют себя комфортно прикованными к своему невежеству, видя только половину правды.

Это, когда связано с 451 по Фаренгейту, имеет очень четкую связь между символами. Причина, по которой Брэдбери ссылается на эту аллегорию в Fahrenheit 451 , заключается в том, что в этом сценарии Монтэг является посланником, который обнаружил истину реальности и пытается освободить других людей. За это на него нападают и избегают.Милдред, аналогичным образом, представляет заключенных, которые остаются в темноте - тех самых, кто высмеивает Монтэга. Фабер, однако, представляет собой более интересный случай, поскольку он представляет собой неустановленного персонажа: заключенного, который соглашается, но видит насмешку Монтэга, и хранит молчание. Он может спокойно поддерживать его, возможно, даже бездействовать в планах Монтэга по освобождению своих сокамерников, но в целом останется в тюрьме, если кто-то другой не примет меры. Причина, по которой эта аллегория так хорошо подходит для 451 по Фаренгейту, заключается в том, что в ее основе лежит одна и та же ситуация: человек против.светская история, в которой замкнутые заключенные ценят свое комфортное невежество над правдой. Моресо, как это ни трагично, Монтэг и благонамеренный посланник могут разделить одну и ту же цель.

Метафора пещеры

Платон вводит свою знаменитую аллегорию пещеры фразой «вот так:», тем самым подтверждая, что проход структурирован как метафора, и поэтому его следует рассматривать и как образное описание, и как символическое. представление конкретного состояния бытия (VII: 514).Он также подчеркивает, что читатель должен «вообразить» команду, которая усиливает аллегорическую природу работы - читатель входит в текст и как подглядывающий, и как настоящий концептуалист воображаемого изображения (VII: 514). По мере того, как отрывок проходит через множество пространственных и метафизических уровней творения, читатель переживает точную последовательность, о которой он читает в произведении, создавая таким образом репликацию того же образования, к которому Платон обращается в Республике в целом.Этот опыт также проясняет для читателя роль короля-философа и понятие каллиполиса как конструкции, основанной на этом видении истины и мудрости с его многогранным синтезом многих топосов в диалоге. Таким образом, аллегория - это не только замкнутое видение «воздействия образования на нашу природу», но и продолженная метафора, образный язык которой внутренне и внешне опирается на более важные темы, которые играют в работе в целом (VII: 514 ).После того, как Платон начал вводить отрывок как метафору, автор тогеографически настраивает сцену для читателя, выбирая образы, которые напрямую отражают их символическое предназначение. Отрывок работает в рамках модели идеологических представлений, за которыми следуют образные иллюстрации, взаимодействие, которое создает серию связанных откровений, которые формулируют полный мир аллегорического контекста. «Подземное, похожее на пещеру жилище» вызывает в воображении читателя коннотации тьмы и подавления, а подробный пространственный план и человеческое жилище только усиливают ощущение образного напряжения (VII: 514).Эти люди «были там с детства, закреплены в одном месте, сковав шеи и ноги», что указывает на то, что они полностью развились в пещере и не знают ничего, кроме небольшой плоскости зрения, теней, отраженных в пещере, предложенная им в их оковах (VII: 514). Эта идея заключения становится важной по мере продолжения метафоры и слияния образного с конкретными существами, чтобы представить себя в тексте. Главкон отвечает на эту сцену словами: «Это странный образ, который вы описываете, и странные заключенные», обеспечивая точку зрения читателя в пределах аллегории, снова возвращая ее к действительности, как и команда «вообразить» в начало метафоры (VII: 515).После монолога постановки отрывок возвращается к традиционному обмену диалогами с поразительным заявлением «они такие же, как мы», что еще глубже вовлекает читателя в мир аллегории - ассоциации между действительными и аллегорическое теперь начинает принимать форму по мере развития диалога, его структура имитирует реальные психические процессы функции понимания (VII: 515). Платон следует за этой ассоциацией с рядом предположений, призывая Главкона концептуализировать и узаконить видение пещеры по мере того, как Платон отваживается углубиться в метафору.Затем читателя просят подумать, «какими были бы [заключенные], освобожденные от своих оков и излеченные от своего невежества, если бы произошло нечто подобное» (VII: 515c). Использование слова «естественно» здесь чрезвычайно важно, потому что оно не только вызывает тему природы, но и тем самым раскрывает более глубокие принципы справедливости - для справедливого человека существует естественный порядок, который не зависит от человеческих решений и страстей. , идея «привести себя в порядок ... не заботясь о том, что кто-то делает что-то свое внешне, а о том, что находится внутри него», это аналогичный образ замкнутой ситуации пещеры (IV: 443d).Так что же происходит, когда одного из заключенных «внезапно заставляют встать, повернуть голову, пойти и посмотреть на свет»? (VII: 515c). Происходящее из такого пространственно застойного повествования, это быстрое движение одновременно подготавливает читателя к изменениям и помещает предстоящий образ в призму значимости. Далее следует основная образная иллюстрация цели образования Платона, его высшей истины или диалектики. Освободившийся пленник выходит на свет и видит «вернее», сначала испытывая боль и страх, но в конце концов «способный изучать» и видеть «каким-то образом причину всего того, что он раньше видел» (516c).Таким образом, интеллектуальное путешествие по поиску истины проиллюстрировано в пространственно управляемой обстановке, сцене, которая почти театральна по своей технической точности и образности, основанной на хореографии. Последовавшая за этим борьба этого просвещенного человека с его невежественными пленниками перекликается и иллюстрирует платоновский идеал каллиполиса с его золотыми философами и населением из серебра и бронзы. Просветленные должны «совершить восхождение и увидеть хорошее… [и поэтому] должны спуститься, чтобы жить в общем жилище других… и будут видеть намного лучше, чем люди там.И поскольку [они] увидели правду о прекрасном, справедливом и хорошем, [они] будут знать каждое изображение таким, какое оно есть… [и] город будет управляться… людьми, которые бодрствуют, а не мечтают ». (VII: 520c-d). Постоянные ссылки Платона на приспособление глаз, ослепление солнца и тусклость теней - все это отражает доминирующую метафору светимости. Таким образом, отрывок переместился от пространственного к движущемуся к визуальному, указывая на различные аллегорические стадии его метафоры, а также указывая на метафизический переход от материального к нематериальному, поскольку его аллегория и ее предмет более тематически сливаются воедино.Платон доходит до того, что объясняет значение всего своего образа, говоря, что «он должен соответствовать тому, что [он] сказал ранее. Видимое царство следует уподобить жилищу-тюрьме, а свет огня внутри него - силе солнца. И если [мы] интерпретируем восходящее путешествие и изучение того, что выше, как восходящее путешествие души в постижимое царство, [мы] поймем то, что [он надеется] передать »(VII: 517b). Таким образом, Платон как начинает, так и заканчивает свою аллегорию определенными директивами, создавая обрамленное видение, встроенное в интерпретирующий текст, который объясняет, а также извлекает из его изображения.Платон продолжает эту метафору зрения, анализируя эту аллегорию, только что представленную нам в его интерпретирующем тексте. «Образование - это не то, что некоторые люди объявляют ... вкладывать знания в души, которым их не хватает, как смотреть в слепые глаза. Сила учиться находится в душе каждого, и ... инструмент, с помощью которого каждый учится, подобен оку, которое нельзя повернуть от тьмы к свету, не повернув все тело. Образование считает само собой разумеющимся, что взгляд есть, но он не повернут в правильную сторону или не смотрит туда, куда должен смотреть, и пытается перенаправить его соответствующим образом (VII: 518c-d).Это перенаправление происходит, когда философы «снова спускаются к заключенным в пещере и делятся своими трудами и почестями, [таким образом]… распространяя [] счастье по всему городу, приводя граждан в гармонию друг с другом посредством убеждения или принуждения и посредством заставляя их делиться друг с другом преимуществами, которые каждый класс может дать городу »(VII: 519e-520). Платон, таким образом, иллюстрирует основные принципы своей работы, включая природу справедливости и определение счастья, с единственной доминирующей метафорой «пещеры», в которой особые, двигательные и визуальные ограничения преодолеваются индивидуумом, а затем раскрыт всему.Аллегория пещеры завершает серию аллегорий, в которых Платон иллюстрирует свои основные положения в Республике. Эту аллегорию, последнюю в этой серии, парадоксально почти легче всего понять - кульминация образования читателя позволила ему получить более глубокое просветление, чем прежде, поскольку он вместе с Главконом пережил драматизацию фундаментальный процесс обучения. Вид пещеры объясняет некоторые из наиболее сложных моментов в работе Платона, но делает их таким метафорическим образом, как будто нас не учат, а мы сами разыгрываем учение.Эта идея фальшивой причастности, такой благородной лжи, перекликается с благородной ложью философа перед населением каллиполиса и раскрывает структуру повествования, которой мы руководствуемся на протяжении всей работы - мы всего лишь вуайеристы сказочных построений Платона.

Метафоры Платона

Метафоры Платона

Метафоры Платона

«Республика Платона» - влиятельная философская и политическая теория греческого философа Платона, написанная примерно в 360 г. до н.э.Написано в формате сократического диалога.

    В «Республике» Платона солнце используется как метафора для источника «освещения», возможно, интеллектуального освещения, которое он считал «формой добра», которая иногда интерпретируется как представление Платона о Боге. Метафора о природе высшей реальности и о том, как мы ее познаем. (Сократ говорит о Республике, но обычно считается, что выраженные мысли принадлежат Платону.)

    Платон говорит, что глаз необычен среди органов чувств в том смысле, что ему для работы требуется среда, а именно свет.Самый сильный и лучший источник света - солнце; с его помощью мы можем ясно различать объекты. Он пишет, что аналогичные вещи можно сказать и о постижимых объектах (т. Е. Фиксированных и вечных формах, которые являются конечными объектами научного и философского исследования):

      Когда [душа] твердо зафиксирована в области, где сияют истина и реальность, она понимает и знает их и, кажется, обладает разумом, но когда она склоняется к той области, которая смешана с тьмой, мир становления и исчезновения он только высказывает свое мнение, и его край притупляется, и он меняет свои мнения туда и сюда, и снова кажется, что ему не хватает разума.

    Под «миром становления и исчезновения» Платон подразумевает знакомый визуальный или воспринимаемый мир, который мы видим вокруг себя. Таким образом, если мы попытаемся понять, почему вещи такие, какие они есть, и какие общие категории можно использовать для понимания различных деталей вокруг нас, без ссылки на какие-либо формы (универсалии), мы полностью потерпим неудачу, как если бы [у нас] не было разума. Напротив, «область, где истина и реальность сияют ослепительно» - это не что иное, как мир форм Платона, освещенный высшей из форм, миром Добра.Поскольку истинное бытие пребывает в мире форм, мы должны направить туда наш интеллект, чтобы получить знание, с точки зрения Платона; в противном случае мы придерживаемся простого мнения о том, что можно уподобить проходящим теням.

    Платон также говорит, что солнце и Добро («объект познания») являются источниками «зарождения»:

      Солнце ... не только дает видимым силу видимости, но также обеспечивает их зарождение, рост и воспитание, хотя само по себе оно не является поколением.... Таким же образом ... объекты познания не только получают от присутствия добра свое познание, но и само их существование и сущность извлекаются из него, хотя сам по себе добро не является сущностью, но все же превосходит сущность в достоинстве и превосходящей силе.

    Это один из отрывков, который приводит некоторых к выводу, что Добро для Платона является Богом, хотя по этому поводу есть некоторые споры. Многие современные читатели обнаружат, что одна и та же вещь называется Добром, источником бытия (бытием форм, по крайней мере), чем-то, что (каким-то образом) проливает свет на все другие формы и универсальным.В самом деле, то, как Платон думает, что «само существование и сущность происходят от [форм] из» Добра, является предметом значительных трудностей для интерпретации. Эта доктрина, переданная метафорой солнца, является, кстати, прекрасным примером того, как традиционно предметы метафизики и эпистемологии были тесно переплетены: описания того, что существует на фундаментальном уровне, часто глубоко информируют (и основываются на ) счета способов или видов познания. В нем также четко резюмируются два взгляда, которыми хорошо известен Платон: его рационализм и его реализм (об универсалиях).

    Платон продолжает описывать уровни реальности и знания с помощью так называемой «разделенной линии» (509d-513e). Сразу после этого, в начале Книги VII, та же доктрина разрабатывается с использованием знаменитой аллегории пещеры.

Республика Платона - это высший продукт самых зрелых лет, мысли и стиля Платона. Он содержит практически всю вселенную философии Платона.


Платон «Аллегория пещеры» - это аллегория, которую Платон использовал в «Республике».Аллегория пещеры рассказывается, а затем интерпретируется персонажем Сократом в начале книги 7. Она связана с платоновской метафорой солнца и аналогией разделенной линии. Аллегории резюмируются с точки зрения диалектики в конце книги VII.

    Представьте себе заключенных, которые с детства скованы цепями глубоко в пещере: цепи обездвижены не только их конечности; их головы также скованы цепями, так что их взгляд устремлен на стену. Позади заключенных - огромный огонь, а между огнем и заключенными - приподнятая дорожка, по которой люди несут статуи различных животных, растений и других вещей.Статуи отбрасывают тени на стену, и заключенные наблюдают за этими тенями. Когда один из носителей статуй говорит, эхо на стене заставляет заключенных думать, что слова исходят из тени.

    Заключенные участвуют в том, что нам кажется игрой: называя формы по мере их прохождения. Однако это единственная реальность, которую они знают, даже если они видят лишь тени образов. Таким образом, они приучены судить о качествах друг друга по своему умению быстро называть формы и не любить тех, кто начинает играть плохо.

    Предположим, что заключенного выпускают, и его заставляют встать и повернуться. В этот момент его глаза будут ослеплены солнечным светом, проникающим в пещеру от входа, и проходящие мимо формы будут казаться менее реальными, чем их тени.

    Последний объект, который он сможет увидеть, - это солнце, которое со временем он научится видеть как объект, который определяет времена года и течение года, управляет всем в видимой области и находится в некоторых Кстати причина всего того, что он видел.

    Получив просветление, так сказать, освобожденный пленник не захотел бы возвращаться в пещеру, чтобы освободить «своих товарищей по рабству», но был бы вынужден сделать это. Другая проблема заключается в том, что другие заключенные не хотят быть освобожденными: для спуска обратно в пещеру потребуется, чтобы глаза освобожденного снова приспособились, и какое-то время он будет одним из тех, кто распознает фигуры на стене. Его глаза будут затоплены тьмой, и потребуется время, чтобы привыкнуть. Следовательно, он не смог бы идентифицировать фигуры на стене, а также других заключенных, создавая впечатление, будто его поднятие на поверхность полностью испортило его зрение.

    Интерпретация

    Сам Сократ интерпретирует аллегорию (начиная с 517b): «Затем этот образ [аллегорию пещеры] мы должны применить в целом ко всему, что было сказано», т.е. предыдущая аналогия разделенной линии и метафоры солнца. Как именно эти три последовательных сравнения могут быть согласованно связаны друг с другом в 20 веке, было предметом научных дебатов. Основные проблемы возникают из-за аллегории пещеры с тремя когнитивными стадиями и разделенной линией, имеющей четыре из них, где первое деление (тени, отражения), кажется, не нужно применять к пещере и его трудно интерпретировать онтологически, т.е.е. на манер пещеры вообще. Метафора солнца, кажется, намекает на то, что, видя вещи в свете солнца, мы можем подняться до видения идей в свете Добра, в то время как в пещере не очевидно, что это невозможно сделать без значительной насильственной помощи и принуждения заключенных смотреть при свете.

    Замечания Платона об аллегории

    В частности, Платон уподобляет «область, открывающуюся через зрение», обычные объекты, которые мы видим вокруг нас, - «обиталищу в тюрьме, а свет огня в ней - силе солнца.И если вы предположите, что восхождение и созерцание того, что выше, есть вознесение души в область познания, вы не упустите мою догадку ... [М] Ваш сон, как мне кажется, - это то, что в области известного Последнее, что можно увидеть и с трудом увидеть, - это идея добра, и что когда ее увидишь, она должна указать нам на вывод, что это действительно причина всего, что является правильным и прекрасным, порождая в видимом мире свет, и автор света, и сам в постижимом мире, являющийся подлинным источником истины и разума.... ". После" возвращения от божественных созерцаний к мелким человеческим страданиям "человек склонен выглядеть" жалкой фигурой ", если," все еще моргая сквозь мрак и прежде, чем он достаточно привыкнет к окружающей тьме, " он вынужден в залах суда или где-либо еще спорить о тенях правосудия или образах, отбрасывающих тени, и спорить в дебатах о понятиях этих вещей в умах тех, кто никогда не видел справедливости как таковой? "

    Интерпретация идеалистической традиции

    Другая интерпретация принадлежит идеалистам.Как и в философии Джорджа Беркли, подразумевается, что мы не знаем непосредственно и непосредственно реальные внешние объекты; мы только непосредственно знаем эффект, который реальность оказывает на наш разум. Другими словами, мы сразу узнаем лишь смутные внутренние мысленные образы реальных внешних объектов. Сами реальные внешние объекты нельзя узнать непосредственно и непосредственно. В Приложении к своей основной работе Артур Шопенгауэр выразил это следующим образом:

      Этот мир, который кажется чувствам, не имеет истинного бытия, а есть только непрерывное становление; это есть, и это тоже не так; и его понимание - не столько знание, сколько иллюзия.Это то, что он выражает в мифе в начале седьмой книги Республики, самом важном отрывке во всех его произведениях. Он говорит, что люди, крепко скованные цепями в темной пещере, не видят ни подлинного изначального света, ни реальных вещей, а только неадекватный свет огня в пещере и тени реальных вещей, проходящих мимо огня за их спиной. Тем не менее они воображают, что тени - это реальность, и что определение последовательности этих теней - истинная мудрость.
    Различные основания для толкования

    Можно также выбрать, является ли значение аллегории эпистемологическим или онтологическим, т.е.е. тени должны быть соотнесены с вещами в нашем видимом мире, вещи в пещере - с математическими объектами, а вещи вне пещеры - с идеями, или мы должны просто сосредоточиться на когнитивных стадиях. Утверждалось, что чисто эпистемологический взгляд чужд греческой традиции и особенно Платону, то есть чтение должно включать в себя онтологические утверждения.

    Помимо когнитивных интерпретаций, аллегория имеет также явные политические последствия, например, четвертый этап возвращения в пещеру, чтобы помочь другим заключенным.Также игру теней можно интерпретировать как политическое жонглирование головами граждан, и это кажется естественным из-за всего контекста Республики. Поскольку наивысшее знание в аллегории - это Добро, интерпретация должна объединять, по крайней мере, этические намеки на достижение добродетелей. Однако сам Платон вводит аллегорию пещеры, позволяя Сократу сказать, что она связана с образованием ( paideia ) и неправильным образованием ( apaideusia ).

    Переходы между этапами

    Поскольку аллегория - это слова Сократа об образовании, ее следует интерпретировать с точки зрения условий для перехода к более высоким ступеням, т.е.е. условия для обучения.

    Описаны четыре шага:

    • заключенных, считающих тени реальностью;
    • заключенных, которые освобождены и вынуждены смотреть на предметы, которые используются для отбрасывания теней на стены, и не признают их как источники теней;
    • заключенных, которых освободили и выволокли за пределы пещеры;
    • свободных мужчин возвращаются в пещеру к бывшим сокамерникам.

      Шаг (3) также включает четыре подэтапа:

      • тени,
      • вещи, отбрасывающие тени,
      • небесных светил,
      • солнце как источник и гарантия всего, что находится за пределами пещеры.

      Подшаги ниже шага (3) в значительной степени соответствуют аналогии с разделенной линией. Противостояние пещеры и внешнего мира можно объяснить метафорой солнца, но есть одно существенное различие: в пещере нельзя сделать вывод из любого положения, что горящий искусственный свет и переносимые предметы являются источником теней. Метафора солнца доказывает, что такой вывод возможен.

      Все шаги имеют правильную интерпретацию с онтологической, эпистемологической и этической точек зрения.

(Метафоры: «Пещера» представляет разум или человеческое сознание. «Заключенные» представляют человеческий эксперимент.)

Аналогия с разделенной линией - Платон в своем диалоге The Republic Book 6 (509D - 513E) заставляет Сократа объяснить литературный прием разделенной линии, чтобы преподать основные философские взгляды на четыре уровня существования (особенно «понятный» мир формы, универсалии и «видимый» мир, который мы видим вокруг себя) и соответствующие способы познания того, что существует.

    В метафизике универсальное - это тип, свойство или отношение. Существительное универсальное противопоставляется индивидуальному, в то время как прилагательное универсальное противопоставляется частному, а иногда и конкретному. Последнее значение, однако, может сбивать с толку, поскольку гегелевская и неогегелевская (например, британская идеалистическая) философия говорят о конкретных универсалиях.

    У универсального могут быть экземпляры, известные как его особенности. Например, тип «собака» (или «собачье достоинство») является универсальным, так же как и свойство «красный» (или «краснота») и отношение «между» (или «нахождение между»).Однако любая конкретная собака, рыжий предмет или предмет, находящийся между другими предметами, не является универсальным, а является экземпляром универсального. То есть универсальный тип (собачье состояние), свойство (краснота) или отношение (межличностное) присуще конкретному объекту (конкретная собака, красный предмет или объект между другими вещами).

    Платонический реализм считает, что универсалии являются референтами общих терминов, то есть абстрактных нефизических сущностей, к которым относятся такие слова, как «собачье настроение», «краснота» и «промежуточность».Напротив, частные слова являются референтами собственных имен, таких как «Fido», или определенных описаний, которые идентифицируют отдельные объекты, например, фразы «это яблоко на столе». Напротив, другие метафизические теории просто используют терминологию универсалий для описания физических сущностей. Платон также приводит примеры математических и геометрических идей, таких как круг и натуральные числа как универсалии. Платон называл идеальный круг формой или планом всех копий и словом определения круга.

    Некоторые древние философы придерживались мнения, что универсальные вопросы существуют для всех или большинства людей, повсюду и на протяжении всей истории. Вот некоторые из этих универсальных вопросов: что существует? Что мы можем знать? Что нам делать? Что будет после смерти?

    Проблема универсалий - это древняя проблема метафизики, касающаяся природы универсалий и их существования. Частично проблема связана с последствиями использования языка и сложностью соотнесения языка с онтологической теорией.

ПЛАТОН


ПЛАТОННЫЕ ТВЕРДЫЕ


СВЯЩЕННАЯ ГЕОМЕТРИЯ

АРХИВ ЭЛЛИ 2004


АРХИВ ЭЛЛИ


МИРОВОЙ БЛОГ ЭЛЛИ


АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ


ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА CRYSTALINKS


ПСИХИЧЕСКОЕ ЧТЕНИЕ С ЭЛЛИ





Платоновская аллегория пещеры - Теория познания: альтернативный подход


Комментарий: Платоновская аллегория пещеры:

Перевод аллегории Платона о пещере

Контекст аллегории:

Аллегория пещеры встречается в начале книги до н. Э.VII Республики Платона. И Адиемант, и Главкон - братья Платона, поэтому может показаться, что Платон заботится о своих «родственниках» или «своих» в этом диалоге. Диалог происходит в доме Цефала, старика, чей сын Полемарх также присутствует, но не принимает участия в разговоре после БК. I. Ораторы, которые говорят о лучшем режиме в речи, вот-вот вытерпят худший режим на деле, поскольку правление Тридцати тиранов вот-вот начнется в Афинах.Полемарх будет убит во время этого правила. В Книге VI Сократ назвал общества (города, организации) «Великим зверем», и его задача - показать, как кто-то может получить свободу от этого Зверя.

Платоническое изображение пещеры описывает наше основное человеческое состояние или ситуацию. Все люди начинаются и большинство людей кончают как пленники авторитетных мнений своего времени и места. Мы - продукты наших «общих знаний». То, как мы пришли к пониманию наших «личных знаний», также является продуктом или результатом этих общих знаний, которые мы унаследовали.Образование - это освобождение от этих оков, восхождение к точке зрения, с которой можно увидеть пещеру и ее интерпретацию того, что такое знание . Утверждение Сократа о том, что он знает только то, что он невежественен, показывает, что он достиг такой точки зрения, с которой он может видеть, что то, что другие принимают за знание, есть только мнение, мнение, определяемое потребностями жизни в пещере.

Философия или мышление, во всех его различных формах в прошлом, всегда предполагали, что без посторонней помощи человеческие существа каким-то образом способны выйти за пределы данного и найти не произвольный стандарт, по которому можно измерить данное ; и что эта возможность составляет сущность человеческой свободы и сущность того, чем являются люди.Современное технологическое мировоззрение - наиболее радикальное отрицание этой возможности и сущности человеческой свободы. Против разума возражают не скептицизмом, взглядом, который всегда присутствовал с самого начала мышления, а положительным или догматическим утверждением, что разум неспособен находить постоянные, непроизвольные принципы. Все претензии и встречные претензии в теории познания основываются на этих двух наиболее сильных утверждениях, и нужно исследовать природу разума как способа познания, чтобы увидеть и понять, как результаты разума проявились в технологическом мировоззрении.Возможно, наше понимание разума или наша интерпретация того, что такое разум, в некотором роде ошибочны. Как однажды сказал философ Лео Штраус: «То, что нельзя увидеть вершину горы, потому что она покрыта облаками, не означает, что нельзя делать выводы между горой и мухой слона».

В качестве наиболее доминирующих представлений о том, что такое разум и знание, осталось логический позитивизм , который понимает, что его принципы недоказуемы и зависят от их «полезности» или «прагматического» применения, и радикальный историзм , который идет дальше утверждение, что разум коренится в неразумности, и, следовательно, является лишь поверхностным явлением.Радикальный историзм (экзистенциализм) заключает, что принципы логических позитивистов, по общему признанию произвольные, являются продуктом только одной из бесконечного числа возможных перспектив, горизонтов или народных умов (культур), которые зависят от их исторического и социального контекста. Есть бесконечное множество других возможных подходов к человеку.

Вполне уместно, что любой курс по теории познания должен начинаться с аллегории Платона о пещере, поскольку в нем обсуждаются вопросы образования, истины, а также того, кто и что есть люди, остается актуальным сегодня, как и тогда, когда он был впервые написан около 2400 лет назад.

Комментарий:

Пещера - это место, где мы живем каждый день: это наше общество или все общества. Огонь в пещере, который горит над заключенными, - это «образ» Солнца внутри пещеры; огонь является (или может быть) и естественным и созданным человеком творением и, как само Солнце, относится к «свету». Мы не уверены в происхождении огня внутри пещеры, но мы сделаем предположение, что это physis , или природа, или природное происхождение.Это то, что в проекте курса TOK называется «общими знаниями», те вещи, о которых мы знаем о . Это «позади нас» или что-то «в прошлом». Огонь дает «свет» пещере и всему, что находится внутри пещеры. Этот свет необходим, чтобы заключенные видели «тени». Внутри пещеры присутствует солнечный свет, но он рассеянный. В начале аллегории вы заметите, что упор делается на «видение», и это слово часто повторяется как Сократом, так и Главконом.

То, что окружает заключенных и беспокоит их, для них «реальное», то есть то, что есть. В пещере (любом обществе и его социальных конструкциях) заключенные чувствуют себя «как дома», и именно здесь заключенные находят то, на что они могут положиться в повседневной жизни, то есть то, что «полезно» им и им. Это «тени». Это то, что в дизайне курса TOK называется «личным знанием», и это личное знание зависит от огня или «общего знания», которое освещает и создает тени, которые заключенные стали называть «знанием».У греков было чудесное выражение: «Будущее идет нам сзади»; и мы можем истолковать это как означающее, что то, что мы, как человеческие существа, сбудется и произойдет благодаря этому «огню», который находится позади нас и который определил и определяет наше «видение» в настоящем, поскольку это огонь, который позволяет теням существовать. Для греков этот способ познания в повседневной жизни назывался «techne» , и это было для них одной из форм знания.

В отличие от внутренней части пещеры, это вещи, которые видны за пределами пещеры: это, согласно аллегории, «собственное существо существ» или то, что на самом деле есть, или в чем состоит их сущность. где существа появляются в своей «видимой форме». Для Платона эта «видимая форма» не является «простым проявлением» вещи / существа, а является чем-то вроде «шага вперед», посредством которого вещь представляется нам так, чтобы ее можно было увидеть. По-гречески видимая форма чего-либо - eidos или идея.В аллегории вещь / существо, стоящее в своей видимой форме, «проявляет себя». В аллегории вещи, которые видны за пределами пещеры, где можно увидеть все, являются «идеями». По Платону, если бы люди не имели этих «идей» в своем «видении», живые существа, люди, числа и боги были бы невидимы. Мы не смогли бы увидеть дерево как дерево, дом как дом, бога как бога.

Обычно мы думаем, что видим этот дом или это дерево напрямую.Как правило, мы никогда не понимаем, что мы «видим» эти вещи только в «свете» «идей», а идеи получают свое существование и свой свет от Солнца или «Идеи добра». Согласно Платону, то, что заключенные считают «реальным» - то, что они могут сразу увидеть, услышать, уловить и вычислить - всегда остается лишь слабым представлением или наброском идеи и, следовательно, тенью. То, что нас беспокоит ближе всего, даже несмотря на то, что они имеют лишь консистенцию теней, изо дня в день держит нас «скованными».Это то, что мы называем «личным знанием». Поскольку мы не можем распознать тюрьму тем, чем она является, мы считаем эту повседневность основой нашего опыта и суждений, и что эта повседневная основа обеспечивает единственный стандарт для всех вещей и отношений, включая наши предрасположенности в расположении вещей опыта. Это иногда обозначается как познание в наших чтениях в TOK.

Так вот, если бы людей, которые были в плену, нужно было «заставить» оглянуться назад на огонь, свет которого создает тени вещей, которые переносятся взад и вперед, этот «поворот» приведет к нарушению их привычного «видения», и это нарушение изменило бы их поведение и их текущее мнение о вещах.Заключенные отвергают это изменение, поскольку они чувствуют, что полностью и полностью владеют реальным. Люди в пещере настолько страстно привязаны к своему «взгляду» или «способу видения», что неспособны думать или подозревать о возможности того, что то, что они принимают за реальное, на самом деле просто тени. Но как они могли знать о тенях, если они не хотят даже знать об огне в пещере и его свете, который «позволяет» им видеть, и когда этот свет создается людьми (возможно) и знаком людям ? Огонь - это метафора того, что мы называем «образованием», и именно ремесленники (по-гречески technes ) являются «хранителями огня». Techne по-гречески означает «знать, как» или «знать свой путь или в чем-то». Это одно возможное определение или описание знания.

Напротив, свет Солнца, который находится за пределами пещеры, не является продуктом человека. В свете Солнца вещи вырастают «из самих себя», присутствуют и проявляют себя немедленно, без необходимости в тенях для их представления. То, что проявляется, - это «образы» идей. Но именно Солнце делает все идеи видимыми и является источником всех идей.Солнце - это образ Идеи Добра, превосходящей все существа и Бытие (т.е. это не само Добро). Этот свет Солнца - это «Любовь», которая в своей самоотдаче позволяет вещам / существам через идеи «выходить вперед» и проявляться такими, какие они есть на самом деле. («Вера - это опыт того, что разум просвещается Любовью» - Симоне Вейл.) Мы можем видеть вещи / существа, потому что наш глаз «подобен солнцу» и имеет нечто общее с солнцем и с огнем, который есть внутри пещеры.Именно солнце как свет устанавливает соотношение , или отношения между самой вещью, когда она «выходит вперед», и нашим глазом в ее видении, так что эту вещь можно увидеть. Это идея , которая предоставляет ограничения на вещи, так что все не просто размыто. Мы стали называть этот «процесс» «способами познания» или «познанием».

Аллегория содержит ряд движений: заклинание в тени, освобождение от цепей, выход из пещеры в солнечный свет и возвращение обратно из солнечного света в пещеру.Для каждого из этих движений глаза должны привыкнуть к изменениям от темноты к свету и от света к темноте. В каждом случае глаза испытывают замешательство и по противоположным причинам: с одной стороны, людям можно показать огонь и признать, что вещи, которые их волнуют, являются тенями огня, и они могут выбрать, чтобы стать торговцами и создателями или вернуться к своему комфортному невежеству в тени (это первая стадия того, что мы традиционно знаем как «образование».Это мир тех, кто предпочитает жить в «преднамеренном неведении»).

Это возвращение в мир теней - «свободный выбор», который делают люди. Если хотите, это выбор Макбета, когда он полностью осознает зло своих желаний, но предпочитает намеренно игнорировать их и пытается подавить это зло. («Мораль Платона такова: не совершайте наихудшей ошибки, обманывая себя. Мы знаем, что действуем правильно, когда сила мышления не ограничивается тем, что мы делаем.Делать только то, что можно ясно мыслить, и не делать того, что заставляет ум иметь неясные мысли о том, что он делает. В этом вся мораль Платона. Истинная мораль чисто внутренняя ». С. Вайль)

Точно так же, как физический глаз должен медленно и неуклонно привыкать как к свету, так и к тьме, душа тоже должна привыкать к царству существ / вещей, которым она подвергается. Но процесс привыкания требует, чтобы все существо человека было обращено в направлении того, к чему оно стремится, точно так же, как глаз может комфортно смотреть на что-то только тогда, когда все тело повернуто в этом направлении.Это изменение должно быть медленным и устойчивым, потому что оно меняет основу , того, чем мы являемся как люди. Это изменение Платон называет padaiea или тем, что мы называем «образованием». Это «привычка». Образование - это руководство всего человека в изменении его или ее сущности. Образование - это «движение» от «необразования» к « padaiea ».

«Образование» для греков означает «образование». По мере того, как мы становимся «образованными», у нас появляется «характер», который впечатляет нас и раскрывается по мере того, как мы живем: мы хотим стать «учениками на всю жизнь».В то же время это «формирование» людей «формирует» или впечатляет характер людей, создавая стандарт в терминах «парадигмы» (или штампа). Мы называем это нашим профилем учащегося IB. Таким образом, «образование» или «образование» означает впечатлять людей персонажем и руководить ими с помощью парадигмы. Противоположность «образованию» - это отсутствие «образования», когда не предлагается измеримый стандарт. Подлинное образование завладевает самой нашей душой и полностью преобразует ее, приводя нас к позиции или основанию того, что значит быть человеком, и заставляет нас к этому привыкать.

В аллегории существует связь между «образованием» и «истиной», потому что это суть истины, которая формирует парадигму, которая направляет людей. Но что связывает просвещение и истину? Какая связь между профилем учащегося IB и подразумеваемым в нем пониманием истины?

Образование означает обращение всего человека. Это означает перемещение людей с того пути, с которого они впервые сталкиваются с вещами, а также их перенос и приучение к другому способу их появления.Это движение может произойти только тогда, когда то, как вещи были показаны людям, и то, как вещи представлялись людям раньше, трансформируется. Все, что мы «видим» в любой момент времени, и способ нашего «видения» должны быть преобразованы. По-гречески это «видение» называется aletheia или «невидимость». Мы традиционно переводим aletheia как «правда». Позже мы увидим, что «истина» стала означать согласие мысленного представления с самой вещью: то, что было названо «теорией соответствия истины», и что это соответствие каким-то образом «раскрывает» то, что мы видим.Сущность истины , которая не принадлежит человеку , делает возможным «образование».

Аллегория Пещеры иллюстрирует четыре различных «основания» или образа жизни людей. Каждая стадия характеризуется своим видом aletheia или «невидимостью», и нам нужно увидеть, какая «истина» преобладает на каждом уровне.

На первом этапе люди живут скованными цепями внутри пещеры и поглощены тем, с чем они сразу же сталкиваются. На этом этапе люди рассматривают только тени, отбрасываемые артефактами, как «невидимое» или истину вещей.Это можно понимать как нашу «привязанность» к материальной природе вещей или к нашим технологическим устройствам в нашем современном мире. Это стадия, на которой обитает большинство людей.

На втором этапе цепи снимаются, и заключенный «вынужден» «повернуться» и посмотреть на вещи, которые раньше были для него или нее просто тенью. Хотя человек все еще находится в пещере, он в определенном отношении «свободен»: он может двигать головой во всех направлениях, и можно видеть те самые вещи, которые несли за ним по проезжей части.Раньше они смотрели только на тени; теперь они «немного ближе к тому, что есть». Вещи предлагают себя в видимой форме определенным образом, а именно в свете рукотворного огня, и они больше не «скрыты» тенями, которые они проецируют. Когда чей-то взгляд освобождается из плена теней, он становится возможным войти в более «незаметную» область. Но человек будет считать тени, которые он видел раньше, более «незаметными», чем то, что им показывают при первом «повороте».Почему это так?

Глаза не привыкли к свету, и заключенный сначала ослеп и сбит с толку. Первое освобождение болезненно. Ослепление не позволяет заключенному увидеть сам огонь и понять, как его свет освещает предметы и позволяет этим предметам впервые появиться. Вот почему те, кто были освобождены, не могут понять, что то, что они раньше видели, было просто тенями. Они «видят» другие вещи помимо теней; но эти вещи только кажутся им замешательством.Напротив, тени выглядят намного резче, и из-за этого заключенный, который был освобожден, думает, что эти тени более «незаметны». Слово aletheia или «истина» снова встречается здесь в сравнительной степени: тени «более незаметны», чем были раньше. Заключенный чувствует, что более подходящую «истину» следует искать в тенях, потому что они не могут распознать или «увидеть» тени как тени. Условием, необходимым для оценки теней как теней, является «свобода».Снятие цепей приносит некую свободу, но это еще не настоящая свобода.

Третий этап: истина, красота, добро и царство истинной свободы:

Настоящая свобода достигается только на третьем уровне. Заключенного выводят из пещеры «на открытое место», где как с высоты «показывают» все. «Взгляды», которые показывают, что есть вещи, больше не появляются просто в искусственном и сбивающем с толку сиянии огня. Сами вещи проявляются в «истине» и обязательности своей собственной внешности (как в себе, так и для нас).«Открытость» за пределами Пещеры не означает свет Солнца (Красота, Истина и Доброта). Свет Солнца - это метафора Любви в Пещере и за ее пределами. «Взгляды», которые показывают, что есть вещи, Идеи или Формы, являются сущностью («что-то») того, что каждая отдельная вещь / существо проявляет как то или иное. Только благодаря такому «самопоказанию» появляющаяся вещь становится видимой и доступной нам как человеческим существам.

Позиция «пребывания в мире» на третьем уровне определяется в терминах того, что «не скрыто» на этом уровне.Это «невидимое» даже более «неприкрыто», чем вещи, освещенные рукотворным огнем, в отличие от теней. Достигнутое «неукрытое» - самое «незаметное» из всех. Свет Солнца наделяет вещи способностью «самовыражаться». Без такого «самопоказания» того, что они собой представляют через Идеи и Формы, любые и все конкретные вещи - фактически, абсолютно все - остались бы скрытыми. «Самое незаметное» называется так, потому что это то, что проявляется во всем, что появляется, и оно делает все, что кажется доступным, в своем виде.Но то, что позволяет вещам казаться такими, какие они есть на самом деле, есть «Добро», и это позволяет вещам проявляться в их «Истине» («невидимости») и «Красоте». Красота, Истина и Доброта не являются созданными руками человека конструкциями или концепциями, но на самом деле являются «стандартами», которые позволяют видеть все вещи такими, какие они есть на самом деле, и «привязывают» людей к ним в Красоте их «невидимости». . Понимание этой «обязательности» необходимо, если кто-то хочет понять «судьбу», как она используется в других разделах этого блога.Как люди, мы обязаны знать, как вещи «проявляют себя» в своей «истине».

Для заключенных внутри пещеры, освободиться от тени, чтобы увидеть свет огня и увидеть, как вещи отображаются в свете костра, было сложной задачей, которая оказалась слишком сложной для многих заключенных. В своей боли и смятении они вернулись в тени. Освобождение на открытость за пределами Пещеры также требует выносливости и усилий. Освобождение от цепей не достигается простым снятием цепей; и, конечно же, свобода - это не бесконтрольная лицензия делать то, что хочется.Свобода состоит в постоянном стремлении приучить себя смотреть на твердые границы вещей, стоящих в их видимой форме. Это понимание необходимости вещей. Для Платона эта свобода не является «активным действием», а больше по природе «созерцания», «созерцания» того, что есть красота, истина и добро. Подлинная свобода - это устойчивость ориентации на то, что проявляется в своей видимой форме и что в этом явлении наиболее «не скрыто». «Образование» - это «поворот к» и «поворот».Осуществление сущности «образования» может быть достигнуто только в области самого «невидимого», то есть самого истинного, самого прекрасного и доброго того, что есть.

Поскольку сущность «образования» заключается в «повороте», «обращении к» и «созерцании» того, что такое истина, красота и добро, образование остается постоянным преодолением «скрытности» или лжи. Платон рассматривает образование как постоянное преодоление недостатка образования. Таким образом, аллегория продолжается на четвертой стадии.

Четвертый этап: пещера, освободитель и политика:

Четвертая стадия включает спуск освобожденного человека обратно в Пещеру, обратно к тем, кто все еще находится в цепях. От того, кто был освобожден, требуется увести тех, кто все еще в цепях, от того, что для них «не укрыто», и поставить их лицом к лицу с наиболее незаметным. Но поскольку освободитель был за пределами Пещеры, он больше не знает своего пути внутри Пещеры и рискует поддаться подавляющей силе той «истины» или «невидимости», которая действует в Пещере посредством те, кто заботится о Огне, и те, кто доволен жизнью с тенями: то, что называется реальностью в Пещере, является единственной реальностью.Освободитель рискует быть казненным: участь, постигшая учителя Платона, Сократа.

Возвращение в Пещеру и битва в пещере между освободителем и пленниками, сопротивляющимися всякому освобождению, составляют четвертый этап «аллегории» и завершают историю. Слово aletheia или «невидимость», «правда» на данном этапе больше не используется. Тем не менее, представление о том, что такое истина, создает условия в той области Пещеры, которую теперь посещает освобожденный.Итак, на первой и второй стадиях действовали две формы «невидимости»: невидимость теней и неприкрытость искусственного огня. Эти два взгляда на невидимость представляют собой два фактора, существенные для невидимого, или «истины»: «невидимое» не только делает доступным все, что появляется, и сохраняет его раскрытым в своем явлении, но и постоянно преодолевает скрытность скрытого. «Незримое» нужно постоянно «схватывать» и «отрывать» от сокрытия; его надо «украсть» из укрытия.Первоначально для греков сокрытие было задумано как акт «самопрятности», и это «самопрятность» пронизывало сущность того, что мы называем «реальностью» и бытием, и определяло, как существа были доступны и как существа «представлялись» сами себя. (Например, будучи студентами, вас постоянно «раздражает» необходимость искать в своих литературных текстах то, что вы называете «скрытым смыслом»; и, по-гречески, это «воровство» или «улавливание» значения слов. текст - это «вырывание» из текста «истины» текста, так что текст будет «присутствовать» в своей «реальности», в своей «истине» i.е. не как некая «субъективная» реакция на текст как объект. Но это «отторжение» требует, чтобы текст «давал» вам доступ в своем «присутствии» и чтобы вы могли «видеть» то, что текст «предлагает» вам, и «схватывать» это, и убирать. с вами.)

Истина изначально означает то, что было вырвано из сокрытия. Истина - это «отторжение» в форме «раскрытия». Скрытность бывает разных видов: закрытие, сокрытие, маскировка, сокрытие, маскировка, утаивание.Примерами этих различных видов скрытности являются мотивы, встречающиеся во всех произведениях Шекспира, особенно в « Macbeth». Согласно аллегории, «самое незаметное» должно быть «вырвано» из подлого и упрямого укрытия, и именно по этой причине путешествие из Пещеры на открытое место, в свет Солнца, является борьба не на жизнь, а на смерть. Четвертая стадия дает нам представление о том, как «лишение» ( eros), или «потребность» - достижение невидимого путем его вырождения - принадлежит сущности истины.Именно это «лишение» или отсутствие истины и ее потребность придают конкретное содержание тому, что является наиболее естественным для человека. Для Сократа, когда он говорит о справедливости и говорит, что «лучше терпеть несправедливость, чем причинять ее» ( Gorgias ), истина этого дается ему в свете (Любви), который исходит от Солнца ( Хорошо), и именно недостаток и потребность в этом свете, которого люди желают (нуждаются) больше всего, и заставляет их искать истину в ее наиболее явном виде. И вот почему для Платона истина, красота и добро - одно, но все три - одно и исходят из благости (а, как упоминается на третьей ступени, все исходит из благости).Но как это так?

В представлении аллегории подземная пещера и область за пределами пещеры (Открытая) понимаются как область, где происходят события истории. (Давайте для наших целей также рассмотрим третью пещеру, пещеру внутри пещеры, наш виртуальный мир технологий и посмотрим, как это разовьется.) В этой истории важны движения прохода: подъем из царство света рукотворного огня в яркость солнечного света, а также нисхождение от источника всего света обратно во тьму Пещеры.Если мы добавим наш виртуальный мир, это восхождение станет еще сложнее, длиннее и запутаннее. Акцент в аллегории Пещеры делается на «видении» и его зависимости от света, и мы должны попытаться понять, что этот «свет» может быть метафорой. Для этого мы должны посмотреть на роль, которую играет Огонь, свет огня и отбрасываемые им тени, яркость Открытия за пределами Пещеры, свет Солнца и само Солнце. Все в аллегории зависит от «сияния» всего, что появляется, и от того, что делает эту видимость возможной.Любовь, как сказал Платон в другом месте, - это огонь, вспыхивающий пламенем.

Мы замечаем, что «невидимость» или «истина» присутствует на всех различных этапах аллегории. Эта «невидимость» не является какой-то «относительной истиной», которую мы сами создаем: свет рукотворного огня по-прежнему является производным от «истины» Солнца. Вся правда едина. Свет - это то, что позволяет нам видеть вещи в их «самопроявлении»; то есть, это сами вещи, которые «сияют», и их сияние, и наш взгляд удерживаются вместе в одном «свете».То, что доступно нам в его видимой форме ( эйдос), и то, что проявляется (идея ), скреплено. Но как? Как видимая форма (эйдос) и то, что представляется нам чем-то (идея), должны удерживаться вместе?

Видимая форма вещи ( eidos) представляется нам в самой яркости ее сияния; мы понимаем это как красоту. Видимая «форма» ( eidos) обеспечивает «сияние» того, что присутствует, и позволяет нам узнать, что это такое.«Идея» - это видимая форма, которая предлагается нам. «Идея» - это чистый свет или сияние в смысле «светит солнце». «Идея» не является (и не является) чем-то еще, что находится ниже или ниже, что позволяет ей проявиться; это само то, что светит; он озабочен только сиянием самого себя. Идея - это то, что может сиять. Суть идеи заключается в ее способности сиять и быть увиденным. Это то, что приводит к «присутствию» или приходу к «присутствию» того, чем является существо или что-то в каждом конкретном случае.Существо становится присутствующим в своей «сущности». То, что идея, в своем сиянии, приносит в поле зрения и тем самым позволяет нам видеть - для созерцания, которое фиксируется на идее, - это то, что не скрыто из того, в чем идея присутствует. Формы и идеи исходят от Добра.

Если мы постигнем идею как самовыражение и самоотдачу, которая позволяет нам «знать», что такое существо или вещь в ее «неукрытости», тогда мы можем увидеть, как это сияние и проявление есть Любовь. Вот почему освобожденный узник, поднявшийся к Открытому свету Солнца, «вынужден» вернуться в Пещеру и жить среди тех, кто пока еще нуждается в освобождении.Он или она тоже должны быть «самопровозглашенными» и «самоотдающимися» и должны открывать Благо не как концепцию, а как бытие само по себе.

Это понимание имеет решающее значение для понимания (или неправильного понимания) того, что происходит в западной философии. «Истина» или «невидимость» чего-либо стала пониматься как то, что постигается или «улавливается» при постижении идеи как того, что «известно». Это восприятие - акт познания идей. Это понимание «идей» приходит к определению сущности «предчувствия», а затем и сущности «разума», и это важно для того, чем мы себя считаем сегодня (и почему, как мы увидим, технология - это способ знания).То, как «сияние» будет рассматриваться, либо как «хватание», «постижение» людьми, либо как «созерцание» «сияния» в его собственной красоте, которое захватывает нас будет сутью многих из вопросы и вопросы знаний, которые мы обсудим в этом путешествии по TOK. Как тот свет, который мы пытались показать здесь, это Любовь, переводится как соотношение , разум - это долгий и сложный вопрос.

Поскольку идея способна сиять, «истина» или «невидимость» - это то, что доступно.Этот доступ осуществляется через «видение»; истина и видение связаны друг с другом отношениями; и эти отношения истины и «видения» являются «созерцанием». Но что там созерцать? Что связывает истину и видение вместе? Солнце (Благо) как источник света придает (дает, дает) видимость (идея ) всему, что мы видим. Но видение видит то, что видимо, только постольку, поскольку глаз, который видит, подобен Солнцу, имея склонность участвовать в сущности Солнца, то есть его сиянии.Глаз в его видении «подобен солнцу» благодаря его участию и преданности сиянию, и, таким образом, он способен принимать и постигать все, что появляется. (Вот как следует понимать знаменитое открытие Аристотеля к его «Метафизика »: оно обычно переводится как «Все люди по природе желают знать». Лучшим переводом было бы: «Все люди по природе желают видеть».) Солнце дарует, придает глазу участие во всем, что появляется. Как говорит Платон: «То, что обеспечивает невидимость известным вещам, а также дает (дает) способность (познания) познающему, это, я говорю, идея Добра.«Поскольку глаз подобен солнцу, он может быть связан с Солнцем. Это отношение является одним из языковых или логотипов. Это логотип , который привязывает людей к существующим вещам, и человеческие существа стали определяться как zoon logon echon или животное, владеющее языком (родительный падеж), или животное, обладающее языком (винительный падеж ).

Как идея Добро - это то, что сияет, и в своем сиянии позволяет видеть и является чем-то видимым и познаваемым: «В сфере того, что может быть познано, идея Добра - это сила видимости, которая доводит до конца все сияние. далее, и это, следовательно, должным образом видно только в последнюю очередь, на самом деле это едва ли (только с большими усилиями) действительно видно вообще.”

Нравится:

Нравится Загрузка ...

Значение пещеры Платона. Увлекательная аллегория Платона до сих пор… | Джейкоб Уилкинс

Очаровательная аллегория Платона актуальна и сегодня.

Фото Бруно ван дер Краана (Источник: Unsplash)

P Лато - один из самых известных философов в истории . Он родился в Афинах в 427 г. до н.э. и был учеником Сократа, а также учителем Аристотеля. Республика это его шедевр . Это длинный диалог, разбитый на десять отдельных книг (или глав), во время которого персонаж Сократа участвует в философской дискуссии с несколькими другими.

Они говорят о справедливости, политике, красоте, душе и важности просвещения.

«Аллегория пещеры» - самая известная часть Республики . И хотя это может быть сложно визуализировать, в этой увлекательной аллегории есть много ценных идей.

«Аллегория пещеры» встречается в седьмой книге The Republic .

Здесь Платон просит нас визуализировать подземную пещеру, в которой есть отверстие, ведущее к свету . Внутри находятся люди, скованные с детства. Они расположены так, чтобы смотреть в сторону от света. Прямо за ними невысокая стена, а за ней огонь.

Вдоль и над низкой стеной мужчины несут статуи, фигуры животных и другие предметы. Те, кто в цепях, не могут видеть объекты позади себя . Они видят только свои тени и предметы на стене, перед которыми они смотрят.

Иллюстрация к аллегории пещеры, 2018 г. (Источник: Wikimedia Commons)

Заключенные представляют большую часть человечества. Они видят только тени реальности и слышат лишь отголоски правды. Их мировоззрение искажено страстями и предрассудками .

Если, однако, одному из заключенных суждено сбежать и привыкнуть к свету, он сможет видеть объекты, которые раньше он знал как тени.Однако он еще не вознесся в мир чистой реальности.

С большей настойчивостью заключенный выйдет из пещеры и выйдет на солнечный свет . Затем он увидит мир таким, какой он есть, включая ясные объекты и, наконец, само солнце, которое представляет собой Идею Добра.

Для Платона добро - наивысшая и самая ценная форма:

«Или вы думаете, есть ли смысл иметь что-либо, если это бесполезно? Есть ли смысл в том, чтобы иметь все другие формы знания без знания добра и, следовательно, не знать о том, что хорошо и ценно? »

Когда бывший заключенный возвращается в пещеру, чтобы попытаться освободить других, его глаза больше не привыкли к темноте.Он изо всех сил пытается увидеть тени на стене.

Другие заключенные думают, что он невежественный и слепой. Они становятся враждебными и не хотят покидать пещеру .

Платон считает, что цель образования состоит в том, чтобы помочь людям увидеть абсолютные истины и ценности и, по мере необходимости, спасти их от жизни в мире лжи и предрассудков.

Эта форма обучения особенно важна для лидеров. Если они слепы и будут жить в темноте, они разрушат весь Полис (город), что намного хуже, чем средний человек, остающийся в неведении.

По сути, пещерные обитатели - философы до Просвещения . И, что очень важно, аллегория также обращается к тяжелому положению, с которым сталкиваются многие философы.

Вместо того, чтобы быть оцененным и оцененным, остальная часть общества (все еще в цепях) не слушает философов. Фактически, они активно отвергают свои учения .

«Смерть Сократа» Жака-Луи Давида, 1787 г. (Источник: Wikimedia Commons)

Это связано с более широким контекстом The Republic .Действительно, настоящий Сократ (в отличие от Сократа в этой истории) был казнен за свои философские учения, в частности за «развращение» афинской молодежи и нарушение статус-кво. (Он также хвалил Спарту - главного соперника Афин.)

В этом смысле у The Republic есть личная динамика. Платон не просто обсуждал важность философии и просвещения, он также обращался к смерти своего большого друга и наставника .

«Аллегория пещеры», безусловно, странная, но есть веская причина, по которой она все еще обсуждается сегодня.

Аллегория подчеркивает сложность поиска истины и раскрытие истины другим .

В отличие от нынешней постмодернистской эпохи, которая чрезмерно подчеркивает восприятие и социокультурные конструкции, Платон считал, что истину стоит искать, даже если путь к просветлению был нелегким .

Внутри пещеры Платона

Размещено & в рубрике ОЧАРОВАННЫЕ ДЕТИ ЗАМКА РУКСКИЛЛ.

В последний раз я говорил о леди Макбет; на этой неделе мы рассмотрим аллегорию.

В «Очарованных детях замка Рукскилл» Кэт и ее сокурсники в Детской академии замка Рукскилл в вымышленном городе Крейг на побережье Шотландии преподают инструкторы, которых привела хозяйка поместья. Их преподаватель английского, мисс Гамбл, предлагает им изучить "Аллегорию пещеры Платона". Эта инструкция оказывается палочкой-выручалочкой. (Как? Я позволю тебе это выяснить.)

Платон

Что такое аллегория?

Платон основал свою знаменитую Академию в Афинской роще в 387 г. до н.э., чтобы неформально обучать тех интеллектуалов, которые хотели обсуждать философию и науку. Сократ был его наставником, он руководил собственной школой (лицей), прежде чем был казнен по обвинению в развращении афинской молодежи. Платон продолжил сократскую традицию устных споров и дебатов; Самым известным учеником Платона был Аристотель. Платон написал свой трактат « Республика » как способ разъяснить общественное поведение и, в частности, понятие справедливости.Наши демократические идеалы происходят из аргументов Платона.

Один из его самых известных аргументов в пользу вдумчивого поиска знаний - это аллегория пещеры.

Платон утверждает, что мир разделен на две области: видимую и постижимую (которую мы можем понять только в нашем сознании). В аллегории пещеры он предполагает, что люди подобны заключенным, от рождения скованным в пещере и неспособным повернуть голову. Они могут видеть только стену пещеры перед собой, а за ними стена, по которой могут ходить кукловоды.Огонь отбрасывает тени марионеток на стену пещеры.

Академия Платона

Заключенные в пещере верят, что тени реальны. Когда образование освобождает их от цепей, они обнаруживают, что видели только тени копий реальности, а не саму реальность.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *