Литература в ссср: Что читали советские школьники • Arzamas

Содержание

Об издании зарубежной худ. литературы в СССР в 1957 году: philologist — LiveJournal

На основе этой и других записок 11 февраля 1958 года было принято Постановление Комиссии ЦК КПСС «О мероприятиях по устранению недостатков в издании и критике иностранной художественной литературы». Документ отражает специфику советской литературной критики и цензуры в эпоху Оттепели, а также взгляда на культуру в целом, которая, по мнению функционеров ЦК КПСС, должна была выполнять роль служанки идеологии. Любопытно, какие обвинения тогда предъявлялись произведениям зарубежных авторов: помимо буржуазности, это могла быть излишняя развлекательность, объективизм и даже "налет сексуализма" и т.д. и т.п. Цитируется по изданию: Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958—1964: Документы. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1998. C. 33-38.

Записка отдела культуры ЦК КПСС, 25 января 1958 г.
ЦК КПСС

За последние годы в стране значительно возрос объем издания зарубежной художественной литературы. В 1956 году, например, издано 920 книг иностранных авторов, столько же издано, по предварительным данным, в 1957 году — в 2,7 раза больше, чем в 1950 году. Средний тираж иностранных книг за эти годы возрос в 5 раз. В общем объеме выпуска художественной литературы иностранные книги составили в 1956 году по числу названий 14,8 проц., по общему тиражу — 24,9 проц., по объему в печатных листах-оттисках — 32,6 процента. За последние годы расширен круг издаваемых зарубежных авторов. Теперь шире представлена на русском языке литература Китая, Индии, арабских стран. Восстановлены пробелы в издании произведений ряда известных писателей (Генрих Манн, О’Кейси и другие). Лучше издается литература XX века. В периодической печати публикуется больше материалов о зарубежных литературах.

Однако в отборе зарубежной литературы для выпуска советскими издательствами, а также в критике ее и рецензировании допускаются серьезные ошибки, наносящие ущерб делу идейного воспитания и культурного роста советских людей. Среди издаваемых книг зарубежных авторов непомерно большое место занимает чисто развлекательная и приключенческая литература. Для выпуска массовыми тиражами центральными и в особенности республиканскими и областными издательствами часто выбираются книги легкого развлекательного жанра, не представляющие серьезной идейно-художественной ценности. Роман Майн Рида «Всадник без головы», например, вышел в течение 1955—1957 годов десятью изданиями: в Москве («Детгиз», «Московский рабочий»), Киеве, Алма-Ате, Баку, Фрунзе (два издания), Ташкенте (два издания), Новосибирске, Чите. Тираж его превысил 1 200 тыс. экземпляров. Примитивная книга Л.Буссенара «Капитан Сорви-Голова» (1955 и 1956 гг.) издана в Москве «Детгизом» общим тиражом 150 тыс. экземпляров, а в 1957 году массовыми тиражами переиздана в Туле и Алма-Ате на русском языке и в Баку на азербайджанском языке. Неоднократно переиздаются «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Три мушкетера» Дюма, «Человек-невидимка» Уэллса и им подобные книги, общие тиражи которых превышают миллион экземпляров.

Неоправданно высокими тиражами выпускаются некоторые произведения классического наследия, имеющие налет сексуализма. Так, тиражом в 375 тыс. экз. издан в 1955 году Гослитиздатом «Декамерон» Боккаччо.

Особенно уродливые формы практика массовых переизданий иностранных книг приобретает в ряде республиканских и областных издательств, где на выпуск зарубежной литературы расходуется значительная часть бумажных фондов, вытесняются из производственных планов книги, выпуск которых предусматривается профилем этих издательств. Переиздание иностранной художественной литературы на русском языке заняло, например, преобладающее место в Белорусском государственном издательстве. В 1956 году на переиздание массовыми тиражами пяти произведений иностранных авторов (среди них «Три мушкетера» Дюма, «Консуэло» Ж.Занд) Белгосиздатом было израсходовано 43 проц. годового фонда бумаги. В 1957 году подобные переиздания поглотили 58 проц. годового фонда бумаги этого издательства. Некоторые республиканские издательства в выборе иностранных книг для переиздания проявляют крайнюю нетребовательность.

Так, Гослитиздат Литвы включил в план на 1958 год издание бульварного романа Берроуза «Тарзан».

Издание иностранной беллетристики не используется в должной мере для ознакомления широкого круга советских читателей с происходящими в жизни народов историческими переменами, ростом и укреплением лагеря социализма, крушением колониализма, неизбежным закатом всей системы капитализма, губительным влиянием империализма на судьбы людей. В общем объеме переводной художественной литературы книги об этих процессах составляют менее одной трети. Издание современной зарубежной литературы не направляется Министерством культуры СССР должным образом на расширение наших связей с прогрессивными литературными силами во всех странах и сплочение этих сил в борьбе за мир и демократию.

Центральные издательства (Гослитиздат, Иноиздат, Детгиз) не разработали четкой системы в отборе книг для издания на русском языке, допускают непродуманный, а нередко беспринципный подход к этому важному делу. В особенности это относится к Издательству иностранной литературы, на которое возложена основная задача перевода и издания вновь выходящих за рубежом книг. В издании литературы ряда капиталистических стран в 1957 году этим издательством предпочтение было отдано буржуазным авторам. Так, из четырех французских книг, изданных в истекшем году, лишь одна принадлежит перу прогрессивного писателя («Гиблая слобода» Шаброля), три — перу буржуазных писателей (Веркор, Мориак, Дрюон). План издательства на 1958 год не направлен на улучшение дела; Он составлен без реального учета политических событий и литературного развития за рубежом. Книги писателей стран народной демократии в этом плане по числу названий составляют всего около трети. Больше всего намечено издать произведений югославских писателей (7 названий из 36). В то же время из китайской литературы, которая отражает огромные исторические изменения в жизни народа, намечается выпустить две книжки (роман Цинь Чжао-Яна «Вперед, на поля» и сборник рассказов китайских авторов). Богатая литература ГДР представлена лишь книгой Арнольда Цвейга о событиях первой мировой войны, да сборником рассказов (в который входят также рассказы писателей ФРГ).

В 1958 году Издательство иностранной литературы расширяет выпуск художественной литературы (по числу названий почти вдвое). В плане появились книги ряда стран, литература которых не была у нас представлена или представлена мало (Индонезия, Испания, Греция, Пакистан). Вместе с тем издательство также чрезмерно увлекается изданием развлекательной литературы, стараясь дать советскому читателю модные «западные новинки». В плане появились такие книги, как «Жетон присутствия» бельгийского писателя Жизе, которая характеризуется в аннотации издательства как «увлекательно написанный роман, повествующий о поведении бельгийской буржуазии во время оккупации Бельгии». Предусматривается издание детективных романов буржуазных авторов, «любовно-психологических драм». Мало делая для ознакомления советских людей с современной жизнью и борьбой народов зарубежных стран, издательство увлекается историческими романами и хрониками. В плане 1958 года книги на историческую тематику составляют более четверти всех названий.

Решив, например, ознакомить читателей с французской драматургией, издательство перевело пьесы Ж.Ануйля, написанные по мифам Древней Греции («Антигона», «Медея»). Переводится также роман о событиях времен борьбы против рабства в Бразилии (А.Шмидт «Поход»).

Отсутствие четких идейных и художественных принципов отбора произведений литературы зарубежных стран для переиздания в нашей стране приводит и к тому, что нередко издаются слабые книги или же выпускается подряд несколько книг одного и того же автора, а многие писатели, достойные внимания, остаются неизвестными советскому читателю. Иноиздат, например, перевел все книги Жана Лаффита — сильные и слабые, издает слабые произведения Эльзы Триоле, в то время как старейший французский писатель-коммунист Франсис Журдэн остается вне поля зрения издательства.

На практику издательств и литературных журналов нередко влияет давление переводчиков и рецензентов, которые исходят из субъективных взглядов, эстетских вкусов, а иногда и личной заинтересованности. Таким образом, например, оказался включенным в план Гослитиздата на 1957 год декадентский роман итальянского писателя А.Моравиа «Равнодушие». Переводчики и близкие к ним люди настойчиво рекомендовали издательствам роман Хэмингуэя «По ком звонит колокол», описывающий события 1936—1938 годов в Испании с позиций, враждебных прогрессивным силам. О беспринципном подходе редакций к печатанию переводных произведений свидетельствует такой факт. Повесть норвежского литератора Хейердала «Аку-Аку» была недавно переведена различными переводчиками сразу для трех журналов — «Юность», «Вокруг света» и «Молодая гвардия». Редакции включили ее в январские номера, раздувая тем самым ее значение, хотя повесть и не является сколько-нибудь значительным произведением.

Серьезным тормозом в улучшении дела издания зарубежной литературы является монополизация переводов отдельными переводчиками, которые используют свое положение в корыстных целях, препятствуя росту новых кадров переводчиков. Так, например, М. Живов со своей семьей и близкими ему людьми монополизировал дело переводов произведений Адама Мицкевича и других польских авторов, а также составление к ним предисловий, тогда как его переводы и статьи вызывают серьезные нарекания в самой Польше. Чтобы начать издание собрания сочинений Диккенса, Гослитиздат должен был преодолевать сопротивление конкурирующих групп переводчиков (Е.Ланна и И.Кашкина).

Со стороны издательств нередко отсутствует должная требовательность к переводчикам и контроль за их работой, что поощряет халтурное отношение к делу и злоупотребления. Например, сотрудник Гослитиздата Рогова, плохо владеющая чешским языком, поставляла издательству переводы произведений чешских писателей и получала большие гонорары. Как выяснилось, она выполняла роль подставного лица у халтурщиков.

Некритический подход к печатанию зарубежной литературы выражается в том, что издательства часто не помогают читателям разобраться в сложных литературных явлениях. Гослитиздат, например, выпустил в 1957 году четыре романа Э. Синклера, известного рядом чуждых нам выступлений, не сопроводив ни один из них критическим предисловием, комментариями. Без какого-либо введения был опубликован в журнале «Иностранная литература» роман Ремарка «Время жить и время умирать», содержание и идейный замысел которого требуют серьезной критики. Гослитиздат Литвы вслед за журналом выпустил этот роман отдельной книгой также без предисловия. Разительным является факт выпуска издательством иностранной литературы в 1957 году книги о французском художнике Пикассо. В книге собраны тексты иностранных авторов, оценивающих творчество Пикассо с позиций буржуазного модернизма и проповедующих антиреализм и субъективизм в искусстве. (Среди авторов текстов — французский ренегатствующий литератор Клод Руа, исключенный из компартии за антипартийные выступления.) Сопроводив книжку хвалебным предисловием, издательство не дало объективной опенки творчества Пикассо и критического анализа собранных в нем текстов.

Отмеченные недостатки и ошибки в издании зарубежной художественной литературы центральными и местными издательствами свидетельствуют о серьезных упущениях в работе Главиздата Министерства культуры СССР, призванного направлять и координировать деятельность издательств. Советская печать призвана давать читателю принципиальную, глубокую оценку выходящих книг зарубежных авторов. Однако критика и рецензирование иностранной литературы в наших журналах и газетах поставлены крайне плохо. Многие критики и литературоведы, занимающиеся зарубежными литературами, обходят молчанием черты чуждой нам идеологии, проявляющиеся в тех или иных произведениях буржуазных авторов. Прогрессивный канадский писатель Дайсон Картер с чувством протеста писал в редакцию журнала «Советская литература», что в советской критике «раздувается культ ведущих буржуазных художников. При этом упускается из вида тот факт, что они всегда служили и продолжают служить правящим классам в странах капитализма».

В ряде опубликованных в печати статей о творчестве Хэмингуэя, Ремарка, Фейхтвангера и некоторых других крупных буржуазных писателей выражаются безудержные восторги по поводу их значения в современной литературе, их мастерства, но не дается трезвой критической оценки слабых сторон их произведений. Различными авторами поднимается на щит повесть Хэмингуэя «Старик и море». На деле же это произведение аполитичное, проникнутое духом индивидуализма. В романе Ремарка «Время жить и время умирать», имеющем в целом антифашистскую направленность, в то же время в искаженном свете представлен облик советских партизан. Но в критических статьях об этом романе, опубликованных в журналах «Нева» (№ 1 за 1957 год), «Знамя» (№ 2 за 1957 год), «Октябрь» (№ 6 за 1957 год), расплывчато и стыдливо говорится о чуждых нам сторонах этого произведения. Журнал «Молодая гвардия» № 4 за 1957 год расхваливает пошлые романы Франсуазы Саган, которые смакуются во Франции и Америке буржуазной публикой. Некоторых издателей после такой «критики » подмывает перевести книги Саган на русский язык.

В журналах появляются статьи, авторы которых выдвигают требование серьезнее заняться изучением упадочных направлений буржуазного искусства. Вместе с этим проявляется желание некоторых авторов пересмотреть сложившееся в советском литературоведении отношение к этим направлениям, отказаться от критического подхода к ним. Критик Р.Коган, например, писал в статье, опубликованной в журнале «Нева» (№ 11 за 1957 год): «Быть может, наступила пора изучить эти течения — о них в 30-е годы в нашей критике говорилось лишь в бранных выражениях...»

На позиции объективизма и беспринципности в публикуемых материалах иногда скатывается журнал «Иностранная литература», призванный с марксистско-ленинских позиций освещать процессы литературного развития за рубежом (опубликованная в № 1 за 1957 год беседа Х.Лакснесса с норвежскими студентами, статья И.Эренбурга «Уроки Стендаля» в № б за 1957 год, рецензия на роман Р.Вайяна «Закон» в № 1 за 1958 год и другие материалы). Многие выходящие у нас зарубежные книги не получают должной оценки в периодической печати. Например, на выход романа Дрюона «Железный король» («Иноиздат» 1957 г.), заслуживающего серьезной принципиальной критики, несмело откликнулся только молдавский журнал «Днестр».

Печать слабо освещает процессы развития литературы стран народной демократии, плохо знакомит с изданием ее произведений в Советском Союзе. В 1956 году на русском языке вышло 12 изданий книг китайских писателей (не считая книг для детей). Из них были отмечены рецензиями только два издания14. Впервые изданные книги видных писателей Е Шэн-Tao, Лао-Шэ, Чен Дэнь-Кэ, а также эпические сказания народов Китая и сборник китайской классической поэзии не нашли отзыва в рецензиях. Таково же положение с рецензированием многих книг, переведенных с других языков. В этом деле также неправильные позиции занимает журнал «Иностранная литература». В нем публикуются статьи и рецензии на книги, выходящие за границей, но журнал уклоняется от оценки иностранных книг, издающихся для советского читателя.

Все изложенное свидетельствует, что в практике издания зарубежной художественной литературы нет продуманной системы и четких принципов отбора произведений, нередко господствует самотек и случайность. Работники некоторых издательств и Министерства культуры СССР проявляют несерьезное отношение к печатанию у нас переводной иностранной художественной литературы, в результате чего допускаются идеологические ошибки в этой области работы. В целях устранения указанных недостатков Отдел культуры просит ЦК КПСС принять по данному вопросу решение. Проект постановления Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей прилагается.

Зав. Отделом культуры ЦК КПСС Д.Поликарпов
Зам. зав. Отделом Б.Рюриков
Инструктор Отдела Е.Трущенко

Идеология в детской литературе

Тамара Ляленкова: Среди новинок книжной ярмарки "Нон-фикш" много всего интересного. Но мы сегодня поговорим на тему, которая охватывает весь корпус детской, подростковой литературы, об идеологии, которую транслируют современные и советские издания. Чтобы понять степень влияния литературы на юные умы, мы спросили членов молодежных секций ЛДПР и партии "Яблоко", что они читали в детстве. Их ответы можно послушать во второй части программы.

А начнем с двух книжных новинок - "Сказка и быль" финского литературоведа Бена Хеллмана и книги "Три повести о Васе Куролесове" Юрия Коваля с научными комментариями, в т. ч. и издателя, редактора Ильи Бернштейна, который вместе с заведующей отделом детской книги Библиотеки иностранной литературы Ольгой Мяэотс находится в московской студии. По Скайпу с нами директор пиар-отдела издательства "КомпасГид" Наталья Эйхвальд.

Мы хотим поговорить в первой части про то, как развивалась советская литература. Но в Библиотеке иностранной литературы в детском зале есть очень интересная выставка, которая говорит о том, что советская литература была популярна за рубежом. Ольга, расскажите про это. Это достаточно старая история.

Ольга Мяэотс: Это детская литература 20-х годов. Речь идет не о ее популярности как текстов, а о ее влиянии на детское книгоиздание в мире. Эта идея, которая пришла ко мне как к куратору этой части выставки, потому что эта выставка - часть большого проекта. Сейчас существует три выставки - в Ленинской библиотеке, в Детской республиканской библиотеке и в Библиотеке иностранной литературы. Она у нас называется "Незамеченная революция", как советские детские книжки покорили мир. У нас было такое кодовое название "Детские книги - послы культурной дипломатии или агенты культурного влияния". Мы очень мало знаем об этом периоде и о культурных связях раннего советского общества в 20-е годы, начало 30-х годов. Оказывается, что действительно, нам кажется, что все было порвано и существовало только предубеждение. А на самом деле, был большой интерес к тому, что происходит в СССР. С одной стороны, опасения, поскольку люди боялись направленности на мировую революцию, а с другой стороны, прогрессивная часть общества, верившая в какие-то социальные изменения, думала, а вдруг у нас получится, и внимательно за этим следили. Плюс, конечно, невероятный размах на короткий период вот этой свободы творческой в самых разных видах искусства, но в сохранившихся. Потому что, с одной стороны, художественный рынок схлопнулся. Те, кто раньше были заказчиками для художников, скульпторов, архитекторов, вынуждены были покинуть страну. А другие виды искусства (декоративно-прикладные, книжные) как раз имели возможность развиваться. И туда пришли очень талантливые люди, которые стали делать книгу для нового читателя.

Тамара Ляленкова: Оля, мы о каком говорим времени? Я так понимаю, что детской литературой начали заниматься достаточно быстро. Чуть ли не с 1918 года была идея, что надо это как-то все посмотреть, переделать.

Ольга Мяэотс: Но поворот - это где-то все-таки 1925 год, когда появляется книга Маршака и Лебедева "Цирк". И дальше у них такая ленинградская болдинская осень, когда за 1926 год выходит сразу полдюжины прекрасных книжек, которые совершенно иные.

Тамара Ляленкова: Иные, чем дореволюционные?

Ольга Мяэотс: Да, чем дореволюционные и чем то, что было в это время в Европе и в мире. Потому что 20-е годы - это все-таки время разочарований после Первой мировой войны - и экономический кризис, и потерянное поколение. Естественно, что для детей тоже старались издавать что-нибудь такое охранительное - какие-нибудь сказки. Вообще, детская книжка была, надо сказать, не очень привлекательная за исключением каких-то дорогих изданий. А у нас появился вот этот прорыв в будущее, потому что реально люди, которые были поняты революцией, верили, что уже их дети будут жить при коммунизме. Для них нужны были новые книги. Этот оптимизм, конечно, тоже в книгах чувствуется.

Тамара Ляленкова: Илья, вы тоже как-то анализировали литературу этого периода. Действительно, там такой оптимизм? Хотя это странно, потому что время-то было достаточно тяжелое. И, наверное, как-то это идеологически продумывалось, что надо делать для этих же детей. Все-таки грамотность была не настолько высока, как это потом поднимали.

Илья Бернштейн: Вернемся к Олиным словам. Она говорит не о литературе, а о книге. Сказать, что русская литература каким-то образом влияла на западную, детская того времени, может быть, и правильно, но не об этом говорила Ольга. Она говорила, что русская книга новая, новый дизайн книжный, новая книжная иллюстрация. Это был принципиальный шаг вперед по нескольким причинам. В этот момент левое искусство, модернистское искусство, получило свободу, даже не свободу, а некоторую возможность управлять искусством в стране. Административные посты в стране заняли ведущие левые художники - какой-нибудь Малевич, условно говоря. Я думаю, что еще изменился заказчик. Если прежний коммерческий издатель руководствовался предпочтениями родителей и покупателей, людей среднего, может быть, мещанского класса, то сегодня эти художники должны были угодить, то художественным редакторам своих издательств, т. е. тоже очень продвинутым в левом искусстве людям. Не было критериев - а понравится ли это детям, а понравится ли это родителям. Это должно было понравиться художникам. Это должно было понравиться дизайнерам. Это должно было понравиться художественным редакторам.

Ольга Мяэотс: Но детям тоже. Это учитывалось.

Илья Бернштейн: Видимо предполагалось, что у детей не будет другой возможности, кроме как полюбить эти замечательные книги, тем более что других книг нет.

Тамара Ляленкова: Это был некоммерческий заказ, в первую очередь…

Илья Бернштейн: В прежнем понимании или в нынешнем.

Тамара Ляленкова: Непотребительская история - это история такая абстрактная для нас, может быть, прекрасная, но непонятно, как она воспринималась тогда читателем.

Ольга Мяэотс: Я думаю, что отчасти все-таки, конечно, она была и коммерческая. Потому что то же издательство "Радуга" все-таки на этом зарабатывало, то, что началось в эпоху НЭП. Уже проецируя на наше время, я думаю, что в чем-то было похоже. Но главное было, что, действительно, в детскую книгу пришли, помимо художников, совершенно новые темы и новое отношение к ребенку. И это было еще связано с тем, что это огромные реформы в педагогике, появление разных направлений свободной педагогики. Это привлекало потом зарубежных издателей, хотевших сделать такой новый вид детской книги. Потому что книги были не только рассчитаны на чтение, но и на образование одновременно, т. е. и художественный компонент, и образовательный, и еще что-то делать - раскраски, вырезалки, книжки с какими-то печатями и т. д. Это было новым, включая дешевизну изданий. Это необыкновенно привлекало, потому что в книжном бизнесе тоже был кризисный период, искали способы удешевить книгу, с одной стороны. И вот эта тоненькая книжка на скрепке поражала разнообразием тем, которые были полностью связаны с современностью. Даже борьба со сказкой привела к созданию сказок, которые писал Маршак.

Бен Хеллман: Конечно, с самого начала все дело в воспитании. Это воспитание молодежи в коммунистической морали. Конечно, это требование было там. Писатели могли относиться к этому как хотели, по-своему понимать, что такое коммунистическое воспитание, пионерский дух и т. д. В конце 20-х годов, когда период НЭП кончается, уже нет частных издательств, которые готовы опубликовать книги, то тогда начинается сугубо советский период.

- Детским писателям получилось все равно обходить эту цензуру и выдавать какой-то продукт, который соответствовал бы этим идеологическим настроениям.

Бен Хеллман: Сказки Чуковского, конечно, интересны. Всегда подозревали, что можно их читать по-разному - "Тараканище", "Муха Цокотуха". Там есть тиран, который захватывает власть. И такое трусливое отношение к диктатору, пока не появился маленький, незначительный герой, который победит этот диктатора. В этой коммунистической морали, конечно, много таких качеств, которые всегда актуальны, скажем, трудолюбивость, прилежность, дружба, поддержка слабых и т. д. Если тогда хвалили это в пионерской литературе, то это, конечно, актуально и сегодня, особенно после войны. Тогда опять подчеркивали, что очень важно, чтобы дети и молодые люди тоже участвовали в советской жизни.

Мне было очень интересно. Когда я стал думать, а какая большая разница советская детская литература и западная? Это было видно в 30-е годы в школьных романах. Роль коллектива подчеркивается всегда. Индивидуализм - это вредно, это опасность. Очень сильно была видна антирелигиозная тема в детской литературе. Это тоже особенная советская тема. Даже во время Хрущева это опять стало сильно.

- У вас книги написаны про "оттепель" в какой-то момент?

Бен Хеллман: Да. Писали о действительных проблемах в жизни молодых людей, преступность среди молодежи или семейные проблемы, алкоголизм, разводы и т. д. Это была честная литература именно во время "оттепели", которая сильно отличается от сталинской литературы. Детская литература была очень тесно связана с политикой. То, что случилось в Кремле, это сразу видно.

Тамара Ляленкова: Илья, Бен говорит о том, что все политическое, что происходило, транслировалось в детскую литературу. Это прекратилось, наверное, через какое-то время. Потому что книжки все-таки пишутся.

Илья Бернштейн: У меня к этому иное отношение, чем у Бена. Меня не так сильно занимает дидактика. Не так сильно занимают темы, которые поднимаются этими книгами - развод, социальные какие-то язвы и т. д. Я интересуюсь эстетикой. Это относится и к 20-м, и к 60-м годам. Я ищу тексты, чья эстетическая ценность непреходящая. Мне интересно думать и говорить об изменении именно эстетического канона во время "оттепели", по отношению к предыдущему. Это действительно было время, когда в литературу вошли новые писатели. Они отвергали прежний опыт и политический тоже. Это были люди, которым в большинстве своем не пришлось после ХХ съезда никак себя переделывать. Это были люди иных взглядов, столичные жители, многие с репрессированными родными. Дело не в этом, не в их политических взглядах. Они отвергали предыдущий опыт и окружающую действительность, прежде всего, с эстетических позиций во всем.

Есть у Евгении Гинзбург в "Крутом маршруте" такой эпизод. Она встречает приехавшего в Магадан сына Василия Аксенова, 15-летнего, в каком-то немыслимом пестром пиджаке и говорит ему: "Завтра пойдем и купим тебе нормальную одежду. А из этого сошьем пальтишко Тоне". А он ей говорит: "Только через мой труп!" И она вдруг понимает, что выросли люди, которые отрицают опыт предыдущего поколения, прежде всего, на уровне эстетики. И писателям 60-х годов гораздо важнее, гораздо больше для них, если говорить о каких-то их учителях, на что они ориентировались - это было западная литература, причем, не подростковая, а взрослая, только что написанная или возвращенная как, например, Хемингуэй, Ремарк, Бель. Сам герой, его взгляд на мир и отношение к жизни.

Но эти тексты, написанные для взрослых, преодолеть рогатки цензуры не могли, и они пришли в детскую литературу вынужденно. Это был такой способ бытования в литературе вообще. Но они никак не были готовы снижать требования к себе, менять эстетические принципы. Это было стремление заделать разрыв в цепи, т. е. унаследовать русский Серебряный век или русскую модернистскую литературу 20-х годов. И вот на этой основе, смешивающей достижения русского модернизма и литературы потерянного поколения, на этом неожиданно стала создаваться новая детская русская литература.

Тамара Ляленкова: Как всегда в Советском Союзе, когда тоталитарный режим, вот этот зажим вдруг вытесняет из одной области в другую, и там вырастает что-то невероятное.

Я так понимаю, что темы тоже были более человеческие, когда рассказывалось о вещах. Наверное, это были не герои в галстуке.

Ольга Мяэотс: Во-первых, появились индивидуалисты во всей этой литературе. У него есть коллектив, но это всегда индивидуальный герой. То, что меня потрясло, я читала опубликованную стенограмму одной из встреч в Союзе писателей. Михалков встречался с молодыми входящими в жизнь писателями где-то в начале 50-х годов, видимо, после смерти Сталина, естественно. И там выступал прошедший войну Яков Аким, который сказал фразу, которую я запомнила навсегда: "На кого должно равняться новое поколение, входящее в детскую литературу? Мы должны равняться на итальянских режиссеров неореализма". Просто можно вешать как плакат. Они ставили эту планку. Они действительно на нее работали.

Тамара Ляленкова: Звучит это замечательно. Наталья, как издательство свою политику планирует? Какое количество старых книжек вы переиздаете, если вообще переиздаете? Или вы работаете только с новыми авторами?

Наталья Эйхвальд: В первую очередь мы говорим о том, что у нас все-таки современные авторы. И если книга "КомпасГида" - это некое переиздание истории, которая издавалась в Советском Союзе, то это просто, скорее всего, книга, которую читал кто-то из нас в детстве. И мы не можем устоять, чтобы не вернуть ее на книжный рынок. Сейчас у нас современная литература. Мы искренне надеемся в том, что у нас нет героев с такой четкой идеологией, которую мы попытались двигать и всячески культивировать на книжном рынке. Темы, о которых говорят наши герои, абсолютно разные. Наш герой почти всегда индивидуалист.

Мы занимаемся и переводной, и русской литературой. Мы можем сравнивать некий заграничный опыт и опыт российский. В целом, мне кажется, что сейчас и российская литература, и зарубежная литература ставят перед собой одну единственную цель - отвечать на те вопросы, которые задает современный ребенок. Я надеюсь, что книги "КомпасГида" отвечают на эти вопросы хорошо.

Тамара Ляленкова: От коллективного к индивидуальному. Сейчас в современной литературе это присутствует?

Илья Бернштейн: Я не понимаю этого противопоставления. Раньше, в советское время, коллективное, а потом появился новый герой, и он - индивидуалист. Я не наблюдаю этого и даже не понимаю, где проходит эта граница. Я издавал и издаю, например, повести 20-х годов. Скажем, "Дневник Кости Рябцева", где рассказывается о новациях в педагогике. Он действительно в школе. У него есть какие-то коммунистические взгляды, в т. ч. на коллективизм, но при этом это личность. И весь роман - это роман об изменениях этой личности. Это настоящий роман воспитания. В голове героя, в его речи много всякого советского, но это совершенно не меняет его сущности, его нутро. Сейчас я издал книжку "Ташкент - город хлебный". Это классика советской литературы. Он входил во все списки внеклассного чтения. Там про то, как 12-летний мальчик один едет в Ташкент, в чудовищное путешествие через смерть за хлебом. Это персонаж советской литературы. Это советское произведение. Это история души, история семьи, человека, абсолютно частная история частного человека.

Я не вижу никаких принципиальных изменений, произошедших в 60-е или сейчас. Те книжки, которые настоящие, хорошие, которые написаны большими писателями, они всегда о герое, а не воплощают какие-то идеологемы, какие-то установки общественные.

Тамара Ляленкова: Наряду с теми книжками, где есть какие-то очень правильные персонажи.

Ольга Мяэотс: Это комментарий к тому, о чем говорил Хеллман, потому что он в своей книге очень подробно разбирает период, который мы дружно забыли - детскую литературу 40-х-50-х годов, где властвовала школьная повесть, где был класс, где была староста-отличница, был ребенок, которого надо было подтягивать и т. д. Это все тоже существовало. Просто вы выбираете с точки зрения эстетической и остается то, где есть человек. А то, что существовало с коллективом, оно уходит.

Илья Бернштейн: В любые времена есть большие писатели и много маленьких.

Ольга Мяэотс: Мы говорим о потоке и о то, что осталось и просеялось.

Тамара Ляленкова: И вопрос тиражей очень просто решался, потому что были большие тиражи, были маленькие или какие-то локальные.

О том, как на самом деле эти книжки влияли на воспитание, на какие-то политические взгляды, мы поговорим во второй части программы. К нам присоединятся Ирина Балахонова, главный редактор и директор Издательского дома "Самокат", и писатель Ольга Громова.

Давайте вспомним о том, как читали сами эти книжки, как их предлагали своим детям. Наверное, каждый родитель хочет или не хочет, чтобы ребенок прочитал то, что он читал в детстве. Практически у всех этот культурный код детский был до определенного времени. Это нормальная ситуация? Так должно быть, что дети читают те же книжки, что читали их родители?

Илья Бернштейн: С моей точки зрения - нет. Я абсолютно не считаю, что так должно быть. Мои собственные дети, а у меня их трое, книжки, которые не то, что я любил, а которые я издаю, которыми живу, если и читали, то очень немного и не это повлияло на их развитие. Культурный код их из этого не составился. Я совершенно не считаю, что это плохо. Наоборот, считаю, что это хорошо.

Ольга Мяэотс: Мне кажется, что есть разные родители, как и разные дети. Есть родители, которые не знают и не пытаются узнать новую литературу. Они ретранслируют то, что они читали. Но для ребенка, я считаю, тоже важно - иметь возможность прочитать те книги, которые любили его бабушка и дедушка. Другое дело, что они не должны быть единственным чтением. А с другой стороны, мне кажется, что оглядка назад связана с тем, что у нас общество, которое не представляет собственное будущее. Поэтому неизбежна такая родительская охранительная функция при выборе книжек. Конечно, для того чтобы общество развивалось, дети должны читать новые книги. Существует прекрасная литература. Если это смелый и ответственный взрослый, он вместе с детьми растет, учится.

Тамара Ляленкова: Ирина, надо ли, чтобы ваши дети читали ту же литературу, что и вы в детстве и получали тот же самый культурный код, чтобы дальше вы становились в чем-то похожи?

Ирина Балахонова: Мне кажется, что здесь такая ситуация не очень однозначная. Мы в детстве читали разную литературу. Что-то нам давали наши родители, что-то мы находили сами, потому что об этом говорили наши друзья, что-то от нас требовали читатели в рамках школьной программы и, как правило, учитывая, что мы все дети советской эпохи, эти книги были идеологизированными. Я думаю, что то, что я выбрала сама и то, что я помню и люблю, конечно, я покажу своим детям. Мне кажется, что и внукам бы даже предложила, но я бы не настаивала.

А вот те книги, которые мне навязывали, те книги, которые я сейчас, будучи взрослым человеком, понимаю, что совершенно не обладали теми художественными качествами, которые меня в родительском возрасте привлекают, привлекли бы, будь я взрослым человеком тогда, то, конечно, я их не стану предлагать своим собственным детям. Для этого мы взрослеем, становимся родителями. И уж точно, мне кажется, необязательно, в принципе, давать все, что проходило через ваши руки в детстве вашему ребенку. Есть разные способы объяснить вашу эпоху. Мне кажется, что те дети, которые растут в сегодняшнее время и читают "Тимур и его команда", они ее не понимают. Она нуждается в комментариях для них. Если у вас есть ресурс объяснить вашему ребенку, почему "Тимур и его команда" это хорошая книжка, почему те методы, которые там используются, те разговоры, которые там ведутся должны его заинтересовать, значит, вы до сих пор искренне верите в те идеалы, которыми руководствовались "Тимур и его команда". Я в них уже не очень верю как взрослый человек и, видимо, буду давать своему ребенку какие-то другие книги, а как издатель будут выбирать другие тексты.

Тамара Ляленкова: Это очень интересный и специфический опыт у современных детей. Они каким-то образом считывают какие-то вещи, написанные в советское время. С другой стороны, накладывается тот современный корпус, который пришел, и переводной, и вновь написанный, другой. С этим они тоже с удовольствием знакомятся.

Мы записал опрос молодых людей из секции "Яблока".

- Для меня Афанасий Никитин "Хождение за три моря" это ключевая книга в жизни. Я прочитал ее точно не по годам. Мне было 11 лет, наверное. Я читал ее вместе с братом. Очень была интересная книга.

- Я не буду оригинальным. Я как все в детстве любил приключения, Дюма "Граф Монте-Кристо", "Три мушкетера". Сейчас более серьезные произведения - тот же "Мартин Иден".

- Я начал читать очень рано - с 4 лет. Сначала я читал какие-то газеты, журналы, детские книги "Денискины рассказы", допустим. Когда подрос, я заинтересовался историей и начал читать, связанное с историей - мемуары людей, которые, может быть, воевали. На меня очень большое впечатление в 16 лет произвела книга "Остров Крым". Это потом уже Крым присоединили к России, а тогда для меня это было откровением. Нам показали другой мир, в котором Россия развивалась параллельно. Это было очень интересно.

- Читать я начал очень рано. И мне всегда нравилась фантастика. Читал "Гарри Поттера", Беляева, Стругацких. Сейчас мне больше всего нравятся антивоенные произведения. Года два назад я познакомился с Леонидом Андреевым. Это замечательный писатель. Его главное, на мой взгляд, произведение, - это все-таки "Красный смех", потому что это лучшее антивоенное произведение. Хочу отметить в целом советскую фантастику. Именно научная фантастика привила любовь к чему-то новому, к науке, к космосу. Наука сама по себе аполитична, настоящая наука. На мой взгляд, научная фантастика этим и беспроигрышна.

Тамара Ляленкова: Набор очень привычный, не находите, Илья.

Илья Бернштейн: В одной фразе соединен "Гарри Поттер" и Беляев. Это как раз о соединении современного и прежнего. Это нормально.

Тамара Ляленкова: Это равно удаленные от них "Гарри Поттер" и Беляев.

Илья Бернштейн: Равно приближенные я бы сказал. Все-таки, мне кажется, проблема в некотором механистическом восприятии литературы - вычитывает человек идеи.

Ольга Мяэотс: Это целеполагание такое и задача в чтении. Вполне распространено, что они про детскую литературу вообще не говорили. Для них чтение воспринимается как интеллектуальная работа. А как эстетическое наслаждение и свобода чтения вот это у них не вошло.

Илья Бернштейн: Заинтересовало меня то, что человек, читавший под давлением Афанасьева "Хождение за три моря", тем не менее, он вчитался, полюбил. Это оптимистическая такая нотка. Можно даже рассчитывать на то, что, сделав не свой выбор, книга станет своей.

Тамара Ляленкова: Послушаем ребят из молодежной секции ЛДПР.

- Многие ребята говорят, что 10 лет дарят любовь к книгам родители. Главное - не ошибиться, чтобы ребенок мог осмысливать различные жизненные ситуации. А после 10 лет человек должен сам выбирать, что ему читать.

- Читал такие произведения как "Маленький принц", "Барон Мюнхгаузен". Я согласен, что до 10 лет твое мировоззрение формируют книги, которые выбирают родители.

- Родители советовали. Они советовали мне прочесть "Одиссею капитана Блада", книга про пиратство, приключения, поиск сокровищ. Также советовали прочесть "Тарзана". Все книги "Тарзана" прочел. В детстве хотелось более приключенческое с картинками. А вот лет в 15-16, то - Жюль Верн.

- Люблю читать Рэя Брэдбери, например. "Над пропастью во ржи" читал. И последнее произведение, которое я прочитал, это был Рэй Брэдбери "Вино из одуванчиков".

- Книги, которые на меня как-то повлияли, это, наверное, три книги. Первая книга, которую надо в юности обязательно прочитать, "Повелитель мух. Вторая книга, которую уже лет в 18-20 надо обязательно прочитать, - это Чака Паланика "Бойцовский клуб". Каждый мужчина должен прочитать эту книгу. И третья книга, которая на меня повлияла, - это книжка Владимира Вольфовича, посвященная наркотикам, "Прочь наркотики". Вот эта книга смотивировала начинать какие-то действия делать. Не просто сидеть, требовать и ждать, а надо тоже что-то делать. Владимир Вольфович там описывает, как надо бороться, что нужно делать с наркоманами. Можно сказать, оттуда и началась моя политическая деятельность.

- Мне очень нравилось читать "Вокруг света". Я подписан на него был. Мне почему-то больше именно не книги интересно было читать, а именно журнал. До сих пор его почитываю. Не хватает бумажки, если честно - запах от свежего журнала.

- В детстве мне очень понравилась "Илиада" Гомера. Прочитал ее, наверное, лет в 11. Сейчас я читаю другие книги. Я также читал Ричарда Баха "Чайку". Мне очень нравится Достоевский.

- Мне подарили в детском саду энциклопедию. Я не верю в то, что все проходит бесследно. Как-то эта книга, энциклопедия, на меня все-таки повлияла. А что касается тематики, которую я сейчас предпочитаю, я люблю читать детективы. Они меня расслабляют.

Тамара Ляленкова: Разница есть? Вы услышали ее или нет?

Илья Бернштейн: Я думаю, это все-таки не репрезентативная выборка.

Тамара Ляленкова: Нет. Это люди, которые согласились прийти на нашу фокус-группу в одной партии и в другой партии.

Илья Бернштейн: Я из этого вывода сделать не могу, а уже тем более сравнить молодежь, поддерживающую ЛДПР, с молодежью "Яблока". Приятно мне, что ЛДПРовцы, которые политически от меня гораздо дальше, чем "Яблоко", тем не менее, все рассказывают о хороших, важных книгах, в т. ч. и с точки зрения политически хорошей, например, Голдинг или Чак Паланик. Мне кажется, действительно, полезно для развития личности все прочесть. Ничего такого, что мне бы позволило сказать, что я так и думал, что это должны читать ЛДПРовцы, а это должны читать "Яблоко", я такого не услышал.

Тамара Ляленкова: Таким образом, получается, что не очень влияет какое-то детское, подростковое чтение. Детское, вообще, вытесняется. Причем, ребята сами обозначили эту границу - 10 лет, когда родители тебе еще что-то могут дать, а после ты уже выбираешь сам.

Очень важный момент, который присутствует на рынке подростковой литературы, книжки с осмыслением, через семейные опыты героев передаются, связанные с историей. Много взрослых книжек есть в школьном списке, которые что-то рассказывают. С другой стороны, есть современная литература, которые эти события приближает, но, с другой стороны, как-то их очень художественно трактует. Как это должно быть устроено?

Ольга Мяэотс: Я помню с детства эту фразу: "Слава Богу, есть литература лучшая - история Руси". Все-таки это то, что литература все время в нашем представлении играет еще дополнительную роль такого историографа, может быть, она литературе навязана. Уж очень такое прикладное восприятие, которое мы в этих интервью видим, что книжка нужна для того, чтобы... А на самом деле, книга нужна для того, чтобы у нас внутри накапливалась способность воспринимать мир широко, смотреть на него не только с точки зрения заданной цели. Сейчас, если говорить о том, как книга помогает или не помогает говорить об отечественной истории, то, конечно, здесь важно то, что есть большое разнообразие. У нас в истории, к счастью, пока нет такого единого стандарта, единого учебника как все было.

Мне кажется, что развитие идет по двум направлениям - заполняются исторические лакуны, то, о чем когда-то не писалось, то, о чем когда-то не говорилось. Очень много внимания уделяется личной бытовой истории, которая тоже не передавалась. Для ребенка это очень важно. А, с другой стороны, накопился какой-то фактографический материал, который дает возможность осмыслить. Литература - это еще о нравственных выборах. Здесь важно еще и расставить акценты оценочные.

Тамара Ляленкова: У нас на связи Ольга Громова, "Сахарный ребенок". Ольга, должно быть какое-то авторское отношение к событиям? Или это такая констатация того, что происходило, когда вы писали эту книгу? Вы работаете с ребятами. Вы понимаете, как это может на них воздействовать?

Ольга Громова: Художественная литература - это всегда авторское восприятие. Не может быть отстраненного автора в художественной литературе. Автор берется за книжку для того, чтобы что-то сказать. А для того, чтобы что-то сказать, это нужно для себя сформулировать свою позицию. Поэтому отстраненно даже учебник истории не может существовать. Если мы положим главы из учебников истории разных времен про одно и то же, мы увидим иногда сильно различающиеся оценки и формулировки, а иногда диаметрально противоположные. Так что, про художественную литературу нечего говорить. Конечно, всегда есть свое отношение.

Конечно, даже при том, что у меня уникальная история, я не собиралась писать детскую литературу до тех пор, пока мне не достались мемуары, можно сказать, домашним заданием уходящего из жизни человека, с пожеланием сделать из них детскую повесть, а не издавать мемуары как таковые, потому что мемуаров об этих временах много. Это конкретная история девочки, попавшей в жернова 30-х годов. Ей хотелось, чтобы об этом говорили с детьми. И волей-неволей мне пришлось за это взяться. Я очень долго не могла взяться. Я не понимала, что делать с этими мемуарами. Но когда, наконец, что-то в голове сложилось, я поняла, что я могу сделать из этого повесть. Конечно, там есть свое отношение к героям, свое отношение к событиям, мое отношение. Да, оно не выражалось через образы девочки, ее друзей, ее матери. Конечно, надо было выстраивать и характеры, и развитие этих характеров, и придумывать, если хотите, как они могли в этих условиях реагировать на что-то происходящее и т. д. Не бывает отстраненной позиции.

Тамара Ляленкова: Илья, серия "Как это было" - это ваша серия. Вы используете достоверные источники. Это такая прямая история, или это разные вещи, которые повествуют о том, как это было?

Илья Бернштейн: Серия "Как это было", действительно, формируется из имеющих несомненные художественные достоинства книг, при этом автобиографических. Началась она как серия книг о войне. Сейчас это можно уже определить как просто "Русский ХХ век беллетристики". Все эти книги прокомментированы. Это и есть моя деятельность, мое отличие, что я все эти книги оснащаю большими комментариями современных специалистов, историков литературы, которые непонятно, кому адресованы. Не так уж много есть детей, которые любят читать затекстовые или даже постраничные большие комментарии. Но они там есть. Тем, кому это интересно, или, допустим, взрослым, организаторам чтения, учителям, библиотекарям, кому-то, кто специально этим занимается, дает материал для разговоров с читателем об этом времени, об этом человеке. И это мне кажется важным, поскольку переиздание классики это все равно перепрочтение сегодня. А для того, чтобы сегодня перепрочесть, важно объяснить, что это было за время, как это воспринималось тогда. Тогда можно рассчитывать, что это будет как-то воспринято сегодня.

Тамара Ляленкова: Я думаю, что это важная вещь. Она работает, в том числе и с той литературой советского периода, которую могут читать дети, тогда картинка становится немножко понятной. С другой стороны, мы видим, как все-таки какие-то мифы уходят, и на первый план выходят истории индивидуальные, личные. Это касается как самих персонажей, так, собственно говоря, и авторской какой-то прозы.

Западные писатели и СССР в 1920-1960-е годы: культура, идеология, власть

Статьи

Литература как автономия: интеллектуалы и идеология в ХХ в. (Россия и Запад)

Международная конференция «Литература как автономия: интеллектуалы и идеология в ХХ в. (Россия и Запад)» проходила в ИМЛИ РАН 11-12 сентября 2015 года в рамках научной работы по проекту РГНФ «Иностранные писатели и СССР: неизданные материалы 1920-х-1960-х годов. Культура и идеология» (14-04-00557-а) при поддержке Центра франко-российских исследований в Москве (ЦФРИ). Тезисы и аннотации докладов на русском и французском языках Résumés des communications en russe et en français

Российско-немецкие и немецко-русские литературные связи в фокусе идеологической и культурно-политической парадигмы (1920–2000-е годы)

В докладе рассматривается специфика воздействия идеологии и культурной политики на литературные взаимосвязи двух стран в разные периоды их существования. Выделяется период плодотворных литературных контактов в условиях относительной свободы литературного творчества в Советской России (СССР) и Веймарской республике в 1920-е годы, период идеологического диктата в СССР и Германии в годы правления Сталина и Гитлера (1933—1945), период послевоенного существования литератур в условиях жесткой цензуры в годы железного занавеса в СССР и сосуществования двух немецких государств (ГДР и ФРГ в 1945–1989 г.) и период после развала СССР и воссоединения Германии ( 1990–2000-е годы).

Кудрявцева Тамара Викторовна

Неизвестное письмо Луи Арагона о подготовке Парижского конгресса в защиту культуры (1935) (по материалам Архива А.М. Горького)

В статье идет речь о письме Луи Арагона от апреля 1935 г., важном эпизоде подготовки Парижского конгресса писателей в защиту культуры. Письмо адресовано М. Кольцову, сталинскому куратору Конгресса, и касается вопросов организации Конгресса, состава участников, программы.

Ариас-Вихиль Марина Альбиновна

Литературный перевод в советской России: от автономии к идеологии вкуса

В статье рассматриваются идейные и эстетические установки отечественных переводчиков и теоретиков перевода 1920-1960 гг. ХХ века в отношении освоения инонациональной лексики. Обращается внимание на связь «идеологии перевода» с ключевой проблемой переводимости / непереводимости и тем влиянием, которое советская власть оказывала на развитие литературного языка и воспитание художественного вкуса.

Волчек Ольга Евгеньевна

Западные писатели и СССР в 1920-1960-е годы: культура, идеология, власть. Предисловие.

Раздел «Западные писатели и СССР в 1920-1960-е годы: культура, идеология, власть» отражает работу научного коллектива по исследовательскому гранту РГНФ «Иностранные писатели и СССР: неизданные материалы 1920х-1960-х годов. Культура и идеология» (14-04-00557-а) в 2015 году. Мы публикуем на русском и французском языке тезисы конференции «Литература как автономия: интеллектуалы и идеология в ХХ в. (Россия и Запад)», организованной совместно с Центром франко-российских исследований в Москве и проходившей в ИМЛИ РАН 10-11 сентября 2015 года, а также избранные статьи участников гранта и участников конференции

Гальцова Елена Дмитриевна

Переписка Дж. Стейнбека и Е. Евтушенко по поводу событий во Вьетнаме на фоне идеологического противостояния эпохи

В статье рассматриваются особенности рецепции в СССР общественной позиции Дж. Стейнбека в середине 1960-х гг. и, в первую очередь, переписка Дж. Стейнбека и Е. Евтушенко о войне во Вьетнаме, имевшей место на страницах советской и американской печати («Литературная газета», «The New York Times», «Newsday»), анализируется влияние СМИ на интерпретацию событий обеими сторонами, формирование определенного образа писателя и отношения к нему в читательской среде.

Жданова Лия Искандеровна

Немецкие писательские организации в Париже и Союз писателей СССР в 1930-е гг.: к вопросу об идеологическом подтексте «культурного антифашизма»

В статье рассматриваются документы, связанные с созданием в Париже так называемой Немецкой библиотеки свободы – писательского центра, объединявшего разные политические силы в борьбе против нацизма. Библиотека стала одним из важнейших информационных и коммуникационных центров немецкой эмиграции, и ее дальнейшая деятельность осуществлялась совместно с SDS.

Лагутина Ирина Николаевна

Русская литература – революция – Россия в латиноамериканском воображении первой трети хх века

В динамике латиноамериканского воображения первой трети ХХ века особую роль играет интенсивное сакрализующее восприятие русской литературы и мифологизация образа России. В воплощении образов русских писателей, в реконструкции идеи (архетипа) России, в репрезентации русской исторической реальности доминирует утопизм, в принципе характерный для самоидентификационного дискурса латиноамериканской словесности. Утопические мотивы интенсивно развиваются в осмыслении революции 1917 г., предопределяя общий пафос восприятия советской реальности в 1920-е гг.

Надъярных Мария Федоровна

Послесловие к предисловию: Материалы к истории (не)издания Т. Драйзера в СССР

В статье рассматривается история подготовки и издания первого в СССР собрания сочинений Теодора Драйзера (1928—1930, 1933) в контексте издательской политики 1920-х. Архивные материалы помогают реконструировать состав не вышедшего тома «Путешествий»; впервые публикуется предисловие к тому американской журналистки Рут Кеннел.

Панова Ольга Юрьевна, Панов Сергей Игоревич

Лев Толстой в латиноамериканской литературной традиции. колумбийский поэт Хосе Асунсьон Сильва о творчестве Льва Толстого

В работе рассматриваются особенности восприятия жизни и творчества Льва Толстого колумбийским модернистом Х. Асунсьоном Сильвой в статье «Граф Лев Толстой, биографическая и литературная новость». Анализируются философские, этические, художественные оценки произведений Толстого, исследуется интерпретация Сильвой личности Толстого, как мистика и создателя «учения» или новой религии. Ключевые слова: Лев Толстой Хосе Асунсьон Сильва, литература Колумбии, русская литература, модернизм, поэтика, этика

Рубен Дарио Флорес Арсила

Поэт и маршал: К идее «Нации-Франции» в «Тетрадях» и политических эссе Поля Валери

В статье рассматриваются сложные отношения, которые связывали великого французского поэта Поля Валери (1871-1945) и героя Великой войны (1914-1918) маршала Филиппа Петена(1856-1951), возглавившего в 1940-1944 гг. правительство потерпевшей поражение Франции. Материалом для анализа служат, с одной стороны,
знаменитые «Тетради», рабочие записи, которые поэт вел на протяжении почти полувека, тогда как с другой – работы на политические темы, опубликованные Валери в 1920-1930 гг., в которых была выражена своеобразная программа литературного национализма, осложненная комплексом культурного превосходства «европейского духа». Итоговое
положение сводится к той мысли, что в 30-40-е годы в сознании поэта фигура маршала могла олицетворять идею французской нации.

Фокин Сергей Леонидович

От революционера к ренегату. Трансформация образа Панаита Истрати в центральной советской печати конца двадцатых – начала тридцатых годов

В статье изучается один из первых эпизодов ренегатства в истории советской культурной дипломатии, главным героем которого стал румынский писатель Панаит Истрати. После своего пребывания в Советском Союзе в 1927-1929 гг. Истрати возвращается во Францию и публикует свои критические высказывания о СССР. Советская печать, которая в 1927 г. конструирует образ Истрати-революционера, произведения которого были очень популярны в стране, радикально меняет свое отношение к писателю в 1929 г., обвиняя его в мошенничестве и сотрудничестве с секретными службами.

Харитонова Наталия Юрьевна

10 книг, которые откроют вам глаза на истинный СССР

Сергей Носов – прозаик и драматург, живет в Санкт-Петербурге. Литературная известность пришла к Носову в 2001 году, когда его роман «Хозяйка истории» стал финалистом «Русского Букера». В 2015 году Носов стал лауреатом премии «Нацбест» за роман «Фигурные скобки».

    

Джон Стейнбек
«Русский дневник»

Книга впечатлений двух американцев — писателя Джона Стейнбека и фотографа Роберта Капа о послевоенном СССР. «Просто честный репортаж без комментариев, без выводов о том, что мы недостаточно хорошо знаем» — вот формула их творческой установки.
СССР 1947-го года от нас далек не в меньшей степени, чем от США-47, поэтому эти честные, хотя иногда и простодушные свидетельства могут быть интересны современному российскому читателю не в меньшей степени, чем тогдашнему американскому. Кроме Москвы Стейнбек и Кап побывали в Сталинграде и, словно нарочно для нас сегодняшних, в Киеве и Тбилиси (в Тифлисе, как пишет Стейнбек). «Мы знаем, что этот дневник не удовлетворит никого. Левые скажут, что он антирусский, правые — что он прорусский». Примерно так и получилось. На русском книга о Советском Союзе была издана только в конце перестройки, за год до распада самого СССР.

 

 

Виктор Некрасов
«В окопах Сталинграда»

Один из первых и вместе с тем один из лучших романов о той войне. Можно было бы добавить «один из самых известных», если бы не годы забвения в СССР после того, как автор стал диссидентом.
Роман об отступлении и обороне — о самых тяжелых временах защищающейся страны. Чем СССР отличается от Франции? «…Люди у нас немножечко другого сорта. И поэтому-то мы и воюем. До сих пор воюем. Даже здесь, на Волге, потеряв Украину и Белоруссию, воюем. А какая страна, скажите мне, какая страна, какой народ выдержал бы это?» Или вот еще из беседы двух офицеров, парадоксально звучащее именно в наши дни: «Перед Наполеоном мы тоже отступали до самой Москвы. Но тогда мы теряли только территорию, да и то это была узкая полоска. И Наполеон, кроме снегов и сожженных сел, ничего не приобрел. А сейчас? Украины и Кубани нет — нет хлеба. Донбасса нет — нет угля. Баку отрезан, Днепрострой разрушен, тысячи заводов в руках немцев. Какие перспективы?»
В 1946-м, когда опубликовали роман, ответ на этот вопрос уже был: победа. Другие, сколь угодно дальние перспективы казались тогда немыслимыми.

 

 

«Кулинария» 1955 года

Чистой воды нон-фикшн — ничего художественного, кроме несчетного числа цветных иллюстраций вроде «Сельдь с гарниром» и «Утка жареная с апельсинами».
Трехкилограммовый том, выпущенный гигантским тиражом, — своего рода памятник (и до известной степени пропагандистский) советскому научно-обоснованному питанию, а шире сказать — торжеству победившего социализма. Помимо познавательных статей книга содержит более трех тысяч (!) рецептов, особенно содержателен раздел «Национальные блюда союзных республик». Правда в нем не представлены национальные блюда самой большой республики — РСФСР, зато наряду с украинскими, узбекскими, литовскими и другими приводятся отдельной главой карело-финские блюда (Карело-Финская ССР будет упразднена через год после выхода «Кулинарии»).
Книга поражает своей монументальной избыточностью. Все рецепты рассчитаны на масштабы общественного питания, с демонстративным пренебрежением к возможному дефициту продуктов, так что для дома сей фолиант не представлял никакого практического значения. И все же каждая хозяйка стремилась приобрести «Кулинарию». Ее присутствие в доме вселяло веру в устойчивость этого мира, непоколебимость его основ.

 

 


Фазиль Искандер
«Созвездие Козлотура»

«В один прекрасный день я был изгнан из редакции одной среднерусской молодежной газеты» — так начинается повесть, публикация которой в 1966 году прославила Фазиля Искандера, абхазского писателя, пишущего на русском языке. Покинув Среднерусскую возвышенность, герой повести, молодой стихотворец, попадает на Кавказ, где становится причастным к стремительно набирающей обороты фантасмагорической сельскохозяйственной кампании по выведению козлотура — смеси горного тура с обыкновенной козой. Козлотуризация, затеянная с оглядкой на Москву, как легко догадаться, заканчивается ничем, ну, а сама повесть — по-искандеровски на лирической ноте.
Смешная и умная книга.

 

 

 

Илья Ильф, Евгений Петров
«Золотой теленок»

Шантаж — он везде шантаж (если называть вещи своими именами), но вся эта история могла произойти только там, где произошла: в СССР. Почему бы не взглянуть на известнейший советский сатирический роман под этим углом зрения?

 

    

 

 

Андрей Битов
«Семь путешествий»

Число «путешествий» варьируется от года издания. Отмечаю издание 1976 года, когда-то эту книгу я брал в студенческой библиотеке. Не все битовские «путешествия» — буквальное перемещение в пространстве. Но чего не отнимешь — Советский Союз в молодые годы он исколесил основательно, соответственно, и героев своих часто отправлял в дорогу.
Повесть, открывающая книгу, так и называется «Одна страна». А еще там есть «Уроки Армении», которые в свое время меня самого подвигли на путешествие в тогда еще союзную республику.

 

Эдуард Лимонов
«У нас была великая эпоха»

Название говорит само за себя, и в нем меньше всего иронии. Повествование о послевоенном детстве, прошедшем на земле, которая ныне принадлежит суверенной Украине. Написано с подкупающей раскрепощенностью — раскрепощенностью того сорта, на которую бывает способен Лимонов в лучших своих сочинениях.

    

 

Виктор Голявкин
«Мой добрый папа» 

Эту печальную повесть числят обычно по ведомству детской литературы, но у Голявкина часто бывает трудно понять, где для детей, а где для взрослых. Издана в 1964 году. Повествование глазами ребенка. Прямая речь, простые предложения, все назывное — без эпитетов и описаний. Ключевое слово — «война».
А еще слово «папа» — он ушел на войну и с войны не придет. «Мой папа, — говорил я, — убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы вон на той красной крыше…» — «Он убил Гитлера?» — спросил Расим».
Тетя Фатьма, мама братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Соседи. Учитель Пал Палыч. Дядя Али. Эта книга — о детстве русского мальчика в предвоенном Баку, впрочем, писатель не употребляет топонимов. Не называется имя города, нет названия моря (просто море и море). И названия страны тоже нет.
Но мы знаем, что за страна.

 

 

 

Татьяна Москвина
«Жизнь советской девушки» 

Авторское обозначение жанра: биороман. Современный автор — яркий публицист, прозаик, драматург Татьяна Москвина — не просто вспоминает, но, вспоминая, исследует свое детство, юность, взросление.
Выражение «советский образ жизни» всегда воспринималось как истертый штамп, но если эти три слова произнести, словно впервые, книга Москвиной именно об этом — честно, непредвзято и увлекательно.

 

 

Олег Куваев
«Территория»

Роман об открытии золотых месторождений на Чукотке издавался десятки раз, в общей сложности тиражом в несколько миллионов. При чтении этого произведения у многих молодых людей просто сносило крышу, и тогда они шли в геологи. Геолог был в СССР самой романтической и вместе с тем одной из самых почетных профессий.

Антикварные книги по истории СССР

Любоеденьнеделюмесяц

Любойанглийскийанглийский, испанскийанглийский, немецкийболгарскийвенгерскийголландскийидишиспанскийитальянскийкитайскийлатвийскийлатинскийлатинский, французскиймногоязычныйнемецкийпольскийрумынскийрусскийрусский, английскийрусский, английский, немецкийрусский, английский, украинскийрусский, английский, французскийрусский, армянскийрусский, белорусскийрусский, венгерскийрусский, греческийрусский, грузинскийрусский, ивритрусский, китайскийрусский, латинский, французский, немецкирусский, монгольскийрусский, немецкийрусский, польскийрусский, сербскохорватскийрусский, уйгурскийрусский, украинскийрусский, украинский, французскийрусский, французскийрусский, церковнославянскийрусский, японскийукраинскийукраинский, немецкийфранцузскийцерковнославянскийчешскийшведский

Любойабазинскийабхазскийаварскийадыгейскийазербайджанскийалбанскийанглийскийанглийский, немецкийарабскийармянскийбалкарскийбалкарский, карачаевскийбелорусскийбельгийскийболгарскийвенгерскийвьетнамскийголландскийгреческийгрузинскийдатскийдревнегреческийдревнееврейскийдревнерусскийеврейскийегипетскийивритидишиндийскийиностранныйирландскийиспанскийитальянскийитальянскийказахскийкалмыцкийкарело-финскийкарельскийкиргизскийкитайскийкомикоптскийкорейскийкурдскийлатвийскийлатинскийлатышскийлезгинскийлитовскиймалайскиймногоязычныймонгольскийнемецкийнидерландскийнорвежскийосетинскийперсидскийпольскийрумынскийрусскийрусский, английскийрусский, английский, украинскийрусский, армянскийрусский, китайскийрусский, монгольскийрусский, немецкийрусский, сербскохорватскийрусский, французскийрусский, японскийсанскритсербохорватскийсербскийсловацкийсловенскийстароузбекскийстарофранцузскийстарояпонскийтаджикскийтангутскийтатарскийтибетскийтувинскийтурецкийтуркменскийузбекскийуйгурскийукраинскийукраинский, немецкийфарсифинскийфранцузскийфранцузский, венгерскийфранцузский, испанскийфранцузский, немецкийхиндихорватскийцерковнославянскийчешскийшведскийэстонскийяпонский

Горького убили фашисты, Шолохов «выше» Бальзака: как в СССР преподавали литературу

Эмигрантов советские власти не любили — но публиковали Бунина благодаря Нобелевской премии (да и то после разрешения жены). А вот Достоевского вообще чуть не выбросили из школьной программы. Об этих и других приключениях писателей и их героев в советской школе поговорили с доктором филологических наук, профессором Санкт-Петербургского государственного института культуры, ведущим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Евгением Пономаревым.

Чем глобально школьная программа и преподавание литературы в советской школе отличались от ситуации XIX века?

На рубеже XIX–XX веков и в первом десятилетии XX века шел переход от элитарного искусства к искусству массовому. В России в начале XX века было очень много неграмотных людей, и Советский Союз провел программу ликвидации безграмотности. Тоже, конечно, идеологически заточенную: читающий и пишущий человек идеологически лучше, ведь он сначала обучается читать, а потом читает ту литературу, которую партия считает важной.

Так образование, как и литература, стали доступными намного большему количеству людей. Поэтому в XX веке совершенно меняется подход к знанию школьной программы с социологической точки зрения: теперь это уже не признак элиты, а признак любого советского человека. Не знать школьную программу становится стыдно — ну только если ты совсем не из дремучей глуши. Если человек считает себя настоящим советским человеком, то он должен знать авторов, которых знает вся страна. Сказать «я не читал Маяковского» — это вообще идеологическая ошибка.

Так что восприятие литературы в первую очередь завязано и на социальных переменах, которые происходили в Советском Союзе даже интенсивнее, чем в других европейских странах. Элита в СССР была создана благодаря перемешиванию социальных слоев: кто-то был из дворянского сословия, как, например, поэт Сергей Михалков, кто-то из самых низов, кто-то из среднего класса. То есть, с одной стороны, вся советская элита создавалась заново, а с другой — все советское общество просто становилось намного более грамотным, и знание школьной программы считалось уже обязательным признаком любого человека.

Обучение неграмотных красноармейцев, 1918–1920 / russiainphoto.ru. Одна из первых массовых программ Советского Союза — ликвидация неграмотности

Чего было больше на уроках литературы в советское время — собственно, литературы или идеологии?

Изучение литературы в советской школе — это в первую очередь обучение идеологии. Правда, у этой медали две стороны: все это еще нужно сопоставить с соцреалистической культурой и литературой. Ведь все-таки соцреализм — это, с одной стороны, искусство, а с другой — пропаганда. И чего там больше, сказать трудно.

Так вот, урок литературы в советской школе — это, конечно, с одной стороны, изучение именно литературы. В сталинскую эпоху стало модно позиционировать СССР как наследника Российской империи, и, соответственно, школьная программа сильно изменилась, стала приближенной к старой имперской программе. Начиная с 1930-х годов советская школа выстраивала учебный процесс как дореволюционный гимназический курс: намного шире, чем в 20-е, стал список для чтения, часов литературе посвящалось больше.

Но в то же время это обучение идеологии при помощи, скажем так, жизненного материала. Тексты литературных произведений, в том числе и довольно давно написанных, использовались как определенные жизненные ситуации, о которых можно было говорить с детьми. Методические статьи 1930-х годов очень четко формулируют, что обучение литературе — это сначала воспитание, «идеологическое воспитание», а уже потом преследование каких-либо академических целей.

Каких писателей изучали в первые годы советской власти?

В 1920-е годы Советский Союз позиционировал себя как только что созданное молодое государство, и история литературы, связанная с прежними российскими авторами, в том числе классиками, считалась неинтересной. Тогда в СССР были очень мощные литературные группировки, в первую очередь РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), утверждавшая, что классики — это прежде всего буржуазное искусство, которое нужно сдать в архив. Поэтому в условном в школьном списке преобладали, конечно, советские авторы.

Изучение литературы входило в блок общественных дисциплин вместе с историей, обществоведением. Литература в основном использовалась как иллюстрация общественной борьбы разных периодов. Если, например, в каком-то произведении есть восстание, то его изучать очень полезно (здесь уже можно вспомнить даже что-то и из классики — например, «Дубровского»), потому что оно показывает, как крестьяне боролись за свои права. Выбор авторов был намного уже: многие про восстания просто не писали.

Пролетарские писатели. На переднем плане — Максим Горький, №2 — Юрий Олеша, №7 — Исаак Бабель, №31 — Алексей Толстой, №36 — Михаил Зощенко, и другие / ГМИРЛИ имени В.И. Даля

Когда появился отдельный предмет «литература»?

Отдельный предмет появился в 1930-е годы, когда произошла существенная реформа советской школы. Литература шла первой в дневнике, а типографские дневники печатали по закрепленному табелю.

Как и кто составлял школьные списки по литературе?

Предполагаю, что все указы исходили от Наркомата (а затем Министерства) просвещения, и там уже какие-то специалисты считали, нужно или не нужно программу менять. Когда я начинал изучать советский учебник по литературе, думал, что существенных изменений с течением времени будет больше. А выяснилось, что, по сути, есть три комплекта советских учебников (ну или четыре, потому что одна переработка существующего учебника не была радикальной), которые и отражают резкие изменения в школьной программе.

До середины 1930-х годов учебников по литературе в советской школе не было. Были ежегодные программы, которые рассылали по школам, но они менялись не так радикально. А вот как менялись учебники — это интересный процесс. Наркомат просвещения решал, кого нужно убрать или заменить. Менялись и трактовки. Все это было связано с резкими идеологическими поворотами в СССР, и тут можно еще вспомнить Агитпроп (Агитационно-пропагандистский отдел ЦК), который отвечал за идеологию. Наверное, изначально импульс как раз исходил от Агитпропа — а дальше шел в Наркомат просвещения.

Какие писатели попадали и вновь пропадали из школьной программы по идеологическим причинам?

Классики XIX века попали в школьную программу, как только появился предмет «литература». Но иногда и их выкидывали, вот Достоевский — яркий пример. В самом первом учебнике середины 1930-х он и его «Преступление и наказание» есть. Тут нужно еще оговориться, что в советское время писателей в школе изучали по-разному. Были авторы, у которых проходили отдельные произведения, например Достоевский, Толстой или Пушкин. Были авторы, которых довольно подробно упоминали в обзорных статьях, там им отводилось обычно два-три абзаца. А были авторы, которых проходили общим списком.

К концу 1930-х Достоевского почти перестали изучать в школе, и так вплоть до послевоенного времени. Фото И.А. Гоха, начало 1860-х

Так вот, Достоевского в середине 1930-х годов изучали подробно. Упоминали, что некоторые его произведения реакционные, но какие-то вещи у него, безусловно, считали прогрессивными. К концу 1930-х решили, что этого автора совершенно не нужно читать, и Достоевский перешел во второй (обзорный) ряд — тогда его начали трактовать исключительно как писателя реакционного. После Великой Отечественной войны Достоевского снова пытались вернуть в школу с «Преступлением и наказанием», но окончательно вернули только в эпоху оттепели. И вот с 1950–1960-х годов Достоевского изучали уже всегда. Он был неудобный писатель, тем более что ни Владимир Ильич Ленин, ни какой-нибудь другой советский лидер про Достоевского ничего хорошего не сказал.

С Толстым было намного проще, потому что Ленин посвятил Толстому пять статей, одна из них называется «Лев Толстой, как зеркало русской революции», и эту статью все школьники в обязательном порядке читали. Ну и трактовка Ленина никаких сомнений не вызывала, поэтому Толстой был всегда хорошим писателем. Но противоречивым, ибо не понял до конца коммунистических идей.

Но самым проблемным, как ни странно, был Горький. Интересно, что у него менялась биография в учебниках. Когда в середине 1930-х составляли учебник, Горький как раз «очень кстати» скончался — и весь его творческий путь целиком попал в учебники. Последний абзац биографии в учебнике был наполнен невероятной риторикой о том, как все фашисты ненавидели Горького, как они много раз пытались его ликвидировать, — и вот, наконец, в 1936 году крупные советские врачи были куплены мировыми фашистами и убили великого пролетарского писателя. В общем, такой яростно слезоточивый параграф. Но когда после 1956 года в учебниках поменяли формулировки, отовсюду убрали Сталина и все эти горящие абзацы, связанные со сталинской пропагандой, — тогда же пропал и этот абзац. Осталось только, что в 1936 году Горький умер.

Сама биография Горького во многом придумана советским учебником. Его раннее творчество и дореволюционная жизнь идеализировались и частично замалчивались. Не говоря уж о том, что Ленин временами Горького критиковал — за его идейные заблуждения. Про это, разумеется, школьникам не говорили. Творчество Горького, испытавшее влияние и ницшеанства, и некоторых других немарксистских философских доктрин, показывали однозначно революционным и большевистским. Ну а про его «Несвоевременные мысли» и несогласие с послеоктябрьской политикой партии в СССР вообще не знал никто — это стало одним из литературных открытий перестройки.

Из неудобных авторов можно еще вспомнить Блока и Есенина, которые очень поздно попали в программу. Это был 1976 год, советской школе оставалось 15 лет. Их включили в программу поздно, потому что оба — поэты Серебряного века, поэты-декаденты, как их называли советские критики, и считалось, что они советскому юношеству не близки. Но они в СССР не были запрещены, потому что оба не эмигрировали. С эмигрантами все было намного проще, и вообще из писателей-эмигрантов более или менее публиковали только Бунина. Блок и Есенин все-таки оба советскую власть приняли, оба остались в СССР, но идеологически всегда были чуждыми — так их и характеризовал учебник.

В 1976 году их решили ввести в программу, и интересно читать методологические статьи тех времен. Учителя многозначительно рассуждают, каким же образом подать детям в школе Блока и Есенина, это же очень трудно, ведь дети могут не понять. Причем я уверен, что советские дети (по крайней мере, в Москве и Ленинграде) самостоятельно читали и Блока, и Есенина, это было модно.

Советские учителя решили упирать на патриотизм и первого, и второго. Из Блока специально отобрали те произведения, которые позволяют говорить про патриотизм (цикл «Родина»), ну а у Есенина почти любой текст — гимн русской природе, это само по себе патриотично. Одним словом, в школьную программу их помогла ввести центральная идеологема школьной идеологии образца 1970-х годов — любовь к Родине, которая превыше всего.

Максим Горький и первый нарком просвещения РСФРС Анатолий Луначарский, 1929. После окончательного возвращения в СССР Горький становится главным пролетарским писателем

Почему в СССР публиковали Бунина?

Ответ простой: потому что он нобелевский лауреат. Сразу после войны с Буниным начались переговоры о том, что его хотят публиковать. Он эти переговоры вел недолго и почти сразу отправил телеграмму, где требовал не издавать свои произведения. Но после его смерти в 1953 году намного более лояльной советской власти оказалась его вдова. Она разрешила все что угодно публиковать в СССР и весь архив поначалу решила отправить на родину, потому что считала, что Бунин должен принадлежать России, а в эмиграции он никому не нужен.

Таким образом, с одной стороны, с середины 1950-х в СССР произошли общие идеологические послабления, а с другой — появилось разрешение жены, обладателя авторских прав. Бунина стали публиковать, и очень активно. Тех эмигрантов, которые вернулись, разрешили публиковать еще раньше — Куприна, например. А те, кто не возвращался, — о них могли даже и не знать вовсе. Набоков тут, конечно, показательная фигура, о нем в Советском Союзе не слышали до конца восьмидесятых годов. Я как раз тогда в старшей школе учился, и Набокова начали печатать, мы зачитывались.

На каких литературных героев принято было равняться?

В 1930-е годы профессор Ленинградского университета Григорий Гуковский, чуть ли не главный советский литературовед той поры, сформулировал новую теорию мировой литературы, которая очень подходила под идеологические стандарты. Теория называлась «стадиальная» и рассматривала хронологическое развитие общественно-политических формаций (феодализм, капитализм, социализм) в рамках искусства и литературы. Гуковский несколькими интересными манипуляциями наложил феодализм на классицизм, реализм на капитализм, и получилось очень интересное литературоведение… Интересен фрагмент из одной его неопубликованной статьи:

«Когда же я говорю, что, в известном смысле, Шолохов „выше“ Бальзака, я, во-первых, подчеркиваю, что это нимало не сравнительная оценка ни таланта, ни  „художественности“, „мастерства“ обоих писателей <…>, а оценка выраженной каждым из них стадий литературной истории, — а за нею и общественной истории».

Поэтому и самые правильные персонажи, с которых нужно было брать пример, были только из соцреалистической литературы. С одной стороны, Павел Корчагин, который в 1930-е годы был создан в качестве образца советского челоевека и в таком качестве подавался советским школьникам. После войны с ним соперничал Олег Кошевой — так же, как и другие молодогвардейцы. Третьим правильным героем стал Алексей Мересьев — настоящий советский человек; человек, преодолевающий любые трудности.

Иллюстрация к роману Николая Островского «Как закалялась сталь», главный герой которого — Павка Корчагин

А какие герои были однозначно отрицательными?

Самый очевидный ответ — фашисты! Эпоха войны научила советскую литературу максимализму и однозначности. Советские солдаты в ней, как правило, — исключительные герои, враги — исключительные мерзавцы. До 1941 года эту роль исполняли белые, буржуи, вредители, шпионы.

Какая вам попадалась самая абсурдная инструкция в методичках?

Главная беда советской методики — стремление регламентировать все и вся. Написать инструкцию обо всем, до самых мелочей. Уже в 1930-е годы в журнале «Литература в школе» можно встретить забавные в своей наивности статьи, обучающие правильно читать стихи Некрасова. Где интонация должна пойти вверх, где вниз, где выделить слово голосом.

Другая проблема советской методики — стремление объяснить все несоветское по-советски. Мой любимый сюжет такого рода — это интерпретация стихотворения Блока «На железной дороге» в последнем советском учебнике для 10 класса:

«В нем передан трагизм юности, не находящей пути в жизни. „Пустынные глаза вагонов“ мертвят молодость девушки, с жадной надеждой вглядывающейся в пролетающие мимо глаза поездов. Ее молодость оказалась „бесполезной“, мечты – „пустыми“, потому что жизнь не дала ей счастья. <…> И тем более многозначительной оказывается рядом с девушкой фигура жандарма — символ леденящей силы самодержавия…».

У Блока в этом стихотворении девушка определенно мертвая — то ли сброшенная с поезда, то ли спрыгнувшая с поезда, то ли повторившая судьбу Анны Карениной (эта аллюзия, безусловно, присутствует). Жандарм стоит рядом по понятным причинам — охраняет мертвое тело. Но у советского интерпретатора девушка ожила — раз „вглядывается“ в окна вагонов. И вся интерпретацияинтепретация переворачивает текст Блока с ног на голову. Нет лучшей иллюстрации мертвенности советского учебника и советской методики.

Мы сейчас продолжаем изучать литературу по советским стандартам?

Как ни странно, во многом — да. В целом стало свободнее: где-то придерживаются советских стандартов, где-то уже и нет. Яркие учителя и хорошие школы, конечно, работают совершенно по-другому. Появились новые хорошие учебники — свободные от советской шелухи. Но в глубинке — думаю, учат по-старому. Даже далеко ходить не надо — в некоторых петербургских школах, в которых мне изредка доводилось бывать (даже в частных школах), на уроках громко звучат штампы советской эпохи. Потому что эти штампы намертво засели в сознаниие прежних советских (а иногда и молодых постсоветских) учителей — их ведь учили советские педагогические институты.

Чуть-чуть изменились интерпретации произведений. Откровенная идеологизация текстов ушла. Но скрытая — осталась. Вообще почти за 30 лет, которые прошли с момента крушения Советского Союза, школа в плане изучения литературы практически не поменялась. Достаточно взглянуть на список произведений, которые в 2020 году должен знать выпускник, сдающий ЕГЭ по литературе. Он почти не изменился с 1991 года. Последние глобальные изменения в этом списке - появление «Мастера и Маргариты» и «Доктора Живаго». Весь двадцатый век, интереснейший и противоречивый, школа по-прежнему не замечает! Из великого Бунина, последнего русского классика, читают «Антоновские яблоки», «Господина из Сан-Франциско» и «Чистый понедельник» — три случайных текста, дающих весьма случайное представление о творчестве первого русского нобелевского лауреата. А Владимира Набокова — как не читали, так и не читают. Не говоря о многих-многих других.

О школьном литературном каноне в XIX веке читайте в нашем материале.

Что еще почитать и послушать по теме

Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте

Подписаться

Литература в мемах: Чем «невозвращенцы» так не угодили СССР?

Литература русского зарубежья соединила плеяду талантливых поэтов и писателей разных времён: Бунина, Набокова, Сашу Чёрного, Аксёнова, Солженицына, Бродского, Довлатова и многих других.

Они стали частью русской эмиграции — первой, второй или третьей волны, и не только привлекли внимание к другим советским деятелям, но и приобрели статус лауреатов Нобелевской премии.

Получив международное признание, нередко многие из них испытывали тоску по дому, ведь бежать приходилось не от географического положения, а от политической действительности.
 

Кто такие диссиденты и почему их запрещали?

Диссиденты — это те самые инакомыслящие, которые не укладываются своим образом жизни или мыслей в общественный порядок.

В 60-х годах прошлого столетия они получили особое внимание благодаря процессу Синявского и Даниэля. Два писателя были осуждены на пять и семь лет за то, что публиковались за рубежом под псевдонимами. Власть нашла их труды «антисоветскими» и «порочащими честь». За приговором последовали международный скандал и зарождение диссидентского движения в творческих кругах.

Стоит отметить, что за четыре года до этого на Маяковских чтениях были задержаны молодые поэты, не разделяющие ценности советского общества: Бокштейн, Кузнецов, Осипов, а позже Владимир Буковский. 

Все эти события позволили осознать, что репрессии не прекратились, но приобрели более изощрённую форму. Так, Буковский был отправлен в спецпсихбольницу. Диагноз — вялотекущая шизофрения, которой, конечно, не было. А было вот что — гражданское самосознание, которое жаждало демократических преобразований и не довольствовалось ложной оттепелью.

В интервью, вспоминая то время, Буковский рассказывает о слежке сотрудников КГБ. Она стала для всех участников настолько обыденной, что они «стреляли» друг у друга сигареты или занимали очередь в магазинах:

Зимой мать просит: «Сходи за хлебом» — ну, я, в чём был, выскочил и в булочную на углу бегом: холодно. Они из машины, как тараканы, и за мной в магазин прибегают: «Что?».

Я: «Займите-ка очередь в кассу». Один из них встаёт туда, я к прилавку, покупаем хлеб — и домой. Прежде чем разбежаться, вопрос следует: «Ну, сегодня ты никуда уже не пойдёшь?».

— «Нет».

— «Окей» — они ж подневольные.

Совершенно неудивительно, что в период политических перемен, сексуальной революции, освоения космоса и других научных открытий, меняющих мир, повсюду пронеслись протесты несогласных с режимом людей.

Рок-н-ролльная эпоха оказалась зажатой неоправданной советской цензурой и только спровоцировала рост арестов. За этим последовала эмиграция выдающихся деятелей культуры в США, Францию, Израиль или Германию. 

Невозвращенцы были оторваны от жизни родины. Соотечественники не могли прочитать их труды, но «запрещёнка» всё же проникала к ним. Преимущественно через самиздаты — нелегальные сборники с романами, стихами или эссе, которые бы не допустила советская цензура. 

Феномен Бутербродского

Пожалуй, Бродский — один из самых известных невозвращенцев и символ трагичности всех эмигрантов. Его стихи наполнены ленинградской эстетикой: полуразрушенными зданиями, фасадами, бодрящей моросью и образом любимой, которая осталась в этом городе.

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад тёмно-синий
я впотьмах не найду,
между выцветших линий
на асфальт упаду...

 


В юности будущий лауреат Нобелевской премии явно не был показательным учеником: его выгоняли из школ, характеризовали как «ленивого» и «упрямого». После восьмого класса он и вовсе решил покончить с образованием и, оказалось, прям как в анекдоте — троечник в учёбе, отличник по жизни. 

Далее сменил кучу должностей, от фрезеровщика до помощника в морге, пока не понял, что он всё-таки поэт. Познакомившись с андеграундной тусовкой молодых писателей и поэтов, стал чаще выступать, публиковаться в самиздатах и попал на крючок недремлющих КГБ-шников. Началась травля. Бродского называли паразитом, который не выполняет ничего полезного для своей страны.

В газетах сыпались упрёки и критика за излишний пессимизм, и его всё-таки обвинили в тунеядстве.

— А кто признал, что вы — поэт, кто причислил вас к поэтам?

— А кто причислил меня к роду человеческому?

(суд над Иосифом Бродским)

Бесконечные преследования и аресты сменялись то направлениями в психбольницу, то длительными ссылками для выполнения тяжёлых работ, когда Бродский уже страдал заболеваниями сердца.

Поэты и писатели пишут в поддержку Бродского письма, а правозащитники пытаются доказать его невиновность, но всё тщетно — советская власть стоит на своём. Среди поддерживающих поэтов окажется и Евтушенко, с которым у Иосифа будут натянутые отношения до конца жизни — он считал последнего советского поэта «стукачом».

Когда кажется, что выхода уже нет, Бродский принимает решение уезжать, иначе — cсылки, тюрьмы, психбольницы. 

Спустя много лет руководителя КГБ Филиппа Бобкова спросят о Бродском. Он без зазрения совести на закате жизни выпалит: «Если возвращаться к Бродскому, каким я его помню...кроме всего прочего, он дрянь был и всё. Он вёл себя так, как ему надо было и хотел себя именно так вести. Это неинтересный человек...Сейчас я к этому не возвращаюсь — выгнали его и выгнали». 

В 1972 году Иосиф наконец собирает свою жизнь в чемодан и оставляет друзей, родителей, возлюблённую Марианну Басманову вместе с сыном. Отправляясь по израильской визе, он попадает в Вену, затем — в США, Мичиган.

В Америке он преподаёт, выступает за гонорары и водит дружбу с другими невозвращенцами, например, с Барышниковым. Его труды публикуются в Ardis — издательстве Карла и Эллендеи Профферов, которые поддерживают русских писателей. 

Новая жизнь выглядит успешнее, но Бродский продолжает писать в Ленинград — к маме, папе и Марианне Басмановой, инициалы которой украшают его стихотворения.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною чередой;
и я рад, что на свете есть расстоянья более немыслимые, чем между тобой и мной.

Не пойми меня дурно: с твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано. Никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь человеку нужна, как минимум, ещё одна жизнь. И я эту долю прожил...

Первое приглашение к матери он отправляет в 1972 году, спустя два года в переписку включат сенатора Кеннеди, но даже это не поможет. В 1983 ему приходит сообщение о смерти матери. Её так и не выпустили из СССР. Как и не впустили его самого, чтобы побывать на похоронах родителей.

Бродский больше не видит смысла возвращаться в родной город, вместо этого он открывает для себя Венецию с богатой историей, культурой и той же водичкой, которой он мог любоваться ещё в юности. После — американское гражданство, прогулки с Евгением Рейном по Венеции, итальянская молодая жена, «Набережная неисцелимых», Нобелевская премия и погребение на кладбище Сан-Микеле.

А что после смерти? Посмертная слава и признание тех, кто искренне считает его гением русской литературы.

Справедливо будет признать, что произведения Бродского наполнены некой элитарностью, которая позволяет любить его ещё сильнее, ведь чем непонятнее поэт для широкой аудитории, тем он уникальнее для своей, нишевой. Сквозящее одиночество Бродского читается в каждой строчке и, кажется, будто оно обращено к тебе, но дотянуться до него невозможно.

Ещё более привлекательным его образ делает жизнь, ведь перед каждым, кто когда-либо читал о Бродском, возникает вопрос: Как можно быть настолько преданным поэзии, что не побояться оставить всё, что ты так любил?

Почему все хотят выпить с Довлатовым

В 1978 году по воздушному пути Бродского последовал Довлатов, но не только с чемоданом, но и с собакой Глашей под мышкой и мамой на соседнем сиденье. К тому же летел он не в пустоту, а к жене и дочке, которые уже освоились в Америке. На Новом Свете он тоже обрёл популярность — стал вторым после Набокова русскоязычным писателем, которого опубликовали в именитом The New Yorker, но обогнал его по количеству переведённых рассказов.

Однако что предшествовало тому, что маленький Серёжа Мечик  —  фамилия при рождении — станет одним из самых читаемых русских писателей XX века?

Довлатов родился в Уфе, но уже спустя три года семья вновь переехала в Ленинград. Родители развелись, так что о нужде он знал не понаслышке.

У Черкасова была дача, машина, квартира и слава. У моего отца была только астма.

Поступив на отделение финского языка, Довлатов, по воспоминаниям сокурсников, больше времени проводил в коридорах, где производил очаровательное впечатление на девушек. Видимо, финский так и не пришёлся по душе Довлатову, потому что его исключили спустя два года.

Несмотря на это, студенчество подарило ему интересные знакомства: он влился в городскую творческую тусовку и узнал Иосифа Бродского, Евгения Рейна, Сергея Вольфа. 
 

Шли мы откуда-то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро — закрыто. Кованая решётка от земли до потолка. А за решёткой прогуливается милиционер. 

Иосиф подошёл ближе. Затем довольно громко крикнул:

— Э!

Милиционер насторожился, обернулся.

— Чудесная картина, — сказал ему Иосиф, — впервые наблюдаю мента за решёткой!

После исключения служил в исправительном учреждении Коми, а вернувшись, начал активно писать и делиться трудами с Бродским, который поначалу не оценил его творчества. 

Поступил на факультет журналистики и сразу начал печататься в газетах. После переехал в Эстонию, где также работал корреспондентом и печатал заметки в советской прессе. Там же понял, как работает цензура: его первую книгу уничтожили по поручению КГБ. Как вспоминает Довлатов в «Компромиссе», пытался писать по правде, за что только получал выговоры и предупреждения. 

В советских газетах только опечатки правдивы. «Гавнокомандующий». «Большевистская каторга» (вместо «когорта»). «Коммунисты осуждают решения партии» (вместо «обсуждают»).

Вернувшись в Ленинград, стал запрещённым, удавалось только публиковаться в самиздатах, что, конечно, не приносило большой прибыли. Работал экскурсоводом и даже был исключён из Союза журналистов СССР. Дальше как с Бродским и другими невозвращенцами: газеты отказывались с ним сотрудничать, работы не было, а КГБ настойчиво напоминало о тунеядстве.

Последней каплей стал арест на 15 суток. Довлатов против собственного желания отправился покорять Америку, но писать на английском или преподавать, как Бродский, отказался: «На чужом языке мы теряем 80% своей личности».

В Америке Сергей Довлатов стал главным редактором эмигрантской газеты «Новый американец», которая хоть и завоевала интерес читателей, но не смогла продержаться из-за финансовых недочётов. Об «Американце» писали крупные издания США, Франции, Германии и Швеции, а тираж расходился на 11 тысяч экземпляров. 

Мы говорим и пишем на русском языке. Наше духовное отечество — многострадальная русская культура. И потому мы — русская газета.

Мы живём в Америке. Благодарны этой стране. Чтим её законы. И если понадобится, будем воевать за американскую демократию. И потому мы — американская газета.

Мы — третья эмиграция. И читает нас третья эмиграция. Нам близки её проблемы. Понятны её настроения. Доступны её интересы. И потому мы — еврейская газета.

К английскому языку и американской культуре он так и не привык. Писать получалось о своём, советском, ведь большое видится на расстоянии. Кроме колонок в газете, Довлатов публиковал книги, рассказывающие о его жизни и именно они, пожалуй, создали его мифический образ.

Сюжеты Довлатовских книг тесно связаны с дружескими посиделками, беспросветным алкоголизмом и любовью к женщинам. Его также можно назвать литературным виртуозом по части трагикомедий — никто не может писать так смешно о трагедиях «маленьких людей».

Моя жена говорила:
— Комплексы есть у всех. Ты не исключение. У тебя комплекс моей неполноценности.

Солженицын против всех

Солженицын, в отличие от Довлатова и Бродского, которые открещивались от диссидентства, всё-таки признавал себя жертвой режима. К тому же, нет человека в русской литературе, к кому бы относились так неоднозначно. Одни восхищаются его стилем, другие критикуют за историческую недостоверность, третьи хвалят за смелость, четвёртые, напротив, ненавидят за агрессивное антисоветское настроение.

На долю Солженицына выпало не меньше бед, чем на предыдущих героев: война, лагеря, рак. 

Первый арест Солженицына произошёл в 1945 году из-за критики идей Сталина. В переписке с другом детства он сравнивал сталинский террор с крепостным правом, за что был лишён звания капитана и отправлен в трудовые лагеря на восемь лет, три года из которых отбыл в Казахстане. 

Поют ишаки! Поют верблюды! И всё поёт во мне: свободен! свободен! 

В лагерях Солженицын работал над будущими трудами и заучивал собственные произведения, сжигая их, потому что хранить было опасно для жизни. После обнаружения опухоли был прооперирован и снова сослан в Казахстан, на юг, где преподавал математику с физикой. 

Рак не отступал, поэтому его отправили на лечение в Ташкент, рассказ о котором он увековечил в книге «Раковый корпус». В 1956 году, после доклада Хрущёва о культе личности Сталина, был реабилитирован за отсутствием состава преступления. Добившись расположения Хрущёва, Солженицын стал печататься, но недолго. 

После смещения Хрущёва он снова потерял доверие властей и стал издаваться в самиздатах и за рубежом. В это же время работал над книгой «Архипелаг ГУЛАГ»: собирал письма осуждённых и собственные воспоминания. Работа над произведением длилась около десяти лет. За это время он уже успел получить Нобелевскую премию и стать «любимцем» КГБ — за Солженицыным следил спецотдел

Уже в 1973 сотрудники КГБ задержали помощницу Солженицына, которая рассказала об «Архипелаге», а позже повесилась. Писатель решил незамедлительно публиковать книгу за рубежом в эмигрантском издательстве. 

В это время обострились отношения Солженицына с властью, а сам он стал диссидентом с империалистическими взглядами. Всего год спустя, он уже летел в ФРГ, после обвинений в измене родине и лишения советского гражданства. Из ФРГ публицист отправился в Швейцарию, а затем — в США. 

С приходом перестройки дело Солженицына стало приобретать другой окрас. В 89-м опубликовали «Архипелаг», а спустя год ему вернули гражданство. В отличие от других невозвращенцев, Александр Исаакович встретил смерть на родине — он вернулся в Россию в 1994 году и умер в 89 лет, пережив войну, репрессии, рак. 

Домашка по литре

  • Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»
  • Владимир Буковский «И возвращается ветер»
  • Андрей Сахаров «Воспоминания»
  • Андрей Синявский «127 писем о любви»
  • Александр Гинзбург «Белая книга»
  • Иосиф Бродский «Письма Римскому другу»«Меньше единицы», «Полторы комнаты»
  • Эллендея Проффер «Бродский среди нас»
  • Елена Якович «Прогулки с Бродским и так далее»
  • Сергей Довлатов «Чемодан», «Компромисс», «Зона. Записки надзирателя», «Заповедник», «Марш одиноких» 
  • Александр Солженицын «Один день Ивана Денисовича», 

    «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов», «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ», «Из-под глыб».

Читайте также:

Литература в мемах: Что такое «Потерянное поколение»

Литература в мемах: Что нужно знать о Серебряном веке

 

 

 

русской литературы | Британника

Русская литература , совокупность письменных произведений на русском языке, начиная с христианизации Киевской Руси в конце 10 века.

Британская викторина

Русская литература

Как ты думаешь, ты разбираешься в русской литературе? Проверьте свои знания с помощью этой викторины.

Необычная форма истории русской литературы вызвала множество споров. Три крупных и внезапных разрыва делят его на четыре периода - допетровский (или древнерусский), имперский, послереволюционный и постсоветский. Реформы Петра I (годы правления 1682–1725), стремительно вестернизировавшего страну, привели к настолько резкому разрыву с прошлым, что в XIX веке было принято утверждать, что русская литература возникла всего за столетие до этого.Самый влиятельный критик XIX века Виссарион Белинский даже предложил точный год (1739), когда началась русская литература, тем самым отрицая статус литературы для всех допетровских произведений. Русская революция 1917 года и большевистский переворот позже в том же году создали еще один серьезный раскол, в конечном итоге превратив «официальную» русскую литературу в политическую пропаганду коммунистического государства. Наконец, приход к власти Михаила Горбачева в 1985 году и распад СССР в 1991 году ознаменовали еще один драматический прорыв.Что важно в этой модели, так это то, что перерывы были скорее внезапными, чем постепенными, и что они были продуктом политических сил, внешних по отношению к самой истории литературы.

Самым знаменитым периодом русской литературы был XIX век, который за удивительно короткий срок создал некоторые из бесспорных шедевров мировой литературы. Часто отмечается, что подавляющее большинство русских произведений мирового значения создано при жизни одного человека - Льва Толстого (1828–1910).Действительно, многие из них были написаны в течение двух десятилетий, 1860-х и 1870-х годов, периода, который, возможно, никогда не был превзойден ни одной культурой благодаря явному сосредоточенному литературному блеску.

Русская литература, особенно имперского и послереволюционного периодов, имеет в качестве определяющих характеристик глубокую озабоченность философскими проблемами, постоянное самосознание своей связи с культурами Запада и сильную тенденцию к формальным нововведениям и нарушение принятых общих норм.Сочетание формального радикализма и увлечения абстрактными философскими проблемами создает узнаваемую ауру русской классики.

Получите подписку Britannica Premium и получите доступ к эксклюзивному контенту. Подпишитесь сейчас

Древнерусская литература (10–17 вв.)

Традиционный термин «древнерусская литература» анахроничен по нескольким причинам. Авторы произведений, написанных в это время, очевидно, не считали себя «старыми русскими» или предшественниками Толстого.Более того, термин, который представляет точку зрения современных ученых, стремящихся проследить происхождение более поздних русских произведений, затемняет тот факт, что восточнославянские народы (земель, которые тогда назывались Русью) являются предками украинцев и белорусов, а также современный русский народ. Произведения древнейшего (киевского) периода также привели к появлению современной украинской и белорусской литературы. В-третьих, литературным языком, установленным в Киевской Руси, был церковнославянский язык, который, несмотря на постепенное увеличение количества местных восточнославянских вариантов, связал культуру с более широким сообществом, известным как Slavia orthodoxa , то есть с восточно-православными южными славянами Балканы.В отличие от настоящего, это более крупное сообщество преобладало над «нацией» в современном понимании этого термина. В-четвертых, некоторые задаются вопросом, можно ли эти тексты должным образом называть литературными, если под этим термином подразумеваются произведения, предназначенные для выполнения преимущественно эстетической функции, поскольку эти сочинения, как правило, были написаны для церковных или утилитарных целей.

Литература Советского Сопротивления

В периоды тирании писатели-беллетристы подвергаются жесткой цензуре и проверке.Примечательно, что романисты и поэты первых десятилетий существования Советского Союза создали одни из самых ярких и искупительных произведений в истории двадцатого века. От стихов Владимира Маяковского до реалистической прозы Александра Солженицына советская литература сопротивления занимает важное место в современном воображении, когда дело касается связи художественной литературы с политикой.

Поэзия, революция и подъем Советского Союза

Некоторые из самых ранних советских произведений сопротивления были написаны вовсе не против подъема коммунистического государства, а, скорее, в поддержку революции.Владимир Маяковский начал писать стихи в 1910-х годах в поддержку большевиков. Икона русского футуризма, поэзия Маяковского переплетается с абстрактным и часто абсурдным языком с образами производства и механизации. Один критик написал о своем стихотворении «Разговор со сборщиком налогов о поэзии», что «отчасти оно читается как коммунистический манифест в стихах». Несмотря на свою значимость в первые дни революции, Маяковский покончил жизнь самоубийством в 1930 году. Он покончил с собой до того, что многие описали как худшие из сталинских чисток.

Осип Мандельштам, еще один известный поэт первых лет Советского Союза, в конечном итоге был убит из-за своих политических взглядов. Мандельштам написал множество сборников стихов и эссе, многие из которых выступают против тоталитарного режима Сталина. В частности, стихотворение 1933 года под названием «Сталинская эпиграмма», которое Мандельштам разослал лишь небольшому числу своих друзей-литераторов в Москве (например, Бориса Пастернака), вероятно, способствовало его аресту в следующем году. Он был приговорен к ссылке в 1934 году вместе со своей женой Надеждой Мандельштам.Однако после Великой чистки в 1937 году Мандельштаму снова обвинили в том, что он контрреволюционер, и он умер по пути в исправительно-трудовой лагерь в Сибири.

Магический реализм и Михаил Булгаков

Поверьте нам, когда мы говорим, что вы не смогли бы понять суровые репрессии, но продолжающуюся борьбу за свободу в Советском Союзе, не читая «Мастер и Маргарита » Михаила Булгакова. Первоначально написанный в 1930-х годах, но не опубликованный до 1966 года, роман рассказывает о Мастере, борющемся писателе, и его возлюбленной Маргарите, которые стремятся найти искупление в Москве.И все же эта история не похожа ни на одну другую, которую вы читали. В нем рассказывается не только о двух москвичах, но и прослеживаются пути угнетения и тирании со времен Понтия Пилата в Иерусалиме до Сталина в Советском Союзе. И делает это он через персонажа Дьявола, которого сопровождает свита, состоящая из камердинера с пенсне Коровьева и гигантского черного кота Бегемота. Озорной Дьявол и его товарищи - в конечном итоге персонажи, которые несут спасение Мастеру и Маргарите.

Как и Мандельштам, Булгаков при жизни мог поделиться романом только с некоторыми друзьями в московских литературных кругах. Жесткая сталинская цензура помешала Булгакову даже подумать об издании «Мастер» и «Маргарита », а многие другие его произведения были запрещены. Булгаков умер в 1940 году от болезни почек. Спустя более 25 лет после его смерти вдова позаботилась о том, чтобы роман наконец был опубликован.

Александр Солженицын и сопротивление ГУЛАГу

В течение тридцати лет с 1922 по 1952 год Иосиф Сталин тоталитарно держал Советский Союз.Те, кто жил в этот период, были свидетелями радикальной художественной цензуры, жестких ограничений личных свобод и постоянного страха перед арестом и смертью. В эти годы в Сибири была введена печально известная система принудительных работ - лагерей, известных как ГУЛАГи. Если вы ищете романы, в которых описывается безрадостная политическая борьба в годы Сталина и в последующие десятилетия, вам не следует искать дальше творчества Александра Солженицына.

Работы Солженицына, такие как его роман « Архипелаг ГУЛАГ » (1973), хорошо описывают жизнь в сибирских гулагах и служат важной критикой советской политической системы.Мы рекомендуем начать с Один день из жизни Ивана Денисовича (1962), который, как следует из названия, представляет собой хронику одного дня из жизни политического заключенного. Как и его персонажи, Солженицын был арестован и приговорен к восьми годам исправительно-трудовых лагерей в Сибири. В 1970 году он получил Нобелевскую премию «за этическую силу, с которой он. . . продолжал неотъемлемые традиции русской литературы », - говорится в сообщении комитета.

Похоже, что в моменты тирании двадцатого века писатели-фантасты создали некоторые из наиболее важных произведений сопротивления и критики.И эта форма литературы, уверяем вас, не ограничивается Советским Союзом. От Карибского бассейна и Латинской Америки до Южной Африки и Восточной Европы писатели самых разных жанров - романисты, поэты и драматурги - полагались на художественную литературу, чтобы противостоять политическому притеснению. Некоторые из упомянутых здесь писателей являются одними из самых важных, кто думает о Советском Союзе, но мы призываем вас продолжить чтение в широком смысле, поскольку вы рассматриваете уникальную связь между художественной литературой и политикой.

Как любовь Ленина к литературе повлияла на русскую революцию | Книги

Литература сформировала политическую культуру России, в которой вырос Владимир Ильич Ленин. Явно политические тексты было трудно публиковать при царском режиме. Опрометчивые эссеисты отсиживались в психиатрических больницах до тех пор, пока они «не выздоравливали», то есть до тех пор, пока они публично не отказались от своих взглядов. Между тем, к романам и поэзии относились более снисходительно, хотя и не во всех случаях.

Главным цензором, конечно же, был царь. В случае с Пушкиным «отец народа» Николай I настоял на том, чтобы прочитать многие его стихи перед тем, как они пойдут в типографию. В результате некоторые из них были запрещены, другие отложены, а самые подрывные были уничтожены самим напуганным поэтом, опасаясь, что его дом может подвергнуться нападению. Мы никогда не узнаем, что содержалось в сожженных стихах Евгения Онегина .

Тем не менее, политика другими способами и во множестве различных регистров пронизывала русскую беллетристику так, как не имеет аналогов ни в одной другой европейской стране.Что касается политизированной литературы и литературной критики, русская интеллигенция была избалована выбором. Они пожирали яростный конфликт между могущественным критиком Виссарионом Белинским и драматургом и писателем Николаем Гоголем, чья сатира 1842 года « Мертвые души » воодушевила страну и была зачитана вслух для неграмотных.

Однако успех оказался гибелью Гоголя. В последующей работе он отрекся, написав о охваченных зловонием крестьянах и защищая неграмотность.В предисловии ко второму изданию книги Dead Souls он написал: «Многое в этой книге написано неправильно, не так, как в действительности происходит на земле России. Прошу вас, уважаемый читатель, поправить меня. Не отвергайте это дело. Я прошу вас сделать это ».

Возмущенный, Белинский публично порвал с ним в 1847 году. Широко распространенное «Письмо к Гоголю» подарило адресату долгую бессонную ночь:

Цензура царей ... картина Александра Пушкина 1827 года. Фотография: Алами
. Я немного знаю русскую публику.Ваша книга встревожила меня тем, что она может оказать плохое влияние на правительство и цензуру, но не на публику. Когда в Санкт-Петербурге пошли слухи, что правительство намеревается издать вашу книгу [ Избранные отрывки из переписки с друзьями ] тиражом многих тысяч экземпляров, и мои друзья приходили в уныние, продав его по чрезвычайно низкой цене; но я тут же сказал им, что книга, несмотря ни на что, не будет иметь успеха и что скоро о ней забудут.Фактически, теперь его лучше запоминают по статьям, написанным о нем, чем по самой книге. Да, у русского есть глубокий, хотя и неразвитый инстинкт истины.

В последующие годы критики стали гораздо более злобными, критикуя романистов и драматургов, чьи работы, по их мнению, недостаточно расширяли возможности.

Такова была интеллектуальная атмосфера, в которой Ленин достиг совершеннолетия. Его отец, высококультурный консерватор, был главным инспектором школ в своем регионе и пользовался большим уважением как педагог.Дома Шекспира, Гете и Пушкина, среди прочих, по воскресеньям зачитывали вслух. Семье Ульяновых - псевдоним «Ленин» был взят, чтобы перехитрить царскую тайную полицию, было невозможно избежать высокой культуры.

В средней школе Ленин полюбил латынь. Его директор возлагал большие надежды на то, что он может стать филологом и латынским ученым. История распорядилась иначе, но страсть Ленина к латыни и тяга к классике никогда не покидали его. Он читал Вергилия, Овидия, Горация и Ювенала в оригинале, а также речи римских сенаторов.Он пожирал Гете в течение двух десятилетий в изгнании, много раз читал и перечитывал Фауст .

Ленин использовал свои знания классиков в период, предшествовавший Октябрьской революции 1917 года. В апреле того же года он порвал с русской социал-демократической ортодоксальностью и в ряде радикальных тезисов призвал социалистическая революция в России. Ряд его близких товарищей осудили его. В резком ответе Ленин процитировал Мефистофеля из шедевра Гете: «Теория, друг мой, серая, а зеленый - вечное древо жизни.

Несколько его близких товарищей осудили его. В ответ Ленин процитировал Мефистофеля

Ленин лучше других знал, что классическая русская литература всегда была связана с политикой. Даже самым «аполитичным» писателям было трудно скрыть свое презрение к положению в стране. В качестве примера можно привести роман Ивана Гончарова « Обломов ». Ленин любил эту работу. Он изображал инертность, праздность и пустоту помещиков.Успех книги был ознаменован появлением нового слова в русском лексиконе: обломовщины, ставшего понятием оскорбления для класса, который так долго помогал самодержавию выжить. Позднее Ленин утверждал, что эта болезнь не ограничивалась только высшими классами, но заразила большие слои царской бюрократии и просочилась вниз. Не были застрахованы даже большевистские аппаратчики. Это был тот случай, когда зеркало, которое держал Гончаров, действительно отражало общество в целом. В своей полемике Ленин часто нападал на своих оппонентов, сравнивая их с почти всегда неприятными, а иногда и второстепенными персонажами из русской художественной литературы.

Иван Гончаров, автор книги «Обломов», изобразившей инертность, праздность и пустоту помещичьего дворянства. Фотография: Culture Club / Getty Images

Писатели страны расходились (и, конечно, не только они) в средствах, необходимых для свержения режима. Пушкин поддержал восстание декабристов 1825 года, которое бросило вызов престолонаследию Николая I. Гоголь высмеял угнетение крепостного права, прежде чем быстро отступить. Тургенев критиковал царизм, но очень не любил нигилистов, проповедующих террор.Заигрывание Достоевского с анархо-терроризмом превратилось в его чахлую противоположность после ужасного убийства в Санкт-Петербурге. Нападки Толстого на русский абсолютизм обрадовали Ленина, но мистическое христианство и пацифизм графа оставили его равнодушным. Как, спрашивал Ленин, такой одаренный писатель мог быть революционером и реакционером одновременно? В ходе написания полдюжины статей Ленин выявил глубокие противоречия в творчестве Толстого. Ленинский Толстой был способен дать ясный диагноз - его романы признали и выразили экономическую эксплуатацию и коллективный гнев крестьян, - но не сформулировали лекарство.Вместо того, чтобы вообразить подлинно революционное будущее, Толстой искал утешение в утопическом образе более простого христианского прошлого. В «Лев Толстой как зеркало русской революции» Ленин писал, что «противоречия во взглядах и учениях Толстого не случайны; они выражают противоречивые условия русской жизни последней трети XIX века ». Таким образом, противоречия Толстого послужили полезным руководством для ленинского политического анализа.

Между тем Ленина отталкивал «культ страдания» Достоевского, хотя сила его письма была неоспорима.Однако взгляды Ленина на литературу не стали государственной политикой. Менее чем через год после революции, 2 августа 1918 года, газета «Известия» опубликовала список людей, назначенных читателями, которым были предложены памятники. Достоевский был вторым после Толстого. Памятник был открыт в Москве в ноябре того же года представителем Моссовета и воздал должное поэту-символисту Вячеславу Иванову.

Глубокие противоречия… Лев Толстой с дочерью Машей, около 1905 года.Фотография: Hulton Getty

Писателем, оказавшим, пожалуй, самое сильное влияние на Ленина, а точнее на целое поколение радикалов и революционеров, был Николай Чернышевский. Чернышевский был сыном священника, а также философом-материалистом и социалистом. Его утопический роман «» Что делать? Код был написан в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге, где он находился в заключении из-за своих политических убеждений. Что делать? стал библией нового поколения.Тот факт, что его тайно вывезли из тюрьмы, придавал ему дополнительную ауру. Эта книга радикализировала Ленина задолго до того, как он столкнулся с Марксом (с которым Чернышевский обменивался письмами). Как дань уважения старому радикальному популисту, Ленин назвал свой первый крупный политический труд, написанный и опубликованный в 1902 г., «Что делать?»

Огромный успех романа Чернышевского сильно раздражал известных романистов, в частности Тургенева, которые злобно нападали на книгу.Этой желчи противостояли жгучие плети крапивы радикальных критиков Добролюбова (которого студенты называли «нашим Дидро») и Писарева. Тургенев был в ярости. Встретив Чернышевского на публичном мероприятии, он крикнул: «Ты змея, а Добролюбов - гремучая змея».

Что за роман, вызвавший столько споров? За последние 50 лет я сделал три попытки прочитать каждую страницу, и все три попытки потерпели неудачу. Это не классика русской литературы.Это было свое время и сыграло решающую роль в посттеррористической фазе российской интеллигенции. Несомненно, она очень радикальна по всем направлениям, особенно по гендерному равенству и отношениям между мужчинами и женщинами, но также и по тому, как бороться, как определять врага и как жить по определенным правилам.

Владимир Набоков ненавидел Чернышевского, но считал невозможным игнорировать его. В своем последнем русском романе « Дар » он посвятил 50 страниц принижению и насмешкам над писателем и его окружением, но признал, что «определенно присутствует привкус классового высокомерия в отношении современных благородных писателей к плебеям. Чернышевский »и, в частном порядке, что« Толстой и Тургенев называли его «вонючим джентльменом» ... и всячески над ним издевались ».

Классицизм, столь глубоко укоренившийся в Ленине, служил оплотом, ограждающим его от захватывающих новых достижений в искусстве

Их насмешки были частично порождены завистью, поскольку предмет их снобизма был чрезвычайно популярен среди молодежи и рожден. также, в случае Тургенева, о глубокой и укоренившейся политической враждебности к писателю, который хотел революцией разрушить помещичьи владения и раздать землю крестьянам.

Ленин сердился на молодых большевиков, посещавших его в изгнании, в межреволюционные годы между 1905 и 1917 годами, когда они дразнили его книгой Чернышевского и говорили, что она нечитаема.- Они были слишком молоды, чтобы оценить его глубину и дальновидность, - возразил он. Им следует подождать до 40 лет. Тогда они поймут, что философия Чернышевского основана на простых фактах: мы произошли от обезьян, а не Адама и Евы; жизнь была недолговечным биологическим процессом, отсюда и необходимость приносить счастье каждому человеку. Это было невозможно в мире, где господствовали жадность, ненависть, война, эгоизм и класс. Вот почему была необходима социальная революция. Однако к тому времени, когда молодым большевикам, поднимавшимся на швейцарские горы с Лениным, было около 40 лет, революция уже произошла.Чернышевского теперь будут читать в основном историки, изучающие эволюцию ленинской мысли. Эрудиты-прогрессисты партии благополучно перешли к Маяковскому. Не Ленин.

Кристофер Пурвес в роли Мефистофеля и Питер Хоар в роли Фауста в опере Терри Гиллиама «Проклятие Фауста» для Английской национальной оперы. Фотография: Тристрам Кентон / The Guardian

Классицизм, глубоко укоренившийся в Ленине, служил оплотом, ограждающим его от захватывающих новых событий в искусстве и литературе, которые предшествовали революции и сопровождали ее.Ленин с трудом приспосабливался к модернизму ни в России, ни где-либо еще. Работы художественного авангарда - Маяковского и конструктивистов - ему не по вкусу.

Напрасно поэты и художники говорили ему, что они тоже любят Пушкина и Лермонтова, но что они тоже революционеры, бросают вызов старым формам искусства и создают нечто совершенно иное и новое, что больше соответствует большевизму и эпохе революция. Он просто не сдвинулся с места. Они могли писать и рисовать все, что хотели, но почему он должен это ценить? Многие соратники Ленина более сочувствовали новым движениям.Бухарин, Луначарский, Крупская, Коллонтай и отчасти Троцкий понимали, как революционная искра открыла новые горизонты. Были конфликты, колебания и противоречия внутри авангарда, и их сторонником в правительстве был Анатолий Луначарский из Наркомата просвещения, где работала жена Ленина Надя Крупская. Нехватка бумаги во время гражданской войны вызвала ожесточенные споры. Издавать агитационные листовки или новое стихотворение Маяковского? Ленин настаивал на первом варианте.Луначарский был уверен, что стихотворение Маяковского будет намного эффективнее, и в этом случае победил.

Ленин также враждебно относился к любому понятию «пролетарской литературы и искусства», настаивая на том, что пики буржуазной культуры (и ее более древних предшественников) не могут быть преодолены механическими и мертвыми формулами, выдвинутыми в стране, где уровень культуры в самом широком смысле был слишком низким. Быстрые пути в этой области никогда не сработают, что убедительно было доказано экскрементовым «социалистическим реализмом», введенным в тяжелые годы, последовавшие за смертью Ленина.Творчество оцепенело. Скачок из царства необходимости в царство свободы, где жизнь всех будет определяться разумом, никогда не совершался ни в Советском Союзе, ни, если на то пошло, где-либо еще.

Тарик Али Дилеммы Ленина: терроризм, война, империя, любовь, восстание публикуется Verso в следующем месяце. Чтобы заказать копию за 14,44 фунтов стерлингов (16,99 фунтов стерлингов), перейдите на bookshop.theguardian.com или позвоните по телефону 0330 333 6846. Бесплатная доставка по Великобритании на сумму более 10 фунтов стерлингов, только онлайн-заказы. Телефонные заказы мин.p & p 1,99 фунта стерлингов.

10 книг, запрещенных в Советском Союзе

Заброшенный советский бункер | © 547877 / Pixabay

Контроль Советского правительства простирался долго и далеко. Литература как одна из самых мощных форм общения идей находилась под пристальным вниманием цензоров. В то время как некоторые книги редактировались, некоторые были полностью запрещены. Вот десять работ, запрещенных в Советском Союзе.

Роман Доктор Живаго постигла очень неудачная судьба.Рукопись сначала была одобрена государственным издательством, но спустя некоторое время они отозвали свое решение. Причина - антиреволюционные настроения в книге. К счастью, Пастернак также отправил копию итальянскому издателю, который отказался вернуть свой экземпляр и издал книгу в Европе. Пастернак был удостоен Нобелевской премии по литературе за свой роман, но под давлением советского правительства отказался от нее.

Борис Пастернак | © Wikimedia Commons

Роман ни разу не был опубликован при жизни Михаила Булгакова, и путь к его завершению был трудным.Первый законченный вариант Булгаков сжег себя и, когда он вернулся к работе, пытаясь ее закончить еще раз, он оказался на смертном одре. Публикация произведения в цензурированном и сокращенном виде произошла всего через 26 лет после смерти Булгакова. Полная версия книги была издана самостоятельно и тайно передавалась от одного заядлого читателя к другому. Боясь быть пойманными, мятежные юноши читали его за одну ночь и поспешно избавлялись от запрещенной литературы. Официально роман был полностью опубликован в 1973 году, через 33 года после смерти Булгакова.

Михаил Булгаков | © Wikimedia Commons

Единственный в своем роде роман-антиутопия, о такой литературе в Советском Союзе не слышали. В глазах правительства и народа « We » высмеивали коммунистический режим и представляли неприятный образ коммунистического будущего, за которое страна яростно боролась. Роман наполнен намёками на собственный опыт Замятина советской жизни и отсылает к Гражданской войне в России, закончившейся победой коммунистов.

Евгений Замятин в картине Кустодиева | © Wikimedia Commons

На первый взгляд невинная книга о путешественнике, застрявшем на необитаемом острове, тем не менее, эта книга вошла в список иностранных книг, нежелательных в СССР. Главный недостаток Робинзон Крузо - это идея, что один человек может совершить столько героических поступков. По мнению советского правительства, история создается коллективными усилиями, а не действиями отдельных людей. В результате книга была в основном переписана, пропуская большую часть времени, проведенного Робинзоном Крузо в одиночестве, и уделяя больше внимания идеям важности человеческого общества.

Даниэль Дефо | © Wikimedia Commons

Известные рассказы Солженицына о советских трудовых лагерях - это не просто художественные произведения, а романы, основанные на его собственном опыте. Писателя обвинили в распространении антисоветской пропаганды во время Великой Отечественной войны. По возвращении он начал записывать свои воспоминания о лагерях. Некоторое время книги издавались и даже изучались в советских школах. Но после смены руководства правительства его работы перестали приветствоваться. Он был исключен из Союза писателей и не смог получить Нобелевскую премию по литературе в 1970 году.Вскоре после этого Солженицын был выслан из Советского Союза вместе со всеми его произведениями.

Александр Солженицын | © Wikimedia Commons

В якобы вымышленном романе три лидера приказывают офицеру Красной армии пройти операцию, которую он очень неохотно выполняет. Офицер умирает на операционном столе. Хотя Пильняк написал в примечании к рассказу, что в романе нет подлинных фактов, есть поразительное сходство с историей Михаила Фрунзе, когда-то главаря Красной Армии, который также умер после того, как Сталин посоветовал ему пройти через операция, несмотря на то, что чувствую себя здоровым.Роман вызвал скандал и сразу был снят с печати. В литературных кругах от имени Пиляка отказались, а роман провозгласил антиреволюционный выпад против правительства.

Борис Пильняк | © Wikimedia Commons

Американский писатель Х. Г. Уэллс имел возможность дважды побывать в России: в 1914 году, за несколько лет до Февральской революции 1917 года, а затем в годы гражданской войны. В своей книге он размышлял о визите и открыто критиковал марксизм, в результате чего книга была быстро запрещена в СССР.Он был опубликован один раз, годы спустя, в 1958 году, но с введением, направленным на полную дискредитацию автора и его взгляды.

Герберт Уэллс по Бересфорду | © Wikimedia Commons

Эту историю о любви взрослого мужчины к молодой девушке не одобряли не только в Советском Союзе - среди стран, которые также запретили роман, были Великобритания, Новая Зеландия и Франция, и рукопись была перевернута вниз многими издателями. Мнения критиков разошлись по этому поводу, но советское правительство оставалось твердым в своем решении, даже когда Набоков сам перевел роман на русский язык (первоначально он опубликовал его на английском языке).

Владимир Набоков | © Wikimedia Commons

В этой истории рассказывается о сельскохозяйственных животных, которые устали от того, что их хозяева подавили их, и спровоцировали переворот. Новые правила устанавливаются, чтобы гарантировать, что все равны, но в конечном итоге одни стали более равными, чем другие. Сравнение с русской революцией 1917 года было очевидным, и неудивительно, что роман был запрещен советским правительством, которое не оценило иронию автора. Animal Farm вместе с другими произведениями Оруэлла были запрещены в России до распада Советского Союза в 1991 году.

Джордж Оруэлл | © Wikimedia Commons

Жизнь и судьба - один из самых ярких романов о Второй мировой войне, известной в России как Великая Отечественная война. Гроссман завершил работу над романом после смерти Сталина, позволив себе критиковать диктаторский режим. Тем не менее, роману было отказано в публикации, поскольку он был признан политически опасным, и писателю было предложено убедиться, что копии никоим образом не распространяются. Вскоре после этого в квартире Гроссмана был произведен обыск и конфисковано любое записывающее оборудование.

Василий Гроссман в рядах Красной Армии | © Wikimedia Commons

Детская литература первых десятилетий советской эпохи

После Октябрьской революции создание «новой» детской литературы продолжилось. Эта работа началась уже в 1870–1880-е годы, когда на смену русскому народничеству, питавшему реалистическую детскую литературу, пришел модернизм (например, журнал «Тропинка», 1905–1912). В 1880-х годах детское чтение в России было полностью переработано библиотекарями, учителями, критиками и писателями.Новая парадигма детского чтения сложилась на рубеже 1920-1930-х годов.

Несмотря на то, что Народный комиссариат просвещения, Пролеткульт, Максим Горький или Государственная военная власть прилагали большие усилия для определения развития детской литературы, российская детская литература не только сохранила свой потенциал для свободного развития, но и предоставила шедевры, которые остаются актуальными. для следующих поколений.

Обширную статью о детской литературе первых десятилетий советской эпохи подготовила профессор русской литературы Московского педагогического государственного университета, доцент, доктор филологических наук, литературный и искусствовед Ирина Арзамасцева.

Подробнее

АВТОР

Ирина Арзамасцева
Профессор русской литературы
, Московский педагогический государственный университет
, доцент, доктор филологических наук
литературовед и искусствовед

После Октябрьской революции создание «новой» детской литературы продолжилось.Эта работа началась уже в 1870–1880-е годы, когда на смену русскому народничеству, питавшему реалистическую детскую литературу, пришел модернизм (например, журнал «Тропинка», 1905–1912). В 1880-х годах детское чтение в России было полностью переработано библиотекарями, учителями, критиками и писателями. Новая парадигма детского чтения сложилась на рубеже 1920-1930-х годов. В 1920 году открыт Институт детского чтения, в 1932 году выходит журнал «Детская литература».Именно тогда детская печать стала контролироваться Коммунистической партией, но даже в этих условиях некоторым писателям удалось сохранить независимость в эстетическом и социальном отношении и привлечь внимание многих юных читателей (Аркадий Гайдар, Валентина Осеева, Рувим Фраерман, Константин Паустовский).

Социализм был выбран в качестве социальной модели, что означало, что основное внимание уделялось новому ребенку и построению нового общества, а сюжеты о семье и детских чувствах были сняты со сцены.Развивалась учебная литература по науке и технике, а также художественная литература о природе.

Главной чертой «старой» детской литературы была дидактика, и ей пытались найти замену в новых условиях - «прогрессивную» идеологию искусства, которая интегрировала бы утопию будущего человечества в текущую действительность. Ожидаемым преимуществом «новой» детской литературы был демократизм в отношении авторско-читательских отношений, в плане свободного сочетания различных стилей и жанров, в плане сюжетов и сюжетов.

В 1957 году Самуил Маршак сказал о тех временах: «Нас восхищало, что читатели были демократическими, из масс, из деревень и заводов, а не из белых рук. В этом была пленительная новизна. <…> Нам было интересно, что можно построить что-то новое и убрать старый мусор как из художественной, так и из популярной литературы, где все было в переводах, полно дидактики и лишено художественной концепции. <…> Нам было интересно, что в детской литературе художественные и образовательные элементы переплетены, а не разделены, как во взрослой литературе.»[С.Я. Маршак. Два выступления С.Я. Маршак с Л.К. Чуковская // С.Я. Маршак. Собрание сочинений .: в 8 т. - Т. 7. - стр. 576–577.]

Решая задачи демократизации, писатели сделали важные художественные изобретения, но не смогли устранить старую дидактику, которая оказалась востребованной благодаря пропаганде советских ценностей: дидактика в игровых и драматических формах была включена в советские детская литература (например, «Повесть о неизвестном герое» Самуила Маршака).

После Октябрьской революции детская литература развивалась в основном на основе идей, возникших на рубеже XIX и XX веков. Большинство писателей, критиков и учителей начала ХХ века поддерживали либеральную идеологию и были далеки от радикальных большевиков. После крушения монархии они продолжили свою работу и внесли свои идеи в советскую детскую литературу.

После революции в литературе были ликвидированы социальные слои - «настоящие дети» и «поварские дети».Идея рассматривать детскую литературу как «большое искусство для маленьких», впервые озвученная в начале ХХ века, была официально провозглашена на Первом Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году.

В начале 20 века у русских писателей само понятие детской книги ассоциировалось с немецкими книгами, так как их было много на российском рынке. Новая детская литература была ориентирована на искусство многих народов необъятной страны.

В 1917–1919 издательство Ивана Сытина продолжило выпуск серии народных сказок.Кроме того, там же изданы «Сибирский пряник» (1919), сборник Алексея Ремизова, «Русские народные песни» из собрания основателя Московского детского книжного музея Якова Мексина (1919) и другие фольклорные сборники. период. Становление детского фольклористики способствовало повороту детской литературы в сторону народного творчества: на рубеже 1920-1930-х годов вышли книги и статьи Ольги Капицы, Георгия Виноградова, Всеволода Всеволодского-Гернгросса.

Детские писатели собирали и переводили фольклор, перенесли свое искусство в фольклор. В результате дети получили богатый источник сказок, сказок, головоломок и пословиц разных народов, а также целую библиотеку фольклорной литературы: стихи Зинаиды Александровой и Елены Благининой, сказки Степана Писахова и Ивана Соколова-Микитова, сказки Павла Бажова, народные сказки Михаила Булатова, Тамары Габбе, Ирины Карнауховой, Натальи Колпаковой, Александры Любарской, Алексея Толстого, Бориса Шергина и др.

В 20–30-е годы XX века фольклоризм был очень типичен для детской литературы младшего возраста. «Муха Цокотуха», «Скорбь Федоры», «Большой таракан», «Волшебное дерево», «Путаница» и другие сказки Корнея Чуковского напрямую связаны с народной культурой смеха, грубыми цветными гравюрами на дереве и детскими игрушками. - намеки на сатирическую реакцию автора на писательскую и общественную жизнь. Дидактизм в его произведениях был обновлен сочетанием народной поэтической традиции с русскими поэтическими традициями, как классическими, так и современными, на фоне их общей пародийности.

Воздействие народных сказок во многом определило развитие малых эпических форм для детей 8–12 лет (например, рассказы «Сверток» Л. Пантелеева, «Бомбараш» Аркадия Гайдара и его «Сказка о военной тайне, о мальчике. Ниппер-Пиппер и его честное слово »). Специфика подобных рассказов и сказок является результатом сочетания популярных военно-пропагандистских эстампов времен Первой мировой войны и традиционных исторических повествований о борьбе людей за свободу, прежде всего французских романтиков и Виктора Гюго, пользовавшегося большой популярностью в России.

Российские и западные этнографы помещали детство между двумя важнейшими «переходными» обрядами - рождением и посвящением. Сюжет посвящения заставил писателей-реалистов прибегнуть к психологизму и социальному анализу. Образы подростков, переживающих «переходную» драму в годы крупных народных движений, многочисленны: рассказы «Школа» (1930) Аркадия Гайдара, «Никичен» (1933), «Дикий пес Динго, или Сказка о первой любви». (1939) Рувима Фраермана, роман Николая Островского «Как закалялась сталь» (1930–1932) и др.В то же время советская литература для подростков формировалась в научных и критических произведениях.

Рассказ «Дикий пес Динго…» получил широкое распространение: конфликт в его сюжете выходил за рамки идеологической парадигмы. В детстве школьница Таня Сабанеева очень одинока, несмотря на то, что ее окружают хорошие сверстники и взрослые; она член тесной советской «семьи», но в то же время замкнутый человек. Кроме того, был парадокс в образе нового «естественного человека» - мальчика-эвенка Фильки: его кратко описывают как школьника и пионера, но лучше понимают как дитя природы и его «безграмотного» народа; При этом личность молодого эвенка намного гармоничнее, чем у Тани.

Детская литература пополнилась за счет самых юных читателей. Иногда их просьбы были важнее для писателей, чем госзаказ. Например, поставангардные поэты Даниил Хармс и Николай Олейников строили свое творчество на детских запросах. Писатели закладывают банальную, но необходимую мораль в виде игры, детского театра и даже кино: например, «Ветер на реке» Зинаиды Александровой. Владимир Маяковский построил свое стихотворение как развернутый ответ отца на вопрос маленького сына - «Что правильно, а что неправильно?» Детская поэзия вернулась к старинным формам «размышлений», «диалогов», «прогулок» и «бесед» с детьми.

В 1920-е годы писатели и знатоки детского чтения внимательно читали тысячи детских писем, чтобы понять нового читателя. Редакторы подготовили публикации рассказов и рассказов уличных детей, крестьянских детей, пионеров и других «детских репортеров». Считалось, что дети и подростки лучше знают, какие книги им нужны, и даже могут сами писать эти книги с помощью опытных редакторов. Произошло своеобразное противостояние двух авторитетов в литературе: профессионального писателя и детского слова.Приветствовали авторов с богатым жизненным опытом, то есть тех, кто видел жизнь трудящихся: например, Андрей Некрасов («Приключения капитана Врунгеля») и Борис Житков («Судовой механик из Салерно») были моряками.

13 июля 1933 года Максим Горький обратился к детям страны через «Пионерскую правду»: «Что вы читаете? Какие книги вам нравятся? Какие книги вы хотите прочитать? » Был раздел «Наш ответ Максиму Горькому», в котором публиковались детские запросы в Государственное детское издательство (Детгиз).Обширные отзывы юных читателей определили разницу между литературой 1920–1930-х годов и ее предыдущей историей.

Форма детских журналов в 20-е годы («Воробей», «Барабан», «Юный строитель», «Весёлые ребята», «Затейник», «Моорзилка») приблизилась к форме любительских или школьных журналов. В 30-е годы журналы «Пионер» и «Костер» вернулись к более строгой форме. Журналы «Ёж» и «Чиж» выпускались детским отделением государственного издательства «Госиздат» (ГИЗ) и предназначались для подростков (пионеров / подростков) и детей младшего возраста.Именно в этих журналах была чуть ли не единственная возможность для поэтов «Обериу» Даниила Хармса, Александра Введенского и Николая Олейникова опубликовать свои произведения. Детские журналы стали приютом для русского поставангарда.

Писатели старались писать как дети или подростки, копируя стиль детского творчества. Некоторым читателям казалось, что «Дневник Кости Рябцева» Николая Огнева (1926 г.) - роман о единой трудовой школе - был настоящим документом.Долгое время Агния Барто не сообщала, что стихотворение «Челюскинцы-догогинцы» написано ею, а не маленьким мальчиком. Девочки всей страны новое стихотворение Елены Благининой «Мать спит, она устала…» наизусть, все дети знали стихотворение Сергея Михалкова «А что у вас?» Этими и подобными стихотворениями поэтам удалось создать эффект настоящей детской речи.

В то же время дети и подростки действительно умели сочинять некоторые важные произведения. Так, в 4 года Костя Баранников, 1924 года рождения, узнал слово «всегда» и сказал своей маме:

Пусть всегда будет солнце,
Да будет всегда голубое небо,
Да будет всегда мумия,
Да всегда буду я ”,

и позже вошла в песню Аркадия Островского «Солнечный круг» на слова Льва Ошанина.Эта песня стала своеобразным гимном страны. В 1937–1939 годах московская школьница Нина Луговская вела дневник, поражающий искренностью юных чувств и зрелым пониманием ситуации в сталинской Москве.

Была реализована давняя идея вынести детскую литературу за пределы крошечного мирка комнаты, и список тем и жанров расширился. Были переработаны, урезаны и изданы для подростков сложные и неоднозначные произведения общей литературы: романы «Чапаев» Дмитрия Фурманова, «Маршрут» Александра Фадеева, «Цусима» Алексея Новикова-Прибоя ». Как закалялась сталь »Николая Островского,« Петр I »,« Аэлита »и« Гиперболоид инженера Гарина »Алексея Толстого,« Кара-Бугаз »Константина Паустовского.

Романы, рассказы и рассказы заменялись документальными. К молодому поколению обращались политические деятели: например, «Воспоминания о большевике» Федора Раскольникова (1917), «Детям о пятилетке» Глеба Кржижановского (1929), а также «Большевики овладеют техникой. Речь Сталина и ответ ленинградских детей вождю »(1931). Предисловие к книге немецкого и советского журналиста Марии Остен «Хуберт в стране чудес». Сочинения и дни немецкого пионера »(1935) написал болгарин Георгий Димитров, возглавлявший Коммунистический Интернационал.

Произведения о Ленине и Сталине, биографии революционеров всех времен и народов составили целый раздел литературы для школьников. При этом некоторые работы соответствовали парадигме соцреализма только по форме, но имели скрытую ироническую сущность (например, «Рассказы о Ленине» Михаила Зощенко, 1939–1940).

Было много спектаклей для профессиональных и любительских детских театров. Лучшие из них использовались для интерпретации известных сюжетов в контексте российской истории: пьесы 1918 года - «Алинор» Всеволода Мейерхольда и Юрия Бонди (по мотивам «Звездного ребенка» Оскара Уайльда), «Древо превращений» Николая Гумилева. (со ссылками на «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше), а также пьесы Самуила Маршака, в том числе «Кошачий дом» (1922).Спектакль Сергея Михалкова «Том Кенти» (1938) по роману Марка Твена «Принц и нищий» имел успех. Знаменательно, что Евгений Шварц, крупнейший детский драматург 1930-х годов, перешел от прямой пропаганды («Клад» - о «молодых разведчиках народного хозяйства») к сложным этико-философским вопросам, обсуждаемым на языке аллегорических сюжетов Ганса Христиана. Андерсен, Шарль Перро и другие европейские сказочники: «Свинопас», «Обнаженный король», «Красная шапочка», «Снежная королева» и «Тень.”

Вообще, советскими писателями широко использовалась палимпсестическая форма письма, когда новый текст пишется поверх известного сюжета. Так, «над» английской сказкой Ф. Ансти «Медная бутылка» Лазарь Лагин написал сказочный роман «Старый Хоттабыч» (1938) о джинне, «улучшающем» жизнь советских пионеров, которая уже была счастливой и насыщенной. чудес. Сказочный роман «Волшебник Изумрудного города» (1939) был написан «над» сказкой Фрэнка Баума «Чудесный волшебник из страны Оз».Изумрудный город обманчив: он кажется волшебным только через зеленые очки, которые должны носить все жители города.

Писатели овладели социальными и политическими, научно-техническими, социальными и бытовыми темами, интегрируя знания в метафорическое мировоззрение. Вновь создана форма сказки с функциями учебника, отсылающая к русской натурфилософской традиции XIX века (например, сказки князя Владимира Одоевского). Так, Ян Ларри написал «Невероятные приключения Карика и Вали» (1937) о детях и учителе, которые волшебным образом уменьшились и оказались в мире растений и насекомых.

Возникла потребность в универсальной книге «Все обо всем» - сборнике, из которого дети будут изучать основы истории, науки и техники с дарвинистской и марксистской точек зрения. Идея была реализована писателями-коммуникаторами Ильей Маршаком и Еленой Сегал в их книге «Как человек стал гигантом» (1940). Авторы не только объяснили школьникам роль труда в истории природы и цивилизации, но и создали образ юного читателя, равного взрослым, способного преобразовывать природу и создавать общественное богатство.Дети - наследники всей мировой культуры и усилий всего человечества, хозяева природы. Небольшой сборник создал Борис Житков в своей книге «Что я видел» (1940): энциклопедия особенная, так как рассчитана на «четырехлетних граждан». Используемый Житковым метод повествования соответствует модернистской эстетике, то есть описанию мира через призму личного детского восприятия. Сегал и Ильин применили противоположный метод, соответствующий классической эстетике, то есть повествование обезличенным взрослым рассказчиком, идеальным наставником, рассчитанным на столь же идеального ученика-читателя.

Однако в литературе 20–30-х годов были и потери: исчезли сентиментальные сюжеты о сиротах и ​​благотворителях, рождественские сказки, над принцессами посмеивались, разоблачали фокусников.

Изменился общий стиль детской литературы, активно развивались формы юмора, особенно сатиры и юмора. Вне зависимости от реальной ситуации в советских детских изданиях стали преобладать мотивы социального оптимизма. «Счастливые» детские книги были главным достижением постоктябрьской литературы, ответом обновленной культуры на ожидание нового гения, равного «счастливому» Пушкину.Это достижение явилось результатом длительной подготовки публики к замене слез смехом. В основе этой революции лежал пушкинизм как реакция на упадок и кризис символизма. Немного забытый в 20-е годы Пушкин был полностью возвращен детям в 30-е годы. В 1937 году в центральных газетах появились статьи Самуила Маршака «Три юбилея», «О Пушкине и трех школьниках», в которых было доказано, что детское искусство от природы тяготеет к Пушкину, а дети - главные наследники и ученики школы. гений.Издан каталог «Пушкин - детям» (1937). Не меньшее внимание Пушкину уделяла эмигрантская пресса для детей и родителей. Ежегодно проводились «День российских детей», литературные и театральные фестивали, посвященные дню рождения Пушкина. Потребность в счастье и мудрых «детских» развлечениях предопределила развитие всей российской детской литературы в противовес усилению драматизма и трагизма во «взрослой» литературе.

Героические романтики, появившиеся в детской военно-патриотической литературе в последней трети XIX - начале XX века, стали более пафосными.Пионерский гимн «Голубые ночи, бегут, как костры…» был написан в 1922 году в марше из романтической оперы Шарля Гуно «Фауст» на слова 18-летнего юного коммуниста Александра Жарова, ученика поэт Валерий Брюсов. Быстро развивающиеся мифы о большевистской революции и героях Гражданской войны в России были интегрированы в сюжеты героических подвигов и гибели юных героев. В поэзии присутствовали мотивы героизма и стоицизма (песня «Орленок» 1936 года на стихи Якова Шведова, другого ученика Валерия Брюсова).

Героическая романтика, основанная на пара-фольклоре и литературном понимании героев революции и гражданской войны, сочеталась с исторической романтикой, восходящей к книгам. Писатели помнили о собственных читательских интересах и создали исторические романы по образцу произведений Вальтера Скотта, Виктора Гюго и Рафаэлло Джованьоли. Одной из особенностей этих палимпсестов было то, что советские писатели-историки не скрывали оригиналов и сохраняли видимость жанровых и стилевых структур (романы «Большой круиз» 1936–1938 гг. Об открытии Америки и «Соломенный Джек». 1940–1941, о восстании Уот Тайлер Зинаиды Шишковой, «Аристоник» 1937 года, о сицилийском восстании рабов Михаила Езерского и др.).

Критически рассмотрены процессы в «детской» литературе с учетом традиций и новаторства. Так, «Основные направления детской литературы» Николая Саввина (1926) основаны на его статьях 1916 года. Критик анализирует произведения Самуила Маршака, Александра Неверова, Сергея Ауслендера, а также первые выпуски «Пионера». журнала, с точки зрения, сложившейся намного раньше. По словам Саввина, наиболее заметным движением в детской литературе был «художественный реализм»: Дмитрий Мамин-Сибиряк, Константин Станюкович, Лев Толстой, Александр Свирский, Максим Горький, Ал.Алтаев, Павел Сурожский, Александр Куприн, Викентий Вересаев, Валентина Дмитриева, Александр Серафимович, Иван Шмелев, Владимир Короленко, Иван Наживин. Реализм оказался более мощным, чем другие стили, раскрытые критиком, т. Е. Сентиментальный морализм и модернизм.

Первой исчезла сентиментальная моралистическая литература: новые произведения ранее успешных авторов Лидии Чарской и Клавдии Лукашевич, хотя и издававшиеся иногда в первые годы советской власти, не увенчались успехом.Мотивы празднования Нового года, семейных уз и т. Д. Будут восстановлены в стихах Зинаиды Александровой и Елены Благининой. Элементы поэтики Чарской и Лукашевича унаследовали Аркадий Гайдар, Валентина Осеева, Рувим Фраерман и другие.

Модернисты стремились заполнить вакуум в детской литературе и предложили свою модель ее развития. Примером может служить детский сборник стихов поэта-символиста Николая Ашукина «Золотые травинки» (1919). Пейзажные стихи, оформленные в традиционной «календарной» композиции, содержат мотивы, близкие к символической детской поэзии: Рождество, Рождественский гимн, «Светлый ангел».«Спокойная атмосфера стихов Ашукина сама по себе отрицание трагического времени 1919 года. В 1923 году был издан сборник «Летние молнии» («Зарницы»), подготовленный Ашукиным, чтобы «дать антологию новой русской поэзии с образцами, понятными детям». Здесь новую поэзию представляли символисты: Вячеслав Иванов, Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Поликсена Соловьева (Аллегро), Александр Блок, Юргис Балтрушайтис, Андрей Белый, Федор Сологуб, Сергей Соловьев, Владимир Пяст, а также Сергей Городецкий.Стихи казненного Николая Гумилева уже снимались с публичного чтения, но по-прежнему хранились среди подростков. Крестьянские поэты представлены в сборнике Николаем Клюевым, Сергеем Есениным, Сергеем Клычковым, Петром Орешиным, Дмитрием Семеновским. Также были включены стихи Марины Цветаевой. Группу пролетарских поэтов в сборнике возглавил Демьян Бедный. Выбор Ашукина был предложением модернистской базы для развития новой детской поэзии.

В 1939 году был издан сборник рассказов и стихов «Снежки», в котором более 20 авторов представляли новое поколение, в том числе Наталья Артухова и Валентина Осеева.Один из крупнейших писателей того времени Андрей Платонов посвятил рассказу Осеевой «Бабушка» задушевную статью. В целом к ​​моменту вступления СССР во Вторую мировую войну уровень детской литературы был высоким.

Фактически модернизм начала ХХ века стал конструктивным материалом для переходных форм детской литературы советской эпохи. Сентиментальные моралистические и модернистские традиции сохранились в основном в эмигрантской части детской литературы.В зарубежные детские издания вошли произведения Константина Бальмонта, Алексея Ремизова, Нины Кодрянской, а также реалистов Ивана Бунина, Ивана Наживина, Александра Куприна, Алексея Толстого, Ивана Шмелева, Надежды Тэффи, Николая Байкова и других.

Несмотря на разобщенность писателей в России и за рубежом, существовали общие художественные явления, которые связывали мир детской литературы. «Детство Никиты» Алексея Толстого, главы которого публиковались в берлинском журнале «Зеленая палка» в 1920 году, неоднократно переиздавалось в советской прессе, что частично устраняло невнимание к детству в дореволюционных дворянских семьях и смягчало его последствия. пионерское суждение о старом мире.Реалистичный образ мальчика Никиты основан не только на его социальном статусе и характере, но и на описании его счастливого мира, состоящего почти исключительно из множества «захватывающих вещей» (выражение Толстого), в то время как эти захватывающие вещи одинаковы для любого ребенка в Центральная Россия: много снега, утренние огни за обледеневшими окнами, катание на санках и т. Д. Лучшим другом благородного мальчика стал деревенский мальчик Мишка Коряшонок, и от этой правды нельзя отказываться в пользу правды революции.

Самая известная сказка советской эпохи - «Золотой ключик, или Буратинские приключения» (1935–1936) - это, по сути, исполнение сказки итальянского писателя Карло Коллоди о деревянном мальчике Пиноккио, подготовленной в 1922–1923 гг. Алексей Толстой в переводе писательницы-эмигранта Нины Петровской.В «Золотом ключике», «новом романе для детей и взрослых», настоящей «сказке с ключом», современные исследователи находят намёки и воспоминания о произведениях и ситуациях эпохи символизма. В то же время Буратино, будучи чисто толстовским персонажем, противопоставляется всем куклам из старого театра Карабаса Барабаса. Буратино был юмористическим представлением «нового человека», пришедшего на смену «фарфоровым» созданиям символизма и «механическим людям» социального реализма.

Литературно-просветительское наследие Льва Толстого было выбрано в качестве ориентира для реалистической детской литературы и развития детского чтения.По воспоминаниям Самуила Маршака о ленинградской писательской школе, поиск детской литературной речи начался с Толстого как источника: «Нашей моделью стала конкретность, живописность и простота« Кавказского пленника ». Задача заключалась в том, чтобы восстановить силу слова, утраченную в повседневной жизни и в газетах. В одном из своих рассказов Чехов писал о «снеге, который ничем не испортился», и нашей целью было найти такой снег ».

Однако, помимо сознательно выбранной модели Толстого, естественное развитие реализма в детской литературе привело к возрождению традиции Федора Достоевского: с точки зрения описания слишком быстро взрослеющих детей, с точки зрения психологического анализа детской дефектности, с точки зрения новый способ рассматривать жертвоприношения детей во имя глобального счастья с точки зрения обсуждения современных противоречий с точки зрения детей.Это были рассказы Александра Неверова «Ташкент - хлебный город», «Республика ШКИД» Л. Пантелеева и Г. Белых (1927), «Пусть светит», «Военная тайна», «Судьба барабанщика». Аркадия Гайдара. В отличие от Толстого и Чехова, Достоевский иногда публиковался в книгах для школьников: «Нищий мальчик у рождественской елки» в 1919 году, «Преступление и наказание» в 1934 году, «Дом мертвых» в 1935 году.

В реалистической прозе особое внимание было уделено детским коллективам.Алексей Мусатов написал повесть о школе для крестьянской молодежи «Шекамята» 1931 года, Антон Макаренко написал «Март 1930 года» 1932 года и «Педагогическую поэму» 1934 года о колониях для несовершеннолетних, Корней Чуковский написал «Солнечную». 1933 г., о больных детях в санатории, Аркадий Гайдар написал «Военную тайну» 1934 г. о детских летних лагерях.

Детская литература, только что освободившаяся от церковной и монархической цензуры, перешла под контроль Коммунистической партии и писательских объединений, в первую очередь Наркомпроса, который с каждым годом становился все строже.В результате реализм, лежавший в основе развития «социалистической» детской литературы, приобрел новые черты. Таким образом, независимо от практики Толстого доводить текст до метасообщения, в произведениях советских реалистов содержание текста зачастую противоречит метасообщению («Судьба барабанщика» Аркадия Гайдара).

Хотя при советской власти девочки и мальчики получали образование вместе, а культура детства в спорте и школе стремилась устранить гендерные различия, традиция особых жанровых форм сохранилась.Дальнейшее развитие получили новеллы о девушках и для девушек (Вера Желиховская, Лидия Чарская, Клавдия Лукашевич), которые активно развивались до революции: «Секрет Ани Гая» (1925) Сергея Григорьева, «История рыжеволосого Девушка »(1929),« Медсестры »(1931) Лидии Будогосской и др. Волшебный рассказ Александра Грина« Алые паруса »(1921) и культовый рассказ Аркадия Гайдара« Тимур и его команда »(1940). также включают жанровые особенности рассказов о девочках, хотя в целом жанровая форма повести Гайдара более сложна: загадочная жизнь мальчиков описывается с точки зрения девушки.

Повести и рассказы о мальчиках больше относились к жанру приключений. Они были посвящены молодым героям революции и Гражданской войны в России - повести Павла Бляхина (1923–1926) «Красные дьяволы», Льва Остроумова «Макар-следопыт» (1925 г.), «Молодая армия» (1933 г.) Григорий Мирошниченко, «Р. В. С. » особую нишу занимает рассказ Аркадия Гайдара (1925) и др. «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля 1930–1933 годов занимает свою особую нишу: он основан на автобиографическом описании дореволюционного детства и школьном романе, доведенном до сатирического жанра.Особенность «Белого паруса», 1936 г., Валентина Катаева: реализм и романтизм в рамках жанра исторического и авантюрного новеллы уравновешены благодаря классическому поэтическому образу, преобразованному в неомиф о Черном море. прибрежная зона, предшественник советского неомифа о Петрограде и Октябре.

«Солнечное государство. Записки Леонида Полозьева» (1928) историко-приключенческий рассказ Николая Смирнова, действие которого происходит в XVIII веке на Камчатке, - замечательный рассказ для мальчиков.Писатель рассказал историю о польском герое-романтике, который поднял на восстание неграмотных людей; он путешествовал по морям, чтобы найти красивый остров, и нашел его, но ему не удалось построить там государство солнца.

Утопию о чудесной стране и народной власти развеял поэт Сергей Есенин в своей «Сказке о мальчике-пастухе Пете, его комиссаре и коровьем царстве» (1925), написанном им в ответ Владимиру Маяковскому. , опубликовавший в том же году идейный «Повесть о Петре, толстом ребенке, и Симе, который был худощавым» (в этом Маяковский был виртуозом формы, но понимал дидактическую задачу в вульгарной манере - юные читатели могут решить что толстые дети вообще плохие, а худые все порядочные).

Сказка стала главным предметом широкого обсуждения детской литературы на рубеже 1920–30-х годов. Полемически подчеркивая такие вопросы, как «Нужны ли детям пролетариата сказки» (эссе Э. Яновской, 1925 г.) и допустимость развлекательной и юмористической литературы, официозные критики пытались привести литературный процесс в соответствие с политическим процессом. а само последнее еще не определено. Признание сказки означало бы возврат к классической модели культуры, отказ от нее означал бы начало перехода от пролетарской культуры к социалистической, контуры которой уже были слабо видны в футуристических видениях, таких как рассказ Алексея «Голубые города» Толстого.

Детская литература, развивающаяся только на классических началах, оказалась художественно несостоятельной: она ограничивалась псевдоавангардом и псевдореализмом. Классической основой старой детской литературы была христианская культура, но она была отвергнута. В 1918 году еще можно было издать короткое стихотворение Сергея Есенина «Младенец Иисус»; в 1923 году критики предпочитали не замечать христианские мотивы и идеи в «Ташкенте - хлебном городе» Александра Неверова.В «Смерть девочки-пионера» Эдуарда Багрицкого 1932 года трагедия - смерть больной девушки - имеет два уровня, так как перед смертью девушка отказывается креститься и принимать заботу матери, что является героическим поступком. , в то время как в метасообщении, появившемся из незначительных деталей, она ужасно ошибается из-за собственного бреда и грозы. Валя-Валентина - настоящая трагическая героиня своего времени.

Образ идеального подростка создал Аркадий Гайдар. С одной стороны, согласно древнеримской традиции, его Тимур - строгий юноша, бесстрашный и безупречный рыцарь.С другой стороны, он и его команда парней ведут непубличную тайную жизнь, тайно совершая добрые дела, что было против нормы как в Римской империи, так и в Советской стране. Характер Тимура - это сочетание древнеримских и христианских моральных добродетелей. Недаром, по стилю отстающий от шедевров Гайдара «Голубая чаша» и «Чук и Гек» по стилю, стал самым популярным среди юных читателей. Огромный успех «Тимура и его команды» можно объяснить редкой гармонией представления о ребенке как гражданине государства, соблюдающем гражданский долг, и представлении о ребенке как от природы свободном и прирожденном нравственном человеке.

Традиционно образ совершенного взрослого - это образ дяди Степы, главного героя из стихотворения Сергея Михалкова (1935). «Добрейший великан» выполняет роль полицейского: он представляет государственную власть, и он понятен детям, так как живет в коммуналке, носит огромные сапоги и не гонится за шпионами, а борется с хулиганами и помогает простому народу.

Несмотря на то, что Народный комиссариат просвещения, Пролеткульт, Максим Горький или Государственная военная власть прилагали большие усилия для определения развития детской литературы, российская детская литература не только сохранила свой потенциал для свободного развития, но и предоставила шедевры, которые остаются актуальными. для следующих поколений.

Культурная жизнь в Советском Союзе

К XIX веку русское литературное искусство достигло пика мировой известности: Пушкин, Толстой, Достоевский и Чехов считаются иконами классической литературы. Однако, несмотря на эту великую традицию, на советских писателей и художников ХХ века сильно повлиял меняющийся политический климат.

Период, окружавший революцию 1917 года, был отмечен кратким всплеском экспериментов и культурного творчества.Анна Ахматова и Марина Цветаева написали потрясающие стихи, а прозаики, такие как Исаак Бабель, освоили рассказ и повесть. Шагал и Кандинский обратились к абстрактной живописи, и в «Русских балетах» Дягилева шокирующая премьера балета Стравинского «Весна священная ». Театральный режиссер Всеволод Мейерхольд усовершенствовал свои стилизованные приемы игры, что повлияло на режиссера Сергея Эйзенштейна в таких фильмах, как «Линкор« »,« Потемкин »,« ».

По мере продвижения 1920-х годов политические лидеры стали настороженно относиться к этим экспериментальным формам искусства, и цензура ужесточилась.Правительство захватило типографии, заменило ассоциации писателей и музыкантов контролируемыми государством союзами и закрыло театры и художественные студии. Эта тактика эффективно блокировала любой материал, который считался политически неуместным и серьезно подавлял творчество.

В 1934 году социалистический реализм был официально объявлен единственным приемлемым методом художественного выражения. Лидеры считали, что искусство должно быть незамысловатым, поддерживать и прославлять Коммунистическую партию и «реалистично» изображать пролетарскую культуру.Критика партии была строго запрещена. Художники, которые предпочли остаться в Советском Союзе, были вынуждены работать в рамках социалистического реализма или «писать в ящик» - практика сокрытия сомнительных материалов от властей. Но для некоторых эти правила были немыслимы: многие эмигрировали, другие покончили жизнь самоубийством, а некоторых посадили в тюрьму и даже казнили.

Возрождение литературы и искусства, наконец, началось после смерти Сталина. В 1954 году газета New York Times назвала роман Ильи Эренбурга Оттепель «небольшой разорвавшейся бомбой» за критический анализ жизни в фабричном городке и обсуждение ранее табуированных тем.Другой новый стиль прозы под руководством Василия Аксенова и Владимира Войновича изображает современную молодежную культуру в стиле Дж. Д. Сэлинджера. Стихи Евгения Евтушенко читали на многолюдных футбольных стадионах, а также была опубликована книга Солженицына «Один день Ивана Денисовича ». Однако к концу 1960-х годов эти тенденции снова обратились вспять, и многие писатели вернулись к молчанию или покинули страну.

На протяжении ХХ века культурная жизнь Советского Союза находилась под политическим контролем.Хотя большая часть их работ создавалась тайно и осуждалась правительством, советские художники с тех пор добились заслуженного признания в мировой культурной истории.

Источники

  • Браун, Арчи и др., Ред. Кембриджская энциклопедия России и бывшего Советского Союза . Cambridge University Press, 1994.
  • Современные авторы онлайн . Томпсон Гейл.
  • Новая Британская энциклопедия . Британская энциклопедия, 2002.

Последнее обновление содержимого: 30 апреля 2006 г.

Писатели, бросившие вызов советской цензуре

К 1985 году в Государственной библиотеке имени Ленина насчитывалось более одного миллиона единиц запрещенного материала - крупнейший с петохран (коллекция с ограниченным доступом). Но статус-кво не мог продолжаться долго: государственная бюрократия была склеротической, экономика стагнировала, а старая гвардия умирала - три лидера быстро сменяли друг друга. Это привело к возвышению 54-летнего Михаила Горбачева, который признал, что Коммунистическая партия не может выдержать внутреннего подавления.Горбачев ввел политику перестройки , («реструктуризация») и гласности, («открытость») - последнее стало названием одного из самых популярных самиздатских изданий того периода.

Влияние самиздата очень сложно измерить, хотя многие считают, что он был значительным фактором подрыва советской власти. По словам украинского журналиста Виталия Коротича, «Советский Союз был разрушен информацией - и эта волна началась с« Одного дня »Солженицына».Хотя тираж самиздатских публикаций достиг относительно небольшой аудитории, многие из его читателей имели культурное влияние. Некоторые из них были могущественными: действительно, правительственные чиновники стали постоянными читателями, поскольку они могли подвергать цензуре только то, что могли понять. Самиздат сообщил об их взглядах, а их запреты помогли установить границы политически приемлемого выступления.

Спустя столетие после русской революции платформа демократизации Интернета, похоже, отменила потребность в подпольных СМИ.Но внимание к самиздату возобновилось с 2014 года, когда в ответ на протесты Maiden на Украине правительство России активизировало свои попытки контролировать веб-контент. Сайты, отслеживающие нарушения со стороны государства, обычно блокируются, а электронные письма и аккаунты в социальных сетях лидера оппозиции Алексея Навального взламываются.

В 2015 году была запущена онлайн-версия «Новой хроники текущих событий» на том основании, что граждане дезинформированы манипуляциями средств массовой информации. «Новая хроника» опубликовала список из 217 заключенных в России диссидентов, в том числе оппозиционных политиков и активистов-экологов.

Владельцы веб-сайтов, критикующих российское правительство, переезжают в иностранные юрисдикции, но проблема не ограничивается одной страной. Популярный блогер Антон Носич видит глобальную параллель, утверждая, что «Wikileaks является прямым продолжением самиздатской традиции». Службы безопасности США и Великобритании добиваются «изъятия компьютерного оборудования, давления на редакторов, требований не публиковать определенные материалы… механизм и мотивация те же, что и 45 лет назад». Везде, где государство пытается заставить замолчать инакомыслие, будет процветать дух самиздата.

Если вы хотите прокомментировать эту историю или что-нибудь еще, что вы видели на BBC Culture, перейдите на нашу страницу Facebook или напишите нам на Twitter .

И если вам понравился этот рассказ, подпишитесь на еженедельную рассылку новостей bbc.com под названием «Если вы прочитаете только 6 статей на этой неделе». Тщательно подобранная подборка историй из BBC Future, Earth, Culture, Capital и Travel, которые доставляются на ваш почтовый ящик каждую пятницу.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *