Максим горький это: Краткая биография Горького для детей и учащихся всех классов, интересное о Максиме Горьком

Содержание

Максим Горький


XPOHOC
ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ
ФОРУМ ХРОНОСА
НОВОСТИ ХРОНОСА
БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА
ЭТНОНИМЫ
РЕЛИГИИ МИРА
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ
КАРТА САЙТА
АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ
ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
ПРАВИТЕЛИ МИРА
ВОЙНА 1812 ГОДА
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
СЛАВЯНСТВО
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
АПСУАРА
РУССКОЕ ПОЛЕ

Максим Горький

Максим Горький в бронзе.

Горький в 1930-е годы XX века

Для развития молодой советской литературы огромное значение имел творческий опыт Алексея Максимовича Горького.

Октябрьская революция дала Горькому возможность по-новому осуществить ряд старых замыслов. В 1922—1923 гг. написаны «Мои университеты» — третья книга автобиографической трилогии. В 1925 г. появился роман «Дело Артамоновых». С 1925 г. Горький начал работать над «Жизнью Клима Самгина».

В «Деле Артамоновых» и «Жизни Клима Самгина» развернута, по выражению А. В. Луначарского, «движущаяся панорама десятилетий». Интерес Горького-художника к прошлому был обусловлен актуальными, современными задачами. Его эпопеи являлись художественным доказательством исторической необходимости совершившейся революции; они показывали истоки революции и весь процесс ее вызревания в недрах народной жизни. В «Деле Артамоновых» дана история трех поколений буржуазной семьи. Старший из Артамоновых — Илья — представитель ранней формации русских капиталистов-первонакопителей; его деятельности присущ подлинный творческий размах.

Но уже второе поколение артамоновского рода обнаруживает признаки деградации, неспособность направлять движение жизни, бессилие  перед ее неумолимым ходом, несущим гибель артамоновскому классу.

Особенная монументальность и широта отличают четырехтомную эпопею «Жизнь Клима Самгина», имеющую подзаголовок «Сорок лет». «В «Самгине» я хотел бы рассказать — по возможности — обо всем, что пережито в нашей стране за сорок лет», — пояснял Горький свой замысел. Нижегородская ярмарка, катастрофа на Ходынке в 1896 г., «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г., похороны Баумана, декабрьское восстание в Москве — все эти исторические события, воссозданные в романе, становятся его вехами и сюжетными кульминациями. «Сорок лет» — это и сорок лет русской истории и срок жизни Клима Самгина, днем рождения которого открывается книга и днем смерти которого она должна была закончиться (писатель не успел завершить четвертый том романа; последние эпизоды остались в черновых набросках): Заурядный буржуазный интеллигент Клим Самгин, «интеллигент средней стоимости», как его назвал Горький, выступает носителем претензий буржуазной интеллигенции на руководящее место в общественной жизни.

Горький развенчивает эти претензии, развертывая перед читателем поток сознания Самгина — сознания, раздробленного и аморфного, бессильного справиться с обилием впечатлений, поступающих в него из внешнего мира, освоить, связать и подчинить их себе. Самгин чувствует себя атакованным бурно развивающейся революционной действительностью, органически враждебной ему. Он вынужден видеть, слышать и обдумывать то, чего не хотел бы ни видеть, ни слышать, ни воспринимать. Постоянно обороняясь от натиска жизни, он тяготеет к успокоительной иллюзии и возводит свои иллюзорные настроения в принцип. Но каждый раз действительность безжалостно разрушает иллюзию и Самгин переживает тяжелые минуты столкновения с объективной правдой. Так Горький соединил историческую панораму с внутренним саморазоблачением героя, данным в тонах «скрытой сатиры».

Обширная тематика послеоктябрьского творчества Горького связана с жанрами автобиографии, воспоминаний, литературного портрета. К «Моим университетам» примыкают автобиографические рассказы 1922—1923 гг. («Сторож», «Время. Короленко», «О вреде философии», «О первой любви»). В 1924 г. появилась книга рассказов «Заметки из дневника», основанная на материалах мемуарного характера. Позднее написаны статьи «О том, как я учился писать» и «Беседы о ремесле», в которых проблемы литературной профессии раскрываются писателем на примерах собственной творческой биографии. Основную тему его автобиографических произведений выражают записанные им слова В. Г. Короленко: «Я иногда думаю, что нигде в мире нет такой разнообразной духовной жизни, как у нас на Руси». В автобиографических рассказах 20-х годов и «Моих университетах» главными становятся темы: народ и культура, народ и интеллигенция. Горький особенно бережно и внимательно стремится запечатлеть и тем самым сохранить для будущих поколений светлые образы представителей передовой русской интеллигенции — носительницы прогрессивной культуры. Именно в этот период творчества рождается как самостоятельный жанр горьковский литературный портрет.

Обладая феноменальной художественной памятью, которая хранила неисчерпаемые запасы наблюдений, Горький создал литературные портреты В. И. Ленина, Льва Толстого, Короленко, Блока, Л. Андреева, Каренина, Гарина-Михайловского и многих других. Портрет у Горького строится фрагментарно, лепится, как мозаика, из отдельных черт, штрихов, подробностей; облик изображаемого человека встает из этих, казалось бы, мелких деталей и черт в его непосредственной ощутимости, вызывая впечатление, что читатель знаком с этим человеком лично. Создавая портрет Ленина, Горький воспроизводит множество его личных особенностей, повседневных привычек, которые передают исключительную человечность Ленина, простоту, отсутствие непреодолимой преграды между ним и любым другим человеком. «Живой у Вас Ильич», — писала Н. К. Крупская Горькому. В замечательном очерке о Льве Толстом Горький композиционно так располагает свои наблюдения, чтобы их контрастное сопоставление и столкновение обрисовало облик «самого сложного человека среди всех крупнейших людей XIX столетия» в разнообразных и противоречивых сторонах и гранях, чтобы перед читателем встал «человек-оркестр», как называл Толстого Горький.

Поздняя горьковская драматургия отличается большой глубиной изображения человеческого характера. Особенно показательны в этом смысле пьесы «Егор Булычев и другие» (1932 г.) и «Васса Железнова» (1935 г., второй вариант) с необычайно сложными и многосторонними, не поддающимися однолинейным определениям характерами главных героев. Характеров такого диапазона и масштаба, столь объемных и крупных, Горький в своей прежней драматургии не создавал.

Деятельность Горького в советское время была крайне разнообразной. Он выступал и как очеркист (цикл «По Союзу Советов», основанный на впечатлениях от поездки по СССР в 1928—1929 гг.), и как неутомимый публицист и памфлетист-сатирик, как литературный критик, редактор произведений начинающих авторов, организатор культурных сил страны. По инициативе Горького были организованы такие издания, как «Всемирная литература», «Библиотека поэта», «История молодого человека XIX столетия», «История гражданской войны в СССР», «Жизнь замечательных людей».

Во всех своих выступлениях Горький подчеркивал значение культурной традиции. Это было тем более важно, что нигилистические наскоки на классическое наследие прошлого были нередким явлением в первые годы строительства новой, советской культуры.

Цитируется по изд.: Всемирная история. Том IX. М., 1962, с. 554-558.

Вернуться на главную страницу Максима Горького

 

 

Максим Горький (1868-1936). Биография | сочинение, краткое содержание, анализ, характеристика, тест, отзыв, статья, реферат, ГДЗ, книга, пересказ, сообщение, доклад, литература | Читать онлайн

Лично я всю жизнь во всех моих чувствах, и мыслях, и делах
отправлялся от человека, будучи навсегда и непоколебимо убеждён, что существует только человек,
всё же остальное есть
его мнение и его деяние.

Максим Горький

Личность Максима Горького — известного русского прозаика, драматурга, публициста, оказавшегося на вершине литературного Олимпа рубежа веков, по праву считается одной из самых загадочных и противоречивых в русской литературе ХХ века. Долгое время его называли «буревестником русской революции», «первым пролетарским писателем» и основоположником социалистического реализма. После крушения советской империи имя Горького было вычеркнуто из русской истории и культуры, писателя «окрестили» приспособленцем, «другом кровавых чекистов и Сталина», «надсмотрщиком над советскими писателями». Где же правда, спросите вы? Обратимся к словам современной итальянской исследовательницы Паолы Чони, которая, изучая феномен М. Горького, пишет: «Истина о писателе располагается не на крайних позициях, а должна быть найдена в другом месте, в интерпретации драмы интеллигента, сформировавшегося в эпоху кризиса ценностей и в исторический период великих перемен для России и для всей Европы». Понадобились годы и многочисленные публикации ранее запрещённых материалов, чтобы читатель смог узнать настоящего Максима Горького — одну из ключевых фигур русской литературы ХХ века, по словам известного российского горьковеда Лидии Спиридоновой, «писателя сложного и противоречивого, человека с мятежной душой и острым умом, незаурядного мыслителя и общественного деятеля, поднявшегося из народных низов до высот мировой культуры… Горький — это целая эпоха, связавшая воедино вчерашний и сегодняшний дни, эпоха мировых войн и социальных потрясений, глобальной переоценки ценностей, зарождения и развития нового типа сознания».

Максим Горький (настоящее имя Алексей Максимович Пешков) родился 16 (28) марта 1868 года в Нижнем Новгороде. Его отец Максим Савватиевич Пешков — управляющий астраханской пароходной конторой, в прошлом мастер-краснодеревщик, умер, выхаживая своего годовалого сына от холеры. Детство мальчика прошло в доме деда по материнской линии Василия Каширина. «Густой, пёстрой, невыразимо странной жизнью» назовёт свои детские и отроческие годы Максим Горький. Дед, по воспоминаниям писателя, был «религиозен, до жестокости деспотичен и болезненно скуп», но внука своего любил, обучал его грамоте, а позже отдал в Нижегородское училище. Большое влияние на будущего писателя оказала бабушка Акулина Ивановна, «изумительно добрая и самоотверженная старуха», приобщившая мальчика к народным песням и сказкам, но самое главное — заменившая мать, скончавшуюся от чахотки вскоре после смерти мужа.

Полноценное образование Горькому получить не удалось. Крах семейного дела Кашириных вынудил 8-летнего Алексея «идти в люди»: он работал «мальчиком» в обувном магазине, подмастерьем в чертёжной и иконописной мастерских, статистом в театре, помощником повара. Повар Михаил Смуров и пробудил у будущего писателя интерес к книгам. «С этого момента моей жизни я начал читать всё, что попадало под руку», — вспоминал Горький. С десяти лет он вёл дневник, куда заносил впечатления, почерпнутые из жизни и книг. Хаотичное чтение, изумительная от природы память, жажда знаний во многом определили его взгляды на человека и общество.

В 1884 году юноша приезжает в Казань в надежде по­ступить в университет, но скоро понимает неосуществимость своего плана (за обучение необходимо было платить). Позже Горький напишет: «Я не ждал помощи извне и не надеялся на счастливый случай… Я очень рано понял, что человека создаёт его сопротивление окружающей среде». Он перебивается случайными заработками, знакомится со студенчеством. Начинается период активного самообразования, увлечения идеями народничества и марксизма. В свои 16 лет Горький уже многое знал о жизни, но четыре года, проведённых в Казани, сформировали его личность, определили его судьбу. «Физиче­ски я родился в Нижнем Новгороде. Но духовно — в Казани. Казань — любимейший из моих “университетов”», — говорил писатель.

Молодой человек с сильным, зака­лённым невзгодами и лишениями характером и беспокойной душой пытается понять себя и окружающих, ищет смысл жизни, задумывается над переустройством мира: «Мы в мир пришли, чтобы не соглашаться…», — так выразил своё понимание жизни юный Пешков.

В конце 80-х — начале 90-х годов Горький путешествует по России. «Хождение моё по Руси, — вспоминал писатель, — было вызвано не стремлением ко бродяжничеству, а желанием видеть — где я живу, что за народ вокруг меня?». Он прошёл через Поволжье, Донские степи, Украину, оттуда — через Крым и Северный Кавказ — в Тифлис (Тбилиси), где задержался на год. Странствуя, будущий писатель батрачил, кашеварил, рыбачил, добывал соль и пытался постичь душевный склад, мировоззрение встречавшихся ему людей. В это же время Горький начал писать. В тифлисской газете «Кавказ» вышел его первый рассказ «Макар Чудра» (1892), подписанный псевдонимом М.  Горький.

В 1895 году писатель опубликовал более двухсот фельетонов, а также несколько рассказов, среди которых «Старуха Изергиль», «Челкаш», «Песня о Соколе».

В начале своего творческого пути Максим Горький испытал влияние многий учений: от французского просвещения — до пессимизма А. Шопенгауэра и идеи «сверхчеловека» Ф. Ницше. Современный литературовед Павел Басинский отмечает, что романтическая философия писателя родилась из столкновения противоречащих друг другу начал: грубости, невежества провинциального быта и веры в Человека, в его потенциальные возможности. В горьковской философии Человек (идеальная сущность) не совпадал с человеком (реальным существом) и даже вступал с ним в трагический конфликт. В одном из писем Горький прямо заявляет: «В наши дни ужасно много людей, только нет Человека».

Горький пришёл в литературу с новыми темами и мотивами. Герой его ранних произведений — человек «дна», босяк, который вопреки всему, даже ценой преступления, стремится вырваться из серой и скучной жизни, жаждет свободы, любит силу и презирает слабость. О своём герое Горький писал: «Я, разумеется, никого и никогда не звал: “идите в босяки”, а любил и люблю людей действующих, активных, кои ценят и украшают жизнь хоть мало, хоть чем-нибудь, хоть мечтою о хорошей жизни. Вообще русский босяк — явление более страшное, чем мне удалось показать…».

Алексей Максимович Горький. Фото 1899

В 1898 году вышел двухтомник писателя «Очерки и рассказы», в 1899 году — роман «Фома Гордеев». С этого времени его литературная карьера развивалась невероятно стремительно. По словам критика Георгия Адамовича, Горький ворвался в литературу девяностых как «желанный гость». В атмосфере «предгрозового затишья», ожидания потрясений и катастроф, всё новое, свежее, колоритное вызывало повышенный интерес. И проза молодого писателя со звучным псевдонимом Горький отвечала этим критериям.

К 1900-м годам писатель ста­новится активным участником революционного движения, не­сколь­ко раз его арестовывают. Во время одного из арестов Горький пишет «Песню о Буревестнике» (1901), воспринятую современниками как призыв к революции. В этом же году Горького высылают в Арзамас, но, учитывая плохое состояние здоровья, разрешают пожить некоторое время в Крыму. Там Максим Горький часто встречается с Толстым и Чеховым.

В начале века Горький пишет свои первые пьесы — «Мещане» (1901), «На дне» (1902), «Дачники» (1904), «Дети солнца» (1905). Самой известной среди них стала пьеса «На дне».

В 1902 г. Горький был избран почётным членом Император­ской Академии наук, но это решение было аннулировано, так как новоизбранный академик находился под надзором полиции. Во избежание преследования за поддержку революции в 1906 году писатель эмигрирует в США. В Америке он создаёт роман «Мать» (1906). До 1913 года живёт в Италии на острове Капри. Это время было очень плодотворным для творчества писателя. После объявления амнистии в 1913 году Горький возвращается на родину, в этот период выходят в свет две части его автобиографической трилогии «Детство» и «В людях» (1913–1916).

Революцию 1917 года Максим Горький принял неоднозначно. В одном из писем он признаётся: «Я — не марксист и оным не буду вовеки…». Горький открыто выступает с критикой революции и нового режима. Давая характеристику политиче­ской ситуации в январе 1918 года, Горький писал: «Сняли с России обручи самодержавия, и вот — рассыпается “Святая Русь”, как рассохшаяся бочка, изгнившая бочка. Ужасно гнило всё, а людишки — особенно».

В первые послереволюционные годы писатель активно занимается издательской и просветительской деятельностью. Так, им было организовано издательство «Всемирная литература», печатавшее классику мировой литературы, к переводам которой Горький привлёк лучшие писательские силы. Он участвует в организации первого Рабоче-крестьянского университета, Большого драматического театра в Петрограде, по его инициативе была создана Центральная комиссия быта учёных, благодаря которой многим писателям и художникам в буквальном смысле удалось спастись от голодной смерти. Используя своё влияние и связи, Максим Горький хлопочет о судьбах незаконно арестованных и осуждённых представителей русской интеллигенции, пытается спасти от расстрела Николая Гумилёва, вывезти на лечение за границу Александра Блока, но все старания «пролетарского писателя» остаются напрасными. Материал с сайта //iEssay.ru

Отношения с властью большевиков с каждым днём становятся напряжённей, и, по настоятельному совету Ленина, Максим Горький уезжает за границу. В эмиграции он пишет повесть «Мои университеты» (третью часть автобиографической трилогии), роман «Дело Артамоновых» (1925), начинает работу над эпопеей «Жизнь Клима Самгина».

В 1931 году Горький возвращается в советскую Россию. Он сразу окунается в литературную и общественную работу. По инициативе писателя организованы журналы «Литературная учёба», «Наши достижения», книжная серия «Библиотека поэта». Он принимает активное участие в создании Союза писателей СССР, организовывает Первый Всесоюзный съезд советских писателей.

Друг Максима Горького, французский писатель Ромен Роллан, посетивший Советский Союз в 1935 году, вспоминал: «По возвращении в Россию он нашёл в ней много перемен. Это была уже не лихорадочная Россия времён Гражданской войны. Это была Россия фараонов. И народ пел, строя для них пирамиды… Сверхчувствительного Горького захлестнули эмоции. Потонув в буре народных оваций, в волнах любви своей страны, окружённый гвардией политических друзей, членов сталинского правительства, захваленный и осыпанный знаками внимания самого Сталина <…> он захмелел от затянувшей его круговерти общественной жизни…». На первый взгляд всё было благополучно: произведения писателя издавались огромными тиражами, в его честь были названы улицы, библиотеки, пароходы и даже переименован родной город Нижний Новгород, в личное пользование были пожалованы особняк в Москве, дачи в Крыму и Горках… Но подлинной свободы не было. Максим Горький всё время находился «под опекой» органов безопасности, его изолировали от читателей и собратьев по перу, ему отказывали в просьбах о заступничестве за незаконно репрессированных, каждый шаг писателя был под контролем. Окружённый «заботой» советской власти, в 1936 году на даче в Горках Максим Горький умер.

Не все произведения Максима Горького, жившего по зову «трагически прекрасной эпохи», смогли пережить своё время. Многие горьковские темы и образы сегодня требуют глубокого переосмысления. Но к одной, главной, теме творчества Максима Горького читатели будут обращаться вновь и вновь. Это тема России, русского национального характера — от «феномена босячества, самоотверженных героев народничества и фанатиков идеи социализма» — до «просто российских “жителей”, изуродованных тяжкой отечественной историей».

На этой странице материал по темам:
  • биография горького кратко
  • максим горький биография краткая таблица
  • краткая биография горького в датах
  • максим горький биография сочинение
  • краткая биография максим горький

«Максим Горький — тот, вокруг кого бурлило время» | Статьи

28 марта исполняется 150 лет со дня рождения Максима Горького — романтика, модерниста, создателя школы соцреализма и новой веры, во главе которой стал не Бог, а Человек. О значении «пролетарского писателя» и его влиянии на современную культуру «Известиям» рассказал автор его биографии, писатель, литературовед Павел Басинский.

— В канун юбилея вышло переиздание вашей книги «Горький. Страсти по Максиму». Считаете, они не стихли до сих пор?

Горький — одна из самых сложных личностей конца XIX — первой трети ХХ века. Кто-то считает, что Алексей Максимович недооценен. Другие утверждают, что имя раздуто. Символист Дмитрий Мережковский писал: «Как явление художественного творчества Толстой и Достоевский неизмеримо значительнее Горького. О них можно судить по тому, что они говорят; о Горьком нельзя: важнее всего не то, что он говорит, а то, что он есть».

Не просто писатель — создатель культурной и общественной ситуации. Тот, вокруг кого бурлило время. Он находил общий язык с Лениным и Розановым, Толстым и Гапоном. Стоял у истоков создания ведущих литературных организаций — Союза писателей, Литинститута, издательств «Знание», «Парус», «Всемирная литература». .. Его стараниями писательство стало одним из главных дел страны.

Ведь прежде, будь ты хоть Чехов, хоть Достоевский, — иди на поклон к издателю. Потом над этим смеялись, говорили, что структуры Союза писателей — «писательский колхоз». Ерунда: впервые в мире литераторы получили государственную поддержку. Он и в СССР вернулся потому, что ему позволили развернуться в качестве культурного строителя.

Деятельной натуре Алексея Максимовича было тесно в эмиграции. Как верно заметил живший в его доме в Сорренто Владислав Ходасевич, Горький «продался, но не за деньги». Не роскошь его привлекала, а культуртрегерство. Он и до отъезда был таким: в его квартире на Кронверкской бывали оппозиционные большевики, меньшевики, эсеры, члены императорской фамилии, опальные писатели и художники. Просили обо всем: о защите, о протекции, о жилье, чуть ли не о новых штанах…

Шкловский шутил, что во время революции мы съели большого русского писателя: с 1917 по 1921 год Алексей Максимович вообще не успевал работать, устраивал какие-то зарплаты, вытаскивал из историй. Ленина как человека власти это раздражало. Он, кстати, и поспособствовал отъезду писателя в эмиграцию в 1921 году.

— Зато Сталин верно рассчитал, что всемирно известного литератора выгоднее иметь в качестве рупора советской власти?

— Горький был огромная знаменитость: имел пять номинаций на Нобелевскую премию, по случаю юбилея получал поздравления от Стефана Цвейга, Томаса и Генриха Маннов, Джона Голсуорси, Герберта Уэллса, Сельмы Лагерлеф… На привилегии не поскупились: особняк Рябушинского, дачи в Горках и в Тессели, сын Максим получил гоночную машину последней марки, а в Сорренто на мотоцикле ездил. Конечно, теперь Алексей Максимович был вынужден выполнять некоторые заказы.

— За это на него и повесили ярлык «песнопевца режима»?

— Конечно, поездка на Соловки и на Беломорканал — позорные страницы его биографии. Писатель всё прекрасно понимал: нет ничего хорошего в том, что людей держат в заключении. Хотя массовые расстрелы на горе Секирка начались позже. А на момент визита Горького лагерь был образцовым: там театр держали, выпускали журналы, газеты. Но от этого Соловки не переставали быть концлагерем.

Да, Горький написал множество статей, прославляющих власть. Но есть тут и такой момент: мы судим о людях прошлого с сегодняшних позиций, уже зная, что произойдет. А они-то жили в своем времени. Вот, например, писал он о сотрудниках карательных органов. Теперь кажется — как он мог?! Но после революции и даже в первой половине 1930-х годов они воспринимались как рыцари без страха и упрека. Человек в форме ГПУ-НКВД с усиками, как у Ягоды, казался героем. Заходил такой «сокол» в ресторан, женщины глаз не сводили.

— Политическая и социальная активность, кажется, очень навредила Горькому. Федор Сологуб писал о нем: мол, талант как топор, читаешь и досадуешь… Или это комплимент?

— Безусловно, Горький — большой мастер, философичный, точный, разноплановый. Великие книги — «Жизнь Клима Самгина», «Детство», «В людях», «Мои университеты». Прекрасен «Челкаш». «Макар Чудра», первый же его рассказ, — абсолютный шедевр.

На мой взгляд, он великолепен и как драматург. Пьеса «На дне», выдержавшая в Берлинском театре три сотни аншлагов и 500 спектаклей подряд, была прорывным событием в истории театра. Но не из-за зипунов и лохмотьев: они появились на сцене уже по время постановки «Власти тьмы» Льва Толстого. На самом деле это экзистенциалистская вещь, игра социальных масок, которые разрушаются прямо на глазах у зрителя.

Барон, Клещ, Татарин, Актер — все они оказываются в ситуации, когда их социальные роли ничего не значат, все обречены. Горький пророчески подписывает приговор не только царской России, но и всей рушащейся мировой цивилизации — и вскоре старый мир рухнет, появится новый.

Драматург ставит жесткий вопрос: что важнее — сострадание к человеку или правда о нем? Лука, герой «старой формации», пытается утешить, кормит сказочками, говорит умирающей Ане, что на том свете ей будет хорошо. Актеру сочиняет про лечебницу, где справятся с его болезнью. Но не срабатывает! Выход демонического Сатина, заложника маски шулера и пьяницы, вдруг сказавшего «правду», инспирирован Лукой. Ведь именно Сатин произносит знаменитый монолог: «Человек — это звучит гордо». Актер не выдерживает, вешается…

Вообще Горький не простой автор, он требует некоторой читательской подготовки. Кого-то могут раздражать его преувеличенные модернистские метафоры. Как остроумно заметил Корней Чуковский, он «овеществляет дух» и «одухотворяет материю». «Песня как грязь», «мысли как тараканы» — именно это и не нравилось Толстому и Бунину. При этом оба признавали, что Горький — большой мастер.

— Бунин подозревал Горького в наигранности: корчит из себя человека из толпы, еще и нарочито окает, как бурлак.

— Писатели часто друг друга не любят. Но если бы «бурлак» не опубликовал «Антоновские яблоки», мы бы долго не узнали об аристократе Иване Алексеевиче. Конечно, Горький — фигура масочная, это вообще характерно для модерна. Носил косоворотку, делал вид, что «прост». И при этом был великолепно образован: среди студентов Казанской духовной семинарии парень из пекарни народника Деренкова был легендой: разносит по утрам булочки и рассуждает о Марксе, Шопенгауэре, Лаврове. Вырваться из толпы, не слиться с массой для Алеши Пешкова было делом принципа, как раз об этом его повесть «В людях».

— В книге вы представляете Алексея Максимовича создателем новой, революционной религии, где во главе угла встал не Бог, а Человек. О чем она, эта религия? Известно, что он был ницшеанцем.

— «Ницшеанство» Горького начинается гораздо раньше, чем он знакомится с трудами «базельского профессора». «Макар Чудра», написанный в 1892 году, — один в один «Несвоевременные размышления», которые тогда на русский переведены не были. Старый цыган говорит: «Иди — и всё тут. Долго не стой на одном месте — чего в нем? Вон как день и ночь бегают, гоняясь друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не разлюбить ее».

А Ницше пишет о Гамлете: задумался о жизни, и жизнь опротивела. И лишь позже Алексей Максимович прочел «Рождение трагедии из духа музыки» и «Так говорил Заратустра», а уже после смерти философа побывал в Германии, получил письмо от сестры Ницше Элизабет с приглашением посетить архив ее брата.

Для Горького важна тема не сверхчеловека, а сверхчеловечества. Мир, каким его создал Бог, казался ему несправедливым: почему люди в нем страдают, умирают? А раз Творец нас бросил, мы должны стать равными ему, взять бразды правления в свои руки, построить рай на земле. Причем не метафорически, а вполне практически.

Он, например, считал, что смерть бессмысленна, и людей нужно сделать вечными, как вечна Вселенная. Тогда это казалось достижимым — сильна была вера в силу науки. Философ и врач Александр Богданов проводил эксперименты с переливанием крови, считая, что постоянно омолаживая человека, можно сделать его вечным.

Благодаря инициативе Горького в СССР был создан Институт экспериментальной медицины, одной из задач которого было если не достижение земного бессмертия, то максимальное продление человеческой жизни. Хотели создать новых людей, стоящих на принципиально иной ступени развития.

— Больше похоже на чернокнижие, мистицизм, чем на атеизм.

— Трудно сказать, во что верил сам Горький. Во всяком случае, атеистом в буквальном смысле он не был — хотя бы потому, что его страшно волновал вопрос о Боге. «Мы в мир пришли, чтобы не соглашаться», — строка из несохранившейся ранней поэмы «Песнь старого дуба». Зато можно без тени сомнения сказать: у Пешкова-Горького были какие-то особенные интимные отношения с чертом. Мемуаристы свидетельствуют: на протяжении всей своей жизни Горький постоянно чертыхался.

Понятие «черт» имело у него множество оттенков. Но чаще это было слово ласкательное. «Черти лысые», «черти драповые», «черти вы эдакие», «черт знает как здорово». Конечно, и язычником он не был в точном значении этого слова; просто всё сумеречное, таинственное неизменно притягивало его внимание. Впрочем, это характерно для рубежа веков вообще.

— Язычник, ницшеанец, пролетарский писатель, певец режима — кем же он сам себя считал?

— «Проходящим». Это его собственное экзистенциальное изобретение. Мимо «людей». Мимо мира. Мимо себя. Не просто прохожим, для кого всё мелькающее перед глазами — привычный пейзаж; и не странником, стремящимся удалиться, получив еду и ночлег. «Проходящий» — это Миклухо-Маклай в среде своего народа. Своей интеллигенции. Своих священников. И своих «хозяев жизни». Он не просто живет среди людей, в том числе и соотечественников, он их непрерывно изучает как загадочный феномен. И здесь не столь важно, кто ты: бродяга и вор Челкаш или писатель и гений Толстой, консерватор Розанов или революционер Ленин, защитник людей Короленко или кровавый диктатор Сталин.

Как говорит Лука в «На дне»: «Ни одна блоха — не плоха: все — черненькие, все — прыгают…» Но и тут же возражение Сатина: «Всё — в человеке, всё для человека!.. Че-ло-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека!» Между этими двумя полюсами примерно и находится взгляд Горького на человека…

Справка «Известий»

Писатель, литературовед и критик Павел Басинский в 1986 году окончил Литинститут имени Горького.

Член Союза российских писателей. Входит в постоянное жюри премии Александра Солженицына. Автор биографии Максима Горького, изданной в 2005 году. Лауреат национальной премии «Большая книга».

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

 

Максим Горький. Дневник моих встреч

Максим Горький

Судьба дала мне возможность близко знать Горького в самые различные периоды его жизни. Выходец из нижних социальных слоев России, Алексей Максимович Пешков, переименовавший себя в Максима Горького, был «мальчиком» при магазине, посудником на пароходе, статистом в ярмарочном бараке, пильщиком, грузчиком, пекарем, садовником, весовщиком и сторожем на железнодорожных станциях. Несмотря на все это и на революционные убеждения Горького, «классовое» общество и «жестокий» царский режим не помешали Горькому печатать свои произведения и прославиться в дореволюционной России и во всем мире.

Но разве Ломоносов не был сыном крестьянина-рыболова? Разве зодчий и живописец Воронихин, дед моего дяди, не был крепостным графа Строганова? Разве Шаляпин, сын мелкого канцелярского служащего, не был учеником у сапожника, токарем и переписчиком бумаг? Разве Федор Рокотов не был крепостным князя Репина? Орест Кипренский — сыном крепостного? Павел Федотов — сыном простого солдата в отставке? И не только они, но сколько других знаменитостей.

Разве это коммунистическая партия после Октябрьской революции впервые откопала их произведения в тайных подвалах? Разве это коммунистическая партия объявила Ломоносова знаменитым поэтом, знаменитым ученым и выбрала его академиком? Разве по заказу коммунистической партии и ее правительства Воронихин воздвиг Казанский собор на Невском проспекте? Разве это после Октября крепостной Воронихин построил здание Горного института, каскад и колоннады в Петергофе, дворцы в Гатчине, в Павловске, в Стрельне, изумительную строгановскую дачу на Большой Невке? Разве это коммунистическая власть признала Шаляпина лучшим певцом в императорской опере и впервые развесила в музеях произведения Рокотова, Кипренского и Федотова?

Подобными примерами полна человеческая история. Разве греческий баснописец Эзоп, живший за пятьсот лет до Рождества Христова, и римский баснописец Федр, современник Иисуса Христа, создавшие французского Лафонтена и нашего русского Крылова, не были рабами? Разве великий Гораций, создавший за пятьдесят лет до Рождества Христова многое в Державине и Пушкине, не был сыном раба? Впрочем, стоит ли говорить об этом? Глухие все равно не услышат… Но что бы ни рассказывали о Горьком как о выходце из нижних слоев России, как о пролетарском гении, что бы ни говорили о врожденной простоте Горького, о его пролетарской скромности, о внешности революционного агитатора и о его марксистских убеждениях — Горький в частной жизни был человеком, не лишенным своеобразной изысканности, отнюдь не чуждался людей совершенно иного социального круга и любил видеть себя окруженным красавицами актрисами и молодыми представительницами аристократии. Я отнюдь не хочу сказать, что это льстило Горькому, но это его забавляло. Джентльмен и обладатель больших духовных качеств, он в годы революции сумел подняться над классовыми предрассудками и спасти жизнь — а порой и достояние — многим представителям русской аристократии.

В эпоху, когда утверждалось его литературное имя, Горький, всегда одетый в черное, носил косоворотку тонкого сукна, подпоясанную узким кожаным ремешком, суконные шаровары, высокие сапоги и романтическую широкополую шляпу, прикрывавшую волосы, спадавшие на уши. Этот «демократический» образ Горького известен всему миру и способствовал легенде Горького. Однако, если Лев Толстой, граф, превращался, несмотря на свое происхождение, в подлинного босоногого крестьянина, Горький, пролетарий, одевался ни по-рабочему, ни по-мужицки, а носил декоративный костюм собственного изобретения. Этот ложнорусский костюм тем не менее быстро вошел в моду среди литературной богемы и революционной молодежи и удержался там даже тогда, когда сам Горький от него отрекся, сохранив от прежнего своего облика лишь знаменитые усы. Высокий, худой, он сутулился уже в те годы, и косоворотка свисала с его слишком горизонтальных плеч как с вешалки. При ходьбе он так тесно переставлял ноги, что голенища терлись друг о друга с легким шуршанием, а иногда и с присвистом.

Мне было одиннадцать лет, когда я впервые увидал Горького. Он жил тогда на мызе Лентула в Куоккале, в Финляндии. Мыза была постоянно переполнена голосистым и разношерстным народом: родственники, свойственники, друзья и совершенно неизвестные посетители, приезжавшие в Куоккалу провести день возле гостеприимного писателя и заживавшиеся там на неделю, на месяц.

Горький работал обычно утром, и в эти часы он был невидим. После шумного завтрака, во время которого я никогда не встречал менее пятнадцати или двадцати человек за столом, Горький спускался в сад. Любимый детьми и подростками, он затевал для них всевозможные игры, и его веселая изобретательность была неисчерпаема. Мы играли в казаков и разбойников, носились в заброшенном огромном еловом парке, резались в лапту у сарайной стены. Но этим играм Горький предпочитал костюмированные развлечения. Он рядился в краснокожего, в пирата, в колдуна, в лешего, переодевался в женское платье, выворачивал пиджак наизнанку, прицеплял к костюму пестрые деревянные ложки, вилки, еловые ветки, рисовал жженой пробкой эспаньолку на подбородке или покрывал лицо ацтекской татуировкой, втыкал в свою трубку брусничный пучок или букетик земляники и, прекрасный комедиант, изобретал забавнейшие гримасы. Горький наряжался и гримасничал с юношеским задором, заражая ребячеством не только детей, но и взрослых, писателей, художников, политических деятелей, журналистов, всю массу гостей и назвавшихся: велосипедного чемпиона, полярного исследователя, эстрадного куплетиста, либерального банкира, чопорного князя, профессора химии, циркового клоуна, попа-расстриги, уличного нищего, гуськом гонявшихся вдоль комнат и коридоров мызы… Если бы удалось собрать все любительские снимки, сделанные в такие моменты с Горького, можно было бы составить богатый и единственный в своем роде том.

Леонид Андреев

К вечеру, когда спадала жара, Горький приступал к своей излюбленной игре — в городки. Он бил размашисто и сильно, разбрасывая чушки с завидной ловкостью, и почти всегда выходил победителем. Его партнерами часто бывали Леонид Андреев, Александр Куприн и Иван Рукавишников.

Веселость и юмор, общительность и склонность к широкому укладу жизни сохранились в нем навсегда.

Два-три раза в неделю, по ночам, на мызе Лентула устраивались фейерверки. К забору сходились дачники и местные крестьяне финны.

Однажды вечером (это было в 1904 году), когда уже стемнело, Горький вышел на лужайку и вырвал из земли уже заготовленные ракеты.

— Сегодня фейерверка не будет: умер Чехов, — произнес он, и вдруг по его лицу пробежала судорога, и он поспешно скрылся в свою комнату.

Горький часто не мог сдержать своих слез. В воспоминаниях юности он утверждал, что плакал лишь в тех случаях, когда оскорблялось его самолюбие. Так было, вероятно, только в юности. Я видел Горького плачущим четыре раза: впервые при вести о смерти Чехова; потом, все еще в Куоккале, в дачном кинематографе, когда по ходу мелодрамы собачка стрелочника, заметившая, что его маленький сынишка уснул на рельсах, с лаем и рискуя своей жизнью помчалась навстречу поезду, чтобы предупредить катастрофу.

— Я очень выгодный зритель, — извинялся Горький при выходе из кинематографического барака.

В третий раз я слышал всхлипывания Горького в Смольном институте, на одном из первых съездов Советов, в момент, когда запели «Интернационал». В последний раз — в Петербурге, на Финляндском вокзале, когда в 1921 году Горький уезжал за границу. Я был в числе немногочисленных провожатых. Начальник станции шепнул Горькому, что машинист и кочегар хотели бы с ним познакомиться.

— Очень счастлив, очень счастлив, — забормотал Горький, пожимая черные руки рабочих, и зарыдал.

О слезливости Горького писал и Владислав Ходасевич в своих воспоминаниях: «Я видел немало писателей, которые гордились тем, что Горький плакал, слушая их произведения. Гордиться особенно нечем, потому что я, кажется, не помню, над чем он не плакал, — разумеется, кроме совершенной какой-нибудь чепухи. Нередко случалось, что, разобравшись в оплаканном, он сам же его бранил, но первая реакция почти всегда была — слезы. Его потрясало и умиляло не качество читаемого, а самая наличность творчества, тот факт, что вот — написано, создано, вымышлено. Маяковский, однажды печатно заявивший, что готов дешево продать жилет, проплаканный Максимом Горьким, поступил низко, потому что позволил себе насмеяться над лучшим, чистейшим движением его души. Он не стыдился плакать и над своими собственными писаниями: вторая половина каждого нового рассказа, который он мне читал, непременно тонула в рыданиях, всхлипываниях и протирании затуманенных очков».

В годы первой революции, годы Гапона, Христалева-Носаря и Трепова, мы, подростки, увлекались романтикой подполья и революционной борьбы. За полудетское революционное озорство я был уволен из гимназии и не без гордости рассказал об этом Горькому.

— Молодчага, — одобрил он, — так ты, пожалуй, скоро и в университет попадешь.

Я удивился, но, рассмеявшись, Горький пояснил, что имеет в виду не тот университет, в котором читают лекции, а тот, в котором построены одиночные камеры с решетками на окнах, и прибавил:

— Этот будет почище!

Заглавие его будущей книги — «Мои университеты» — было уже произнесено.

В 1940 году в советской России вышел фильм «Мои университеты» в постановке М.Донского. Но наибольшим успехом пользовался фильм, поставленный Всеволодом Пудовкиным в 1926 году по роману Горького «Мать». Этот фильм до наших дней сохраняет свою свежесть, силу и человечность, в чем, конечно, заслуга принадлежит не только Горькому, но и Пудовкину.

В Париже еще в 1905 году (12 октября) была впервые представлена на французском языке пьеса Горького «На дне» (см. главу о Евг. Замятине), а 27 декабря 1963 года в парижском Национальном народном театре (TNP) состоялась премьера пьесы Горького «Дети солнца».

Одновременно с увлечением революционной борьбой, и может быть еще искреннее, мы увлекались французской борьбой, процветавшей на цирковых аренах. Горький охотно бывал судьей наших состязаний и непременно наделял их участников особыми кличками. Мне, постоянному финскому жителю, было присвоено прозвище Гроза Финляндии. В одно из таких состязаний мой противник, черноволосый и смуглый гимназист, Альфонс XIV — Испания, сжал мое горло и принялся душить. Я с удовольствием лег бы на обе лопатки, но лечь оказалось так же трудно, как и вырваться. Не в силах даже крикнуть, я приготовился к смерти и потерял сознание. Очнувшись в руках Горького, я услышал:

— Гроза Финляндии, встряхнись!

И, обратившись к Альфонсу XIV — Испания, Горький заявил тоном судьи:

— Здесь, ваше величество, французская борьба, а не бой быков: приканчивать противника необязательно.

Наш герой, чемпион мира Иван Поддубный, тоже приезжал на мызу Лентула. За обедом, съев три бифштекса, он решил пофилософствовать:

— В России, — сказал он, — есть три знаменитости: я, Горький и Вяльцева.

Горький отозвался с полной серьезностью:

— Я положительно смущен: гости начинают льстить хозяину.

Вынужденный покинуть Россию, Горький вскоре уехал на Капри. Здесь обрываются мои ранние воспоминания о Горьком. В 1911 году я уехал в Париж и вернулся в Россию лишь в 1914-м. Пришла война. В литературно-художественной среде произошел распад. Большинство приняло оборонческую точку зрения. Леонид Андреев основал и редактировал патриотический журнал «Отечество». Горький написал Андрееву негодующее письмо, и их многолетняя дружба дала незалечимую трещину…

Я встретился с Горьким уже в предреволюционные месяцы. Он был в Петербурге, переименованном в Петроград.

Внешне Горький сильно изменился. Он не носил теперь ни черной косоворотки, ни смазных сапог, одевался в пиджачный костюм. Длинные, спадавшие на лоб и уши волосы были коротко подстрижены ежиком. Сходство Горького с русским мастеровым стало теперь разительным, если бы не его глаза, слишком проницательные и в то же время смотрящие вглубь самого себя. На заводах и на фабриках, среди почтальонов и трамвайных кондукторов — скуластые, широконосые, с нависшими ржавыми усами и прической ежом — двойники Горького встречались повсюду.

Октябрьская революция. Обширная квартира Горького на Кронверкском проспекте полна народу. Горький, как всегда, сохраняет внешне спокойный вид, но за улыбками и остротами проскальзывает возбуждение. Люди вокруг него — самых разнообразных категорий: большевистские вожди, рабочие, товарищи по искусству, сомневающиеся интеллигенты, запуганные и гонимые аристократы… Горький слушает, ободряет, спорит… переходит от заседания к заседанию, ездит в Смольный.

В эту эпоху Горький сам был полон сомнений. Жестокость, сопровождавшая «бескровный» переворот, глубоко его потрясла. Бомбардировка Кремля подняла в Горьком бурю противоречивых чувств. Пробоину в куполе собора Василия Блаженного он ощутил как рану в собственном теле. В эти трагические дни он был далеко не один в таком состоянии — среди большевиков и их спутников. Я видел Анатолия Луначарского, только что назначенного народным комиссаром просвещения, дошедшим до истерики и пославшим в партию отказ от какой-либо политической деятельности. Ленин с трудом отговорил его от этого решения…

Комитет Союза деятелей искусств, основанного еще при Временном правительстве и возглавлявшегося Горьким, назначил в его квартире встречу с представителями новой власти. Но утром этого дня Горький заболел, и его температура поднялась до 39°. Забежав к нему в полдень, я предложил отсрочить заседание. Горький не согласился:

— Веселее будет лежать!

Горького лихорадило, лицо его потемнело. Он кашлял, сводя брови и закрывая глаза. Ему нужен был отдых, никакого «веселья» он, конечно, не предвидел. Но его личные потребности тотчас отступали на последний план, когда дело касалось искусства, науки, книги: культуру Горький любил до самозабвения. Когда по окончании заседания «власти» уехали, Горький сказал, протягивая в пространство сухую, гипсово-белую руку:

— Начинается грандиозный опыт. Одному черту известно, во что это выльется. Будем посмотреть. Во всяком случае, будущее всегда интереснее пройденного. Только вот что: прошлое необходимо охранять как величайшую драгоценность, так как в природе ничто не повторяется и никакая реконструкция, никакая копия не могут заменить оригинал. Да… А теперь мне надо глотать микстуру, иначе доктор нарвет мне уши…

Вскоре Горький основал Комиссию по охране памятников искусства и старины. Его заслуги в борьбе с разрушительной инерцией революции неоценимы.

В период военного коммунизма и великих материальных лишений Горький создал также Комитет по улучшению быта ученых — КУБУ. Это учреждение, боровшееся с нищетой, помещалось на Миллионной улице. Научным деятелям, приходившим туда в лохмотьях, в рваных ботинках, с рогожными мешками и детскими салазками, выдавался недельный паек: столько-то унций конины, столько-то крупы, соли, табака, суррогатов жира и плитка шоколада. Как-то в разговоре с Горьким я посмеялся над этой плиткой. Горький задумчиво произнес:

— Все люди немного дети, и в седобородом ученом сидит ребенок. Революция их сильно обидела. Нужно им дать по шоколадке, это многих примирит с действительностью и внутренне поддержит. Вообще КУБУ следовало бы переименовать в КПБСИ — Комитет поддержания бодрости среди интеллигентов.

В одном из рабочих клубов после лекции Горького кто-то спросил его, на чем основана расовая вражда и как можно с ней бороться. Горький ответил:

— Расовая вражда, товарищи, нехорошая вещь. Вот, скажем, чернокожий ненавидит белокожего, а белый — черного. Запах, что ли, у них неподходящий. Негры пахнут кислятиной, а белые — вообще всякой дрянью. Вот они и кидаются друг на друга. Одним словом — вонючая вражда.

И прибавил в заключение:

— Если станут лучше мыться, расовая вражда исчезнет сама собой.

Когда Горький произнес это, мне тотчас припомнились слова Бальзака, написанные им на эту же тему, в статье «Психология туалета» (1830), и, не удержавшись, я пересказал их Горькому.

Виктор Шкловский

«Я отбрасываю глупый предрассудок национальной вражды… — писал Бальзак. — Все народы — братья, и если они еще разделены фиктивными барьерами, то, может быть, костюму суждено опрокинуть эти барьеры; может быть, костюмное сходство послужит международному слиянию; может быть, народы станут считать себя действительно братьями, когда их костюмы станут одинаковыми».

Рассмеявшись, Горький сказал:

— Тряпки, конечно, очень важны в нашей жизни, но хорошо мыться — еще важнее.

1920 год. Эпоха бесконечных голодных очередей, «хвостов», перед пустыми «продовольственными распределителями», эпическая эра гнилой промерзшей падали, заплесневелых хлебных корок и несъедобных суррогатов. Французы, пережившие четырехлетнюю нацистскую оккупацию, привыкли говорить об этих годах как о годах голода и тяжелых нехваток. Я тоже провел это время в Париже: немного меньшее количество одних продуктов, несколько худшее качество других, поддельный, но все же ароматный кофе, чуть сокращенная электрическая энергия, чуть сокращенное пользование газом. Никто не умирал на обледенелых тротуарах от голода, никто не рвал на части палых лошадей, никто не ел ни собак, ни кошек, ни крыс.

В этом страшном 1920 году Виктор Шкловский, тогда убежденный и бурный защитник футуризма и вообще «формализма» в искусстве, обнищавший, с красным носом (красным от холода) и с распухшими красными веками (красными и распухшими от голода), изобразил со свойственной ему яркостью в статье «Петербург в блокаде» этот период петербургской жизни:

«Питер живет и мрет просто и не драматично… Кто узнает, как голодали мы, сколько жертв стоила революция, сколько усилий брал у нее каждый шаг.

Кто может восстановить смысл газетных формул и осветить быт великого города в конце петербургского периода истории и в начале истории неведомой.

Я пишу в марте, в начале весны. 1920 год. Многое уже ушло. Самое тяжелое кажется уже воспоминанием. Я пишу даже сытым, но помню о голоде. О голоде, который сторожит нас кругом…

Петербург грязен, потому что очень устал. Казалось бы, почему ему быть грязным… Он грязен и в то же время убран, как слабый, слабый больной, который лежит и делает под себя.

Зимой замерзли почти все уборные. Это было что-то похуже голода. Да, сперва замерзла вода, нечем было мыться… Мы не мылись. Замерзли клозеты. Как это случилось, расскажет история…

Мы все, весь почти Питер, носили воду наверх и нечистоты вниз, вниз и вверх носили мы ведра каждый день. Как трудно жить без уборной… Город занавозился, по дворам, по подворотням, чуть ли не по крышам.

Это выглядело плохо, а иногда как-то озорно. Кто-то и бравировал калом…

В будни лепешки жарились на человеческом кале, в праздники — на лошадином.

Люди много мочились в этом году, бесстыдно, бесстыднее, чем я могу написать, днем на Невском, где угодно…

Была сломанность и безнадежность. Чтобы жить, нужно было биться, биться каждый день, за градус тепла стоять в очереди, за чистоту разъедать руки в золе.

Потом на город напала вошь: вошь нападает от тоски…

Мы, живущие изо дня в день, вошли в зиму без дров… Чем мы топили? Я сжег свою мебель, скульптурный станок, книжные полки и книги, книги без числа и без меры. Если бы у меня были деревянные руки и ноги, я топил бы и оказался бы к весне без конечностей.

Один друг мой топил только книгами. Жена его сидела около железной дымной печурки и совала, совала в нее журнал за журналом. В других местах горели мебель, двери из чужих квартир. Это был праздник всесожжения. Разбирали и жгли деревянные дома. Большие дома пожирали маленькие. В рядах улиц появились глубокие бреши. Как выбитые зубы, торчали отдельные здания. Появились искусственные развалины. Город медленно превращался в гравюры Пиранези…

У мужчин была почти полная импотенция, а у женщин исчезли месячные…

Все переживалось какими-то эпидемиями… Был месяц падающих лошадей, когда каждый день и на всякой улице бились о мостовую ослабевшие лошади, бессильные подняться; был месяц сахарина, когда в магазине нельзя было найти ничего, кроме пакетиков с ним.

Был месяц, когда все ели одну капусту, — это было осенью, когда наступал Юденич. Был месяц, когда все ели картофельную шелуху…

Умирали просто и часто… Умрет человек, его нужно хоронить. Стужа студит улицу. Берут санки, зовут знакомого или родственника, достают гроб, можно на прокат, тащат на кладбище. Видели и так: тащит мужчина, дети маленькие, маленькие подталкивают и плачут…

Из больницы возили трупы в гробах штабелем: три внизу поперек, два вверху вдоль, или в матрасных мешках. Расправлять трупы было некому — хоронили скорченными…

Раны были так глубоки. А раны без жиров не заживают. Царапина гноится. У всех были руки перевязаны тряпочками, очень грязными. Заживать и выздоравливать было нечем… На ногах были раны; от недостатка жиров лопнули сосуды. И мы говорили о ритме, и о словесной форме, и изредка о весне, увидать которую казалось таким трудным…»

Осенью этого легендарного года приехал в Петербург знатный иностранец: английский писатель Герберт Уэллс.

На следующий же день, 18 октября, представители «работников культуры» — ученые, писатели, художники — принимали знаменитого визитера в Доме искусств. По распоряжению продовольственного комитета Петербургского Совета в кухню Дома искусств были доставлены по этому случаю довольно редкие продукты. Обед начался обычной всеобщей беседой на разные темы, и только к десерту Максим Горький произнес заранее приготовленную приветственную речь. В ответ наш гость, с английской сигарой в руке и с улыбкой на губах, выразил удовольствие, полученное им — иностранным путешественником — от возможности лично понаблюдать «курьезный исторический опыт, который развертывался в стране, вспаханной и воспламененной социальной революцией».

Писатель Амфитеатров в свою очередь взял слово:

— Вы ели здесь, — обратился он к Уэллсу, — рубленые котлеты и пирожные, правда, несколько примитивные, но вы, конечно, не знали, что эти котлеты и пирожные, приготовленные в вашу честь, являются теперь для нас чем-то более привлекательным, более волнующим, чем наша встреча с вами, чем-то более соблазнительным, чем ваша сигара! Правда, вы видите нас пристойно одетыми; как вы можете заметить, есть среди нас даже один смокинг[1]. Но я уверен, что вы не можете подумать, что многие из нас, и может быть наиболее достойные, не пришли сюда пожать вашу руку за неимением приличного пиджака и что ни один из здесь присутствующих не решится расстегнуть перед вами свой жилет, так как под ним не окажется ничего, кроме грязного рванья, которое когда-то называлось, если я не ошибаюсь, «бельем»…

Голос Амфитеатрова приближался к истерике, и когда он умолк, наступила напряженная тишина, так как никто не был уверен в своем соседе и все предвидели возможную судьбу слишком откровенного оратора.

После минутного молчания сидевший рядом со мной Виктор Шкловский, большой знаток английской литературы и автор очень интересного формального разбора «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна, сорвался со стула и закричал в лицо бесстрастного туриста:

— Скажите там, в вашей Англии, скажите вашим англичанам, что мы их презираем, что мы их ненавидим! Мы ненавидим вас ненавистью затравленных зверей за вашу бесчеловечную блокаду, мы ненавидим вас за нашу кровь, которой мы истекаем, за муки, за ужас и за голод, которые нас уничтожают, за все то, что с высоты вашего благополучия вы спокойно называли сегодня «курьезным историческим опытом»!

Глаза Шкловского вырывались из-под красных, распухших и потерявших ресницы век. Кое-кто попытался успокоить его, но безуспешно.

— Слушайте, вы! Равнодушный и краснорожий! — кричал Шкловский, размахивая ложкой. — Будьте уверены, английская знаменитость, какой вы являетесь, что запах нашей крови прорвется однажды сквозь вашу блокаду и положит конец вашему идиллическому, трам-трам-трам, и вашему непоколебимому спокойствию!

Герберт Уэллс

Герберт Уэллс хотел вежливо ответить на это выступление, но перепутал имена говоривших, которые в порыве негодования кинулись друг на друга с громогласными объяснениями, чем тотчас воспользовались их соседи, чтобы незаметно проглотить лишние пирожные, лежавшие на тарелках спорящих…

По просьбе Горького Евгений Замятин, прекрасно говоривший по-английски, объявил с оттенком иронии, весьма ему свойственной, инцидент исчерпанным, и вечер закончился в сумятице не очень гостеприимной и не очень галантной, но все же — с оттенком добродушия.

Вернувшись в Лондон, Уэллс опубликовал свои впечатления, где, между прочим, говорилось: «Я не верю в добрую волю марксистов, для меня Карл Маркс смешон».

Впрочем, Карл Маркс был смешон для всех, кто присутствовал на этом собрании: «марксисты» формировались только среди людей, которые никогда не читали его анахронических теорий, давно отброшенных в прошлое естественным развитием условий человеческой жизни.

В многокомнатной и удобнейшей квартире Горького не было, однако, ни в чем недостатка: друг Ленина и завсегдатай Смольного, Горький принадлежал к категории «любимых товарищей», основоположников нового привилегированного класса. «Любимые товарищи» жили зажиточно. Они жили даже лучше, чем в дореволюционное время: Григорий Зиновьев, приехавший из эмиграции худым как жердь, так откормился и ожирел в голодные годы революции, что был даже прозван Ромовой бабкой.

Комната Горького и его рабочий кабинет заставлены изваяниями Будды, китайским лаком, масками, китайской цветной скульптурой: Горький собирал их со страстностью. Он берет в руки бронзовую антилопу, любовно гладит ее скользящие, тонкие ноги; щелкает пальцами по животу:

— Ловкачи эти косоглазые! Если желтая опасность заключается в их искусстве, я бы раскрыл им все двери!

Любопытная подробность: в богатейшей библиотеке этого «марксиста», на полках которой теснились книги по всем отраслям человеческой культуры, я не нашел (а я разыскивал прилежно) ни одного тома произведений Карла Маркса.

Маркса Горький именовал Карлушкой, а Ленина — «дворянчиком». Последнее, впрочем, соответствовало действительности.

Зимой того же года я ездил в один из южных городов, только что занятых красными. Будучи в Петербурге членом совета Дома искусств, тоже организованного и возглавляемого Горьким, я получил командировку за его подписью. Приехав из нищего Петербурга, я был поражен неожиданным доисторическим видением: необозримые рынки, горы всевозможных хлебов и сдоб, масла, сыров, окороков, рыбы, дичи, малороссийского сала; бочки соленья и маринада; крынки молока, горшки сметаны, варенца и простокваши; гирлянды колбас; обилие и разнообразие изготовленных блюд, холодных и еще дымящихся; распряженные повозки, заваленные мешками, корзинками, бочонками и бидонами; лошади и волы, лениво жующие сытный корм; людская толчея, крики, смех…

По всей видимости, принцип социалистической рационализации еще не успел распространиться в этой едва «освобожденной от гнета капитализма» области. Я был заворожен и не мог оторвать глаз от представшего зрелища.

Официальным мотивом моей командировки являлся доклад, который мне поручено было сделать по вопросам искусства. В качестве «товарища из центра» я был принят в местном отделении Комиссариата по просвещению, и на другой день по городу были расклеены соответствующие афиши. Но сразу же по приезде я почувствовал, что мое путешествие послужит также моему продснабжению, и я предпринял без отлагательства необходимые шаги. Подпись Горького произвела в Комиссариате по продовольствию магическое впечатление, и мне был оказан горячий и почтительный прием в «Департаменте круп и мучных продуктов», в «Отделе жировых веществ», в «Консервной секции», в «Подкомиссии по копчению», разбросанных по разным частям города и уже приступивших к конфискации продуктов и к социализации труда. Мне стало ясным, что я оказался в положении Хлестакова, но у меня не хватало мужества отказаться от выгод такого недоразумения. Гоголевский символ подтвердил свою живучесть.

«Упаковать для тов. Горького два пуда пшеничной муки».

«Приготовить немедленно для тов. Горького лично 20 фунтов копченой свинины».

«По особому распоряжению комиссара по продовольствию незамедлительно упаковать для тов. Горького 20 банок консервированной осетрины и 10 банок налимьей печенки, а также 15 фунтов шоколада. Срочно…» и т. д.

Дня через три предстоял мой доклад. Но, получив тщательно упакованные питательные богатства и коллективное письмо на имя Горького, «любимого (хоть, может быть, и никогда не читанного) товарища», я понял, что каждый лишний час моего пребывания в волшебном городе может оказаться роковым для моего невольного предприятия. Незамедлительно, оглядываясь направо и налево, я доставил багаж на вокзал и, предъявив чудодейственный «мандат», тут же выправил внеочередной пропуск на поезд. Доклад «товарища из центра» остался непрочитанным. Раз пять в пути заградительные продовольственные отряды подозрительно косились на мои тюки, и каждый раз подпись Горького выручала меня из затруднений.

Добравшись до Петербурга, я передал Горькому коллективное письмо с приложением нескольких драгоценных банок и рассказал ему непредвиденную одиссею. Мы долго смеялись. Происходило это у Горького за обедом, как всегда обильным и оптимистическим. Помню, проглотив кусок тушеного зайца, Горький, смеясь, заметил:

— Для своего последнего упокоения зайчишка выбрал место незаурядное!

Четыре года спустя я провел несколько дней у Горького в Сорренто. Белая вилла у самого края обрыва, над морем, ослепительно-голубым и чудесно-прозрачным. Лазоревый воздух был настолько вкусен, что его хотелось не только вдыхать, но пить, глотать, жевать. На Горьком — васильковая рубаха с открытым воротом, белые коломянковые штаны и сандалии на босу ногу. Он по-прежнему приветлив, шутлив и весел.

Мы бродили по саду, вытягивались на складных парусиновых креслах и, вкушая dolce farniente[2], болтали о Пиранделло, о белых парусах на горизонте, о Волге, о Микеланджело. О фашистских чернорубашечниках Горький сказал:

— Единственное исключение в человеческой породе: этих я не могу «полюбить черненькими».

Мы поднимались ночами на плоскую крышу виллы, покрытую шуршащим гравием. Сияли огромные южные звезды. Горький говорил:

— Ночи здесь легкие, прекрасные, крылатые ночи. Звезды — маяки, через них повсюду видать. Нигде в другом месте нет такой понятной небесной карты. Вот за той, за круглой планетой — Америка, а вот там, за зеленым ковшом Большой Медведицы — наша Россия. Москва, Нижний, Касимов. Это очень практично: крупная экономия для путешественников. Ляжьте навзничь на гравий, следите за звездами: так можно путешествовать до утра…

Над Везувием росло багрово-дымное облако в форме буквы Т. О Везувии Горький сказал:

— Хорошая горка, с характером. — И вдруг, переменив тему и рассмеявшись: — Скажите, у вас осталось еще что-нибудь от вашего тогдашнего «чудесного улова»?

В те же дни приехал из России в Сорренто художник Петр Кончаловский. Я встретил его случайно на улице и привел его к Горькому, с которым он раньше не был знаком. Горькому он сразу понравился: Горький особенно любил людей полнокровных, жизнерадостных, здоровых. Мы беспрерывно смеялись: Горький — глухим, прокуренным смехом, Кончаловский — запорожским хохотом, сотрясавшим его плечи. Горький ребячился, строил гримасы, как когда-то в Куоккале.

После завтрака, оставив Горького отдыхать, мы с Кончаловским отправились на прогулку. Только что приехавшие из СССР, мы находились еще в периоде шелушения: обувь берлинская, шляпы римские, костюмчики московские, старенькие, совсем не по моде. Получив зарядку веселья (грустные в Италии не уживаются), мы горланили, хохотали, радуясь морю, солнцу, парусам, чайкам, гудению жуков, лиловому Везувию, розовым очертаниям Капри. В траттории (по-нашему — трактир) мы пили веселое вино, кусали персики и матовые бусины винограда.

Владислав Ходасевич

— Догадайтесь, — беззаботно закричал Кончаловский хозяину траттории (по-нашему — трактирщику), — догадайтесь, из какой мы страны?

Коричневый итальянец почесал под мышками, за ухом, прикинул что-то в своем веселом мозгу и ответил:

— Я думаю, из Австралии.

— Странно! — удивился Кончаловский.

— Perche[3] — strano? — возразил «трактирщик».

В общем, русский язык и итальянский — одно и то же.

В Сорренто приезжали к Горькому также Андрей Соболь, Лев Никулин, Исаак Бабель, Владислав Ходасевич, Нина Берберова и другие русские литераторы, художники, ученые…

В.Ходасевич, довольно подробно описывая свое пребывание в Сорренто, длившееся с начала октября 1924 года до середины апреля 1925 года, приводит в своих воспоминаниях отрывок из полученного им письма Горького: «Тут, знаете, сезон праздников — чуть ли не ежедневные фейерверки, процессии, музыка и ликование народа. А у нас? — думаю я. И — извините — до слез, до ярости завидно, и больно, и тошно».

«Итальянские празднества, — писал дальше Ходасевич, — с музыкой, флагами и трескотней фейерверков он (Горький) — обожал. По вечерам выходил на балкон и созывал всех смотреть, как вокруг залива то там, то здесь взлетают ракеты и римские свечи. Волновался, потирал руки, покрикивал:

— Это в Торре Аннунциата! А это у Геркуланума! А это в Неаполе! Ух, ух, ух, как зажаривают!

Этому великому реалисту поистине нравилось только все то, что украшает действительность, от нее уводит, или с ней не считается, или просто к ней прибавляет то, чего в ней нет»[4].

Любовь к фейерверкам и вообще к праздничному сохранилась у Горького навсегда.

Характерной чертой Горького-писателя была его застенчивость и скромность в отношении к собственному творчеству. В одном из писем к Ромену Роллану Горький признавался: «Я думаю, что моя книга мне не удалась. Она хаотична, лишена внутренней гармонии, сделана с очевидной небрежностью и без должного уважения к стилю. Если бы мне пришлось написать критику на Горького, она была бы наиболее злой и наиболее беспощадной. Поверьте мне, что я отнюдь не принадлежу к поклонникам Горького».

Особенно смущали Горького, иногда до красноты, его попытки создать что-либо шутливое, легкое, юмористическое. В обыденной жизни любивший шутку и балагурство, он с чрезвычайной опаской и робостью прибегал к ним в писаниях.

Помню, как Горький читал мне крохотную свою сказку для детей «Самовар», волнуясь, как новичок.

— Пристали издатели, черти лиловые: напиши да напиши! Не моего ума это дело, я человек тяжелый…

«Черти лиловые» было любимым ругательством Горького. Я сделал рисунки, и сказка вышла в Петербурге в 1917 году, в издательстве «Парус».

Горький написал также весьма смешливую злободневную пьесу «Работяга Словотеков» — сатиру на советского болтуна, строящего молниеносную карьеру на своем хвастливом краснобайстве. Ставивший пьесу режиссер Константин Миклашевский[5] не раз просил Горького приехать на репетицию, но стеснявшийся своего комического произведения Горький в театре так и не появился.

Я присутствовал на генеральной репетиции и на первом представлении «Работяги Словотекова» в петербургском Театре Зоологического сада[6]. Постановка Миклашевского была весьма изобретательна и остроумна. Миклашевский особенно интересовался театром импровизации и опубликовал в Петербурге замечательную книгу об итальянской комедии, «La comedia dell’Arte», за которую ему была присуждена в 1915 году премия Императорской Академии наук. В 1927 году, когда Миклашевский уже эмигрировал во Францию, эта книга была выпущена в Париже, на французском языке, с рядом дополнений и с посвящением Чарли Чаплину — «самому большому комедианту нашего времени» (изд. «Плеяда»).

Основавшись в Париже, Миклашевский открыл очаровательный антикварный магазинчик на Faubourg Saint-Honor?, прямо против президентского дворца Елисейских Полей. В этом магазинчике среди других предметов имелись также забавнейшие статуэтки-куколки и маски действующих лиц итальянской комедии XVII и XVIII веков: Арлекины, Пьеро, Коломбины, Пульчинеллы, Доктора из Болоньи, Капитаны, Смеральдины, Бригеллы, Труффальдины, Маскарильи, Скарамуши, Франческины, Паскуэллы и другие, собранные Миклашевским в Венеции, в Болонье, во Флоренции, в Неаполе, в Милане… Вскоре, однако, Миклашевский был найден мертвым в своей постели: ложась спать, он забыл закрыть газовую трубку своей плиты.

Постановка «Работяги Словотекова» была восторженно встречена публикой, но продержалась на сцене не более трех дней: многие герои того времени, так называемые «ответственные товарищи», узнали в работяге Словотекове собственный портрет. Пьеса Горького являлась своего рода прототипом «Клопа» В.Маяковского, пьесы, написанной девять лет спустя[7].

Упавшая в официально приказанное забвение, пьеса Горького исчезла, и я никогда не видел ее опубликованной. Даже Николай Горчаков, историк советского театра, хорошо осведомленный и покинувший СССР только в 1945 году, пометил в своей «Истории советского театра» (Нью-Йорк, 1956), что после Октябрьской революции Горький написал только две театральные пьесы: «Егор Булычев» и «Достигаев и другие». О «Работяге Словотекове» не упоминается. Я читал об этой пьесе только в одном советском, весьма объемистом (640 страниц) сборнике статей «Советский театр. К тридцатилетию советского государства» (Москва, 1947). В статье Б.Бялика «Горький и театр» (58 страниц) вскользь говорится, что в связи с идеями Горького об «импровизационном театре» он написал в 1919 году «сценарий „Работяга Словотеков“».

И еще — в статье Евг. Замятина «Я боюсь»: «Пытающиеся строить в наше необычайное время новую культуру часто обращают взоры далеко назад… Но не надо забывать, что афинский народ умел слушать не только оды: он не боялся и жестоких бичей Аристофана. А мы… где нам думать об Аристофане, когда даже невиннейший „Работяга Словотеков“ Горького снимается с репертуара, дабы охранить от соблазна этого малого несмышленыша — демос российский!»

Больше об этом «сценарии» — ни одного слова.

Горький-художник отличался полным отсутствием профессиональной ревности, весьма свойственной, к сожалению, художественной среде. Величайшей для него радостью бывало найти, поддержать и выдвинуть новое литературное дарование. Такая страсть к поискам являлась для Горького навязчивой идеей, иногда приводившей к самым неожиданным результатам. Как-то еще в Куоккале, до первой войны, объявился в окружении Горького молодой, вихрастый, одетый по-горьковски и нагловатый парень, прочитавший Горькому несколько отрывков своего произведения. Горький неожиданно поверил его дарованию, приласкал его и даже предложил совместно выступить на вечере, устроенном Горьким в местном театрике в пользу какого-то социал-демократического предприятия. В антракте, улучив минуту, вихрастый парень забрал из кассы театра всю выручку и скрылся. Больше никогда никто его не встречал — ни в жизни, ни в литературе.

Поиски молодых талантов, забота о поддержке нового поколения писателей не покидали Горького до его последних дней, причем он никогда не пытался прививать им свои литературные вкусы и взгляды: он всегда стремился помочь им выявить их собственную индивидуальность. Больше, чем кто-либо другой, он сделал для группы «Серапионовых братьев» (Лев Лунц, Константин Федин, Михаил Зощенко, Михаил Слонимский, Николай Никитин) и для других «попутчиков»: Бориса Пильняка, Всеволода Иванова, Исаака Бабеля. Очень любил Горький Евгения Замятина, Виктора Шкловского, Юрия Олешу и Валентина Катаева.

Были, однако, писатели, вызывавшие в Горьком обратные чувства. Об Илье Эренбурге Горький выразился так:

— Пенкосниматель.

Горький любил выражаться круто и отчетливо.

Горький об «ударниках» в искусстве:

— Советскому Союзу нужны писатели-ударники. Однако в искусстве «ударность» заключается не в «темпах», а в тщательной выработке качества. «Ударным» произведением искусства следует считать не то, которое быстро к сроку сработано, а то, которое глубоко обдумано и крепко слажено, и пусть оно писалось хоть двадцать лет! Быстрота, немедленность рефлекса нужны, чтобы закричать «ура» или ударить в морду. Но чтобы вбить в человеческий мозг познание, необходимо, кроме таланта, время, терпение, любовь к труду и мастерство.

Вообще говоря, всякое подлинное искусство, и в особенности художественная литература, казались Горькому высшим достижением человеческой культуры.

«Искусство, — говорил Горький, — это красота, которую талант мог создавать даже под деспотическим игом».

И дальше, о Пушкине: «Пушкин был первый, кто поднял значение писателя на такую высоту, которой до него еще никто не сумел достичь».

Горький был прав. Разве еще за столетия до появления авиации художник Леонардо да Винчи не построил уже аэроплан? Разве еще за многие столетия до Леонардо да Винчи неизвестный художник не выдумал прототип парашютиста в образе Икара? А разве очаровательные ангелы не были уже летчиками? Разве Наутилус не совершил уже подводное путешествие на страницах Жюля Верна?

Теперь мы часто читаем в советской прессе, даже в зарубежных русских журналах, что Горький является предтечей и основоположником «социалистического реализма». Это совершенно неверно, и я восстаю против подобной клеветы. Я помню одно издательское собрание, руководимое Горьким, несколько месяцев после Октябрьской революции. Обсуждался вопрос о книжных иллюстрациях. Горький, просматривая имена художников, был категоричен:

— Лучше — самый отъявленный футуризм, чем коммерческий реализм, — заявил он.

В то время (1918–1919) термин «социалистический реализм» еще не существовал. Но в разговорном языке «коммерческий реализм» или — просто — «реалистическая халтура» были его синонимом. Ни в каком случае Горький не мог быть провозгласителем «официальной» формы искусства, выдвинутой государством, капиталистическим или пролетарским.

Приведу еще одно — документальное — доказательство: выдержку из журнала «Дом искусств» (№ 2, Петербург, 1921, стр. 119): «Вступительное слово к циклу лекций, организованных „Всемирной литературой“, произнес М.Горький. В своей речи он отметил тяжелое положение у нас писателей, работающих в области художественного слова, и крупную разницу в отношении к таким писателям на Западе и у нас: в то время как на Западе писателей судят и ценят именно как художников, независимо от их политических взглядов, у нас к писателям подходят не с художественной, а с политической меркой».

Несмотря на то, что творчество Горького было реалистическим, это был реализм индивидуальный, и Горький всегда внимательно и с глубоким интересом следил за формальными исканиями молодых поколений. В главе о Маяковском я говорю о том, как Горький поддержал его на одном из литературных вечеров в «Бродячей собаке» и какую роль сыграла эта поддержка в карьере Маяковского.

Впрочем, уже значительно раньше, в январе 1900 года, Горький писал А.П.Чехову: «Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм… Реализм Вы укокошите. Я этому чрезвычайно рад. Будет уж! Ну его к черту! Право же, настало время нужды в героическом: все хотят возбужденного, яркого, такого, знаете, чтобы не было похоже на жизнь, а было выше ее, лучше, красивее».

Правда, советский «литературный исследователь» Г.Бялый писал по этому поводу, что горьковскую формулу «Вы убиваете реализм» следует понимать как «нечто прямо противоположное тому, что она значит по своему внешнему смыслу». Но причины подобных «исследований» Бялого всем ясны.

Верно и то, что на 1-м Всесоюзном съезде писателей, состоявшемся в Москве в 1934 году, М.Горький, снова вернувшийся в СССР и избранный почетным председателем этого съезда, сказал, что социалистический реализм есть правда жизни, насыщаемая поэзией идеала по мере того, как люди превращают землю в «прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью».

Но, во-первых, фраза Горького не говорит, что «превращение земли в прекрасное жилище человечества» может быть осуществлено только диктатурой коммунистической партии и ее правительства и что искусство, в частности литература, должно непременно «служить агитационно-пропагандным инструментом» этих органов, как это провозглашали Жданов или Сурков.

Во-вторых, Горький произнес свои слова уже в 1934 году, то есть в период развернувшейся диктатуры Сталина, на пороге его знаменитых кровавых «чисток». Можно было бы обвинить Горького (как и множество других деятелей русской культуры, живших тогда в СССР) в отсутствии мужества, но нельзя принимать эти слова Горького за искреннее выражение его собственных мыслей.

Провозглашенный партией и правительством «социалистический реализм» явился гибелью русского искусства во всех областях и был органически чужд Максиму Горькому. Нельзя забыть, что уже в 1936 году (год смерти Горького) он писал со свойственным ему мужеством: «Наше искусство должно встать выше действительности и возвысить человека над ней, не отрывая его от нее. Это проповедь романтизма? Да» («Советский театр»).

Эти слова странным образом совпадают со словами тургеневского героя Паклина о Нежданове («Новь»): «Знаете, кто он собственно был? — Романтик реализма!»

Был ли Горький членом коммунистической партии? Если и был, то лишь в самые последние годы своей жизни. Впрочем, и в этом я не уверен.

— Я — околопартийный, — любил говорить Горький.

И это было правдой. Он блуждал вокруг партии, то справа от ее прямой линии, то слева, то отставая, то заходя вперед. В политике, как и в личной жизни, он оставался артистом. Обязательная, дисциплинарная зависимость от какой-либо доктрины, догмы была для него неприемлема. Идейную подчиненность он считал оскорблением для человека. Прямую линию он заставлял все время вибрировать, как струну. Своими постоянными отклонениями и амплитудой своих колебаний он стремился сделать прямую линию более человечной.

М. Горький: формирование писателя | Пешков (Горький) детство : VIKENT.RU

Формирование будущего писателя в детстве по Максиму Горькому

Максим Горький вспоминает о своем детстве:

«Отец и мать обвенчались «самокруткой», ибо дед не мог, конечно, выдать свою любимую дочь за безродного человека с сомнительным будущим. Мать моя на мою жизнь никакого влияния не имела, ибо, считая меня причиной смерти отца, не любила меня и, вскоре выйдя замуж второй раз, уже совершенно сдала меня на руки деда, который и начал моё воспитание с псалтири и часослова.

Потом, семи лет, меня отдали в школу, где я учился пять месяцев. Учился плохо, школьные порядки ненавидел, товарищей тоже, ибо всегда я любил уединение. Заразившись в школе оспой, я кончил учение и более уже не возобновлял его. В это время мать моя умерла от  скоротечной чахотки, дед же разорился. В семье его, очень большой, так как с ним жили два сына, женатые и имевшие детей, меня никто не любил, кроме бабушки, изумительно доброй и самоотверженной старухи, о которой я всю жизнь буду вспоминать с чувством любви и уважения к ней.

Дядья мои любили жить широко, то есть много и хорошо пить и есть. Напившись, обыкновенно дрались между собой или с гостями, которых у нас всегда бывало много, или же били своих жён. Один дядя вколотил в гроб двух жён, другой — одну. Иногда и меня били. Среди такой обстановки о каких-либо умственных влияниях не может быть и речи, тем более, что все мои родственники — народ полуграмотный.

Восьми лет меня отдали «в мальчики» в магазин обуви, но месяца через два я сварил себе руки кипящими щами и был отослан хозяином вновь к деду. По выздоровлении меня отдали в ученики к чертёжнику, дальнему родственнику, но через год, вследствие очень тяжёлых условий жизни, я убежал от него и поступил на пароход в ученики к повару.

Это был гвардии отставной унтер-офицер, Михаил Антонов Смурый, человек сказочной физической силы, грубый, очень начитанный; он возбудил во мне интерес к чтению книг.

Книги и всякую печатную бумагу я ненавидел до этой поры, но побоями и ласками мой учитель заставил меня убедиться в великом значении книги, полюбить её. Первая понравившаяся мне до безумия книга — «Предание о том, как солдат спас Петра Великого». У Смурого был целый сундук, наполненный преимущественно маленькими томиками в кожаных переплётах, и это была самая странная библиотека в мире. Эккартгаузен лежал рядом с Некрасовым, Анна Радклиф — с томом «Современника», тут же была «Искра» за 1864 год, «Камень веры» и книжки па малорусском языке. С этого момента моей жизни я начал читать всё, что попадало под руку; десяти лет начал вести дневник, куда заносил впечатления, выносимые из жизни и книг. […]

В 1895 году в «Русском богатстве» (книга 6) напечатан мой рассказ «Челкаш» — о нём отозвалась «Русская мысль» — не помню в какой книге».  

Горький М., Алексей Максимович Пешков, псевдоним Максим Горький / Собрание сочинений в 30-ти томах, Том 23, М., «Государственное издательство художественной литературы», 1953 г., с. 270-271 и 271.


И далее Максим Горький продолжит вспоминать в  1928 году:


«В ту пору я уже читал переводы иностранных романов, среди которых мне попадались и книги таких великолепных писателей, как Диккенс и Бальзак, а также исторические романы Энсворта, Бульвер-Литтона, Дюма. Эти книги рассказывали мне о людях сильной воли, резко очерченного характера; о людях, которые живут иными радостями, страдают иначе, враждуют из-за несогласий крупных.

А вокруг меня мелкие людишки жадничали, завидовали, озлоблялись, дрались и судились из-за того, что сын соседа перебил камнем ногу курице или разбил стекло в окне; из-за того, что пригорел пирог, переварилось мясо во щах, скисло молоко. Они могли целыми часами сокрушаться о том, что лавочник накинул ещё копейку на фунт сахара, а торговец мануфактурой —  на аршин ситца. Маленькие несчастья соседей вызывали у них искреннюю радость, они прятали её за фальшивым сочувствием. Я хорошо видел, что именно копейка служит солнцем в небесах мещанства и что это она зажигает в людях мелкую и грязную вражду. Горшки, самовары, морковь, курицы, блины, обедни, именины, похороны, сытость до ушей и выпивка до свинства, до рвоты —  вот что было содержанием жизни людей, среди которых я начал жить. Эта отвратительная жизнь вызывала у меня то снотворную, притупляющую скуку, то желание озорничать, чтобы разбудить себя. Вероятно, о такой же скуке недавно писал мне один из моих корреспондентов, человек девятнадцати лет: Всем своим трепетом ненавижу эту скуку с примусами, сплетнями, собачьим визгом.

И вот иногда эта скука взрывалась бешеным озорством; ночью, взлезая на крышу, я затыкал печные труби тряпками и мусором; подбрасывал в кипевшие щи соль, вдувал из бумажной трубки пыль в механизм стенных часов, вообще делал много такого, что называется хулиганством; делал это потому, что, желая почувствовать себя живым человеком, я не знал, не находил иных способов убедиться в этом. Казалось, что я заблудился в лесу, в густом буреломе, перепутанном цепким кустарником, в перегное, куда нога уходит по колено.

Помню такой случай: улицей, на которой я жил, водили арестантов из тюрьмы на пароход, который по Волге и Каме отвозил их в Сибирь; эти серые люди всегда вызывали у меня странное тяготение к ним; может быть, я завидовал тому, что вот они под конвоем, а некоторые — в кандалах, но всё-таки идут куда-то, тогда как я должен жить, точно одинокая крыса в подвале, в грязной кухне с кирпичным полом. Однажды шла большая партия, побрякивая кандалами, шагали каторжники; крайними, к панели, шли двое скованных по руке и по ноге; один из них большой, чернобородый, с лошадиными глазами, с глубоким, красным шрамом на лбу, с изуродованным ухом, — был страшен. Разглядывая его, я пошёл по панели, а он вдруг весело и громко крикнул мне:

— Айда, парнишка, прогуляйся с нами!

Он этими словами как будто за руку взял меня. Я тотчас подбежал к нему, — конвойный, обругав меня, оттолкнул. А если бы не оттолкнул, я пошел бы, как во сне, за этим страшным человеком, пошел бы именно потому, что он — необыкновенен, не похож на людей, которых я знал; пусть он страшен и в кандалах, только бы уйти в другую жизнь. Я долго помнил этого человека и весёлый, добрый голос его».

Горький М., О том, как я учился писать / Собрание сочинений в 30-ти томах, Том 24, М., «Государственное издательство художественной литературы», 1953 г., с. 479-480.

Горький – это эпоха — Межпоселенческая Библиотека

Максим Горький (настоящее имя – Алексей Максимович Пешков) родился 16 (28) марта 1868 в Нижнем Новгороде. В девятилетнем возрасте осиротел, и решающее влияние оказала на него бабушка, мастерица рассказывать сказки. Неудачная попытка поступить в Казанский университет, смерть бабушки, безответная любовь, разброд в мыслях и нищета привели его к попытке самоубийства 25 декабря 1887.

Пять с лишним лет Горький пешком странствовал по России, накапливая впечатления, позднее питавшие его творчество. В этот первый период, с 1892 по 1902 год, он описывал общественные неурядицы, создавая образы протестующих героев, не находящих себе места в жизни. Такие рассказы, как «Челкаш», «Однажды осенью», «На плотах», «Супруги Орловы» и «Двадцать шесть и одна»; романы «Фома Гордеев» и «Трое»; пьесы «Мещане» и «На дне» представляют характерные образцы горьковского творчества этого времени.

Второй период (1902-1913), отмеченный тесным сотрудничеством с революционными организациями, отчетливее всего отразился в пьесах «Дачники» (1905), «Враги» (1906) и романе «Мать» (1907). В 1905 Горький предпринял путешествие в США, в основном же проживал на острове Капри.

В третий период творчества, с 1913 до смерти, Горький опубликовал ряд превосходных автобиографических произведений, наиболее значительные из них – «Детство» (1913-1914), «В людях» (1916), «Мои университеты» (1923) и «Заметки из дневника. Воспоминания» (1924). Грандиозный (незаконченный) роман-эпопея «Жизнь Клима Самгина» и многочисленные литературно-критические статьи написаны в последние годы его жизни. Горький умер в Горках, под Москвой, 18 июня 1936, когда Сталин готовил московские показательные процессы, обвиняемыми на которых должны были стать многие старые друзья Горького.

Как поэт Горький не столь значителен, однако своими вдохновенными революционными стихами «Песня о Буревестнике» и «Песня о Соколе» он заслужил репутацию «певца российской революции». Художник слова, социалист и романтический реалист, посредник между двумя мирами, Горький является связующим звеном между старой и новой Россией.

Максим Горький стал одной из ключевых фигур литературного рубежа ХIХ-ХХ столетий (так называемого Серебряного века) и советской литературы.Можно по-разному относиться к Горькому, но его тяжёлая жизнь вряд ли оставит равнодушным каждого честного человека.

«О Горьком, как это ни удивительно, до сих пор никто не имеет точного представления», – писал Бунин в 1927 году.

Как это ни удивительно, та же ситуация сохраняется и поныне. Для большинства современных читателей Максим Горький – знаковая фигура советского времени. Его именем называли города и улицы, теплоходы и заводы, университеты и библиотеки, его книги выпускались миллионными тиражами и переводились на языки народов мира, о его творчестве были написаны тысячи исследований. С концом советской эпохи авторитет «великого пролетарского писателя» заметно пошатнулся: начались открытия тайного и темного, разоблачения, предпринимались попытки «сбросить Горького с корабля современности», но сделать это оказалось все же невозможно, – тем более, что, параллельно заметному падению интереса к этому писателю в России, внимание к нему на Западе только возрастало. Чем объяснить «непотопляемость» Горького?

«Борьба — вот слово, наиболее точно выражающее сущность его души и его таланта, смысл всей жизни великого писателя. Борьба — за человека; борьба — против рабства труда и мысли, против бездуховности и бесчеловечности буржуазного мира. Таким он начинался; таким был всю свою сложную и яркую жизнь», — писал Г. Гусев.

Действительно, Горький – это эпоха. Это исключительно «своевременный» писатель, причем «своевременный» не в смысле эфемерной, дешевой популярности, а в том, что он выразил какие-то сокровенные чаяния своей эпохи – и ее явные противоречия. Эпоха же Горького и прославила. «В Горьком – большая сила, но мало того, она опирается на большую силу», – писал Д.В. Философов.

 Максим Горький: художник слова

Книга, может быть, наиболее сложное и великое чудо из всех чудес, сотворённое человечеством…

Максим Горький

Раздел виртуальной  выставки «Максим Горький: художник слова» обращает внимание читателя на богатое творческое наследие писателя, включающее романтические рассказы, стихи, пьесы, романы, публицистику. По количеству тиражей книги Максима Горького уступали лишь произведениям Александра Пушкина и Льва Толстого. Пять раз этот писатель выдвигался на Нобелевскую премию по литературе, основал три крупных издательства «Знание», «Парус» и «Всемирная литература» и возродил легендарную серию «Жизнь замечательных людей».

Книги Максима Горького в библиотеках Нефтеюганского района

     Горький, Алексей Максимович. В людях : повесть. Ч. 2 / М. Горький ; художник Б. А. Дехтерев. — Москва : Советская Россия, 1983. — 303 с. : ил.

     Горький, Алексей Максимович. Дело Артамоновых ; Рассказы / М. Горький. — Москва : Правда, 1980. — 495 с.

     Горький, Алексей Максимович. Детство ; В людях ; Мои университеты ; Пьесы / М. Горький ; вступительная статья Д. Гранина ; примечания И. Бочаровой ; художник Б. Дехтерев ; автор примечания И. Бочарова. — Москва : Художественная литература, 1984. — 698 с. : ил. — (Библиотека классики. Советская литература).

     Горький, Алексей Максимович. Детство : повесть / М. Горький. — Москва : Детская литература, 1984. — 222 с. : ил. — (Школьная библиотека).

     Горький, Алексей Максимович. Жизнь Клима Самгина : роман / М. Горький. — Москва : Художественная литература, 1987. — 925 с.

     Горький, Алексей Максимович. Жизнь Матвея Кожемякина : роман / М. Горький ; художник О. Б. Рытман. — Москва : Правда, 1990.

     Горький, Алексей Максимович. Избранное / М. Горький. — Москва : Художественная литература, 1989. — 527 с. — (Библиотека юношества).

     Горький, Алексей Максимович. Литературные портреты : мемуары / М. Горький. — Москва : Молодая гвардия, 1983. — 367 с. : ил., фот. — (Жизнь замечательных людей).

     Горький, Алексей Максимович. Макар Чудра и другие ранние рассказы / Максим Горький. — Москва : Советская Россия, 1984. — 63 с.

     Горький, Алексей Максимович. По Руси ; Дело Артамоновых / М. Горький. — Москва : Художественная литература, 1986. — 559 с. — (Библиотека классики. Советская литература).

     Горький, Алексей Максимович. Проза ; Драматургия ; Публицистика / М. Горький. — Москва : Олимп : АСТ, 1998. — 672 с. — (Школа классики — ученику и учителю).

    Горький, Алексей Максимович. Пьесы / М. Горький. — Москва : Детская литература, 1985. — 320 с. : ил.

Электронные издания

     Горький, Алексей Максимович. Макар Чудра ; Старуха Изергиль. Челкаш / Максим Горький ; читает Дмитрий Кинге. — Москва : 1С-Паблишинг : Дистрибутор, 2011. — 1 электрон. опт. диск (CD-ROM) : зв. (3 час.5 мин.), диск : (185 мин.). — (Русская классика) (Аудиокниги).

     Горький, Алексей Максимович. На дне : аудиоспектакль / Максим Горький. — Москва : 1С-Паблишинг : Дистрибутор, 2011. — 1 электрон. опт. диск (CD-ROM) : зв. — (1С: Аудиокниги).

     Горький, Алексей Максимович. Рассказ об одном романе : аудиоспектакль / Максим Горький. — Лицензионная копия от «1C» и «Вокс Рекордс». — Москва : 1С-Паблишинг, 2006. — 1 электрон. опт. диск (CD-ROM) : зв. — (Аудиокниги) (Театральный фонограф).

     Горький, Алексей Максимович. Челкаш : аудиоспектакль / Максим Горький ; режиссер Аркадий Абакумов ; автор инсценировки Наталия Шолохова ; композитор Михаил Антал. — Лицензионная копия от «1C» и «Вокс Рекордс». — Москва : 1С-Паблишинг, 2006. — 1 электрон. опт. диск (CD-ROM) : зв. ; 12 см. — (Аудиокниги) (Театральный фонограф) (1С).

Книги Максима Горького в Пойковской поселенческой библиотеке «Наследие»

 

     Горький, Алексей Максимович. Дело Артамоновых ; Рассказы / М. Горький . — Москва : Художественная литература, 1980. — 207 с.

Каких усилий стоит создать капитал? И принесет ли он счастье детям и внукам? Предприимчивый Илья Артамонов с сыновьями Алексеем, Петром и Никитой приезжает в город Дрёмов, чтобы начать свое «дело» — построить ткацкую фабрику. Местные жители не желают принимать чужака со странными идеями и слишком сильным характером… И хотя свадьба Натальи, дочери местного старосты, и Петра Артамонова ненадолго примиряет местных с пришлыми людьми, страсти не утихают: в Наталью безнадежно влюбляется горбун Никита; Артамонов — старший явно неравнодушен к матери Натальи, а фабрика требует свежей крови, и ее первой жертвой становится сам Илья. .. Какие сильные, красивые и незабываемые характеры! Какая драма человеческих отношений, вполне современная и по-человечески близкая и понятная!

     Горький, Алексей Максимович. Детство ; В людях ; Мои университеты / М. Горький ; предисловие Д. Гранина ; комментарии И. Бочаровой; иллюстрации В. Гальдяева. — Ленинград : Лениздат, 1981. — 590 с. : ил. — (Школьная библиотека).

Среди книг, которые оказали значительное влияние на духовное развитие нашего народа, одно из первых мест занимает трилогия Максима Горького «Детство», «В людях» и «Мои университеты». Почти каждого человека со школьных лет сопровождает волнующая история детства Алеши Пешкова, мальчика, прошедшего через столько испытаний, образ его бабушки — один из самых возвышенных женских образов русской литературы. На каждое поколение по-разному действовали повести Горького, — в них черпали и знание народной жизни, и ненависть к мещанству, к непосильной тяжести рабочего труда и угнетению, и силы протеста против покорности; в этих повестях видели призыв к творческой активности, к самообразованию, к учению, пример того, как, несмотря на нищету и бесправие, человек может пробиться к культуре. Они служили источником веры в силы народные, примером нравственной стойкости. «…русские люди, по нищете и скудости жизни своей, вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными. В бесконечных буднях и горе — праздник и пожар — забава; на пустом лице и царапина — украшение…».

     Горький, Алексей Максимович. Детство ; На дне ; Фома Гордеев / А. М. Горький. — Москва : Астрель : АСТ, 2002. — 640 с. — (Библиотека школьника).

     Горький, Алексей Максимович. Детство ; Рассказы и очерки ; На дне ; Литературные портреты ; Заметки из дневника / А. М. Горький ; составитель, автор предисловия П. В. Басинский ; художник В. В. Медведев. — Москва : Слово, 2000. — 648 с. — (Пушкинская библиотека).

     Горький, Алексей Максимович. Жизнь Клима Самгина (Сорок лет): роман. Ч.1 / М. Горький. – Москва : Художественная литература, 1987. – 575 с.

«Жизнь Клима Самгина» — великий роман Максима Горького о печальной и трагической судьбе личности интеллигента на фоне сложных исторических событий, когда Россия пыталась войти в новый, ХХ-й век, в новый цивилизационный виток. Россия разрывалась между тисками вековых устоев и традиций, с привычным расслоением общества и монархической структурой власти. Новыми экономическими и технологическими тенденциями. Революционными настроениями, стремлениями к переменам, социальными бурлениями захватывающими все слои общества. И посреди всего этого меланхоличный, замкнутый, интеллигентный, со сложными душевными перипетиями, берущими начало из детства, человек пытается найти себя и своё место в этом мире… Роман был номинирован на Нобелевскую премию.

     Горький, Алексей Максимович. Мать : роман / М. Горький. — Москва : Детская литература, 1982. — 334 с. : ил.

В основу романа «Мать», одного из самых популярных произведений Горького, легла массовая демонстрация 1902 года в городе Сормове. Отсюда основанный на реальных событиях волнующий сюжет, с острой политической борьбой, тайными сходками, обысками, арестами, самоотверженным героизмом главного героя-революционера Павла Власова. Однако центральный образ в романе — Пелагея Ниловна Власова, мать героя, один из самых ярких и волнующих персонажей российской литературы, символизирующая собой вечный образ Матери, наделенной даром безграничной любви и терпения.

    Горький, Алексей Максимович. Очерки и воспоминания  / М. Горький. — Москва : Советская Россия, 1983. — 155 с. : портр. — (Школьная библиотека).

     Горький, Алексей Максимович. Сказки об Италии / составитель, редактор Н.Н. Жегалова; иллюстрации П. Пинкисевича. // Собрание сочинений: Том 8. – М., 1979 — 432 с. — (Библиотека «Огонек»: Отечественная классика).   

«Максим Горький видит и все ощущает пером. Перо не инструмент, а орган писателя» — писал Франц Кафка о выдающемся русском писателе, чье творчество продолжает вызывать острые дискуссии. Автор знаменитых пьес «На дне», «Васса Железнова», «Дети Солнца», «Варвары», «Несвоевременных мыслей», масштабного романа о русской революции «Жизнь Клима Самгина» действительно оставил неоднозначное литературное наследство, которое вновь притягивает читательский интерес. В книгу включены «Сказки об Италии», в основу которых легли впечатления писателя от увиденного во время путешествия по Италии, многие сюжеты написаны на основе материалов о рабочем движении Италии и реальных судебных процессов.

     Горький, Алексей Максимович. Фома Гордеев : повесть / М. Горький. — Москва : Советская Россия, 1984. — 254 с.

Свою повесть «Фома Гордеев» Горький недаром посвятил А. П. Чехову. В центре панорамы русской провинции конца XIX века, по словам автора, «энергичный здоровый человек, ищущий дела по силам, ищущий простора своей энергии. Ему тесно. Жизнь давит его, он видит, что героям в ней нет места, их сваливают с ног мелочи, как Геркулеса, побеждавшего гидр, свалила бы с ног туча комаров». Как и предприниматели эпохи «Вишневого сада», Фома Гордеев относится к новым русским. Но Гордеева, в отличие от собратьев купцов, бескомпромиссные поиски смысла жизни толкают к выходу за пределы «бизнес — программы» на широкий гибельный простор.

Статьи о М. А. Горьком из периодических изданий

     Аннинский, Л. Песня о буревестнике и дроне : литературный обозреватель объяснился в любви к писателю, родившемуся 150 лет назад / Л. Аннинский // Родина. – 2018. – № 3. – С. 84–85.

     Басинский, П. Человек – это звучит гордо : несвоевременные мысли о «великом пролетарском писателе» / П. Басинский //Российская газета. – 2018 – № 49. – 7 марта. – С. 9.

    Демкина, С. Окунуться в атмосферу эпохи модерн… : [музей-квартира М. Горького в историческом центре Москвы / С. Демкина // Знание — сила. — 2018. — N 4. — С. 72-75.

     Спиридонова, Л. Знаем ли мы Горького?  : [анализ творчества писателя] / Л. Спиридонова // Знание — сила. — 2018. — N 3. — С. 22-25.

     Соколов, Я. Проповедник человека  : [творчество М. Горького] / Я. Соколов // Знание — сила. — 2018. — N 3. — С. 35-40.

Сценарии, посвященные М. А. Горькому

     Атласкирова, Светлана Викторовна. Приключения Пудика : [сценарий по сказке М. Горького «Воробьишко»] / С. В. Атласкирова // Игровая библиотека. — 2012. — N 7.

     Барчева, Татьяна Федоровна. Мятежный буревестник : [квест по страницам М. Горького] / Т. Ф. Барчева // Читаем, учимся, играем. — 2017. — N 12. — С. 40 — 45.

     Барчева, Татьяна Федоровна. Трудная школьная жизнь : [викторина по повести М. Горького «Детство»] / Т. Ф. Барчева // Читаем, учимся, играем. — 2017. — N 3. — С. 26-30.

     Иващенко, Ольга Сергеевна. Певец человеческой красоты : [сценарий, посвященный музыке в творчестве М. Горького] / О. С. Иващенко // Читаем, учимся, играем. — 2012. — N 4. — С. 28-33 : ил.

     Кравченко, Марина Валерьевна. «Горький — это эпоха» : [сценарий, посвященный А.М. Горькому] / М. В. Кравченко // Читаем, учимся, играем. — 2013. — N 2. — С. 9-13 : ил.

    Кравченко, Марина Валерьевна. Писатель-мыслитель : [сценарий, посвященный М. Горькому] / М. В. Кравченко // Игровая библиотека. — 2013. — N 1. — С. 50-65 : ил

      Крапивина, Ирина Николаевна. Красота и мудрость в простоте : [сценарий по произведениям М. Горького] / И. Н. Крапивина // Читаем, учимся, играем. — 2018. — N 1. — С. 39 — 43.

Любите книгу, она облегчит вам жизнь, дружески по­может ра­зобраться в пестрой и бурной путанице мыслей, чувств, событий, она научит вас уважать человека и самих себя, она окрыляет ум и сердце чувством любви к миру, к человеку.  

М. Горький

Выставку подготовила заведующая пойковской ПБ «Наследие»

Любовь Ефименко          

Максим Горький (1868-1936)

 

 

Горького читал с очень большим удовольствием. И сам читал, и другим давал.
В.И. Ленин

 

Всемирно известный под псевдонимом «Максим Горький» русский прозаик, драматург, поэт, основоположник русского неоромантизма и социалистического реализма, руководитель издательства «Всемирная литература», создатель Союза писателей СССР Алексей Максимович Пешков (1868-1936) родился в Нижнем Новгороде в семье столяра Максима Савватиевича Пешкова, происходившего из семьи разжалованного офицера. В возрасте 31 года отец будущего писателя внезапно умер от холеры, и мать, Варвара Васильевна Каширина, вторично вышла замуж, но тоже вскоре умерла от чахотки (туберкулёза). Так 11-летний Алексей остался сиротой. Экономный до патологической жадности дед будущего писателя отказался содержать внука и отдал его «в люди». Мальчику, не получившему даже начального образования и лишь научившемуся читать благодаря деду, придётся в течение многих лет перебиваться случайными заработками. Странствуя по Российской империи, он сменит профессии помощника продавца в магазине, мойщика посуды на пароходе, пекаря, иконописца, сторожа, весовщика. Попытка в 1884 году поступить в Казанский университет не удастся, и вплоть до 1891 года будущий писатель остаётся на подённой работе, свободное время посвящая чтению. В 1880-е годы особое место в его читательских интересах занимают немецкие философы: Карл Маркс, Фридрих Ницше, Артур Шопенгауэр. Знакомство с их трудами формирует сознание юного Алексея Пешкова, который твёрдо решает стать писателем.

Неоромантизм Горького. В 1892 году в тифлисской газете «Кавказ» под псевдонимом «Максим Горький» публикуется рассказ «Макар Чудра«, и  24-летний Пешков-Горький буквально врывается в русскую литературу, сразу обретая писательскую славу. Первый же рассказ Горького поразил читателей своей исключительностью во всём: от выбора героя и сюжета до стиля и композиции. Героем рассказа внезапно оказывается нетипичный для русской литературы цыган, одновременно выступающий в роли рассказчика. А основой для сюжета становится история яркой, сильной, страстной любви двух сильных людей — Радды и Лойко Зобара, причём история эта, рассказанная Макаром, служит иллюстрацией к его рассуждениям о свободе как абсолютной ценности для человека. В ситуации жёсткого выбора между любовью и свободой оба героя выбирают последнее и трагически гибнут. 

Так в русской литературе появился неоромантизм — течение, уже известное к тому времени на Западе (Жюль Верн, Джек Лондон, Роберт Стивенсон) и в известном смысле противостоящее критическому реализму. В произведениях неоромантизма — как правило, приключенческих — обычный человек может попасть в необычные обстоятельства и совершить подвиг, проявить неожиданные для него самого качества характера. 

В центре неоромантического произведения часто стоит гордая и сильная свободолюбивая личность, в которой авторы подчёркивали обычно одну яркую черту характера.  Русский читатель, уставший от рефлексирующих слабовольных интеллигентов, жадно зачитывается неоромантическими рассказами Горького: «Челкаш», «Старуха Изергиль», «Бывшие люди», «Супруги Орловы», а чуть позже — написанными речитативом «Песней о Соколе» и «Песней о Буревестнике«. Вслед за Фридрихом Ницше Горький считал, что сильный человек имеет право быть вне морали, имеет право находиться «по ту сторону добра и зла». Подвиг такой личности — в умении сопротивляться общему течению жизни. Всё это резко выделяло произведения Горького из привычной для читателя рубежа 19-20 веков русской классики.  

В 1896 году женится на Екатерине Волжиной. Через год у них родится сын Максим, скончавшийся в 1934 году при странных обстоятельствах. Внучка Горького Марфа Максимовна выйдет замуж за Серго Берия — сына Лаврентия Берия. Несмотря на то, что развод с Екатериной Волжиной-Пешковой Горький не оформит, с 1903 по 1919 годы будет фактически жить с актрисой Марией Андреевой и усыновит её детей.  

Первый роман. В 1899 году Горький пишет свой первый роман «Фома Гордеев», посвящённый теме судьбы человека, выросшего в среде русского купечества, но решающегося на жёсткий и бескомпромиссный конфликт с миром несправедливости, жестокости, социального неравенства. Объявленный сумасшедшим, бывший владелец крупного состояния Фома Гордеев оказывается на социальном дне, выпрашивая похлёбку в доме для нищих, построенном на деньги его отца. 

В 1900 году Горький знакомится с Л.Н. Толстым и А.П. Чеховым, активно участвует в работе издательства писателей-реалистов «Знание». 

В 1901 году обращается к драматургии. В письме К. Пятницкому писатель сообщает, что задумал цикл из четырёх драм, каждая из которых будет посвящена изображению определённого слоя русского общества. Так появится первая пьеса «Мещане». В 1902 году написана вторая драма Горького, принесшая ему всемирную славу, — «На дне».

 

Драма «На дне» (1902)

Ещё на стадии создания драмы Горький отмечал: «Это будет страшно». Первоначально пьеса называлась «Без солнца», «Ночлежка», «На дне жизни». К окончательному варианту названия Горький пришёл благодаря совету его друга, писателя Леонида Андреева. За постановку пьесы «На дне» взялся знаменитый режиссёр Московского художественного театра К.С. Станиславский, сам сыгравший в спектакле роль Сатина. Премьера имела оглушительный успех, а первое издание пьесы отдельной книгой огромным тиражом в 75.000 экземпляров разошлось за две недели. До пьесы «На дне» ни одно произведение русской литературы не пользовалось таким успехом

Пьеса «На дне», действие которой происходит в петербургской ночлежке для бывших воров, проституток, чернорабочих, на первый взгляд, перенаселена персонажами. Однако Горькому важно не только проследить тот путь, который привёл каждого из них на «дно», но и проанализировать жизненную философию антигероев «дна».  

Большинство обитателей петербургской ночлежки — люди, смирившиеся со своим положением на «дне». И всё же среди этих опустившихся людей находятся те, кто рад был бы начать новую жизнь (Актёр, Настя, Пепел, Анна), но не знает, как это сделать. С этим состоянием персонажей связаны и строки песни, которую исполняют ночлежники: «Мне и хочется на волю — цепь порвать я не могу».

Ночлежка — последнее пристанище для «бывших людей». Здесь оказываются и слесарь Клещ, и разорившийся дворянин Барон, и торговка Квашня, и проститутка Настя, и вор Пепел, и алкоголик Актёр, и убийца и каточный шулер Сатин. Их всех уравнивает положение отбросов общества. 

Конфликт драмы многогранен.

  • Этический конфликт обозначен двумя полюсами внутри ночлежки: содержатель ночлежки, алчный по сути, но богобоязненный на словах Костылев противопоставлен бесправным обитателям «дна». Их несчастье — источник дохода Костылева. 
  • Социальный конфликт вынесен за пределы сцены: он уже в прошлом, нынешнее положение ночлежников — результат их ошибок.
  • Есть в пьесе и любовный конфликт: жена Костылева Василиса изменяет мужу с Васькой Пеплом, но в ночлежке появляется Наташа, и Пепел бросает Василису. С Наташей Пепел связывает надежду на новую жизнь, но этим надеждам сбытья не суждено. Зато Василиса достигает всех своих целей: убийство Пеплом Костылева избавляет её и от опостылевшего мужа, и от бывшего любовника, она мстит сопернице, как бы случайно опрокидывая ей самовар с кипятком на ноги, становится полновластной хозяйкой ночлежки. 
  • Философский конфликт связан с основным вопросом драмы: что лучше — истина и сострадание? В этом смысле закономерно противопоставление центральных персонажей пьесы, Сатина и Луки. Что лучше для отчаявшихся людей: беспощадная правда Сатина или утешительная ложь Луки? В самой драме окончательного ответа на этот вопрос нет. Трагический нерв этого конфликта — надежда, которую Актёр сначала обретает благодаря Луке, а затем утрачивает после жестокой отповеди Сатина. Кто виноват в самоубийстве Актёра: давший призрачную надежду на исцеление от алкоголизма Лука или отнявший эту надежду Сатин? На этот вопрос в драме тоже нет однозначного ответа.  

Горький уже в советскую эпоху писал: «…Есть ещё весьма большое количество утешителей, которые утешают только для того, чтобы им не надоедали своими жалобами, не тревожили привычного покоя ко всему притерпевшейся холодной души. Самое дорогое для них именно этот покой, это устойчивое равновесие их чувствований и мыслей. Затем для них очень дорога своя котомка, свой собственный чайник и котелок для варки пищи… Утешители этого рода — самые умные, знающие и красноречивые. Они же поэтому и самые вредоносные. Таким утешителем должен был быть Лука в пьесе «На дне», но я, видимо, не сумел сделать его таким».

Именно на этом высказывании и базировалось бывшее долгие годы господствующим понимание пьесы как обличения «утешительной лжи» и дискредитации «вредного старичка». Однако объективный смысл пьесы сопротивляется такому толкованию: Горький нигде не дискредитирует образа Луки художественными средствами — ни в сюжете, ни в высказываниях симпатичных ему персонажей. Ехидно посмеиваются над Лукой лишь озлобленные циники: Бубнов, Барон, отчасти Клещ. Не принимает ни Луки, ни его философии хозяин ночлежки Костылев. Сохранившие же «душу живу» — Настя, Анна, Актер, Татарин — чувствуют в нём очень нужную им правду — правду участия и жалости к человеку. Даже Сатин, который как будто бы должен быть идейным антагонистом Луки, и тот заявляет: «Дубьё… молчать о старике! Старик — не шарлатан. Что такое — правда? Человек — вот правда! Он это понимал… Он — умница!.. Он… подействовал на меня, как кислота на старую и грязную монету…». Да и в сюжете Лука проявляет себя лишь с самой хорошей стороны: по-человечески говорит с умирающей Анной, старается спасти Актёра и Пепла, слушает Настю и т. п. Из всей структуры пьесы неизбежно вытекает вывод: Лука — носитель гуманного отношения к человеку, и его ложь иногда нужнее людям, чем унижающая правда. 

 

Горький — академик и почти сразу не академик. В 1902 году — сразу после выхода пьесы «На дне» — Горького избирают почётным академиком Императорской академии наук, однако это избрание царское правительство тут же аннулирует. Причина — участие в марксистских кружках и тайный надзор полиции. В знак протеста писатели А.П. Чехов и В.Г. Короленко отказались от званий почётных академиков. 

Горький и в самом деле симпатизировал революционным настроениям. Писатель вступает в РСДРП (для тех, кто не знает, это расшифровывается как Российская социал-демократическая рабочая партия, впоследствии — Всесоюзная коммунистическая партия большевиков — ВКП(б), затем — Коммунистическая партия Совесткого Союза — КПСС). Знакомится с В.И. Лениным. После январских событий 1905 года Горького арестовывают и заключают в Петропавловскую крепость по подозрению в революционной деятельности, однако под давлением общественности, в особенности известных европейских писателей Генриха Гауптмана и Анатоля Франса, освобождают под залог. 

С 1906 по 1913 годы Горький вместе с гражданской женой Марией Андреевой живёт за границей — сначала в Америке, затем в Италии. Проживание за границей было связано с двумя причинами: во-первых, Горький стал считаться политически неблагонадёжным, что грозило очередным арестом; во-вторых, южный климат необходим был писателю в связи с обострением туберкулёза.

«Очень своевременная книга» (Ленин — о романе «Мать»). В 1907 году публикует «Мать»первый роман, написанный методом социалистического реализма. Роман был задуман Горьким давно, и революционные события в России лишь ускорили его создание. Роман о молодом рабочем Павле Власове и его матери, посвящённый борьбе пролетариев за свои права, по сути представлял собой переосмысление христианских идей, поэтому был назван «Евангелием социализма», хотя содержание романа сводится отнюдь не только к социально-политическим идеям.

Возвращение в Россию. В 1913 году, в связи с 300-летием правления династии Романовых, объявляется политическая амнистия, что позволяет Горькому вернуться в Россию и поселиться в Санкт-Петербурге. Пишет цикл рассказов «По Руси» и автобиографическую трилогию: «Детство», «В людях», «Мои университеты» (последняя часть трилогии будет опубликована в 1923 году).

В 1917 году приветствует Февральскую и Октябрьскую революции, однако к политическим методам большевиков относится критически, что находит своё отражение в цикле статей «Несвоевременные мысли». Название этого цикла, запрещённого к публикации вплоть до распада СССР, являлось перелицовкой заглавия одной из философских работ философа Ф. Ницше — «Несвоевременные размышления». Статьи, составившие цикл, Горький публикует в газете «Новая жизнь» с подзаголовком «Заметки о революции и культуре».

Снова почти эмиграция. Идеологические разногласия с властью большевиков стали одной из причин нового отъезда Горького за границу. Согласно официальной версии, Ленин настоял на необходимости пройти Горькому курс лечения. В 1921 году писатель уезжает из России. Живёт сначала в Хельсинки, затем в Берлине и Праге. С 1924 по 1932 годы живёт в Сорренто (Италия). Публикует воспоминания о Ленине и роман «Дело Артамоновых».

«Крупнейшее по размерам, а не по достоинствам» (Г. Адамович) произведение Горького. В 1925 году начинает писать большой роман-эпопею «Жизнь Клима Самгина», над которым будет работать до конца жизни. В романе-эпопее, где прослеживается сложный путь русского интеллигента, считающего себя «жертвой истории», показана жизнь России четырёх десятилетий — с 1880 по 1918 годы. Несмотря на то, что роман не был дописан, он стал самым крупным произведением русской литературы, опередив по объёму «Войну и мир» Толстого: в произведении около 1600 страниц, более 800 персонажей. Значительную часть романа-эпопеи занимают дискуссии на социально-политические и морально-этические темы, в идейных спорах героев звучат имена 70 знаменитых философов, политиков и писателей (например, более 100 раз упоминаются Лев Толстой, Фёдор Достоевский и Леонид Андреев). К 1928 году, когда были опубликованы первые две части «Жизни Клима Самгина», Горький был выдвинут на Нобелевскую премию по литературе, однако не получил её.

 Горький и Сталин

Роман «Жизнь Клима Самгина» Горький посвятит своей новой гражданской жене Марии Будберг: с ней, секретарём издательства «Всемирная литература», он познакомится в 1920 году и уедет за границу в 1921-м. Разрыв с М. Будберг состоится в 1933 году, однако она приедет из-за границы на похороны писателя. 

М. Горький, Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов и И.В. Сталин на трибуне Мавзолея

Back in USSR. В 1928 году по личному приглашению И.В. Сталина писатель приезжает в СССР и совершает пятинедельную поездку по стране. Посещает Курск, Харьков, Крым, Ростов-на-Дону и Нижний Новгород, восхищается достижениями социалистического строительства. Результатом поездки становится цикл очерков «По Советскому Союзу». 

В 1929 году приезжает в СССР во второй раз, посещает Соловецкий лагерь особого назначения и отмечает хорошую организацию работы по перевоспитанию заключённых. В 1932 году окончательно возвращается в СССР, по распоряжению Сталина получает в пользование двухэтажный дом в центре Москвы и дачу в Крыму. Основывает журнал «Литературная учёба», возобновляет издание основанной Пушкиным «Литературной газеты». Начинает подготовку к созданию единого Союза писателей СССР.  

Плакат, посвящённый открытию Первого съезда советских писателей

В 1934 году на Первом съезде советских писателей избирается председателем СП СССР. 

18 июня 1936 года Горький умер в Кремлёвской больнице от последствий простуды и заболеваний сердца. Несколько раз после смерти Горького возникали слухи о его отравлении, однако убедительных доказательств представлено не было. Писателя похоронили в Кремлёвской стене. 

Евгений Замятин в статье по поводу смерти писателя отмечал: «В июне 1936 года Алексей Пешков умер, Максим Горький остался жить». 

 

Задания по произведениям М. Горького

№ 1274: Максим Горький

Сегодня Сталин строит большой самолет. Университет Инженерного колледжа Хьюстона представляет этот сериал о машинах, которые делают наши цивилизация управляется, и люди, чья изобретательность создал их.

Иосиф Сталин зациклился на убедить мир в том, что Россия была лидером в новая техника авиации. Он вел свой конструкторы ставить рекорды дистанции и выносливости, и он отправил их в ГУЛАГ, когда они не удалось. В 1932 году Россия ввела в эксплуатацию большой пассажирский самолет в честь ее известного писателя Максима Горький. Этот пропагандистский самолет должен был быть назван в честь Горький.

Главный конструктор России Николаевич Туполев получил проэкт. Целый авиационный завод с 800 рабочих, был приписан к нему.Как бы сложно это ни было, Максим Горький полетел только через два года. У него было восемь двигателей. Размах его крыльев превышал 747-й. Он двигался со скоростью 137 миль в час и имел дальность 1200 миль.

Максим Горький получил широкую огласку полет через два месяца после его испытательного полета. Это было укомплектовывался 23 людьми, и он должен был перевозить сорок специальные пассажиры — фермеры, которые сделали свой квоты, высокопроизводительные фабричные рабочие и другие герои революции.Мигающие огни включены нижние стороны его крыльев должны были мигать лозунгами у людей внизу.

Американский инженер Мори Уайт поднимает история на данный момент. Его отец-американец, тоже инженер, строил радиаторы для грузовиков Россия. Он был одним из рабочих, чьи производительность принесла ему место в полете.

Уайт рассказывает, как утром 18 мая 1935 г. водитель компании приехал забрать отца, его брат и он.Поездка в московский аэропорт была катастрофа. Водитель опоздал, а затем сделал неверный поворот. Движение было плохим. Они прибыли опоздал и обнаружил, что ворота заперты — самолет пропал. Это было горьким разочарованием для 15-летнего подростка. в ожидании своего первого полета на самолете.

Максим Горький неуклюже въехал в воздух, сопровождаемый на каждой законцовке крыла небольшим биплан.Один был там, чтобы сфотографироваться. Другой, еще меньше, один был просто там, чтобы подчеркнуть огромный размер Горького. Его пилот начал хвастаться для ребенка на борту большого самолета. Он сделал петлю, а затем он дрейфовал, как он вышел из него. Вниз он пришел, прямо в Максима Горького -х крыло. В авиакатастрофе погибли сорок девять человек. The New York Times назвал его худшим авиакатастрофа в истории.

Итак, юная Мори Уайт дожила до того, чтобы рассказать о день. Его родители беспокоились о политического климата в России, и это был последний солома. Они собрались и вернулись в Америку. Уайт вырос, работая над P-47 Thunderbolt, Самый мощный истребитель Америки во Второй мировой войне.

Русские построили еще Максим Горький , но это был бесполезный кит в мир, нуждавшийся в быстроходных военных самолетах.Игра Сталина была окончена. Тем не менее, когда я читал Уайта счет, я все еще чувствую детскую боль от пропуска этого рейса — все еще пробуй его затяжное, иррациональное разочарование.

Я Джон Линхард из Хьюстонского университета. где нас интересует, как изобретательные умы работай.

(Музыкальная тема)

Фрагменты из моего дневника Максима Горького

Заметки из дневника = Фрагменты из моего дневника Максима Горького

Анализ жизни русского писателя, известного своими произведениями, изображающими жизнь рабочего класса в до- и послереволюционную эпоху.

Горький (28 марта [ OS 16 марта] 1868 — 18 июня 1936) официально считался величайшим русским писателем двадцатого века.

Провозглашенный основоположником социалистического реализма, он оказал значительное влияние на многих советских писателей, а также на других писателей Европы и развивающихся стран, а его произведения были за декабрь

Заметки из Дневника = Фрагменты из моего дневника, Максим Горький

Исследуется жизнь русского писателя, известного своими произведениями, изображающими жизнь рабочего класса в до- и послереволюционную эпоху.

Горький (28 марта [ OS 16 марта] 1868 — 18 июня 1936) официально считался величайшим русским писателем двадцатого века.

Провозглашенный основоположником социалистического реализма, он оказал значительное влияние на многих советских писателей, а также на других писателей Европы и развивающихся стран, а его произведения десятилетиями входили в школьную программу СССР. Его формальное образование было минимальным.

С 11 лет он занимался разнообразной работой. Самоучка, он опубликовал свой первый рассказ «Макар Чудра» в 1892 году.

تاریخ نخستین خوانش: ماه اکتبر سال 1979 میلادی

عنوان: گوشه ای از خاطرات من; نویسنده ماکسیم گورکی؛ مترجم سعدالله علیزاده؛ چاپ دیگر تهران، امیرکبیر، سال1357, در294ص؛ چاپ دیگر تهران، امیرکبیر، سال1393, در350ص؛ شابک9789640016961; موضوع: خاطرات ماکسیم گورکی (الکسی ماکسمویچ پشکوف)؛ سده ی 20 م

بخشی از تاریخ «روسیه» ی ین روزگاران, و گنجینه ییادمانهای «گورکی (آلکسی ماکسیموویچ پشکوف)» است; «ماکسیم گورکی» گردآوری این یادمانها را, در سال 1922 میلادی آغاز کردند اما میتوان گفت, یادمانهای این کتاب, برگرفته از دورانهای گوناگون از زندگی ایشان است, و میتوان به رشد و بالندگی شخصیت, و توانایی ایشان, در دورانهای گوناگون از زندگیش, پی برد ؛ «گورکی» در کتاب خویش, کوشش نموده تا با اشاره به باورهای کلیسای «ارتودوکس», و به چالش کشیدن باورهای خرافی مردمان, اثرات اندیشه های دگماتیستی کلیسا را, زیر پرسش ببرد, و دلایل پایگیری اندیشه های نهیلیستی در «روسیه» را, بیان نمایند؛ به هر حال «آلکسی ماکسیموویچ پشکوف», تنها یک داستان نویس نبودند, ایشان با توجه به نوشته هایشان, جامعه شناس و فیلسوف نیز بودند; در کتابهای ایشان, خوانشگر به «علم», «باورهای اجتماعی», و «اندیشه های اقشار اجتماع کشور روسیه» و «بزرگان ادب و هنر», در روزگاری که ایشان زنده بودند آشنایی پیدا میکند;

تاریخ بهنگام رسانی 11. 08.1399هجری خورشیدی؛ 09.11.14:00 ا.شربیانی

Драма Онлайн — Максим Горький

Род занятий * Выбрать библиотекаря, академика/администратора факультета, студента Другое

Страна * SelectAfghanistanAland IslandsAlbaniaAlgeriaAmerican SamoaAndorraAngolaAnguillaAntarcticaAntigua и BarbudaArgentinaArmeniaArubaAustraliaAustriaAzerbaijanBahamasBahrainBangladeshBarbadosBelarusBelgiumBelizeBeninBermudaBhutanBolivia, многонациональное государство ofBonaire, Синт-Эстатиус и SabaBosnia и HerzegovinaBotswanaBouvet IslandBrazilBritish Индийский океан TerritoryBrunei DarussalamBulgariaBurkina FasoBurundiCambodiaCameroonCanadaCape VerdeCayman IslandsCentral африканских RepublicChadChileChinaChristmas IslandCocos (Килинг) IslandsColombiaComorosCongoCongo, Демократическая Республика theCook IslandsCosta RicaCôte d’IvoireCroatiaCubaCuraçaoCyprusCzech RepublicDenmarkDjiboutiDominicaDominican RepublicEcuadorEgyptEl SalvadorEquatorial GuineaEritreaEstoniaEthiopiaFalkland острова (Мальвинские) Фарерские островаФиджиФинляндияФранцияФранцузская ГвианаФранцузская ПолинезияФранцузские южные территорииГабонГамбияГрузияГерманияГанаГибралтарГрецияГренландияГренадаГваделупаГуамГватемалаГернсиГвинеяГвинея-БисауГайанаХай Остров tiHeard и McDonald IslandsHoly Престол (Ватикан) HondurasHong KongHungaryIcelandIndiaIndonesiaIran, Исламская Республика ofIraqIrelandIsle из ManIsraelItalyJamaicaJapanJerseyJordanKazakhstanKenyaKiribatiKorea, Корейская Народно-Демократическая Республика ofKorea, Республика ofKuwaitKyrgyzstanLao Народная Демократическая RepublicLatviaLebanonLesothoLiberiaLibyaLiechtensteinLithuaniaLuxembourgMacaoMacedonia, бывшая югославская Республика ofMadagascarMalawiMalaysiaMaldivesMaliMaltaMarshall IslandsMartiniqueMauritaniaMauritiusMayotteMexicoMicronesia, Федеративные Штаты ofMoldova, Республика ofMonacoMongoliaMontenegroMontserratMoroccoMozambiqueMyanmarNamibiaNauruNepalNetherlandsNew CaledoniaNew ZealandNicaraguaNigerNigeriaNiueNorfolk IslandNorthern Mariana IslandsNorwayOmanPakistanPalauPalestine, Государство ПанамаПапуа-Новая ГвинеяПарагвайПеруФилиппиныПиткэрнПольшаПортугалияПуэрто-РикоКатарРеюньонРумынияРоссийская ФедерацияРуандаСен-Бартелемиостров Святой Елены, Вознесения и Тристан-да-КуньяСент-Китс и НевисSain т LuciaSaint Мартин (французская часть) Сен-Пьер и MiquelonSaint Винсент и GrenadinesSamoaSan MarinoSao Томе и PrincipeSaudi ArabiaSenegalSerbiaSeychellesSierra LeoneSingaporeSint Маартен (Голландская часть) SlovakiaSloveniaSolomon IslandsSomaliaSouth AfricaSouth Джорджия и Южные Сандвичевы IslandsSouth SudanSpainSri LankaSudanSurinameSvalbard и Ян MayenSwazilandSwedenSwitzerlandSyrian Arab RepublicTaiwan, провинция ChinaTajikistanTanzania, Объединенная Республика ofThailandTimor -ЛестеТогоТокелауТонгаТринидад и ТобагоТунисТурцияТуркменистанОстрова Теркс и КайкосТувалуУгандаУкраинаОбъединенные Арабские ЭмиратыСоединенное КоролевствоСоединенные ШтатыОтдаленные Малые острова СШАУругвайУзбекистанВануатуВенесуэла, Боливарианская РеспубликаВьетнамВиргинские острова, Британские Виргинские острова, У. С.Уоллис и ФутунаЗападная СахараЙеменЗамбияЗимбабве

Максим Горький | ВКР онлайн


Александр Пушкин, отец русской литературы, происходил из княжеской крови; Лев Толстой очень древнего происхождения; Тургенев был помещиком; Достоевский сын чиновника, но дворянского происхождения, все дворяне. Ибо литература, искусство, все формы интеллектуальных достижений в Российской империи XIX века были прерогативой аристократии, как и все другие привилегии — земля и дворцы, реки и рудники, леса и поля, живые люди, порабощенные крестьян, возделывавших их своим потом.Вся власть, все богатство, все влияние, вся ученость и положение были зарезервированы за скудной сотней благородных родов, десятью тысячами людей среди миллионов. Только они изображали Россию в глазах всего мира, ее богатство, ее расу, ее силу и ее душу.

Сто семей, десять тысяч человек. Но под этим тонким надслоем вздымалась и двигалась бесконечная, беспредельная масса миллионов, уродливое, гигантское существо: русский народ. Миллионно рассеянные по огромным равнинам Московии, они трудились миллионами рук день и ночь на богатство великой земли.Вырубали леса, ровняли дороги, давили вино и вывозили руду из рудников. Они сеяли и жали на черной или заснеженной земле, они сражались в царских битвах и, как и другие европейские народы в то же время, служили и всегда служили своим князьям в самоотверженном труде и непоколебимой верности. Но одно отличало этот русский народ от своего братского народа: он был еще нем; у него не было речи. Давным-давно другие народы выслали из своей среды ораторов и ученых, говорящих языками.Однако эти миллионы еще не умели письменно выражать свои желания; они не могли высказывать свои мысли в советах своей страны; они не могли объяснить себя, не могли выразить тот великий и дикий дух, который их одушевлял. Непоколебимое, широкоплечее, но безгласное, бессильное своей чудовищной силой, это океанское таинственное существо народа шевелилось на своей русской земле, дух безмолвный, существо без самосознания мысли. За этих молчаливых говорили только их хозяева, аристократы, сильные мира сего.До ХХ века мы знали о русском народе только по голосам его знатных писателей — Пушкина, Толстого, Тургенева и Достоевского.

Тем же будет на все времена к славе и чести этих дворян, что, несмотря на его безмолвие, его вынужденное молчание, они никогда не пренебрегали русским народом, его крестьянами и батраками, ничтожным человеком, но, на напротив, как бы из чувства мистической вины, каждый из них страстно благоговеет перед величием и духовной силой низменной массы.Достоевский-провидец возвысил представление народа до русского Спасителя, символа вечно возвращающегося Христа, и, ожесточенно сопротивляясь буржуазным революционерам и анархическим дворянам, благоговейно преклонил голову перед русской землей перед низшим преступником как представителем божественной силы. И еще страстнее Толстой, другой аристократ, смирялся перед молчаливой толпой; он унижался только для того, чтобы поднять угнетенных. «То, как мы живем, неправильно, их образ жизни правильный. Он отложил свое дворянское платье и надел мужскую кофту; он пытался копировать их простую живописную речь, их тупое религиозное смирение, погрузиться, раствориться в этой огромной живительной силе. Все великие писатели России в один голос заявили о своем благоговении в присутствии великого общества; все они ощутили беззащитность, безмолвие миллионов своих братьев в тени своей собственной просветленной жизни как чудовищную, мистическую душевную вину. Все они видели высокое значение своей миссии в задаче говорить за это немое, бесформенное, безмолвное существо и интерпретировать миру его мысли и идеи.

Но вдруг происходит чудо, неожиданное, нежданное; вдруг этот немой на тысячу лет сам заговорил. Он творит уста из своей плоти, оратора из своей речи, человека из своей среды, и этого единственного человека, поэта — своего поэта и свидетеля — он внезапно извергает из своего гигантского тела, чтобы отдать всему миру. человеческая весть о русском народе, о русском пролетариате, о униженных, забитых и угнетенных. Этот человек, это человеческое существо, этот вестник, этот поэт внезапно здесь, пришел в этот мир шестьдесят лет назад и в течение тридцати лет с непоколебимой верностью был выразителем и художником целого трагического поколения обездоленных и угнетенных.Родители зовут его Максим Пешков; он называет себя Максимом Горьким — ожесточенным, — и с этим самодельным именем его благодарно приветствует сегодня интеллигенция и все, кто чувствует себя по-настоящему людьми среди народов, потому что его ожесточение стало целительным для целого расы, его голос, выражающий всю нацию, и его приход счастья и благословения для нашего духа сегодня. Судьба взяла этого неизвестного человека, Максима Горького, из отбросов и мякины человечества, чтобы сделать его свидетелем жизни обездоленных, выразителем всех бед бедняков России и всего мира.И чтобы он мог быть истинным и верным свидетелем, она дала ему на долю каждое задание, каждое мучение, каждое отречение и каждое испытание в его собственном существе, чтобы он мог болезненно испытать каждое из них в своем собственном теле, прежде чем сформировать их и в дальнейшем раскрыл их в литературной форме. Оно посылало его на всякую работу, чтобы он мог справедливо представлять каждого перед невидимым парламентом человечества. Это сделало его на долгое время учеником и рабом всех страданий, прежде чем он осмелился стать повелителем слов и мастером формы .

Ему выпало пройти через все шансы и перемены пролетарской судьбы, прежде чем он победоносно станет всепреобразователем, художником. Итак, помимо художественного величия, его богатое и сильное творчество имеет ту особенность, что ничего не дано жизнью этому поэту, но все за него боролись, вырывали из жалкого существования, и чистый и славный результат как бы выжимался. с горечью от злой реальности.

Какая жизнь! Какая глубина перед этим восхождением! Грязно-серая провинциальная улица Нижнего Новгорода рождает великого художника; бедность качает его колыбель; бедность выгоняет его из школы; бедность бросает его в суматоху и в мир.Вся семья живет в двух подвальных комнатах, и, чтобы принести домой немного денег, несколько жалких копеек, он, школьник, должен ползать по клоакам и помойкам, собирая в вонючем тряпье и кости, чтобы его одноклассники избегают сидеть рядом с навозоуборщиком и канализационным обходчиком из-за неприятного запаха. Хотя он и жадный до знаний, он не может окончить начальную школу, а должен со своей хрупкой детской фигурой стать помощником на обувной фабрике, потом мальчишкой у чертежника, поваренком на волжском пароходе, грузчиком в доках, ночным сторожем в промысла, булочника, почтальона, рабочего на железной дороге, в деревне, черта печатника, вечно травимого поденщика вне закона, несчастного, бездомного — бродягу по всем дорогам, то на Украине, то на Дону, то в Бессарабии, то в Тифлисе и в Крыму.Нигде он не может остановиться, нигде его не держат. Едва он укрылся под какой-нибудь вонючей крышей, как судьба, как злой ветер, хлещет его, и снова, зимой и летом, он рыщет по улицам с горящими подошвами, голодный, оборванный, больной и всегда, всегда преследуемый бедностью. Снова и снова он меняет свою работу, но как будто судьба преднамеренно распорядилась этими переменами, чтобы он мог со знанием и опытом засвидетельствовать все стороны жизни пролетариата, русской земли во всей ее широте, русский народ в его огромном разнообразии и многообразии. На него было возложено — и он достойно выдержал это испытание — познать все формы бедности, чтобы стать справедливым и надлежащим защитником всех страданий; на него была возложена и участь всех тех, кто в России восставал против несправедливости такого порядка вещей: сидеть в тюрьмах, под надзором полиции, быть слежкой, окружением, подозрением и травлей -го жандарма . как бешеный волк. Этот поэт русского народа должен терпеть в своей дерзкой душе бич духовного рабства, обман, ибо он призван терпеть всякое родовое и родовое страдание.Он должен испытать все формы несправедливости и отчаяния, даже то последнее и самое страшное — самое глубокое и высшее отчаяние человечества, — когда он уже не может больше выносить жизни и извергает ее из себя, как горький глоток. Даже эта последняя бездна не пощадила его. В декабре 1887 года Максим Горький купил на последние деньги убогий револьвер и выстрелил себе в грудь. Он остается в его легком и угрожает его жизни в течение сорока лет, но, к счастью, он был спасен за огромный труд, который он в одиночку выполнил, свидетельствовая в пользу своего народа перед судом человечества.

Когда этот бродяга, этот скромный поденщик, этот уличный бродяга и бедняк стал писателем, никакая наука никогда не сможет понять. Ведь Максим Горький всегда был поэтом по праву зоркого видения и ясного духа своей щедро восприимчивой натуры. Но чтобы выразить этот поэтический материал, он должен сначала научиться речи, письму и правописанию, и сколь трудна была эта необходимость. Никто не помогал ему в этом; только его собственная цепкая воля и непреклонная, непоколебимая первобытная сила, толкавшая его.Как пекарь и дворник жадно собирают ночью все, что попадается ему в руки в виде книг, газет, печатных материалов. Но настоящим его учебником была дорога, его настоящим проводником была его внутренняя гениальность, ибо Горький стал поэтом задолго до того, как что-либо прочитал, и художником, прежде чем научился правильно писать. В двадцать четыре года он опубликовал свой первый роман; в тридцать он вдруг обнаруживается уже самым известным и в народе самым любимым художником России, гордостью пролетариата и славой европейского мира.

Воздействие первых произведений Горького было неописуемо знаменательным, как переворот, тревога, рывок, перелом. Каждому казалось, что здесь впервые заговорила другая Россия, не та была прежде, что этот голос исходил из гигантской тоскливой груди целого народа. Достоевский, Толстой и Тургенев, правда, давным-давно в благородных видениях дали некоторое представление о широте и силе русской души. Но тут вдруг то же самое представилось иначе, ярче — не только душа, а весь обнаженный человек, безжалостно ясная, подлинная русская действительность.В тех других русская судьба плыла в духовной стихии, в бурных сферах совести — это широкое страдание, напряжение до предела, трагическое знание хода всемирной истории. Но в Горках русский человек возникает не в духе, а во плоти и крови, призрачный безымянный обретает определенную форму, становится неотразимой реальностью. У Горького, в отличие от Толстого и Достоевского, и Гончарова, нет всеобъемлющих символических фигур мировой литературы, как, скажем, четыре Карамазовых, как Обломов, как Левин и Каратеев. Это не умаляет его величия, что Горький никогда не стремился составить единый символ внутренней природы русской души, а вместо этого поставил перед нами, чтобы мы могли схватить и прикоснуться к ним, десять тысяч живых фигур отдельных людей и женщины с проникновенностью и детализацией, с невероятной правдивостью и правдоподобием. Рожденный от народа, он сделал видимым весь народ. Со всех стадий страданий, со всех жизненных позиций он призывал фигуры — каждая с непревзойденной верностью жизни — десятки, сотни, тысячи, армию бедных и больных.Вместо всеобъемлющего видения этот славный глаз вновь возвращает живым в тысяче индивидуальных форм каждого человека, встречавшегося с ним в жизни. Поэтому для меня этот запоминающий глаз Горького принадлежит к немногим подлинным чудесам нашего теперешнего мира, и я не знаю, что в искусстве нашего времени может хотя бы приблизительно сравниться по естественности и точности с его искусством наблюдения. Никакая тень мистики не затмевает этот глаз, нет искажающего дефекта в этом чудесном хрусталике, который не увеличивает и не уменьшает, который никогда не видит вещей косо или искаженно, никогда ложно не воспринимает их слишком яркими или слишком темными.Этот глаз видит только истинно и ясно, но с непревзойденной правдой и непревзойденной ясностью. То, что когда-то прошло перед этим искренним и справедливым взором, этим самым ясным и верным орудием нашего новейшего искусства, остается неискаженным, ибо этот глаз Максима Горького ничего не забывает — он дает чистейшую и справедливейшую действительность. Когда Максим Горький описывает человека, я готов поклясться: таким он был именно таким, каким его видел и изображал Горький, именно таким, не больше и не меньше; здесь ничего не прибавляется и ничего не убавляется, ничего не приукрашивается и ничего не убавляется; здесь схвачена чистая и неискаженная уникальность человеческого существа, угадываемая и втиснутая в портрет.Среди его десяти тысяч фотографий нет ни одного изображения Льва Толстого, ни одного отчета среди десяти тысяч его друзей и посетителей, который в такой же степени освещает его существо, разборчиво, живо, верно, как те краткие шестьдесят страниц, которые Максим Горький посвятил ему в своих воспоминаниях. И точно так же, как этот величайший из всех встреченных им русских, он с одинаковой правдой и справедливостью изобразил самого несчастного бродягу, самого низкого цыгана, которого он встретил на дороге. У гениальности прозрения Горького есть только одно имя: правдивость.

Европа обязана этому неподкупному, великолепно честному видению Максима Горького правдивейшей картиной теперешнего русского мира, — и когда еще между народами нуждалась в истине больше, чем в нынешний час, и какие люди среди всех народов так ли он нужен русским в это эпохальное мгновение? Какое знаменательное событие, провидение, подарок судьбы для этой нации иметь в свой решающий час портретиста из своей крови, который черным по белому показывает каждому свой неприкрашенный образ, который не скептически презрителен, кто с непогрешимая и непоколебимая справедливость художника заметно приближает ко всему человечеству нужду и надежду, опасность и величие бесчисленного множества людей.Толстой и Достоевский в своей глубокой, проницательной, заботливой любви — смущенной, но от этого не менее национальной — сделали из русского народа своего рода Спасителя; так что, несмотря на чудо, русский человек представлялся нам каким-то потусторонним, странно великим и опасным, но всегда странным — иная природа, иные мотивы. Горький же — и в этом его бессмертная служба — показывает русский народ не только как он русский, но прежде всего как народ, однородный со всеми бедными и угнетенными, народ как пролетариат.Он как будто больше принадлежит человечеству, чем нации, он более гуманист, чем политик, революционер из сочувственной любви к народу, а не из чудовищной ненависти. Он не видел, как Достоевский и Толстой, грядущую революцию как продукт нескольких перевозбужденных и анархически настроенных интеллигентов, как осуществление точно продуманных теорий, но в нем и только в нем будущая история сможет прочесть в главу и стих, что это восстание и восстание в России было органически делом народа.Он показал, как в массах, в миллионах отдельных деталей росло напряжение до невыносимого. В его шедевре «Мать» видно именно, как у самых смиренных людей, у крестьян, рабочих, у некультурных и неграмотных воля сосредоточивается на бесчисленных безымянных жертвах и напрягается, прежде чем яростно разразится чудовищной бурей. Не один человек, а всегда множество, всегда масса выступает в его произведениях как обладатель власти; ибо, поскольку он сам создан из множества, из полноты людей, из широты судьбы, этот человек воспринимает все происходящее как всеобщий опыт.Даже в этом ненормальном развитии народа Горький знал и вечно и непоколебимо непобедимую силу своего народа. Он доверял им, как они доверяли ему. В то время как великие провидцы Достоевский и Толстой трепетали перед революцией, как перед чумой, он знал, что крепкое здоровье его народа переживет ее. Именно потому, что он понимал русский народ, как сына свою мать, по близости или по крови, Горький никогда не разделял страшного апокалиптического содрогания великих русских поэтов-пророков; он знал свой народ и все народы, достаточно сильные, чтобы преодолеть все кризисы, пережить все опасности.Так что его присутствие в царские годы давало широким массам больше веры в себя, чем все вопли Достоевского о русском Христе, чем все толстовские призывы к искуплению и проповеди смирения. В его лице люди ободрились и стали уверенными благодаря ему. Беспрепятственный подъем Максима Горького из недр народа стал символом для миллионов, а его творчество свидетельствует о стремлении всего народа подняться и найти духовное выражение.

Сегодня все признают, что Максим Горький великодушно оказал эту услугу дачи показаний; чистый, истинный человек, великий творческий художник, никогда не ставящий себя вождем, никогда не узурпирующий авторитет судьи и не облекающий себя пророком, но всегда непоколебимый свидетель прав своего народа, его духовной сложности и его нравственной силы. .Как и подобает честному свидетелю, он никогда не приукрашивал и никогда не отрицал истины, никогда не умолял, а сообщал. Без пессимизма в мрачные годы и без энтузиазма в последующие, сильный в час опасности и без гордости за успех, он призывал к жизни человека за человеком в своей работе, пока они сами не образовали множество, народ и картину вечные люди, этот основной материал всех форм и всей творческой силы. Таким образом, его великая эпопея стала не шатким мифом русской души, а неопровержимо истинной, самой реальностью.Именно благодаря его произведениям мы можем понять Россию как братскую, близкую и соседскую нашему миру, без вражды, без антагонизма; и в этом исполнена высшая обязанность поэта — уничтожить всякую вражду между людьми, приблизить далекое, соединить людей с людьми, класс с классом, пока, наконец, все человечество не станет единым. Кто знает творчество Горького, тот знает современного русского человека и в нем нужду и отречение от всего угнетенного; он знает с пониманием души ее редчайшее, самое страстное волнение, даже как ее жалкое повседневное существование.Мы можем с содроганием пережить в книгах Горького, как ни в каких других, все горести и испытания переходного периода. А раз мы научились чувствовать с русским народом в его самые трагические часы, так теперь мы можем разделить гордость России и пережить ее радость как свою собственную, гордую радость народа, сотворившего из собственной крови такое безупречный и настоящий художник. Мы узнаем в нем двоих, которые есть одно, — Максима Горького, народного поэта, и русский народ через него становится поэтом.

Максим Горький — биография, возраст, рост, вики, факты и семьяОн знаменитый писатель. Он

умер 18 июня 1936, Горки-10, Россия. Родители Максима Горького — Варвара Пешкова, Максим Пешков. Рост Максима Горького составляет 6 футов 4 дюйма.

Video ADS

Максим Горький Биография

[✎]

Максим Горький, также известный как Алексей Максимович Пешков, был русским писателем, который считается отцом советской революционной литературы и архитектором теории социалистического реализма. После тяжелого детства он около пятнадцати лет скитался по Российской империи, постоянно меняя занятия, пока не стал известным писателем.На его работу сильно повлиял опыт, с которым он столкнулся за эти пятнадцать лет. Он начал с написания рассказов о бродягах и других социальных неудачниках и прославился своим реалистичным стилем письма. «Мать», которую Ленин хвалил как актуальную книгу, — одно из его лучших произведений. У Горького были близкие отношения с Антоном Чеховым и Львом Толстым, и в конце концов он написал о них мемуары. Горький был не только замечательным писателем, но и мощной силой политической мысли. Он был членом недавно сформированного марксистского социал-демократического движения.Сначала он был сторонником большевиков, но когда к власти пришел Владимир Ленин, он стал критиком. Со временем Горький стал чемпионом СССР и председателем Союза советских писателей. Его жизнь была отмечена чередой политически вынужденных и добровольных изгнаний.

Оба его родителя умерли к 1877 году. Он был женат на Екатерине Пешковой с 1896 по 1903 год и Марии Андреевой с 1903 по 1919 год. У него было три сына, Зиновий, Максим и Юрий, и две дочери, Екатерина и Екатерина.

Во время своего пятилетнего пешего путешествия по Российской империи он сменил множество профессий. На его письмо повлияли бы его занятия в будущем.

Его романы и пьесы помогли основать движение социалистического реализма.

Максим Горький — Чистая стоимость

[✎]

Информация о собственном капитале Максима Горького в 2021 году обновляется infofamouspeople.com как можно скорее. Вы также можете нажать «Изменить», чтобы сообщить нам, какова чистая стоимость Максима Горького

Максим Горький Ушел из жизни?
[✎]

Насколько нам известно, Максим Горький умер 18 июня 1936 года (68 лет)

В возрасте 68 лет рост Максима Горького составляет 6 футов 4 дюйма .

Как известный советский писатель читал свою сказку «Девочка и смерть» Иосифу Сталину и его посетителям.

Марк Твен и Максим Горький

Марк Твен и Максим Горький


Главная | Цитаты | Газетные статьи | Специальные возможности | Ссылки | Поиск


The New York Times, 12 апреля 1906

ГОРЬКИЙ И ТВЕН ПРИЗЫВАЮТ К РЕВОЛЮЦИИ
Создан комитет по сбору средств для свободы России
ВООРУЖАТЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
«Я иду к вам нищим, чтобы Россия была свободна», — говорит Горький в «А». Клубный ужин.

Началось американское вспомогательное движение в поддержку дела свободы в России. Вчера вечером на ужине, данном в Club A House, Пятая авеню, 3, с Марком Твен и Максим Горький как главные представители.

«Если мы сможем построить российскую республику, чтобы дать гонимому народу царских владений той же мерой свободы, что и мы, пойдемте вперед и сделать это, сказал Марк Твен. «Мы не должны обсуждать метод которым эта цель должна быть достигнута.Будем надеяться, что борьба будет быть отложено или предотвращено на некоторое время, но если это должно произойти… перерыв был значительным.

«Я решительно сочувствую движению пеших в России, чтобы сделать эту страну свободной, — продолжал он. — Я уверен, что он будет успешным, как он того заслуживает. Все, чьи предки были в этой стране, когда мы пытались освободиться от гнета должны сочувствовать тем, кто сейчас пытается сделать то же самое в России.

«Параллель, которую я только что провел, показывает только то, что она делает без разницы, горько угнетение или нет; мужчины с красным, теплые кровь в их жилах не выдержит этого, а постарается сбросить его. Если мы держим сердце в этом деле Россия будет свободна».

Обед давал Иван Народный, представитель в этой стране русских военных революционеров в честь Максима Горького. Список среди гостей были Dr.Николай Чайковский, Роберт Коллиер, Николай Завольский Пешков, приемный сын Горького; Николай Буренин, его друг и рядовой секретарь; Артур Брисбен, Дэвид Грэм Филлипс, Роберт Хантер, Эрнест Пул, доктор Уолтер Вейл, Лерой М. Скотт и Ховард Брюбейкер. В. Д. Хауэллс и Питер Финли Данн были приглашены, но не смогли присутствовать.

Речь Марка Твена последовала за чтением Робертом Хантером манифеста. официальное открытие американского движения за освобождение России.Этот движение повлечет за собой назначение большого комитета мужчин из национальных репутация для помощи в сборе средств на всей территории Соединенных Штатов на закупку оружия для русских революционеров.

Мистер Клеменс, мистер Коллиер, мистер Хауэллс, мистер Данн, мистер Хантер, мистер Филлипс, Мисс Джейн Аддамс из Халл Хаус, Чикаго, и другие уже приняли мест в комитете, и мистер Хантер сказал, что приглашения были отправлены большому количеству других, которые, как ожидается, присоединятся к движение.

Фонды свободы России

«Цель комитета», сказал мистер Хантер после обеда речи, «является сбором средств для помощи движению за русскую свободу. Обращение к американской общественности будет выпущено в течение нескольких дней, и нет сомнений, что когда мы спросим американцев, будет щедрый ответ. помочь угнетенному народу России обрести ту же свободу, что и наши отцы за которые мы боролись и которым мы наслаждались эти сто с лишним лет.

«Иными словами, мы попросим американский народ помочь русским в обретении свободы печати, свободы слова и собраний, свободы голосования и совести. Все это есть у нас в Америке, и им мы обязаны нашим благополучием, нашим счастьем, нашим миром и нашим процветанием».

Мистер Хантер сказал после обеда, что друзья русского дела собравшиеся на Пятой авеню, 3, до сих пор тщательно воздерживались от обсуждения средство, которым должна быть достигнута цель русских революционеров.Они предпочитают предоставить это самим революционерам. Среди последних в настоящий момент существует практическое единодушие в том, что свобода России может быть только путем вооруженного восстания.

Говорили, что собранные здесь деньги, по всей вероятности, будут переданы в общий комитет, состоящий из делегатов от всех различных организаций сейчас за работу сделать Россию свободной. Однако это не было определенно определено, и окончательное распоряжение средствами остается в настоящее время в большая мера необязательна с комитетом на этой стороне.

Марк Твен сидел справа от М. Народного. Максим Горький сидел справа мистера Клеменса. С другой стороны от русского писателя сидел его приемный сына, выступавшего переводчиком во время оживленной беседы, которая шла между американским писателем и писателем, который так изобразил ярко раскрываются трагические глубины жизни низов в России.

Г-н Клеменс, начиная свою речь, отдал дань уважения Горькому и на это ответил русский, когда подошла его очередь говорить.

Горький хвалит Марка Твена.

— Я очень рад познакомиться с Марком Твеном, — сказал он. «Я знал его через его письма почти прежде, чем я знал любого другого писателя. я был маленьким больше, чем мальчик, когда я начал ждать и надеяться на встречу, которая было реализовано сегодня вечером. Это счастливый день — день, счастливый вопреки всем ожиданиям мне.

«Слава Марка Твена так хорошо известна во всем мире, что Я не мог ничего добавить к этому своими словами.Он человек силы. Он всегда производил на меня впечатление кузнеца, который стоит у своей наковальни с огонь горит и бьет сильно и каждый раз попадает в цель. Он сделал многое для того, чтобы отбить шлак и выявить истинную сталь характера в его сочинения.

«Я приезжаю в Америку в надежде найти искренних и горячих сочувствующих среди американского народа за моих страдающих соотечественников, которые борются так тяжело и так мужественно перенесли свое мученичество за свободу.Сейчас самое время за революцию. Настало время свержения царизма. Сейчас! Сейчас! Сейчас! Но нам нужны сухожилия войны, кровь, которую мы прольем сами. Мы нужны деньги, деньги, деньги. Я пришел к вам как нищий, чтобы Россия была свободна».

Замечания русского писателя переведены в маленькую компанию за столом своим приемным сыном, и были встречены громкими аплодисментами. Горький не появиться в вечернем платье, но в синей блузке, застегнутой высоко на шею, которая знакома по его изображениям, появившимся в Распечатать.Молодой Николай в одежде был точной копией своего отца по усыновлению.

Ассоциация Альдин примет Горького в следующую среду на обеде в своих комнатах на Пятой авеню, 111. Социалисты на восточной стороне планируют обед для русского писателя в какой-то день, который еще не назначен, чтобы удовлетворить его удобство. Планируется еще один ужин, на котором он должен встретиться с рядом литераторов.

Горький чувствует себя как дома.

Выглянув из своего окна высоко в гостинице «Бельклер», Горький увидел реку Гудзон вчера днем ​​и воскликнул:

«Что, это мой родной Нишни-Новгород, а это Волга? Тогда я действительно дома.»

Русский друг, который в это время был рядом с ним, сказал, что Нишни-Новгород и Нью-Йорк были почти идентичны по своему значению. Горький прервал ему и сказал:

«Ах, какая разница? Я чувствую себя как дома, хотя язык Нью-Йорка не принадлежит мне, и я не понимаю в нем ни слова. я никогда посетил место, столь возбуждающее мое воображение. Я не был здесь один час до того, как я почувствовал, что это самый большой город, а Соединенные Штаты — самый большой страна на поверхности земли.Это страна всех стран, на что социалисты-революционеры могут смотреть с надеждой. В этом будет работать во спасение человечества.»

Максим Горький еще вчера был удостоен преданного почтения его соотечественников в Нью-Йорке и друзей в этом городе дела свободы для России. Он принял в течение дня около 100 посетителей, и у него едва дыша момент. Но когда наступила ночь, он был как счастлив, как мальчик, который нашел новую игрушку.

Одним из первых, кто позвонил вчера, был Оскар С. Штраус, ранее Государственный министр в Турции. Мистер Штраус долго объяснял, что он пожелал видеть г. Горького, и на девятый этаж, пока мистер Штраус ждал в вестибюле отеля.

Мистер Штраус сказал, что он просто нанес светский визит, но, вероятно, снова увидит Горького и что тогда ему будет что сказать.

Среди звонивших русскому писателю были Авраам Каган, редактор из «Еврейского форварда» и сам тоже довольно выдающийся писатель. как русский по происхождению.

Звонок революционерам.

Два члена Русского Бунда в этом городе почтили память русским и обсудил с ним предстоящие планы сделать Россию бесплатно. Одним из них был доктор Максим Ромм. Другим был Моисей Гулевич.Г-н. Гулевич сбежал из русской тюрьмы восемнадцать месяцев назад. он член ЦК нигилистической организации, и был направлен в этот страну своими политическими друзьями, чтобы в настоящее время быть в безопасности.

Вот, собственно, и причина стольких русских революционеров в поисках убежища здесь на ближайшие несколько месяцев. Первый призыв к оружию будет увидеть, как процессия снова начинается.

Вчера у Горького спросили, был ли он подданным царя.

«Тема? Нет», — ответил русский писатель. «Я нет. Я гражданин подпольной России. Мы все там граждане, как вы находитесь в этой великой свободной стране, а нас несколько миллионов. Политически я вне закона».

Русский писатель снова и снова говорил журналистам, что этот город произвел на него почти ошеломляющее впечатление.

Он не такой величественный, как океан, но почти, — сказал он.

Чудеса в The Times Building.

Одной из высоток, которую Горькому удалось рассмотреть с близкого расстояния, была Здание времени.

«Прекрасно! Чудесно!» — воскликнул он, глядя сквозь карету. окно. «Я хочу знать, как можно возводить такие сооружения прежде чем я покину эту страну.»

Горький заявил, что планы его пребывания здесь не выполнены. Hs остаться в Нью-Йорке будет, по всей вероятности, более затяжным, чем он вначале ожидал.

«Столько всего можно увидеть, а я еще ничего не видел,» — сказал он, а его жена выступала в роли переводчика. «Я был заключенным все целыми днями в своих квартирах, но это не было неприятно по сравнению с моим тюремный опыт в России. При первой же возможности я воспользуюсь проехать через Центральный парк, который я мельком увидел, поднимаясь из пароход.»

Горький говорил, что из английских писателей он больше всего восхищался Байроном, а среди французы Густав Флобер и старший Дюма.Среди немцев он прописался его предпочтение Гейне и Гёте среди поэтов, а также Ницше и Шопенгауэра среди философов.

Горького спросили, что он думает о Киплинге как о писателе.

«Киплинг, — сказал он, — человек из костей и крови. великий поэт и великий романист. Но он не должен давать свое перо поддержку эфемерного империализма, даже несмотря на то, что империализм великих Британия гуманна и слово там означает нечто иное, чем то, что значит с нами.Киплинг должен петь песни народа».

Что касается его собственной манеры письма, он сказал:

«Я не стремлюсь производить литературу или искусство. Я стремлюсь рисую жизнь такой, какой я ее нахожу, и всегда говорю правду».

«Что вы читали в американской литературе?» — спросили Горького.

«Я читал Марка Твена. Это чтение вдохновило меня. Чтение произведений Марка Твена является частью либерального образования в России.Все они были переведены и проданы сотнями изданий.

«И вы бы удивились, если бы узнали, какой престиж у Эдгара Аллена По находится среди русских людей. Мы любим его больше, чем его собственную страну мужчины делают.»

«Я думаю, что это женщины мешают тебе любить его так, ну как следует, — перебила жена писателя.

У г-жи Горькой, актрисы, спросили, играла ли она в пьесы мужа.Она сказала, что была, но это было давно.

«В настоящее время я только жена своего мужа, ничего больше, и не хочу выступать перед публикой в ​​любом другом качестве, — сказала она.

Вернуться к The New York Times индекс


Котировки | Газетные статьи | Специальные возможности | Ссылки | Поиск

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.