Заблуждения человеческого ума ф бэкон называл: Идолы Фрэнсиса Бэкона | Ошибки и призраки мышления : VIKENT.RU

Содержание

Идолы Фрэнсиса Бэкона | Ошибки и призраки мышления : VIKENT.RU

Говоря современным языком, Фрэнсис Бэкон был одним из первых, кто описал типовые ошибки мышления при рассуждениях, решении научных задач.

«Что же касается опровержения призраков, или идолов, то этим словом мы обозначаем глубочайшие заблуждения человеческого ума. Они обманывают не в частных вопросах, как остальные заблуждения, затемняющие разум и расставляющие ему ловушки; их обман является результатом неправильного и искаженного предрасположения ума, которое заражает и извращает все восприятия интеллекта. Ведь человеческий ум, затемнённый и как бы заслоненный телом, слишком мало похож на гладкое, ровное, чистое зеркало, неискаженно воспринимающее и отражающее лучи, идущие от предметов; он скорее подобен какому-то колдовскому зеркалу, полному фантастических и обманчивых видений. Идолы воздействуют на интеллект или в силу самих особенностей общей природы человеческого рода, или в силу индивидуальной природы каждого человека, или как результат слов, т.

е. в силу особенностей самой природы общения.

Первый вид мы обычно называем идолами рода, второй — идолами пещеры и третий — идолами площади. Существует ещё и четвертая группа идолов, которые мы называем идолами театра, являющихся результатом неверных теории или философских учений и ложных законов доказательства.

Но от этого типа идолов можно избавиться и отказаться, и поэтому мы в настоящее время не будем говорить о нем. Идолы же остальных видов всецело господствуют над умом и не могут быть полностью удалены из него. Таким образом, нет оснований ожидать в этом вопросе какого-то аналитического исследования, но учение об опровержениях является по отношению к самим идолам важнейшим учением. И если уж говорить правду, то учение об идолах невозможно превратить в науку и единственным средством против их пагубного воздействия на ум является некая благоразумная мудрость. Полное и более глубокое рассмотрение этой проблемы мы относим к Новому Органону; здесь же мы выскажем лишь несколько самых общих соображений».

Фрэнсис Бэкон, Великое Восстановление Наук, Сочинения в 2-х томах, Том I, М., «Мысль», 1977 г., с. 307-311.

Очищенное от всяких «идолов» восприятие Ф. Бэкон называл «чистым опытом».


Идолы рода

Идолы пещеры

Идолы площади

Идолы театра

Инерция мышления по Г.С. Альтшуллеру  

 

2. Бэкон о природе человеческих заблуждений. Философия Френсиса Бэкона

Похожие главы из других работ:

«Опыты» Мишеля Монтеня

2. О природе

Монтеневский стоицизм отдает несомненную дань уважения природе, это мировоззрение в очень большой мере характерно для людей эпохи Возрождения. «Не беспокойтесь, что не сумеете умереть: сама природа, когда придет срок…

Знание — сила (Философия Френсиса Бекона)

3.
Бэкон как представитель материализма

Бэкон Фрэнсис — родоначальник английского материализма и методологии опытной науки. Философия Бэкона соединила в себе эмпиризм Эмпиризм [от греч. empeiria — опыт] — философское направление…

Начало философии Нового времени

2. Ф. Бэкон. Тождество истины и пользы, знания и могущества. Учение об идеалах и познании

Фрэнсис Бэкон (1561-1626), хотя его философия во многих отношениях и неудовлетворительна Рассел Б. Философия нового времени. — М.: МИР, 2003. С. 35….

Начало формирования философии Нового Времени

2.1 Фрэнсис Бэкон

Первым и величайшим исследователем природы в Новое время был английский философ Фрэнсис Бэкон (1561-1626). Философия Ф.Бэкона была продолжением натурализма Возрождения, который он вместе с тем освобождал от пантеизма…

Обман и самообман, как философская проблематика

1. Природа заблуждений. Критерии истины

В истории науки та или иная научная теория содержит в себе как долю истины, так и долю заблуждения. Поскольку научное производство содержит в себе не только истину, но и заблуждение, то истина никогда не существует без заблуждения…

Понятие гносеологического пессимизма. Главные отличия философии и мифологии

3. Какой метод познания в философии Нового времени обосновал Ф.Бэкон и в чем его сущность

Наибольший след в философии Англии нового времени оставил Фрэнсис Бэкон (1561 — 1626) — английский философ и политический деятель (в 1620 — 1621 гг. — лорд-канцлер Великобритании, второе должностное лицо в стране после короля)…

Природа заблуждений и критерии истины

1. Природа заблуждений. Критерии истины

В истории науки та или иная научная теория содержит в себе как долю истины, так и долю заблуждения. Поскольку научное производство содержит в себе не только истину, но и заблуждение, то истина никогда не существует без заблуждения…

Симметрия — это красота и гармония

Симметрия в природе

Симметрией обладают объекты и явления живой природы. Она не только радует глаз и вдохновляет поэтов всех времен и народов, а позволяет живым организмам лучше приспособиться к среде обитания и просто выжить…

Философия Нового времени

2.1.1 Бэкон Фрэнсис (1561-1626).

Главный труд Бэкона — «Новый Органон»(1620). Название это показывает, что Бэкон сознательно противопоставлял свое понимание науки и ее метода тому пониманию, на которое опирался «Органон» (свод логических работ) Аристотеля…

Философия Френсиса Бэкона

1. Ф. Бэкон — основатель опытной науки и философии Нового времени

Ф. Бэконом инвентаризируются все области сознания и деятельности. Общая тенденция философского мышления Бэкона является однозначно материалистической. Однако материализм Бэкона ограничен исторически и гносеологически…

Философия Френсиса Бэкона

Глава 1 Бэкон как представитель материализма

Философская антропология

2. ФИЛОСОФЫ О ПРИРОДЕ ЧЕЛОВЕКА

человек философия антропология В знаменитом построчном примечании в I томе «Капитала» К. Маркс, как бы между прочим, в связи с критикой Бентамовского принципа полезности, формулирует важнейшее положение…

Философская проблематика эпохи Просвещения

2.2 Английский философ Ф. Бэкон (1561-1626)

Родоначальник материализма нового времени. Жил и творил в эпоху, которая является периодом не только мощного экономического, но и исключительно культурного подъема и развития Англии…

Философская система Френсиса Бэкона

Глава 1 Бэкон как представитель материализма.

§ 1 Великое восстановление наук. Бэкон Фрэнсис — родоначальник английского материализма и методологии опытной науки. Философия Бэкона соединила в себе эмпиризм с теологией, натуралистическое миросозерцание — с началами аналитического метода…

Философские взгляды Платона

III. Учение о природе

1. Целесообразность мира. Платон меньше всего занимался материальной природой, поскольку он считал ее самым низким родом бытия, лишенным того совершенства, которое характеризует душу и идею. ..

Ф.Бэкон. Учение об истине и заблуждении

Государственное казенное образовательное учреждение 

высшего профессионального  образования

 

«РОССИЙСКАЯ ТАМОЖЕННАЯ АКАДЕМИЯ»

 

Кафедра гуманитарных дисциплин

 

Реферат

по дисциплине «Философия»

 

на тему:«Ф.Бэкон. Учение об истине и заблуждении.»

 

 

Выполнила: А.О. Мотрий, студентка 1-го      курса очной формы обучения экономического факультета, группа М-121б

Подпись __________________

 

Преподаватель: И. В. Демидов,

д.ф.н., профессор

Подпись ___________________

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                  Люберцы

            2012

                                                 Содержание  
Введение  
1. Жизненный путь и его этапы  
1.1 Жизнь и произведения.  
1.2 Исходная социальная и философская позиция.  
1.3 Учение о идолах (призраках)  и об очищении от них человеческого интеллекта  
2. Труды Ф. Бэкона  
2.1 Основные труды.  
Заключение  
Список литературы  
Приложение  
 
Введение  
Актуальность выбранной темы «Френсис Бэкон» заключается в том, что большая часть жизни Бэкона протекла внутри условных хронологических рамок эпохи Возрождения, в силу характера его учения он считается первым философом Нового времени. Бэкон резко противопоставлял теологию и философию. Это две совершенно различные сферы знания, и ни одна не должна вмешиваться в дела другой, то есть он выступал сторонником теории «двух истин». Он отмечал, что открытие книгопечатания, пороха и компаса полностью изменило положение дел соответственно в литературе, военном деле и навигации; эти изменения в свою очередь дали толчок для многочисленных изменений во всех других сферах человеческой деятельности.

  
Ни одна империя, ни одна секта, ни одна звезда не произвели на человечество большего влияния. Но, изучая историю культуры, видно, что на протяжении всей человеческой истории наука оказывала весьма слабое влияние на повседневную жизнь.  
Целью зачетной работы является то, что развитию науки мешают различные заблуждения человеческого ума, то есть искаженные образы действительности; Бэкон называет их «идолами» или «призраками». Это необходимо изменить: наука и полученные знания должны приносить плоды на практике, должны служить для развития техники и промышленности, облегчать человеческую жизнь. Только освободившись от этих «идолов», можно продвигаться вперед по пути развития науки, которая, по словам Бэкона, есть «дочь времени», а не «дочь авторитетов». Научные познания накапливаются постепенно, благодаря деятельности многих поколений ученых.  
Бэкон был сторонником абсолютной монархии и сильного централизованного государства. Он критикует дворянство за его бесполезность. Народ – это постоянный источник смуты, но причина мятежей лежит в великом голоде и великом недовольстве, а последнее вызывается разорением, нуждой, большими налогами.  
«Излечить» эти бедствия можно путем развития промышленности и торговли, облегчения пошлин, налогов, обуздания роскоши. Развитие науки и изобилие технических изобретений значительно облегчает жизнь . И хотя среди них есть богатые и бедные, классы и сословия, но нет нищеты и вызванных ею социальных пороков.  
 

 

 1. Жизненный путь и его этапы  
1.1 Жизнь и произведения  
Среди мыслителей конца XVI в. — начала XVIII в., которые внесли существенный вклад в развитие культурологической теории, прежде всего следует назвать Фрэнсиса Бэкона (1561—1626).  
Обычно, когда говорят о Фрэнсисе Бэконе, то вспоминают, что он был родоначальником английского материализма, последовательно отстаивающим идеи таких «стихийных»               ФРЕНСИС БЭКОН       материалистов-диалектиков Древней Греции, как

 

Левкипп, Демокрит, Фалес и др. Другие видят его заслугу прежде всего в том, что он заложил основы нового направления философской мысли, которое впоследствии получило название «философия науки». Третьи утверждают, что своей славой Фрэнсис Бэкон обязан разработке кардинальных вопросов методологии научного познания, что его учение об «идолах», т.е. об ошибках мышления, возникающих в процессе взаимодействия познающего субъекта и познаваемого объекта, стало базисом современной гносеологии. Сам Фрэнсис Бэкон считал, что его вклад в сокровищницу человеческой мысли весьма скромен (например, он писал, что в отличие от Телезио и Патрици, он не предлагает никакой цельной теории, позволяющей объяснить закономерности развития природы, общества и человека), однако потомки высоко оценили ту роль, которую он сыграл в развитии западноевропейской философии. В частности, Карл Маркс и Ф. Энгельс подчеркивали в «Святом семействе», что у Бэкона «… материализм таит в себе в наивной форме зародыши всестороннего развития». Они писали, что в работах английского философа «материя улыбается своим поэтически-чувственным блеском всему человеку» 3.  Но как бы ни относились к Фрэнсису Бэкону его современники, как бы ни оценивали его потомки, нельзя не признать, что его творчество составило эпоху в истории европейской философской мысли, и многие наши представления о природе и специфике научного познания, о границах человеческого разума, о соотношении эмпирии и теории в процессе научного поиска уходят своими корнями в его работы. Ему мы обязаны и целой россыпью оригинальных идей, вошедших в арсенал современной культурологической мысли.  
Фрэнсис Бэкон родился в семье представителя так называемого «нового дворянства», которое начало появляться в Англии во времена Генриха VIII, проводившего жесткую политику на отрыв английской церкви от католического мира и установления верховенства светской власти над властью церковной. Генрих VIII чрезвычайно нуждался в союзниках, поддерживающих его внутреннюю и внешнюю политику. Он сотнями создавал новых лендлордов, раздавая за заслуги перед короной и продавая за бесценок бывшие монастырские земли и вотчины представителей родовой знати, попавших в опалу или казненных по решению суда за государственную измену. Одним из таких лендлордов был и отец Фрэнсиса Бэкона, который превратился в крупнейшего землевладельца, благодаря милости короля. Далеко не случайно Фрэнсис Бэкон во многих своих сочинениях восхваляет династию Тюдоров, сумевших прекратить вывоз капитала из страны и добиться духовной автономии от Ватикана и экономической независимости от более развитых стран Европы.  «Новое дворянство» в силу своего происхождения находилось в антагонизме с древними феодальными родами, и, даже обладая реальной властью (подавляющее большинство мануфактур, корабельных верфей, доков, фабрик по выработке парусины и шерстяных тканей, железоделательных заводов, банкирских контор и т.д. принадлежало выходцам из этого нового социального слоя), нуждалось в идеологах, обосновывающих сложившийся порядок вещей, а также в хорошо образованных людях из своей среды, которые могли бы отстаивать их интересы на высших государственных постах. Одним из таких людей и был Фрэнсис Бэкон, который наследовал дело своего отца, занимавшего весьма значительное место в служебной иерархии. Кстати, из этой среды вышел и Оливер Кромвель — будущий вождь английской буржуазной революции, который впоследствии сделал очень многое для восстановления монархии в Англии.  
После окончания Кембриджского университета Фрэнсис Бэкон был определен на дипломатическую службу и провел несколько лет в английском посольстве в Париже. Однако после смерти отца он был вынужден возвратиться домой. Здесь он начинает заниматься политикой и вскоре избирается депутатом Палаты общин английского парламента. Весьма быстро молодой талантливый адвокат, обладающий редким даром красноречия и не скрывающий своих монархических убеждений, был замечен. На него обратил внимание сам король Яков I Стюарт, увидевший в нем человека, на которого можно положиться в той ситуации перманентной конфронтации между парламентом и двором, что проявлялась достаточно часто не только в скрытых, но и в открытых формах. Представление королю стало исходной точкой блестящей и быстрой карьеры Фрэнсиса Бэкона, который к 57 годам стал лорд-канцлером английского королевства, бароном Веруламским, виконтом Сент-Албанским, обладателем многих поместий и замков.  
Однако судьба распорядилась так, что вскоре его восхождение к вершинам власти было прервано. Борьба короля и парламента в начале 20-х годов XVII в. резко обострилась, и, стремясь найти компромиссное решение, король решил пожертвовать рядом высших должностных лиц, вызывавших наибольшую ярость городского плебса и мелких буржуа из-за последовательно и жестко проводимой ими политики на укрепление позиций королевской власти. Среди них был и Фрэнсис Бэкон, которого парламент обвинил во взяточничестве и казнокрадстве. Заключение в Тауэр закончилось для Фрэнсиса Бэкона более счастливо, чем для Томаса Мора. Он не лишился головы на плахе, но его политической карьере был положен конец. Более он уже никогда не занимался политикой и остаток дней посвятил научным занятиям и литературной деятельности.   
 
1.2 Исходная социальная и философская позиция  
С самого начала своей философской творческой деятельности Бэкон выступил против господствовавшей в то время схоластической философии и выдвинул доктрину «естественной» философии, основывающейся на опытном познании. Взгляды Бэкона сформировались на основе достижений натурфилософии Возрождения и включали в себя натуралистическое миросозерцание с основами аналитического подхода к исследуемым явлениям и эмпиризма. Он предложил обширную программу перестройки интеллектуального мира, подвергнув резкой критике схоластические концепции предшествующей и современной ему философии.  
Бэкон стремился привести «границы умственного мира» в соответствии со всеми теми громадными достижениями, которые происходили в современном Бэкону обществе XV-XVI веков, когда наибольшее развитие получили опытные науки. Бэкон выразил решение поставленной задачи в виде попытки «великого восстановления наук», которую изложил в трактатах: «О достоинстве и приумножении наук» (самом большом своем произведении), «Новом Органоне» (его главном произведении) и других работах по «естественной истории», отдельных явлениях и процессах природы. Понимание науки у Бэкона включало прежде всего новую классификацию наук, в основу которой он положил такие способности человеческой души, как память, воображение (фантазия), разум. Соответственно этому главными науками, по Бэкону, должны быть история, поэзия, философия. Высшая задача познания и всех наук, согласно Бэкону, — господство над природой и усовершенствование человеческой жизни. По словам главы «Дома Соломона» (своего рода исследовательского центра. Академии, идея которого была выдвинута Бэконом в утопическом романе «Новая Атлантида»), «цель общества — познание причин и скрытых сил всех вещей, расширение власти человека над природой, покуда все не станет для него возможным»  
Критерий успехов наук — те практические результаты, к которым они приводят. «Плоды и практические изобретения суть как бы поручители и свидетели истинности философии». Знание — сила, но только такое знание, которое истинно. Поэтому Бэкон приводит различение двух видов опыта: плодоносных и светоносных.   
Первые — это такие опыты, которые приносят непосредственную пользу человеку, светоносные — те, цель которых состоит в познании глубоких связей природы, законов явлений, свойств вещей. Второй вид опытов Бэкон считал более ценным, так как без их результатов невозможно осуществить плодоносные опыты. Недостоверность получаемого нами знания обусловлена, считает Бэкон, сомнительной формой доказательства, которая опирается на силлогистическую форму обоснования идей, состоящую из суждений и понятий. Однако понятия, как правило, образовываются недостаточно обоснованно. В своей критике теории аристотелевского силлогизма Бэкон исходит из того, что используемые в дедуктивном доказательстве общие понятия — результат опытного знания, сделанного исключительно поспешно. Со своей стороны, признавая важность общих понятий, составляющих фундамент знания, Бэкон считал, что главное — это правильно образовывать эти понятия, так как если понятия образовать поспешно, случайно, то нет прочности и в том, что на них построено. Главным шагом в реформе науки, предлагаемой Бэконом, должно быть совершенствование методов обобщения, создание новой концепции индукции.  
Опытно-индуктивный метод Бэкона состоял в постепенном образовании новых понятий путем истолкования фактов и явлений природы. Только посредством такого метода, по мнению Бэкона, возможно открыть новые истины, а не топтаться на месте. Не отвергая дедукцию, Бэкон так определял различие и особенности этих двух методов познания: «Два пути существуют и могут существовать для открытия истины. Один воспаряет от ощущений и частностей к наиболее общим аксиомам, и, идя от этих оснований и их непоколебимой истинности, обсуждает и открывает средние аксиомы. Этим путем и пользуются ныне. Другой же путь выводит аксиомы из ощущений и частностей, поднимаясь непрерывно и постепенно, пока наконец не приходит к наиболее общим аксиомам. Это путь истинный, но не испытанный».  
Хотя проблема индукции и раньше ставилась предшествовавшими философами, только у Бэкона она приобретает главенствующее значение и выступает первостепенным средством познания природы. В противовес индукции через простое перечисление, распространенной в то время, он выдвигает на передний план истинную, по его словам, индукцию, дающую новые выводы, получаемые на основании не столько в результате наблюдения подтверждающих фактов, сколько в результате изучения явлений, противоречащих доказываемому положению. Один- единственный случай способен опровергнуть необдуманное обобщение. Пренебрежение к так называемым отрицательным инстанциям, по Бэкону, — главная причина ошибок, суеверий, предрассудков.  
В индуктивный метод Бэкона необходимыми этапами входит собирание фактов, их систематизация. Бэкон выдвинул идею составления трех таблиц исследования — таблицы присутствия, отсутствия и промежуточных ступеней. Если, используя любимый Бэконом пример, кто-то хочет найти форму тепла, то он собирает в первой таблице различные случаи тепла, стремясь отсеять все то, что не имеет общего, т.е. то, что есть, когда тепло присутствует. Во второй таблице он собирает вместе случаи, которые подобны случаям в первой, но которые не обладают теплом. Например, в первой таблице могут быть перечислены лучи солнца, которые создают тепло, во вторую -включаться такие вещи, как лучи, исходящие от луны или звезд, которые не создают тепла. На этом основании можно отсеять все те вещи, которые наличествуют, когда тепло присутствует. Наконец, в третьей таблице собирают случаи, в которых тепло присутствует в различной степени. Используя эти три таблицы вместе, мы можем, согласно Бэкону, выяснить причину, которая лежит в основе тепла, а именно — по мысли Бэкона — движение. В этом проявляется принцип исследования общих свойств явлений, их анализ. В индуктивный метод Бэкона входит и проведение эксперимента.  
Для проведения эксперимента важно варьировать его, повторять, перемещать из одной области в другую, менять обстоятельства на обратные, прекращать его, связывать у другими и изучать в немного измененных обстоятельствах. После этого можно перейти к решающему эксперименту. Бэкон выдвинул опытное обобщение фактов в качестве стержня своего метода, однако не был защитником одностороннего его понимания. Эмпирический метод Бэкона отличает то, что он в максимальной степени опирался на разум при анализе фактов. Бэкон сравнивал свой метод с искусством пчелы, которая, добывая нектар из цветов, перерабатывает его в мед собственным умением. Он осуждал грубых эмпириков, которые подобно муравью собирают все, что им попадается на пути (имея в виду алхимиков), а также тех умозрительных догматиков, которые как паук ткут паутину знания из себя (имея в виду схоластов). Предпосылкой реформы науки должно стать, по замыслу Бэкона, и очищение разума от заблуждений, которых он насчитывает четыре вида. Эти препятствия на пути познания он называет идолами: идолы рода, пещеры, площади, театра. Идолы рода — это ошибки, обусловленные наследственной природой человека. Мышление человека имеет свои недостатки, так как «уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде»  
Методология Бэкона в значительной степени предвосхитила разработку индуктивных методов исследования в последующие века, вплоть до XIX в. Однако Бэкон в своих исследованиях недостаточно подчеркивал роль гипотезы в развитии знания, хотя в его времена уже зарождался гипотетико-дедуктивный метод осмысления опыта, когда выдвигается то или иное предположение, гипотеза и из нее выводятся различные следствия. При этом дедуктивно осуществляемые выводы постоянно соотносятся с опытом. В этом случае большая роль принадлежит математике, который Бэкон не владел в достаточной степени, да и математическое естествознание в то время только формировалось. 

В конце своей жизни Бэкон  написал книгу об утопическом  государстве «Новая Атлантида» (опубликована посмертно в 1627 г.). В  этом произведении он изобразил будущее  государство, в котором все производительные силы общества преобразованы при  помощи науки и техники. В нем  Бэкон описывает различные удивительные научно- технические достижения, преображающие  жизнь человека: здесь и комнаты  чудесного исцеления здоровья, и  лодки для плавания под водой, и различные зрительные приспособления, и передача звуков на расстояния, и  приспособления по оживлению после  смерти, и многое другое. Некоторые  из описываемых технических новшеств осуществились на практике, другие остались в области фантазии, но все они свидетельствуют о  неукротимой вере Бэкона в силу человеческого  разума. На современном языке его  можно было бы назвать технократом, так как он полагал, что все  проблемы своего времени можно решить на пути научно-технического прогресса. Несмотря на то что он придавал большое значение науке и технике в жизни человека, Бэкон считал, что успехи науки касаются лишь «вторичных причин», за которыми стоит всемогущий и непознаваемый Бог. При этом Бэкон все время подчеркивал, что прогресс естествознания, хотя и губит суеверия, но укрепляет веру. Он утверждал, что «легкие глотки философий толкают порой к атеизму, более же глубокие возвращают к религии».  
Влияние философии Бэкона на современное ему естествознание и последующее развитие философии огромно. Его аналитический научный метод исследования явлений природы, разработка концепции необходимости экспериментального изучения природы сыграли свою положительную роль в достижениях естествознания XVI- XVII веков. Логический метод Бэкон дал толчок развитию индуктивной логики. Классификация наук Бэкона положительно воспринята в истории науки и даже положена в основу разделения наук французскими энциклопедистами. Хотя углубление рационалистической методологии в дальнейшем развитии философии снизило после смерти Бэкона его влияние в XVIII в., в последующие века идеи Бэкона приобрели свое новое звучание. Они не потеряли своего значения вплоть до XX в. Некоторые исследователи (например, Дж. Дьюи) даже рассматривают его как предшественника современной интеллектуальной жизни и пророка прагматической концепции истины. (Имеется в виду его высказывание: «Что в действии полезно наиболее, то и в знании наиболее истинно»  
1.3 Учение об идолах (призраках) и об очищении от них человеческого интеллекта  
Метод познания объективных истин предваряется у Бэкона критическим образом так называемых идолов, или призраков, и выяснением способов удаления их из человеческого сознания. Эту часть своей методологии Бэкон назвал «разрушительной». Только проделав эту предварительную критическую работу, очистив ум от идолов, можно рассчитывать на успешное применение нового метода, который формируется в значительной мере в борьбе с этими препятствиями, задерживающими умственный прогресс.  
Понятие идола, или призрака, предрассудка, имело длительную и сложную философскую родословную. Бэкон переосмыслил её, придав древнему понятию идола гносеологическое значение. Согласно Бэкону, идолы отчасти присущи человеческому уму по самой его природе, отчасти возникли в ходе истории человеческого познания, отчасти проявляются в ходе индивидуального развития человека, подвергнув их критическому рассмотрению, автор «Нового Органона» определил свое отношение как к обыденному осмыслению, так и к схоластике, имевшей с ними много общего. Призраки постоянно преследуют человека, создают у него ложные представления и идеи, искажают подлинный лик природы, препятствуют человеку в его проникновении «вглубь и в даль природы».  
Существует четыре разновидности идолов. Первая – это призраки рода. Они присущи самой природе человека, как его разуму, так и чувствам. Наиболее яркое проявление идолов рода – постоянное истолкование природы «из аналогии человека», и не «из аналогии природы». Свое выражение оно находит в теологическом её истолковании, в приписывании природе не свойственных ей конечных целей, которые Бэкон пытался полностью удалить из науки. Идолы рода самые устойчивые. Полностью искоренить их невозможно, но можно нейтрализовать, максимально затормозив их вредоносное действие. Другую разновидность идолов именуют призраками пещеры(idola specus) (отзвук известного образа пещеры, фигурирующего в платоновском «Государстве»). Весьма глубоко замечание Бэкона относительно воздействия эмоциональной сферы человека и его многообразных интересов на объективность и глубину человеческих суждений. Преодоление этих идолов, согласно Бэкону, возможно при помощи коллективного опыта, исправляющего опыт индивидуальный. Третья разновидность идолов – идолы площади. Они порождаются речевым общением людей, в процессе который они воображают, что «их разум повелевает словами». Эти идолы самые тягостные, ибо вопреки такой уверенности людей слова исподволь проникают в человеческое сознание и часто извращают логику рассуждения. Имея дело со словами, никогда не следует забывать о том, что полная объективность существования принадлежит прежде всего индивидуальным вещам. Здесь Бэкон продолжил гносеологическую линию номинализма, достигшего большего влияния в конце Средневековья, притом особенно в Англии. Можно считать, однако, что здесь критика идолов площади перерастает в критику идолов театра, — последней из разновидностей. Они порождаются слепой верой в авторитеты, особенно в традиционные философские доктрины и системы, искусственные построения которые являют собой как бы «философский театр». Здесь Бэкон снова и наиболее основательно наносил удар по системе Аристотеля и опиравшейся на нее схоластике, слепое доверие к которым продолжало оказывать тормозящее воздействие на развитие научного знания. Подвергнув критике идолы театра, автор выступил против нерассуждающей догматической веры в авторитеты, тормозившей и разрушавшей непредупрежденное исследование истины. Для ограничения ученого от этого опасного воздействия Бэкон прибегал к теории «двух истин».  
 
2. Труды  
2.1 Основные труды  
«Нравственные и политические очерки» (1597). Этот сборник эссе на моральные; религиозные и политические темы, написанный под влиянием «Опытов» и «Монтеня», в дальнейшем дополнялся автором и при его жизни выходил еще дважды. Он принес Бэкону наибольшую пожизненную известность. «О мудрости древних» (1609) ; в историю философии Бэкон вошел прежде всего как автор тракта «О достоинстве и приумножении наук» (1623) – самого объемного из его произведений. Первоначальный его вариант , называется «О значении и успехе знания, божественного и человеческого; был опубликован еще в 1605г. Наиболее известное методологическое произведение Бэкона – «Новый Органон наук» (1620; предварительный вариант был опубликован в 1612г). Другие философские произведения Бэкона не были им окончены (даже «Новый Органон») сам Бэкон законченным не считал. Из их числа следует назвать очень интересную утопию «Новая Атлантида» опубликованную после смерти ее автора(1627г).  
 
Заключение  
В результате зачетной работы было выяснено, что Бэкон стал тем мыслителем, который особенно четко выразил сознание превосходства достижений европейцев Нового времени над античными и тем более средневековыми. Проницательность автора «нового Органона» привела его к осознанию связи между изменениями ,происшедшими примерно за два последних столетия в жизни народов , и теми задачами ,которые вытекали для науки и философии его эпохи .Древнегреческая наука и философия соответствовали ограниченному кругозору древних – географическому ,жизненному научному .Средневековье ,когда господство схоластики и мистики означало подчинение натуральной философии (т.е всех наук) теологии и сопровождалось застоем в развитии «механических искусств» (всех технических достижений), предельно сузило этот кругозор. Теперь уже стали известны отдаленнейшие уголки Старого Света и был открыт Новый. Были изобретены порох, книгопечатание и компас, повлекшее переворот в военном деле, науке и мореплавании. Пожалуй, важнейшее всех этих открытий было то, что теперь «до бесконечности разрослась груда опытов». Перед своей философией Бэкон и поставил задачу привести «границы умственного мира» в соответвие со всеми этими огромными изменениями. Решение такой задачи вылилось у него в столь же грандиозную, сколь и амбициозную попытку «великого восстановления наук».  
Бэкон убежден, что рассвет античной философской мысли имея место не в эпоху Платона и Аристотеля, а досократовскую эпоху, во времена милетцев и Гераклита, Эмпедокла и Анаксагора и особенно Демокрита, которого он ценит выше всех других античных философов. Предпочтение, отдаваемое ему как и всем досократским, объясняется тем, что по убеждению английского философа, вопросы опытного исследования природы занимали у них главное место.   
 
Список литературы  
1) Гриненко Г. В. История философии: Учебник. – 2-е изд., испр. и доп. –М.: Юрбит – Издат, 2005. 685с.  
2)  Соколов В. В. Европейская философия 15-17 веков: Учебник для вузов. – 3с изд., испр. /В.В. Соколов. – М.: Высш. школа, 2003-428с.  
3)  Спиркин А. Г. Философия: Учебник. -2-е изд. – М.: Гордорики, 2003.  
4)  Тормасов Б. А. Философы и философия: Учебное пособие –М.: Острожье, 1998г  
5)      www.philosophy.ru  
 
Приложение  
Заблуждения человеческого ума 

Идолы рода 

Коренятся в ограниченности человеческого  ума и несовершенстве органов  чувств; это сказывается, например, в стремлении человека рассматривать  природу по аналогии с самим собой; присущи всем людям 

Идолы пещеры 

Воникают индивидуально у каждого человека благодаря специфическим условиям воспитания; при этом каждый человек как бы смотрит на мир из своей пещеры 

Идолы рода 

Порождаются формами общения между  людьми, прежде всего неточностью  языка, неправильным словоупотреблением; присущи большим группам людей.  

Идолы театра 

Порождаются слепой верой в авторитет, в частности традиционных философских  учений, которые своей искусственной  формой напоминают театральные представления; присущи большим группам людей. 

Высказывания:  
1)  «До бесконечности разрослась груда опытов»  
2)  «Науки, которые у нас есть, почти все имеют источником греков».  
3   «Целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою, покуда все не станет для него возможным».  
4)   «Жаден разум человеческий».  
5)   «Ослабляет и искажает свет природы».  
6    «Человеческий разум не сухой свет, его окропляют воля и страсти , а это порождает в науке желательное каждому. Человек скорее верит в истинность того, что предпочитает… Бесконечным числом способов, иногда незаметных, страсти пятнают и портят разум».  
7)    «Тонкость природы во много раз превосходит тонкость рассуждений».   
8)    «Наука все еще глубоко ввязает в технологии. Она повсюду ищет и находит в качестве последней причины толчок извне, необъяснимый из самой природы.  
9)     «Деизм – это по крайней мере для материалиста – есть не более, кА удобный и легкий способ отделяться от религии.  
10)    Вся польза и практическая действенность заключается в средних аксиомах.  
Фрэнсис Бэкон  
Цитаты, афоризмы и крылатые выражения  
Атеизм — это тонкий лед, по которому один человек пройдет, а целый народ ухнет в бездну.  
Богатство — хороший слуга, но плохой хозяин.  
Будь верен себе, и ты будешь неверен другим.  
Детей обманывают конфетами, взрослых — клятвами.  
Книги должны следовать за наукой, а не наука за книгами.  
Крайний себялюбец готов сжечь дом, чтобы поджарить себе яичницу.  
Кто начинает с уверенности, закончит тем, что усомнится; а кто начинает с сомнения, закончит уверенностью.  
Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин.  
О будущем больше всего толкуют те, у кого его нет.   
Правильная постановка вопроса свидетельствует о некотором знакомстве с предметом.  
Ростовщик ест свой хлеб в поте чужого лица.  
Судья, который отходит от текста закона, становится законодателем.  
Умный человек создает больше возможностей, чем находит.  
Чтобы повелевать природой, необходимо повиноваться ей.  
Я хочу жить, чтобы учиться, а не учиться, чтобы жить.  
Ветхий Завет считает благом процветание, Новый Завет — напасти.  
Все в мире повторяется.  
Всякий, кто любит одиночество, либо — дикий зверь, либо — Господь Бог  
Люди боятся смерти по той же причине, по которой дети боятся темноты, потому что они не знают, в чем тут дело  
Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволено быть зрителями  
Самое страшное одиночество — не иметь истинных друзей.  
О более слабых и простых людях лучше всего судят по их характерам, о более же умных и скрытых — по их целям.  
Не бывает красоты, которая бы не имела странности в пропорциях.   
Знание — сила.  
Добродетель и мудрость без знания правил поведения подобны иностранным языкам, потому что их в таком случае обычно не понимают.  
Любовь к родине начинается с семьи.  
Чтение делает человека знающим, беседа — находчивым, а привычка записывать — точным.  
Всякий, кто любит одиночество, либо — дикий зверь, либо — Господь Бог.  
Чувство слабо и заблуждается.  
Ведь люди испорченные и нечестные убеждены в том, что честность и порядочность существуют только из-за какой-то неопытности и наивности людей и лишь потому, что те верят разным проповедникам и учителям. (тема: Честность, Искренность, Порядочность)  
Возможность украсть создает вора. (тема: Закон, Право)  
Время есть величайший из новаторов. (тема: Время)  
Все в мире повторяется. (тема: Мир, Природа)  
Выбрать время — значит сэкономить время. (тема: Время)  
Голая рука и предоставленный самому себе разум не имеют большой силы. Дело совершается орудиями. (тема: Дело, Деятельность)  
Гордость не имеет единственного доброго качества прочих пороков — она не умеет прятаться. (тема: Гордость)  
Едва ли возможно и преклоняться перед авторами и превзойти их. (тема: Наука, Ученые)  
Если бы люди сходили с ума на один лад, то они могли бы ужиться довольно хорошо. (тема: Коллектив, Коллективизм)  
Если некоторые люди презирают богатство, то потому, что они потеряли надежду на свое обогащение. (тема: Деньги)  
Если человек окажется подлинно искусным в логике и проявляет как здравое суждение, так и изобретательность, ему суждены большие дела, особенно когда времена этому благоприятствуют. (тема: Здравый смысл)  
Знание есть сила, сила есть знание. (тема: Знания, Учение)  
Истина есть дочь времени, а не авторитета. (тема: Истина)  
Истинно знать что-либо — значит, знать его причины. (тема: Знания, Учение) 


Научная методология Ф.Бэкона

Научная методология Ф.Бэкона

Государственный Университет – Высшая Школа Экономики

 

 

 

 

Кафедра общей социологии

 

 

 

 

ЭССЕ

 

 

НАУЧНАЯ МЕТОДОЛОГИЯ Ф. БЭКОНА

 

 

 

 

 

 

Выполнила

студентка 1 курса

факультета социологии
133 группы
Балабанова Анна

 

 

Преподаватель

Попов Д. С.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва, 2002

 

Новое Время (XVI–XVII вв.) – период в культурном и идейном развитии стран Европы, обозначивший крупные перемены в жизни людей. В условиях высокого уровня городской цивилизации начался процесс развития капиталистических отношений, происходило образование крупных национальных государств, формировались новые классы.

В эту эпоху возник новый тип культуры, поставивший в центр своих интересов человека и окружающий мир. Человек Нового Времени был охвачен жаждой самоутверждения, великих свершений, активно включался в общественную жизнь, заново открывал для себя мир природы, стремился к глубокому ее постижению.

Важным событием, определившим характер и направленность философской мысли того времени, стала научная революция. Ее начало было положено открытиями Н. Коперника, И. Кеплера, Тихо де Браге, Г. Галилея, а завершение выпало Ньютону.

Известно, что до XVIII в. техника развивалась в основном без научной методологии и изобретатели продолжали искать «вечный двигатель», алхимики верили в таинственное превращение металлов. Вместе с тем, начиная с эпохи Возрождения, все сильнее проявляются новые моменты в развитии техники, обусловленные потребностями практики и соответствующим усилением процесса освоения научных знаний. Существенное значение имело осознание в этот период того факта, что возможности техники могут неизмеримо увеличиться при использовании научных открытий.

Философское обоснование необходимости союза между наукой и техникой было дано Ф. Бэконом – первым философом экспериментальной науки, величайшим исследователем природы Нового Времени. В своих трудах Бэкон провозгласил целью науки увеличение власти человека над природой, а также предложил реформу научного метода – очищение человеческого разума от заблуждений, обращение к опыту и обработка его посредством индукции, основой которой являются наблюдение, анализ и эксперимент.

Основав свою философию на понятии опыта, истолковав чувственность как единственный источник всех наших знаний, Бэкон тем самым заложил основы эмпиризма – одной из ведущих философских традиций новоевропейской философии.

научная методология ф. бэкона

Бэкон происходил из знатного рода и в течение всей своей жизни занимался общественной и политической деятельностью: был адвокатом, членом палаты общин, лорд-канцлером Англии. Незадолго до конца жизни общество выразило ему осуждение, обвинив во взяточничестве при ведении судебных дел. Он был приговорен к крупному штрафу, лишен парламентских полномочий, уволен из суда. Умер в 1626 г., простудившись, когда набивал курицу снегом, чтобы доказать, что холод обеспечивает сохранение мяса от порчи, и тем самым продемонстрировать силу разрабатываемого им экспериментального научного метода.

С самого начала своей творческой деятельности Бэкон выступил против господствовавшей в то время схоластической философии и выдвинул доктрину «естественной» философии, основывающейся на опытном познании. Взгляды Бэкона сформировались на основе достижений натурфилософии Возрождения и включали в себя натуралистическое миросозерцание с основами аналитического подхода к исследуемым явлениям и эмпиризмом. Он предложил обширную программу перестройки интеллектуального мира, подвергнув резкой критике схоластические концепции предшествующей и современной ему философии.

Старая философия бесплодна и многословна – таков был вердикт Бэкона. Главным делом философа становятся критика традиционного познания и издание нового метода постижения природы вещей. Он упрекает мыслителей прошлого за то, что в их трудах не слышно голоса самой природы, созданной Творцом.

Методы и приемы науки должны отвечать подлинным ее целям – обеспечению благополучия и достоинства человека. Обладание истиной обнаруживает себя именно в росте практического могущества человека. «Знание – сила» – вот путеводная нить в прояснении задач и целей самой философии по мнению Бэкона.

Бэкон выразил решение поставленной задачи в виде попытки «великого восстановления наук», которую изложил в трактатах «О достоинстве и приумножении наук», «Новом Органоне» и других работах по «естественной истории», рассматривающих отдельные явления и процессы природы.

«Человек, слуга и истолкователь Природы, ровно столько совершает и понимает, сколько он охватывает в порядке Природы; свыше этого он не знает и не может ничего», – этим афоризмом Бэкона открывается его «Новый Органон». Возможности человеческого разумения и науки совпадают, поэтому так важно ответить на вопрос: какой должна быть наука, чтобы исчерпать эти возможности?

Учение Бэкона разрешает двуединую задачу – критически проясняет источники заблуждения традиционной, не оправдавшей себя мудрости и указывает на правильные методы овладения истиной.

Поскольку знания, получаемые нами, не всегда бывают истинны, то предпосылкой реформы науки должно стать, по замыслу Бэкона, очищение разума человека от заблуждений. Эти препятствия на пути познания он называет идолами и выделяет 4 их вида:

¨ Идолы рода – это ошибки, обусловленные наследственной природой человека. Мышление человека имеет свои недостатки, т. к. «уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде»[1]. Если в человеческом мире целевые (телеологические) отношения оправдывают законность наших вопросов: зачем? для чего? – то те же вопросы, обращенные к природе, лишены смысла и ничего не объясняют. В природе все подчинено только действию причин, и здесь законен лишь вопрос: почему? Наш ум следует очистить от того, что проникает в него не из природы вещей. Он должен быть открыт Природе и только Природе. К идолам рода Бэкон относит и стремление человеческого ума к необоснованным обобщениям.

¨ Идолы пещеры – это предрассудки, которые свойственны отдельному человеку или некоторым группам людей в силу субъективных симпатий, предпочтений. Например, одни исследователи верят в непогрешимый авторитет древности, другие склонны отдавать предпочтение новому. «Человеческий разум не сухой свет, его окропляют воля и страсти, а это порождает в науке желательное каждому. Человек скорее верит в истинность того, что предпочитает… Бесконечным числом способов, иногда незаметных, страсти пятнаются и портят разум»[2].

¨ Идолы площади (рынка) – это ошибки, порождаемые речевым общением и трудностью избежать влияния слов на умы людей. Эти идолы возникают потому, что слова – это только имена, знаки для общения людей между собой, они ничего не говорят о сути самих вещей. Поэтому и возникают бесчисленные споры о словах, когда люди принимают слова за вещи.

¨ Идолы театра (теорий) – это заблуждения, связанные со слепой верой в авторитеты, некритическим усвоением ложных мнений и воззрений. Здесь Бэкон имел в виду систему Аристотеля и схоластику, слепую веру, которая оказывала сдерживающее воздействие на развитие научного знания. Он называл истину дочерью времени, а не авторитета. Искусственные философские построения и системы, оказывающие отрицательное влияние на умы людей, – это, по его мнению, своего рода «философский театр».

Беспристрастный ум, освобожденный от всякого рода предрассудков, открытый и внимающий опыту – таково исходное положение бэконовской философии. Для овладения истиной вещей остается прибегнуть к правильному методу работы с опытом, гарантирующему нам успех. Поэтому главным шагом в реформе науки, предлагаемом Бэконом, должно было стать совершенствование методов обобщения, создание новой концепции индукции.

Опытно-индуктивный метод Бэкона состоял в постепенном образовании новых понятий путем истолкования фактов и явлений природы на основе их наблюдения, анализа, сравнения и дальнейшего проведения эксперимента. Только с помощью такого метода, по мнению Бэкона, можно открывать новые истины. Не отвергая дедукцию, Бэкон так определял различие и особенности этих двух методов познания: «Два пути существуют и могут существовать для отыскания и открытия истины. Один воспаряет от ощущений и частностей к наиболее общим аксиомам и, идя от этих оснований и их непоколебимой истинности, обсуждает и открывает средние аксиомы. Этим путем пользуются и ныне. Другой же путь выводит аксиомы из ощущений и частностей, поднимаясь непрерывно и постепенно, пока, наконец, не приводит к наиболее общим аксиомам. Это путь истинный, но не испытанный»[3].

Хотя проблема индукции ставилась и раньше предшествовавшими философами, только у Бэкона она приобретает главенствующее значение и выступает первостепенным средством познания природы. В противовес индукции через простое перечисление, распространенное в то время, он выдвигает на передний план истинную, по его словам, индукцию, дающую новые выводы, получаемые не столько на основании наблюдения подтверждающих фактов, сколько в результате изучения явлений, противоречащих доказываемому положению. Один-единственный случай способен опровергнуть необдуманное обобщение. Пренебрежение к так называемым инстанциям, по Бэкону, – главная причина ошибок, суеверий, предрассудков.

Начальным этапом индукции Бэкон называл сбор фактов и их систематизацию. Бэкон выдвинул идею составления 3-х таблиц исследования: таблиц присутствия, отсутствия и промежуточных ступеней. Если (возьмем любимый пример Бэкона) кто-то хочет найти формулу тепла, то он собирает в первой таблице различные случаи тепла, стремясь отсеять все то, что с теплом не связано. Во второй таблице он собирает вместе случаи, которые подобны случаям в первой, но не обладают теплом. Например, в первую таблицу могут быть включены лучи солнца, которые создают тепло, а во вторую – лучи, исходящие от луны или звезд, которые не создают тепла. На этом основании можно выделить все те вещи, которые наличествуют, когда тепло присутствует. Наконец, в третьей таблице собирают случаи, в которых тепло присутствует в различной степени.

Следующим этапом индукции, по мнению Бэкона, должен быть анализ полученных данных. На основе сравнения этих трех таблиц мы можем выяснить причину, которая лежит в основе тепла, а именно, по мысли Бэкона, движение. В этом проявляется так называемый «принцип исследования общих свойств явлений».

В индуктивный метод Бэкона входит также и проведение эксперимента. При этом важно варьировать эксперимент, повторять его, перемещать из одной области в другую, менять обстоятельства на обратные и связывать с другими. Бэкон проводит различение двух видов эксперимента: плодоносного и светоносного. Первый тип – это те опыты, которые приносят непосредственную пользу человеку, второй – те, цель которых состоит в познании глубоких связей природы, законов явлений, свойств вещей. Второй вид опытов Бэкон считал более ценным, т. к. без их результатов невозможно осуществить плодоносные опыты.

Дополнив индукцию целым рядов приемов, Бэкон стремился превратить ее в искусство вопрошания природы, ведущее к верному успеху на пути познания. Будучи родоначальник эмпиризма, Бэкон вместе с тем ни в коей мере не был склонен недооценивать значение разума. Сила разума как раз и проявляет себя в способности такой организации наблюдения и эксперимента, которая позволяет услышать голос самой природы и истолковать сказанное ею правильным образом.

Ценность разума – в его искусстве извлечения истины из опыта, в котором она заключена. Разум как таковой не содержит в себе истин бытия и, будучи отрешен от опыта, неспособен к их открытию. Опыт, таким образом, имеет основополагающее значение. Разум можно определить через опыт (например, как искусство извлечения истины из опыта), но опыт в своем определении и пояснении в указании на разум не нуждается, а потому может рассматриваться как инстанция от разума независимая и самостоятельная.

Поэтому свою позицию Бэкон иллюстрирует сравнением деятельности пчел, собирающих нектар с многих цветков и перерабатывающих его в мед, с деятельностью паука, ткущего паутину из самого себя (односторонний рационализм) и муравьев, собирающих в одну кучу разные предметы (односторонний эмпиризм).

Заключение

Влияние учения Бэкона на современное ему естествознание и последующее развитие философии огромно. Его аналитический научный метод исследования явлений природы, разработка концепции необходимости ее изучения посредством опыта заложили основу новой науки – экспериментального естествознания, а также сыграли свою положительную роль в достижениях естествознания XVI–XVII вв.

Логический метод Бэкона дал толчок развитию индуктивной логики. Классификация наук Бэкона была положительно воспринята в истории наук и даже положена в основу разделения наук французскими энциклопедистами. Методология Бэкона в значительной степени предвосхитила разработку индуктивных методов исследования в последующие века, вплоть до XIX в.

В конце своей жизни Бэкон написал книгу-утопию «Новая Атлантида», в которой изобразил идеальное государство, где все производительные силы общества преобразованы при помощи науки и техники. Бэкон описывает удивительные научно-технические достижения, преображающие жизнь человека: комнаты чудесного исцеления болезней и поддержания здоровья, лодки для плавания под водой, различные зрительные приспособления, передача звуков на расстояния, способы улучшения породы животных и многое другое. Некоторые из описываемых технических новшеств осуществились на практике, другие остались в области фантазии, но все они свидетельствуют о неукротимой вере Бэкона в силу человеческого разума и возможность познания природы с целью усовершенствования человеческой жизни.

библиография

 

1. Бэкон Ф. Собрание сочинений в 2-х томах. – М.: 1978.

2. Штекль А. История средневековой философии. – СПб.: 1996.

3. Философия. Учебник / Под ред. В. Д. Губина, Т. Ю. Сидориной, В.  П. Филатова. – М.: Русское слово, 1996.

4. Павлова А. Н. Бэконианские темы. –

#»#_ftnref1″ name=»_ftn1″ title=»»>[1] Ф. Бэкон. Собрание сочинений, т. 2., с. 18

[2] Ф. Бэкон. Собрание сочинений, т. 2., с. 22

[3] Ф. Бэкон. Собрание сочинений, т. 2., с. 14-15


Фрэнсис Бэкон» — читать онлайн бесплатно, автор Александр Леонидович Субботин

А. Л. Субботин


Фрэнсис Бэкон

Я завещаю свое имя и свою память суду милостивых людей, чужим народам и отдаленному будущему.

Фрэнсис Бэкон

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Субботин Александр Леонидович (1927 года рождения) — доктор философских наук, старший научный сотрудник Института философии АН СССР. Работает в области формальной логики, методологии науки, истории философии. Основная монография: «Традиционная и современная формальная логика» (М., 1969). Составитель, редактор и автор вступительной статьи издания: Ф. Бэкон. Сочинения в двух томах (М., 1971–1972).

Введение


У начала новой европейской философии возвышается колоритная фигура Фрэнсиса Бэкона. На нем пышные одежды в стиле барокко, его мысли отмечены великой культурой Ренессанса, в отдельных его привязанностях сквозит даже что-то от средневековья, но живет в нем душа, устремленная в будущее. Вряд ли кто-либо, кроме немногих специалистов, заинтересуется сейчас его юридическими трактатами, политическими выступлениями или теологическими спекуляциями. Остались вне истории и его многочисленные опусы на конкретные естественнонаучные темы. Однако до сих пор живы в сознании многих его броские афоризмы, максимы его практической философии и слова торжественного гимна в честь всемогущества человеческого знания и экспериментальной науки. По крайней мере три идейных фактора определили формирование и характер новой европейской философии — возрождение античных культурных ценностей, религиозная реформация и развитие естествознания. И воздействие всех их отчетливо прослеживается в воззрениях Бэкона — последнего крупного философа Возрождения и зачинателя философии нового времени.

От античной философии новая заимствовала задачу исследования последних оснований бытия, познания и деятельности человека и постижения всей реальности в ее связи с этими основаниями. В эпоху Реформации, когда была подорвана монополия церкви и ее идеологии на духовную жизнь общества и высшей религиозной целью стало внутренне-интимное отношение человека к богу, философия превращается в существенно светскую область свободного знания. Наконец, развитие науки, и прежде всего нового естествознания, побуждает ее постоянно согласовывать свои представления и умозрения с данными и методами, принятыми в точном знании, и в этом смысле делать своей предпосылкой те проблемы и результаты, которые достигнуты наукой ее времени.

Однако, если первый фактор конституирует в философии прежде всего традиционное содержание, если второй — способствует освобождению философии от теологической проблематики и того служения религии, которому она отдавалась в средневековый схоластический период своего существования, то именно третий — связь с наукой — выступает поистине ферментом ее развития. При этом уже с первых же шагов влияние новой науки поляризует философские воззрения. С одной стороны, математика и математизированное естествознание воздействуют на философию в направлении преобразования ее в абстрактную рациональную дисциплину, стремящуюся развить свои положения из небольшого числа принятых за очевидные постулатов. С другой стороны, эмпирическая методология подсказывает совершенно иную архитектонику философских представлений. Декарт и Бэкон — два пионера новой философии достаточно выразительно иллюстрируют собой эти тенденции.

Через эти идейные факторы и в рамках условий, которые предписываются самой проблематикой философии, на последнюю, вообще говоря, оказывает влияние как общее, так и специфичное для той или иной нации общественнополитическое и экономическое развитие. Без учета этого социального фактора трудно понять и дух новой европейской философии в целом, и многие устремления во взглядах ее выдающихся представителей. Ведь философы — «продукт своего времени, своего народа, самые тонкие, драгоценные и невидимые соки которого концентрируются в философских идеях» (1, стр. 105)[1]. И в качестве таковой духовной квинтэссенции времени философию надлежит рассматривать не только как определенную систему по отношению к другим, в частности предшествующим, философским системам, но и во взаимодействии с политическими, юридическими, моральными и культурными идеями, стремлениями и ценностями современного ей мира. Это понимание — истинная альтернатива взглядам и старого, и нового позитивизма, измеряющего духовную культуру прямолинейными масштабами точного знания и усматривающего в истории философии серию претенциозных заблуждений, нечто вроде безвыходного лабиринта, в котором бесперспективно блуждали по извилистым стезям ее представители. То, что по существу чуждо позитивизму, так это исторический метод и подлинно исторический образ мышления. Между тем ознакомление с историей прививает скептицизм и нигилизм лишь слабым умам, сильные оно делает мудрыми.

Но что же представляет из себя собственно философия Бэкона, каковы ее идейные источники и каков его индивидуальный почерк как философа? Ответить на эти вопросы должна вся книга. Натурфилософия Возрождения наряду с крепкой традицией английского номинализма и эмпиризма подготовила почву для бэконовской философской реформации. Его философия была продолжением натурализма Возрождения, который он вместе с тем освобождал от пантеизма, мистицизма и различных суеверий. Продолжением и вместе с тем его завершением. Остатки органистических воззрений сочетались в ней с началами аналитического метода, поэтичность с трезвым рационализмом, критицизм с нетерпеливым желанием охватить все и обо всем высказаться. Она удивительно концентрированно воплотила в себе тот последний мощный всплеск культуры Возрождения, который породил запоздалый, кратковременный и напряженный английский Ренессанс, этот яркий закат всего западноевропейского Ренессанса, почти слившийся с зарею грядущего Просвещения.

И по своим намерениям, и в действительности Бэкон играл в философии роль реформатора. Но обставлена она была классическими декорациями. Провозгласив принципиально новую ориентацию и значимость философии, Бэкон в понимании если не задач, то объема ее компетенции примыкал к классической античной традиции, одновременно придавая этому понятию и то широкое значение научного знания вообще, которое надолго укоренится в англосаксонском обиходе. Он включал в философию почти всю совокупность наук и видел ее задачу в изучении как природы, так и человека с некоторой методологически единой точки зрения. И вместе с тем этот родоначальник сциентизма в философии, если только он не обсуждает специальные естественнонаучные проблемы и опыты, в своих рассуждениях умел сохранить тот особенный аспект подхода, который соотносится с непосредственным значением этого древнегреческого термина «философия» — любомудрие. В частности, в этом обстоятельстве, так же как и в стиле Бэкона, порой вычурном и нарочито образном, но литературно точном и впечатляющем, сказалось его классическое образование — его умственное воспитание на произведениях античных авторов. Энтузиаст новых экспериментальных исследований и естественнонаучной методологии, провозгласивший, что отныне открытия надо искать в свете Природы, а не во мгле Древности, не мог разорвать пуповину, связывающую его с этой Древностью, и она питала его радикальные новаторские замыслы своими понятиями, образами и аргументами.

Размышляя сегодня над наследием Фрэнсиса Бэкона — философией далекого английского Возрождения, мы находим в нем самые различные элементы и напластования — новаторские и традиционалистские, научные и поэтические, мудрые и наивные, те, корни которых уходят в глубь веков, и те, которые протягивают во времени свои вечнозеленые побеги в миры иных социальных структур, проблем и умонастроений.

Такова уж судьба классической философской мысли — долгая жизнь, в отличие от эпигонских и плоских философствований, претенциозность которых болезненно ощущается уже современниками. Анализ и оценка последних обычно не представляют труда и легко могут перекрыть их убогое содержание. Оригинальная же мысль содержит в себе тайну метаморфозы, возможность многократного и неожиданного преломления в умах будущих поколений.

Время. Все более и более отдаляя от нас эпоху, в которую жил и творил Бэкон, оно скрадывает отдельные детали его взглядов, стушевывает контекст, в котором формировались и развивались его идеи, превращает в несущественное то, что он сам счел бы существенным, и таким образом провоцирует на упрощение и модернизацию. Ведь разве задача историко-философского исследования, конечно предполагающая тщательный анализ текстов произведений, в которых воплощены взгляды мыслителей, их сопоставление и выяснение связей между ними, сводится только к такому анализу? И тогда мы сталкиваемся с проблемой. Не означает ли понимание философа «изнутри», становясь на его точку зрения и целиком переносясь в его эпоху, предпочтения исторической истины перед философской и volens-nolens[2] забрасывания на ниву философии семян дилетантизма и скептицизма? А с другой стороны, ведь каждой философии присуще свое отношение к истории и разве мало примеров того, как в угоду тех или иных философских систем искажались и деформировались взгляды стольких мыслителей? Избежать и той и другой крайности — дело не только простой добросовестности, но прежде всего таланта исследователя, глубины тех идейных и методологических принципов, которые он принимает, и меры его исторического и философского вкуса.

И то же время проявило и сделало более отчетливым для нас, чем для его современников и непосредственных продолжателей, основное историческое значение взглядов Бэкона. Да, в век бурного научно-технического развития мы не можем не вспомнить того, кто предвещал его наступление, разглядев его первые отдаленные зарницы, чье scientia est potentia[3] стало одним из девизов людей нашего времени — девизом их труда, мировоззрения и сотрудничества. Это правда, он не стоял в рядах тех, кто своим повседневным, кропотливым трудом камень за камнем возводил грандиозное здание современного научного и технического знания. Он не стал ни архитектором, ни инженером этого строительства, но он дал ему несравненную рекламу. Он и сам сравнивал себя с герольдом: я всего лишь трубач и не участвую в битве; я, наверное, один из тех, о ком Гомер сказал:

«Здравствуйте, мужи — глашатаи, вестники бога и смертных!…И наша труба зовет людей не ко взаимным распрям или сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они, заключив мир между собой, объединенными силами встали на борьбу с природой, захватили штурмом ее неприступные укрепления и раздвинули… границы человеческого могущества» (5, 1, стр. 251).

I. Жизнь, личность, стремления


Он родился 22 января 1561 года в Лондоне, в Йорк-Хаузе на Стренде, в семье одного из высших сановников елизаветинского двора, сэра Николаса Бэкона.

Сын управляющего овцеводческим поместьем аббатства Бери Сент-Эдмундс, Николас Бэкон выдвинулся благодаря своей юридической и политической деятельности и получил от короны в собственность конфискованную монастырскую землю, на которой его отец служил у монахов в должности бейлифа. Он поднялся в своей карьере до хранителя большой печати Англии и почти двадцать лет, вплоть до самой смерти, занимал этот высокий пост в правительственном кабинете. Его вторая жена, мать Фрэнсиса Бэкона, происходила из семьи сэра Антони Кука — воспитателя короля Эдуарда VI. Анна Кук была весьма образованной женщиной. Она хорошо владела древнегреческим и латынью, интересовалась теологией и перевела на английский язык несколько религиозных сочинений, в том числе проповеди о судьбе и свободе воли Бернардо Окино — одного из тех итальянских церковных реформаторов, от которых ведет свое начало социнианская ересь. Сестра Анны была замужем за Вильямом Сесилем, лордом-казначеем Берли, первым министром в правительстве королевы Елизаветы.

Это была «новая знать». Бэконы, Сесили, Расселы, Кавендиши, Сеймуры и Герберты вытесняли из придворной и общественной жизни страны старую родовую аристократию, обескровленную в многолетней «войне Роз» и потерявшую былое политическое значение перед лицом торжествующего абсолютизма Тюдоров. Выходцы из сельских джентри, они не наследовали ни титулов, ни обширных поместий, не имели ни свит, ни укрепленных замков. Всем, что они имели, они были обязаны абсолютистской монархии и за это платили ей служением не за страх, а за совесть. В их бдительной преданности, расчетливой умеренности и трезвом стремлении к порядку корона нашла стойкую поддержку своим мероприятиям и умело противопоставляла эти добродетели как строптивости старых ноблменов, ревниво оберегавших остатки своих средневековых вольностей, так и двуличию духовных пэров, более преданных своей касте, чем королю и отечеству.

Такова была та среда, в которой рос и воспитывался будущий философ и лорд-канцлер Англии.

Весной 1573 года мальчика посылают учиться в Тринити колледж в Кембридж. Реформация в значительной мере ослабила зависимость от церкви и монашеских орденов двух основных национальных центров науки и образования Англии. Оксфорд и Кембридж приобретали светский характер, и здесь обучалась молодежь, желающая в будущем получить какие-нибудь государственные должности. И хотя еще при Генрихе VIII комиссары Томаса Кромвеля формально изгнали отсюда схоластиков, Аристотеля продолжали изучать теперь уже без фривольных вопросов и темных толкований средневековых комментаторов. Известный гуманист и педагог Роджер Ашэм с восторгом писал о развитии классического образования в Кембридже, который «стал совсем другим… Аристотель и Платон читаются даже мальчиками… Софокл и Эврипид теперь авторы более знакомые, чем в наше время был Плавт» (35, стр. 86). Печать этой классической выучки отметит все последующее творчество Фрэнсиса Бэкона, и все же он ушел из колледжа с сохранившейся на всю жизнь неприязнью к философии Аристотеля, по его мнению, пригодной для изощренных диспутов, но бесплодной в отношении всего, что могло бы служить пользе человеческой жизни.

Желая подготовить сына к государственной службе, Николас Бэкон отправляет шестнадцатилетнего юношу в Париж, где он приобщается к составу английского посольства. Потрясаемая междоусобной борьбой католиков и гугенотов, Франция могла ему дать превосходный урок политического образования. Дипломатическая работа позволила юному Бэкону ознакомиться с политической, придворной и религиозной жизнью и других стран континента — итальянских княжеств, Германии, Испании, Польши, Дании и Швеции, результатом чего явились составленные им заметки «О состоянии Европы».

Но вот смерть отца в феврале 1579 года заставляет Бэкона возвратиться в Англию. Как младший сын в семье, он получает скромное наследство и теперь вынужден серьезно задуматься о своем будущем положении. Бэкон поступает в юридическую корпорацию Грейс-Инн, где на протяжении ряда лет изучает юриспруденцию и философию. По-видимому, именно в эти годы у него начинает созревать тот план универсальной реформы науки, который он впоследствии будет реализовывать в своих философских сочинениях.

В 1586 году Бэкон становится старшиной юридической корпорации. Он обзаводится в Грейс-Инне новым домом, пишет ряд трактатов по праву и ведет обширную судебную практику. До нас дошло свидетельство современника, известного английского драматурга Бена Джонсона, о том впечатлении, которое производило выступление на суде Бэкона-юриста. «Никогда и никто не говорил с большей ясностью, с большей сжатостью, с большим весом и не допускал в своих речах меньше пустоты и празднословия. Каждая часть его речи была по-своему прелестна. Слушатели не могли ни кашлянуть, ни отвести от него глаз, не упустив что-нибудь. Говоря, он господствовал и делал судей по своему усмотрению то сердитыми, то довольными. Никто лучше его не владел их страстями» (27, стр. 21).

Между тем юриспруденция была далеко не главным предметом интересов широкообразованного и честолюбивого молодого юриста. По своему рождению и воспитанию Бэкон имел шансы получить выгодную должность при дворе и именно этими мотивами пронизана почти вся дошедшая до нас его частная переписка тех лет. «Я сейчас как сокол в ярости — вижу случай послужить, но не могу лететь, так как я привязан к кулаку другого, — такими словами сопровождает он свой новогодний подарок королеве Елизавете. — Я использую свое преимущество преподнести вашему величеству это скромное одеяние, столь же недостойное, как и ваш слуга, который его посылает, хотя приближение к вашей превосходной милости может придать ценность и тому и другому; в этом и состоит все счастье, к которому я стремлюсь» (54, II, стр. 1).

Его не удовлетворяет ни назначение экстраординарным королевским адвокатом на должность почетную, но не обеспеченную жалованием, ни зачисление кандидатом на место регистратора Звездной палаты, которое он смог бы занять лишь через двадцать лет. Неоднократно обращается Бэкон с покорными просьбами к своим высокопоставленным родственникам Сесилям. «Я отлично вижу, что суд станет моим катафалком скорее, чем потерпят крах мое бедное положение и репутация» (54, II, стр. 3), — жалуется он в одном из писем к дяде — лорду-казначею Берли. А вот отрывок из другого письма к Берли, которое не только раскрывает нам умонастроение Бэкона того периода, но и содержит намек на обстоятельства, побуждавшие Сесилей тайно препятствовать его карьере.

«Моим всегдашним намерением было в какой-нибудь скромной должности, которую я мог бы выполнять, служить ее величеству; не как человек, рожденный под знаком Солнца, который любит честь, или под знаком Юпитера, который любит деловитость, ибо меня целиком увлекает созерцательная планета, но как человек, рожденный под властью превосходнейшего монарха, который заслуживает посвящения ему всех человеческих способностей… Вместе с тем ничтожность моего положения в какой-то степени задевает меня; и хотя я не могу обвинить себя в том, что я расточителен или ленив, тем не менее мое здоровье не должно расстраиваться, а моя деятельность оказаться бесплодной. Наконец, я признаю, что у меня столь же обширные созерцательные занятия, сколь умерены гражданские, так как я все знание сделал своей областью. О, если бы я мог очистить его от двух сортов разбойников, из которых один с помощью пустых прений, опровержений и многословий, а другой с помощью слепых экспериментов, традиционных предрассудков и обманов добились так много трофеев! Я надеюсь, что в тщательных наблюдениях, обоснованных заключениях и полезных изобретениях и открытиях я добился бы наилучшего состояния этой области. Вызвано ли это любопытством, или суетной славой, или природой, или, если это кому-либо угодно, филантропией, но оно настолько овладело моим умом, что он уже не может освободиться от этого. И для меня очевидно, что при сколь-либо разумном благоволении должность позволит распоряжаться с большим умом, нежели это может сделать человеческий ум сам по себе; это как раз то, что меня сейчас волнует более всего. Что же касается вашей светлости, то в такой должности вы не найдете большей поддержки и меньшего противодействия, чем в любой другой. И если ваша светлость подумает сейчас или когда-нибудь еще, что я ищу и добиваюсь должности, в которой вы сами заинтересованы, то вы можете назвать меня самым бесчестным человеком» (54, II, стр. 2).

В этом письме, датированном 1591 годом, мы уже узнаем всего Бэкона — реформатора, одержимого далеко идущим замыслом преобразования всей науки, и вместе с тем царедворца по природе, тоскующего от сознания своей непричастности к полноте придворной и политической жизни. Правда, потом, когда его карьера сановника потерпит скандальный крах, он будет утверждать, что был рожден скорее для литературной, чем для какой бы то ни было иной, деятельности и оказался совершенно случайно «вопреки склонности своего характера на поприще практической деятельности» (5, 1, стр. 494). Но так будет потом, через тридцать лет, и это, быть может, будет правдой его старческой реминисценции, но не правдой всей прожитой им жизни. Теперь же и еще долгое время потом он будет гореть настойчивым желанием применить свои силы на государственной службе.

В 1593 году мы видим Бэкона заседающим в палате общин от Мидлсекского графства, где он вскоре приобретает славу выдающегося оратора. На короткое время он даже возглавляет оппозицию, когда палата общин пытается отстаивать свое право определять размер субсидий короне независимо от лордов. Вот что он говорил, выступая в парламенте против правительственного предложения об увеличении подати: «Прежде чем все это будет уплачено, джентльмены должны будут продать свою серебряную посуду, а фермеры — медную, что же касается нас, то мы находимся здесь не для того, чтобы слегка ощупывать раны государства, а для того, чтобы их исследовать. Опасность заключается в следующем. Во-первых, мы возбудим недовольство и подвергнем риску безопасность ее величества, которая должна основываться более на любви народа, чем на его богатстве. Во-вторых, если мы допустим это в данном случае, другие государи станут потом требовать того же, так что мы продемонстрируем плохой прецедент для себя и для своих потомков; история же убеждает нас, что англичане менее всех других народов способны подчиняться, унижаться или быть произвольно облагаемы податью» (27, стр. 22). В правительственных кругах речь Бэкона была воспринята как оскорбительная, и он поспешил в письмах к высокопоставленным лицам объяснить, что выступал с наилучшими намерениями, что только завистник или официальный доносчик могли бы обвинить его в стремлении к дешевой популярности или оппозиции. Он просил «сохранить хорошее мнение о нем», «признать искренность и простоту его сердца» и «восстановить в добром расположении ее величества» (54, II, стр. 4–5).

Между тем доброе расположение к Бэкону ее величества не простиралось далее милостивых бесед и консультаций по правовым и другим государственным вопросам. Как замечает его духовник и первый биограф В. Раули, хотя королева и «поощряла его со всей щедростью своей улыбкой, она никогда не поощряла его щедростью своей руки» (54, I, стр. IV). Настойчивые и многолетние попытки влиятельных друзей и покровителей заполучить для Бэкона высокие должности коронного адвоката не приводили ни к каким результатам. Ничего не добился здесь и граф Эссекс, молодой королевский фаворит и новый соперник дома Сесилей, искренне привязанный к Бэкону и употребивший в этом деле всю свою силу, влияние и связи. Они сблизились — этот блестящий, порывистый генерал и внешне незаметный, гибкий и предусмотрительный королевский поверенный. Чтобы как-то материально поддержать Бэкона, граф подарил ему свое поместье в Твикнем-парке. Но вот спустя несколько лет этот герой испанской войны, провалив ирландскую кампанию, теряет былое доверие королевы, все свои должности и доходы от винной монополии. Эссекс негодует и не очень-то внемлет благоразумным советам своего друга Фрэнсиса. В конце концов он решается даже на демонстративный антиправительственный бунт. И тогда в суде выступит экстраординарный королевский адвокат Бэкон. Он обвинит графа в обдуманном и заранее подготовленном заговоре, сравнит его ни много ни мало как с самим герцогом Гизом, а безрассудный эксцесс в Сити с днем парижских баррикад; и после его казни напишет обнародованную правительством «Декларацию о действиях и изменах, предпринятых и совершенных Робертом, графом Эссексом».

При Елизавете он так и не поднялся ни на одну ступень придворной служебной лестницы. Зато он — подающий надежды писатель. В 1597 году вышли в свет произведения, принесшие Бэкону литературную известность, — томик небольших эссе на религиозные, моральные и политические темы. В нем содержался и первый вариант его «Опытов или наставлений нравственных и политических», состоящих пока всего из десяти эссе. Позднее он дважды переиздаст свои «Опыты», всякий раз перерабатывая и пополняя их новыми очерками. За год до смерти в посвящении к третьему английскому изданию он признается, что из всех его сочинений «Опыты» получили наибольшее распространение. «Они принадлежат к лучшим плодам, которые божьей милостью могло принести мое перо» (5, 2, стр. 351).

Иные перспективы открыло перед ним правление Якова I Стюарта. Тщеславному и мнящему себя мудрецом монарху, этому запоздалому теоретику абсолютизма и автору трактатов о предопределении, колдовстве и о вреде табака, весьма импонировали литературная известность, остроумие и образованность до сих пор еще не оцененного по заслугам юриста. В день коронации короля Бэкона жалуют званием рыцаря. В следующем году он назначается штатным королевским адвокатом, в 1607 году получает пост генерал-солиситора, а еще через пять лет — должность генерал-атторнея — высшего юрисконсульта короны. Эти же годы ознаменовались и подъемом его философско-литературного творчества. В 1605 году Бэкон публикует трактат «О значении и успехе знания, божественного и человеческого», в котором обосновывал великую роль наук для жизни людей и набрасывал идею их классификации. Это был прообраз его труда «О достоинстве и приумножении наук», начало воплощения плана «Великого Восстановления Наук». Параллельно шло обдумывание и других разделов «Великого Восстановления». В ряде так и незаконченных, а то и едва начатых работ, над которыми он трудился в течение 1603–1612 годов, мы находим много идей и положений, получивших впоследствии развитие в «Новом Органоне». В 1609 году вышел его сборник оригинальных толкований античных мифов «О мудрости древних». В 1612 году он подготавливает второе, значительно расширенное издание «Опытов или наставлений». По-видимому, в то же время им были закончены «Описание интеллектуального мира» и «Теория неба».

Бэкон по-прежнему активно участвует в работах суда и парламента, хотя в палате общин, где он заседает, и раздаются голоса против присутствия в ней королевского поверенного и других чиновников короны: «…глаза у них становятся слабыми, королевский паек застилает зрение» (22, стр. 172). Бэкон уже не фрондирующий парламентарий, а угодливый царедворец, ловко сочитающий свои благоразумные советы Якову I держаться союза с органом «народного представительства» с самыми льстивыми восхвалениями его абсолютистских писаний и политической мудрости. Он трудится над упорядочением и собранием в единый свод законов Англии и вместе с тем, используя свое служебное положение, не раз побуждает судей применять законы в выгодном для короны смысле. В своем усердии генерал-атторней не останавливается и перед применением недозволенных средств дознания. Впоследствии, став лордом-канцлером, Бэкон будет всячески усиливать значение административного канцлерского суда, так называемого «суда справедливости» — одной из опор неограниченной монархической власти, в противовес базирующимся на английском национальном законодательстве «судам общего права».

В 1614 году разъяренный требованием прекратить сбор всех неутвержденных палатой налогов, Яков I распускает парламент и в течение почти семи лет правит страной единолично, опираясь лишь на группу своих фаворитов, среди которых на первый план выдвигается Джордж Вилльерс, впоследствии герцог Бекингем и лорд-адмирал Англии — одна из самых одиозных фигур в политической жизни того времени. В этот период начинается новое служебное возвышение Бэкона. В 1616 году он назначается членом Тайного совета, на следующий год — хранителем большой печати, а в 1618 году становится лордом-верховным канцлером и пэром Англии. Король явно благоволит к Бэкону, фамильярно называя его «своим добрым правителем», и, уезжая в Шотландию, поручает ему на время своего отсутствия управление государством. В свою очередь лорд-канцлер является послушным орудием в руках королевского любимца «до сумасшествия высокомерного» Бекингема и волей-неволей оказывается втянутым в целый ряд его неприглядных махинаций. Эти годы канцлерства Бэкона совпадают с самыми позорными годами царствования Якова I. Интриганство, взаимная подозрительность, всесилие фаворитов и выскочек делаются почти что нормами придворной жизни. Продаются и должности и дворянские титулы, в государственном аппарате процветает казнокрадство и взяточничество, в стране усиливаются политические и религиозные гонения. В эти годы в жизни английского двора происходит тот роковой поворот, то крайнее обострение феодальной реакции и изменение во внутренней и внешней политике, которые через двадцать пять лет с неизбежностью приведут страну к революционному взрыву.

В начале 1621 года, остро нуждаясь в субсидиях, Яков I вновь созывает парламент. Его депутаты выражают решительное недовольство ростом монополий, с раздачей и деятельностью которых было связано множество злоупотреблений. Парламент привлек к судебной ответственности наиболее ненавистных предпринимателей-монополистов и повел расследование дальше.

Комитет нижней палаты, ревизовавший дела государственной канцелярии, предъявил обвинение во взяточничестве лорду-канцлеру. Король в своем послании общинам предложил образовать специальную комиссию по расследованию этого дела из членов обеих палат. В эти дни барон Веруламский и виконт Сент-Албанский Фрэнсис Бэкон писал Якову: «Было время, когда я приносил вам стон голубицы от других, теперь я приношу его от себя… Я никогда не был, как это лучше всех знает ваше величество, автором каких-либо неумеренных советов и всегда стремился решать дела наиприятнейшим образом. Я не был корыстолюбивым притеснителем народа. Я не был высокомерным и нетерпимым в своих разговорах или обращении; я не унаследовал от моего отца ненависти и родился хорошим патриотом… Что же касается подкупов и даров, в которых меня обвиняют, то, когда откроется книга моего сердца, я надеюсь, там не найдут мутного фонтана испорченного сердца, растленного обычаем брать вознаграждения, чтобы обмануть правосудие; тем не менее я могу быть нравственно неустойчивым и разделять злоупотребления времени. И поэтому я решил, когда мне придется держать ответ, я не буду обманывать относительно моей невиновности, как я уже писал лордам, заниматься крючкотворством и пустословием, но скажу им тем языком, которым говорит мне мое сердце, оправдывая себя, смягчая свою вину и чистосердечно признавая ее» (54, II, стр. 122).

Лорды поддержали обвинение против Бэкона, и он предстал перед судом. Он сознался в продажности и отказался от защиты. Приговор пэров был суров, но они знали, что он будет смягчен королем, и могли проявить всю свою принципиальность. Бэкона приговорили к уплате 40 тысяч фунтов штрафа, заключению в Тауэр, лишению права занимать какие-либо государственные должности, заседать в парламенте и быть при дворе. Через два дня он был освобожден из заключения, а вскоре освобожден и от штрафа. Позже он добился и полного помилования — ему было разрешено являться ко двору, и в следующем парламенте он уже мог занять свое место в палате лордов. Но его карьера государственного деятеля кончилась. «…Возвышение требует порой унижения, а честь достается бесчестьем. На высоком месте нелегко устоять, но нет и пути назад, кроме падения или по крайней мере заката, а это — печальное зрелище», — писал Бэкон в одном из своих эссе — «О высокой должности» (5, 2, стр. 373). Справедливость этих слов подтвердила и жизненная судьба их автора. Из двух всепоглощающих стремлений, которыми была одержима эта натура, осталось лишь одно — занятия наукой.

В 1620 году Бэкон опубликовал свой знаменитый «Новый Органон», содержащий его учение о методе и теорию индукции, по замыслу вторую часть так и незавершенного генерального труда своей жизни «Великого Восстановления Наук». Теперь он весь отдается творчеству. Он работает над кодификацией английских законов и над историей Англии при Тюдорах; готовит третье английское и латинское издания «Опытов или наставлений» и цикл работ по «Естественной и экспериментальной истории»; печатает свой самый объемистый и систематический труд «О достоинстве и приумножении наук» (1623 г. ), первую часть «Великого Восстановления» и сборник «Изречения, новые и старые» (1625 г.). В эти же годы он работал, так и не успев их окончить, над трактатами «О началах и истоках в соответствии с мифами о Купидоне и о небе, или о философии Парменида и Телезио и особенно Демокрита в связи с мифом о Купидоне» и окончательным вариантом «Новой Атлантиды».

Его поместье Горхамбури заложено, а быт в Грейс-Инне, где он теперь живет, скромен и прост по сравнению с роскошной обстановкой Йорк-Хауза времен его канцлерства, и Бэкону трудно с этим примириться. Он чувствует стеснение в средствах, так как привык жить на широкую ногу, и в своем письме к королю проникновенно умоляет о помощи, «чтобы я не был вынужден на старости лет идти побираться». Последнее время он много болеет. Однажды холодной весной 1626 года Бэкон решает проделать опыт с замораживанием курицы, чтобы убедиться, насколько снег может предохранить мясо от порчи. Собственноручно набивая птицу снегом, он простудился и, пролежав около недели, умер в доме графа Аронделя в Гайгете 9 апреля 1626 года. В своем предсмертном письме он не упустил блеснуть броским сравнением: «Мне грозит участь Плиния, приблизившегося к Везувию, чтобы лучше наблюдать извержение», сообщая, что опыт с замораживанием «удался очень хорошо».

II. Великий замысел


До нас дошло только название этого произведения, по-видимому, написанного Бэконом еще в годы пребывания в корпорации Грейс-Инн. Но, кажется, именно в нем, многозначительно названном «Величайшее порождение времени», он впервые сформулировал свою идею универсальной реформы человеческого знания на базе утверждения опытного метода исследований и открытий. Ссылка на время не была простым риторическим оборотом. Бэкон и впоследствии считал замысел «Великого Восстановления Наук» — Instaurationis Magnae Scientiarum — скорее порождением времени, чем своего ума. Его план он опубликовал в 1620 году вместе с «Новым Органоном». Это был грандиозный замысел.

Его первая часть «Разделение наук» призвана была дать обзор и классификацию уже достигнутых человечеством знаний и указать темы, которые прежде всего нуждаются в дальнейшем изучении. Первоначальная разработка этой части была дана Бэконом во второй книге трактата 1605 года «О значении и успехе знания, божественного и человеческого», а систематическая и полная — в трактате 1623 года «О достоинстве и приумножении наук». Сегодня было бы слишком неблагодарно по отношению к Фрэнсису Бэкону скрупулезно обсуждать и оценивать все его многочисленные соображения о тех или иных научных проблемах, все его предложения поставить такие-то эксперименты и осуществить такие-то изобретения. Некоторые из них представляются нам наивными и несостоятельными, за ними чувствуется и дилетантизм, и скороспелость выводов. Некоторые порождены архаичными, уже канувшими в Лету естественнонаучными и философскими представлениями. Он, например, считал нужным опровержение теории Коперника и не принимал открытия Кеплера. И вместе с тем то тут, то там вдруг блеснут прозрения такой глубины, как будто они выхвачены лучом его жадной фантазии не из хаоса еще полусредневековой науки, а из непосредственного или даже отдаленного ее будущего. И, не говоря уже о том, что его трактат содержит много глубоких и здравых соображений, он пронизан самой живой заинтересованностью в успехах развития знания. Природа, человек, общество, история, политика, мораль, психология, поэзия — все интересует его, во всем он хочет обнаружить нечто поучительное, важное и полезное. И мы не можем не отдать должное его поистине энциклопедическому труду, оказавшему влияние на целую эпоху философского и научного развития, труду, на который ссылался еще Д’ Аламбер, приводя его подробную схему в своей вступительной статье к знаменитой французской «Энциклопедии, или Толковому словарю наук, искусств и ремесел».

Вторую часть составлял «Новый Органон или указания для истолкования природы». Здесь излагалось учение о методе познания как «законном сочетании способностей опыта и разума» и «истинной помощи» разума в исследованиях вещей. В противоположность дедуктивной логической теории аристотелевского «Органона» Бэкон выдвигает индуктивную концепцию научного познания, в основе которой лежат опыт и эксперимент и определенная методика их анализа и обобщения. Эта часть — философско-методологический фокус всего бэконовского замысла и вместе с тем последний систематически разработанный раздел его «Великого Восстановления Наук».

Третья часть предполагала кропотливую и не свойственную таланту Бэкона работу по изучению и систематизации различных природных фактов, свойств и явлений, естественнонаучных наблюдений и экспериментов, которые, согласно его концепции, должны были стать исходным материалом для последующего индуктивного обобщения. Он, конечно, вправе был жаловаться на случайный и несовершенный характер опытов тогдашнего естествознания, оно только вырабатывало методику точного эксперимента. Он вправе был критиковать и существовавшие литературные источники натуралистических сведений — античные и средневековые — за легковесность и скудость содержащихся в них фактов, к тому же перемешанных с фантастическими вымыслами и суевериями. Он разумно требовал, чтобы для каждого нового эксперимента давалось описание способа, которым он производился, дабы, во-первых, его можно было повторить и проверить, а во-вторых, усовершенствовать его методику. Но предлагаемые им самим конкретные исследования порой страдали аналогичными недостатками. Небольшой набросок этой части «Приготовление к естественной и экспериментальной истории, или План естественной и экспериментальной истории, способной служить надлежащим основанием и базой истинной философии» появился в 1620 году в одном томе с «Новым Органоном». Развернуть ее он хотел в большой работе «Естественная и экспериментальная история для основания философии или явления мира», состоящей из шести трактатов, но успел опубликовать только два — «Историю ветров» (1622 г,) и «Историю жизни и смерти» (1623 г.). Трактат «История плотного и разреженного и о сжатии и расширении материи в пространстве» был издан Раули в 1658 году. К остальным трем — «Истории тяжелого и легкого», «Истории симпатии и антипатии вещей» и «Истории серы, ртути и соли» (знаменитой триады ятрохимии) — Бэкон успел написать только предисловия. К тому же циклу следует отнести наброски «Исследование, касающееся магнита» (издан Раули в 1658 г. ), «Вопросы и исследование, касающееся света и светящейся материи» (издан Грутером в 1653 г.) и ряд других. Наконец, назовем еще его обширный труд с трудно переводимым названием «Sylva Sylvarum, или Естественная история в десяти центуриях» (дословно это значит «Лес лесов»), который был опубликован Раули вместе с «Новой Атлантидой» в 1627 году. Он состоит из 1000 параграфов, разбитых на десять центурий (сотен). Каждый параграф содержал описание тех или иных наблюдаемых природных явлений и некоторых условий, объясняющих их. Факты были взяты из различных источников — из собственных наблюдений Бэкона, из сообщений других лиц, многие — из книг. При этом главными литературными источниками служили: «Метеорология» Аристотеля, псевдоаристотелевские «Проблемы», «Естественная история» Плиния, «Натуральная магия» Порты, «Путешествия» Сэндиса, «О тонкости» Кардано и «Против Кардано» Скалигера.

В четвертой части «Лестнице разума» на частных, но типичных и разнообразных примерах должен был быть продемонстрирован весь тот развернутый ход исследования и порядок научного открытия, методика которого изложена в «Новом Органоне». К этой части Бэкон написал лишь небольшое вступление. Только предисловие им было написано и к пятой части «Предвестию, или Предварению второй философии». Она должна была содержать предвосхищения подлинно научного объяснения явлений природы, предварительные результаты собственных наблюдений и открытий автора, еще не проверенные надлежащим образом строго научным методом. Что же касается последней, шестой части «Второй философии, или Действенной науки», то есть взятой в самом широком объеме системы научного знания, построенного на базе сформулированной им методологии, то Бэкон скромно признавался: дать завершающую ее картину — «дело, превышающее и наши силы, и наши надежды» (5, 1, стр. 83). Это дело он оставлял всему последующему развитию человечества.

Такова общая концепция и структура «Великого Восстановления». Она была связана не только с пропагандой научного знания и предчувствием зреющих в нем перемен, но и с утверждением новых целей науки, ее общественного престижа и предвидением решающей роли в будущности человечества. До сих пор состояние наук, да и механических искусств (так называет он различные технические достижения), было далеко не удовлетворительное. Из двадцати пяти столетий едва ли можно выделить шесть благоприятных для их развития. Это — эпохи греческих досократиков, древних римлян и новое время. Все остальное — сплошные провалы в знании, в лучшем случае крохоборческое движение, а то и топтание на одном месте, пережевывание одной и той же умозрительной философии, переписывание одного и того же из одних книг в другие. Конечно, и в отвлеченных размышлениях, и в силе ума древние показали себя достойными уважения. Но если раньше в морских плаваниях люди, определяя свой путь только по звездам, могли обойти берега лишь Старого Света и пересечь его внутренние моря, то, прежде чем переплыть океан и открыть Новый Свет, они должны были узнать употребление компаса. Точно так же все то, что до сих пор найдено в науках и искусствах, добыто узкой и случайной практикой, умозрительным размышлением и простым наблюдением, ибо оно близко к непосредственным чувствам и лежит под поверхностью обычных понятий; между тем, чтобы причалить к более удаленному и сокровенному в природе, необходимо вооружить и чувства, и разум человека более совершенными орудиями. Лорд-канцлер будущей «владычицы морей» умел найти впечатляющие сравнения.

«Не должно считать малозначащим и то, — замечает он, — что дальние плавания и странствия (кои в наши века участились) открыли и показали в природе много такого, что может подать новый свет философии. Поэтому было бы постыдным для людей, если бы границы умственного мира оставались в тесных пределах того, что было открыто древними, тогда как в наши времена неизмеримо расширились и прояснились пределы материального мира, т. е. земель, морей и звезд» (5, 2, стр. 48). И Бэкон призывает не воздавать слишком много авторам, не отнимать прав у Времени — этого автора всех авторов и источника всякого авторитета. «Истина — дочь Времени, а не Авторитета», — бросает он свой знаменитый афоризм.

А время утверждало новую, отличную от античных и средневековых ценностей роль науки. Отныне она не может быть целью самой по себе, знанием ради знания, мудростью ради мудрости. Наукой следует заниматься и не ради забавного времяпрепровождения, не ради любви к дискуссиям, не ради того, чтобы высокомерно презирать других, не из-за корыстных интересов и не для того, чтобы прославить свое имя или упрочить свое положение. Сила науки — сокращать длинные и извилистые пути опыта. Результат науки — полезные изобретения и открытия, способствующие удовлетворению потребностей и улучшению жизни людей, повышению потенциала ее энергии, умножению власти человека над природой. Только это и есть подлинная мета на ристалище знаний, и если науки до сих пор мало продвигались вперед, то это потому, что господствовали неправильные критерии и оценки того, в чем состоят их достижения.

Кажется, Бэкон хотел одним ударом решить эту извечную проблему соотношения истины и пользы — что в действии наиболее полезно, то в знании наиболее истинно. Однако было бы слишком поспешно упрекать его на этом основании в утилитаризме или же прагматизме. Прагматикам он мог бы ответить примерно так же, как отвечал любителям интеллектуальной атараксии, жаловавшимся, что пребывание среди быстро сменяющихся опытов и частностей приземляет их ум, низвергает его в преисподнюю смятения и замешательства, отдаляет и отвращает от безмятежности и покоя отвлеченной мудрости. «…Мы строим в человеческом разуме образец мира таким, каков он оказывается, а не таким, как подскажет каждому его рассудок. Но это невозможно осуществить иначе как рассеканием мира и прилежнейшим его анатомированием. А те нелепые и как бы обезьяньи изображения мира, которые созданы в философиях вымыслом людей, мы предлагаем совсем рассеять… Итак, истина и полезность суть (в этом случае) совершенно одни и те же вещи. Сама же практика должна цениться больше как залог истины, а не из-за жизненных благ» (5, 2, стр. 77).

Итак, только истинное знание дает людям реальное могущество и обеспечивает их способность изменять лицо мира; два человеческих стремления — к знанию и могуществу — находят здесь свою оптимальную равнодействующую. В этом состоит руководящая идея всей бэконовской философии, по меткой характеристике Б. Фаррингтона, — «философии индустриальной науки». И здесь же коренится одна из глубоких причин столь продолжительной популярности его взглядов.

III. Первая вторая и естественная философии


Как особая область знания философия, по Бэкону, существует наряду с историей, поэзией и боговдохновенной теологией. История соответствует памяти, поэзия — воображению, философия — рассудку: «Наиболее правильным разделением человеческого знания является то, которое исходит из трех способностей разумной души» (5, 1, стр. 156). Возможно, в выборе такого психологического основания деления сказалось влияние или заимствование у Платона. Однако в дальнейшем он принимает и другой принцип. Последующее подразделение науки у Бэкона, как и у Аристотеля, основывается на соображении, что у каждой отрасли знания есть специальная сфера бытия. При этом он замечает, «что все деления наук должны мыслиться и проводиться таким образом, чтобы они лишь намечали или указывали различия наук, а не рассекали и разрывали их, с тем чтобы никогда не допускать нарушения непрерывной связи между ними» (5, 1, стр. 251–252).

Как гражданская, так и естественная история имеет дело с индивидуумами, которые рассматриваются в определенных условиях места и времени. И если она, например, в качестве естественной истории и занимается видами природных явлений, то лишь по причине сходства между собой многих индивидуальных вещей. Поэзия — эпическая, драматическая и аллегорическая — тоже говорит об единичных предметах, но созданных силой воображения, подобных тем, которые являются предметами истории, но со значительными элементами преувеличения и произвола в изображении. Философия же имеет дело не с индивидуумами и не с чувственными впечатлениями от предметов, а с абстрактными понятиями, выведенными из них, соединением и разделением которых на основе законов природы и фактов самой действительности она и занимается. Философия относится к области рассудка и по существу включает в себя содержание всей теоретической науки. Предмет ее троякий — бог, природа и человек. Соответственно этому она делится на естественную теологию, естественную философию и учение о человеке. Концепция, как мы видим, уязвимая для современной критики, и наша задача — выяснить ее смысл и проследить ее истоки. Реформированная в соответствии с бэконовскими принципами «Великого Восстановления», она призвана составить «вторую философию, или действенную науку» — науку, не созерцающую и констатирующую, а открывающую и изобретающую. «Второй философии» Бэкон противопоставляет «первую философию» или «мудрость», которая выступает некоей всеобщей материнской наукой — собранием и исследованием общих для многих наук аксиом и так называемых трансценденций, или привходящих качеств сущего.

Никто не связывает нас так крепко, как наши противники. Дискуссия способна в чем-то уподобить оппонентов. Антагонист и критик аристотелизма сам воспринял характерные представления того учения, которое он сделал одним ив главных объектов своего опровержения. Мы увидим, что это касается не только понятий «первой» и «второй» философии. Однако, как и в других подобных случаях, Бэкон старается переосмыслить заимствованные понятия и термины и вложить в них иное содержание. Сам он оправдывал это желанием сохранить «связь и преемственность между древней и новой наукой» и приверженностью к тому сдержанному методу проведения реформ в гражданской жизни, «при котором хотя и происходят изменения в государстве, однако на словах все остается по-прежнему» (5, 1, стр. 219).

Задача «первой философии» — показать единство природы путем выявления и систематизации общих и основополагающих принципов и аксиом, применимых в самых различных областях знания. Вот бэконовские примеры. «Если две величины равны третьей, то они равны между собой» — это математическое правило и вместе с тем общелогическое основание умозаключений. «Природа проявляет себя преимущественно в самом малом» — этот физический принцип привел Демокрита к созданию теории атомов, но он же был применен и к политике, когда Аристотель начал изучение государства с семьи. «Изменяется все, но ничто не гибнет» — этот общий принцип в физике формулируется так: «Количество материи не увеличивается и не уменьшается», а в «естественной теологии» он принимает другой вид: «Создать нечто из ничего и обратить нечто в ничто — доступно лишь всемогущему богу». Общефизический принцип сохранения целостности вещей: «То, что сохраняет большую форму, производит более сильное действие» — действует и в политике, ибо то, что способствует сохранению государства, оказывается более сильным, чем то, что способствует благу отдельных его граждан. «Сила действия возрастает благодаря противодействию противоположного» — тоже и физический закон, и политический принцип, ведь ярость любой политической группировки возрастает вместе с усилением враждебной ей группы. «Диссонанс, сразу же сменяющийся созвучием, образует гармонию» — это музыкальное правило имеет свой аналог и в области этики, и в проявлениях различных человеческих аффектов. Эти примеры нетрудно умножить. Так, уже у истоков новой европейской философии мы сталкиваемся с ее сциентистской интерпретацией как обобщения положений конкретных наук.

Другой раздел «первой философии» — учение о всеобщих категориях (трансценденциях или привходящих качествах сущего в терминологии Бэкона), таких, как «много» и «мало», «идентично» и «различно», «возможно» и «действительно», «целое» и «часть», «движение» и «покой», «сущее» и «не сущее» и т. п. «Поскольку все эти вопросы, собственно, не относятся к области физики, а диалектика изучает их скорее с точки зрения развития искусства доказательства, чем познания сущности явлений, то во всяком случае целесообразно, чтобы исследование такого рода вопросов, само по себе весьма важное и полезное, не было совершенно забыто, а нашло себе по меньшей мере хоть какое-то место в нашем разделении наук» (5, 1, стр. 213), — писал он. Исследование категорий здесь не логическая, а реальная «натуралистическая» проблема. Постигнуть понятия «много» и «мало» — значит объяснить, почему в природе существует и может существовать такое обилие одних вещей и так малочисленны другие; разобраться в понятиях «идентично» и «различно» — значит объяснить, почему почти всегда между различными видами существуют промежуточные, обладающие признаками того и другого вида. Поистине знание о природе — это главный всепоглощающий предмет внимания Бэкона, и какие бы философские вопросы он ни затрагивал, подлинной наукой для него оставались изучение природы, естественная философия.

Фундамент естественной философии составляет естественная история. Однако фактическая констатация и описание тех или иных природных и опытных явлений еще не составляют теоретической науки, которая всегда есть знание причин. Таковой в естественной философии выступают физика и метафизика. Физика изучает общие начала вещей, систему и строение Вселенной, а также все многообразие объектов природы. Это последнее учение физики, исследующее многообразие вещей, в свою очередь подразделяется на физику конкретного и абстрактного, или на учение о творениях и учение о природах. Физика конкретного, занимаясь субстанциями со всем разнообразием их акциденций, близка к естественной истории и подобно ей изучает небесные явления и метеоры, землю и море, большие собрания или элементы (огонь, воздух, воду и землю) и меньшие собрания или виды вещей (металлы, растения и животных). Физика абстрактного, занимаясь акциденциями во всем разнообразии субстанций, стоит ближе к метафизике и изучает различные состояния материи (сгущенное и разреженное, тяжелое и легкое, горячее и холодное, летучее и связанное и т. п.) и разновидности ее стремления или движения (сопротивляемость, сцепление, освобождение, бегство, самоумножение, царственное движение, самопроизвольное вращение, дрожание, покой и др.), курьезная классификация которых сложилась у Бэкона в значительной степени под влиянием взглядов перипатетиков. При этом физика интересуется материальными и действующими причинами этих явлений, причинами, более частными и изменчивыми по сравнению с теми, которые составляют предмет метафизики.

Метафизика выявляет в природе вещей нечто более общее и неизменное, чем материальная и действующая причины, а именно форму и конечную причину. Но понятие о конечной причине или цели имеет смысл там, где речь идет о человеческих действиях, а поэтому как раздел естественной философии метафизика должна прежде всего исследовать формы, «охватывающие единство природы в несходных материях» (5, 2, стр. 84), в то время как собственно физика имеет дело с преходящими и как бы внешними носителями этих форм. Вот каким примером поясняет сам Бэкон это различие. «…Если будет идти речь о причине белизны снега или пены, то правильным будет определение, что это тонкая смесь воздуха и воды. Но это еще очень далеко от того, чтобы быть формой белизны, так как воздух, смешанный со стеклянным порошком, точно так же создает белизну, ничуть не хуже, чем при соединении с водой. Это лишь действующая причина, которая есть не что иное, как носитель формы. Но если тот же вопрос будет исследовать метафизика, то ответ будет приблизительно следующий: два прозрачных тела, равномерно смешанные между собой в мельчайших частях в простом порядке, создают белизну» (5, 1, стр. 238). Что бы ни подумал современный читатель об этом рассуждении, оно наглядно иллюстрирует, что именно Бэкон понимал под «метафизикой». Итак, мы опять сталкиваемся с целым комплексом заимствованных у перипатетиков представлений. Однако Бэкон стремился отличить свое определение метафизики от перипатетического, не отождествляя его, как это делали аристотелики, с понятием «первой философии». Бэконовская метафизика является частью науки о природе, как бы высшим, более абстрактным и глубоким разделом физики. «Не беспокойся о метафизике, — напишет впоследствии Бэкон в письме к Баранзану. — Не будет никакой метафизики после обретения истинной физики, за пределами которой нет ничего, кроме божественного» (54, II, стр. 128).

Он хотел вложить новое содержание и в перипатетическое понятие «форма». «Вещь не отличается от формы иначе, чем явление отличается от сущего, или внешнее от внутреннего, или вещь по отношению к человеку от вещи по отношению к Вселенной» (5, 2, стр. 104), — читаем, мы в «Новом Органоне». Понятие «форма» восходит к Аристотелю, в учении которого она наряду с материей, действующей причиной и целью один из четырех принципов бытия. Форма это принцип, делающий вещь тем, что она есть, и в этом смысле — сущность вещи. Будучи сопринадлежной материи и вместе с тем отличной от нее, форма сообщает материи, этой чистой возможности, подлинную действительность, образуя из нее специфичную конкретную вещь. И вместе с тем форма есть принцип общности в вещах, умопостигаемый и определяемый с помощью понятия. Это учение Аристотеля было воспринято средневековой схоластикой. И здесь форма трактовалась как основной принцип, сущность вещи, источник ее действительности, качественной определенности или специфики, выразимой лишь в сверхчувственных понятиях и определениях.

В текстах бэконовских сочинений встречается множество различных наименований «формы»: essentia, res ipsissima, natura naturans, fons emanationis, definitio vera, differentia vera, lex actus puri (14, стр. 39). Все они характеризуют с разных сторон это понятие то как сущность вещи, то как внутреннюю, имманентную причину или природу ее свойств, как их внутренний источник, то как истинное определение или отличие вещи, наконец, как закон чистого действия материи. Все они вполне согласуются между собой, если только не игнорировать их связь со схоластическим словоупотреблением и их происхождения из доктрины перипатетиков. И вместе с тем бэконовское понимание формы по крайней мере в двух пунктах существенно отличается от господствовавшего в идеалистической схоластике: во-первых, признанием материальности самих форм, во-вторых, убеждением в их познаваемости. Форма, по Бэкону, всецело детерминирована материей, это сама материальная вещь, но взятая в своей объективной сути, а не так, как она является или представляется субъекту. В связи с этим он замечал, что предметом нашего внимания должна быть не столько форма, сколько материя: ее состояния и действия, изменения состояний и закон действия или движения. «Ибо, когда мы говорим о формах, то мы понимаем под этим не что иное, как те законы и определения чистого действия, которые создают какую-либо простую природу, как, например, теплоту, свет, вес во всевозможных материях… Итак, одно и то же есть форма тепла или форма света и закон тепла или закон света» (5, 2, стр. 114). Именно это понимание позволило Бэкону поставить задачу исследования форм эмпирически, индуктивным методом.

Вообще Бэкон различает двоякого рода формы — формы конкретных вещей, или субстанций, и формы простых свойств, или природ. Так как любая конкретная вещь есть сочетание, сплав простых природ, то и форма субстанции есть нечто сложное, состоящее из множества форм простых природ. Последние называются им «формами первого класса». Эти формы вечны и неизменны, но именно они — разнокачественные, индивидуализирующие природу вещей внутренне присущие им сущности — придают неповторимое своеобразие бэконовской философской онтологии. «У Бэкона, как первого своего творца, материализм таит ещё в себе в наивной форме зародыши всестороннего развития. Материя улыбается своим поэтически-чувственным блеском всему человеку» (2, стр. 142–143), — писал К. Маркс.

Собственно простых форм существует конечное число, и они наподобие букв алфавита, из которых составляют всевозможные слова, своим количеством и сочетанием определяют все разнообразие существующих вещей. Возьмем, например, золото. Оно имеет желтый цвет, такой-то вес, ковкость и прочность, имеет определенную текучесть в жидком состоянии, растворяется и выделяется в таких-то реакциях. Исследуем формы этих и других простых свойств золота. Узнав способы получения желтизны, тяжести, ковкости, прочности, текучести, растворимости и так далее в специфичной для этого металла степени и мере, мы сможем организовать соединение их в каком-либо теле и таким образом получить золото. Не правда ли, задача как будто напоминает ту, которую ставили перед собой алхимики и приверженцы натуральной магии? Да и разве сам Бэкон не считал, что, подобно тому как механические искусства составляют практику физики, магия (правда, понимаемая им в «очищенном смысле слова») призвана стать практикой метафизики. Как ни стремился Бэкон выработать принципиально новую философскую систему понятий и терминологии, над ним все же тяготел груз традиционных представлений, словоупотреблений и даже постановок проблем. И все же Бэкона отличает от алхимиков и адептов натуральной магии ясное сознание того, что любая практика может быть успешной, если она руководствуется правильной теорией, и связанная с этим ориентация на рациональное и методологически выверенное понимание природных явлений. И, несмотря на подчас наивную непосредственность его воззрений, мы не можем не оценить того чрезвычайно важного обстоятельства, что Бэкон еще на заре современного естествознания, кажется, предвидел, что его задачей станет не только познание природы, но и отыскание новых, не реализованных самой природой возможностей.

Великим приложением к естественной философии, как теоретической, так и практической (то есть как к физике и метафизике, так и к механике и магии), он считал математику. Строго говоря, математика даже составляет часть метафизики, ибо количество, которое является ее предметом, приложенное к материи, есть своего рода мера природы и условие множества природных явлений, а поэтому и одна из ее сущностных форм. Недаром древние придавали такое большое значение фигурам и числам: Демокрит видел основу всего разнообразия вещей в фигурах атомов, а Пифагор утверждал, что природа вещей складывается из чисел. Между тем среди всех природных форм количество — наиболее абстрактная и легче других отделимая от материи форма, и именно это обстоятельство способствовало более тщательной и глубокой разработке этой категории по сравнению со всеми остальными формами, значительно глубже скрытыми в материи. Ведь человеческий ум от природы предпочитает свободное поле общих истин густым зарослям частных проблем и трудно найти что-либо увлекательнее и приятнее математики для того, чтобы удовлетворить это его стремление выйти на широкий простор свободных размышлений.

И вот, дабы обуздать высокомерие и самодовольство математиков, кичащихся точностью и строгостью своей науки, Бэкон напоминает им о ее великом служебном значении для опытного естествознания и человеческой практики. Его намерение было благородно, но он сам дал повод не очень-то серьезно отнестись к такому назиданию. И дело не только в том, что многие математики искренне и не без оснований считают, что книга Природы написана языком математики и что их идеи и понятия далеко не только лишь вспомогательный аппарат для естествознания и техники, а один из источников и творческих начал в открытии законов природы. Они просто не любят некомпетентных советчиков. А Бэкон не только не сумел по достоинству оценить всю послеевклидову геометрию, оплодотворенную еще в античности новыми идеями Архимеда, Аполлония и Паппа Александрийского, но и обнаружил незнание или непонимание самого замечательного математического открытия своего времени — логарифмов. Через девять лет после выхода в Эдинбурге «Описания чудесных таблиц логарифмов» Джона Непера он в своем трактате писал: «…в арифметике еще не существует ни достаточно разнообразных, ни достаточно удобных способов сокращения вычислений» (5, 1, стр. 249).

И все же сегодня мы не можем не отдать должное его пониманию значения математизации науки. «Предметом смешанной математики (которую Бэкон отличал от чистой математики, исследующей количество, полностью абстрагированное от материи и физических аксиом, — арифметики, геометрии и алгебры.  — А. С.) являются некоторые аксиомы и части физики. Она рассматривает количество в той мере, в какой оно помогает разъяснению, доказательству и приведению в действие законов физики. Ибо в природе существует много такого, что не может быть ни достаточно глубоко понято, ни достаточно убедительно доказано, ни достаточно умело и надежно использовано на практике без помощи и вмешательства математики. Это можно сказать о перспективе, музыке, астрономии, космографии, архитектуре, сооружении машин и некоторых других областях знания… Ведь по мере того как физика день ото дня будет приумножать свои достижения и выводить новые аксиомы, она будет во многих вопросах нуждаться все в большей помощи математики; и это приведет к созданию еще большего числа областей смешанной математики» (5, 1, стр. 249–250).

IV. О душе и ее способностях


Представления Бэкона о душе и ее способностях составляют центральное содержание его философии человека и вместе с тем тот пункт, в котором особенно отчетливо прослеживается ряд мотивов, характерных вообще для философских концепций Возрождения. Я имею в виду, в частности, ту зачастую непонятную для более позднего времени разнокачественность воззрений, в которых причудливо сплелись заимствованные из античной философии, ортодоксально христианские и новые натуралистические представления, не вступая между собой ни в органическую связь, ни в явное и открытое противоречие. Конечно, всякое время имеет и неизжитые традиции мышления, и неустранимые при существующем состоянии науки пробелы в миропонимании, но в эпоху Возрождения все контрасты были разительными, и, перефразируя Ларошфуко, можно сказать, что эта философия торжествовала над прошлым и будущим, но настоящее торжествовало над ней.

По-видимому, трудно недооценить влияние в этом пункте на Бэкона знаменитого итальянского натурфилософа Б. Телезио. Он хорошо знал его трактат «О природе вещей согласно их собственным началам» и неоднократно в своих сочинениях обращался к разбору взглядов философа из Козенцы. «…О самом Телезио я имею хорошее мнение и признаю в нем искателя истины, полезного для науки, реформатора некоторых воззрений и первого мыслителя, проникнутого духом современности» (5, 2, стр. 338), — писал он. Бернардино Телезио считал, что материальная душа человека происходит вместе с телом из семени и в своих отправлениях существенно зависит от тела. Субстрат чувственных форм познания, она есть проявление того жизненного духа, который роднит человека с природой. Однако в человеке обитает и высшая, нематериальная и нетленная душа. Божественная по своему происхождению, она является носителем высших духовных потенций человека, его бескорыстной нравственности и благочестия. Так, в одном из решающих пунктов философских воззрений натуралистическая концепция Телезио находила компромисс с ортодоксальной доктриной католицизма.

И Фрэнсис Бэкон различал в человеке две души — разумную и чувственную. Первая — боговдохновенная, вторая — подобная душе животных; первая происходит от «духа божья», вторая — из набора материальных элементов и является органом разумной души. Все учение о боговдохновенной душе — о ее субстанции и природе, о том, врождена ли она или привнесена извне, отделена или не отделена от тела, смертна или бессмертна, в какой степени подчинена законам материи и в какой свободна от них — он оставляет компетенции религии. «И хотя все такого рода вопросы могли бы получить в философии более глубокое и тщательное исследование по сравнению с тем состоянием, в котором они находятся в настоящее время, тем не менее мы считаем более правильным передать эти вопросы на рассмотрение и определение религии, потому что иначе они получили бы в большинстве случаев ошибочное решение под влиянием тех заблуждений, которые могут породить у философов данные чувственных восприятий» (5, 1, стр. 281–282). Англиканская церковь не так ревностно, как католическая и протестантская, защищала свои догматы, но осторожность Бэкон всегда считал лучшей частью мужества.

Гораздо свободнее рассуждает он о природе низшей, чувственной, или созданной, души. Он, конечно, не удовлетворен аристотелевским определением души как энтелехии, некоего активного начала, охватывающего всеединство четырех причин и осуществляющего формирование, изменение и деятельное функционирование живого тела. Для Бэкона душа не просто функция, а материальная, телесная субстанция — носитель способностей к произвольному движению и к чувствованию или ощущению. Он с сочувствием излагает взгляды Б. Телезио и его ученика А. Дониуса, которые рисовали чувственную душу как невидимую телесную субстанцию, разреженную под влиянием тепла — одного из двух основных космических начал, и представляющую собой как бы «дуновение», сходное по природе с пламенем и воздухом. Податливость воздуха дает ей возможность воспринимать впечатления извне, мощь огня делает ее активной; питается такая душа маслянистыми и водянистыми веществами, заключена в телесную оболочку и у высших животных находится, по-видимому, в головном мозге, откуда по нервам распространяется по телу, восстанавливая и поддерживая себя с помощью артериальной крови. Впрочем, считает Бэкон, вопрос о ее природе требует дальнейшего и более тщательного исследования, во-первых, чтобы понять, каким образом сжатия, расширения и волнения духа приводят в движение тяжелое и плотное тело, а во-вторых, чтобы не укрепилось мнение о слишком близком родстве человеческих и животных душ, как и суеверное представление о метемпсихозе — способности души переселяться из одного смертного тела в другое, в частности из тела человека в тело животного, и наоборот. Ведь чувственная душа является высшей способностью у животных и тело животных есть ее орган, у человека же она сама является органом разумной, боговдохновенной души «и скорее могла бы называться жизненным духом, чем душой» (5, 1, стр. 282). И здесь мы опять вспоминаем Б. Телезио, у которого учение о животной душе тесно связано с учением о жизненных духах, а поэтому такая душа именуется у него «духом» (spiritus) в отличие от «души» (anima), данной богом, в то время как Бэкон «духом» называл и разумную, боговдохновенную душу.

Есть и еще одна важная точка соприкосновения воззрений Бэкона с органистической натурфилософией Возрождения. Бэкон различает «перцепцию», или «восприятие» (perceptio), и «чувство», или «ощущение» (sensus). Первое является общим свойством природных тел, второе — принадлежит лишь телам одушевленным. «…Мы видим, — писал он, — что почти всем телам в природе присуща ярко выраженная способность восприятия и даже своего рода выбора, дающего им возможность принимать то, что им приятно, и отвергать то, что им чуждо и враждебно» (5, 1, стр. 287). И он приводит как пример притяжение железа магнитом, стремление пламени к нефти, соединение при сближении пузырьков воздуха, отражение света белыми предметами, усвоение животными одних веществ и выбрасывание других. «…Ни одно тело, приближенное к другому, не может ни изменить его, ни измениться само под его влиянием, если этому действию не предшествует взаимное восприятие. Тело воспринимает пути, которыми оно проникает внутрь; воспринимает силу другого тела, которому оно уступает; воспринимает, отходя назад, удаление другого тела, которое его удерживало; воспринимает разрыв своей целостности, которому оно определенное время сопротивляется. Словом, всюду существует восприятие» (5, 1, стр. 287). Трудно сказать более определенно, что он вкладывал в этот термин «перцепция», вероятно, то, что последующая материалистическая философия назовет отражением как всеобщим свойством материи. Из контекста бэконовского рассуждения ясно, что, устанавливая это различие восприятия и чувства, он возражал против гилозоизма — учения, по которому чувствительность и одушевленность изначально присущи всем телам природы. Однако, возражая тем, кто, по его словам, не понимал, каким образом может происходить произвольное движение без участия чувства и как может существовать восприятие без души, он сам фактически выявлял потенцию ощущения в некоторой всеобщей способности материи и тем самым сохранял тот мост через пропасть между одушевленным и неодушевленным, психическим и материальным, который воздвигла натурфилософия Возрождения и который впоследствии будет разрушать механистический материализм.

Итак, тело и душа — это две различные сущности, однако взаимодействующие и «раскрывающие друг друга». Поэтому, вообще говоря, можно кое-что узнать о теле, исходя из состояния духа, и кое-что о духе, исходя из состояния тела. Первое из этих искусств — толкование естественных снов, второе — физиогномика. И хотя эти искусства обросли суеверными и нелепыми измышлениями, покоятся они на достаточно прочном природном основании. Ведь «если действие какой-то внутренней причины аналогично действию какой-то внешней причины, то это внешнее действие обычно воспроизводится во сне» (5, 1, стр. 256). Так тошнота, вызванная морской качкой, похожа на тошноту, происходящую от внутренних причин, а поэтому ипохондрикам часто снится, что они плывут на корабле и их качает. С другой стороны, по чертам лица, по его выражению, по строению тела, а также жестам и движениям человека можно многое узнать о его душевном состоянии, настроении и желаниях. Ведь мы смеемся, плачем, краснеем, мрачнеем почти одинаково и в большинстве случаев то же самое имеет место и при более тонких движениях души: «Это прекрасно известно множеству проходимцев и подлецов, которые ни на минуту не отрывают взора от выражения лица и движений собеседника и используют это в своих интересах, — ведь именно в этом и состоит в значительной мере их ловкость и мудрость. И конечно, нельзя отрицать того, что выражение лица и жесты человека удивительным образом выдают его притворство и великолепно могут подсказать момент, когда удобнее всего обратиться к нему, а это составляет немаловажную часть житейской мудрости» (5, 1, стр. 255). Принимая физиогномику, предлагая расширить ее за счет изучения не только строения тела и черт лица, но и его выражения, жестов и других телесных движений, Бэкон вместе с тем решительно отвергал хиромантию как «абсолютно несерьезную и пустую вещь».

Что физическое состояние тела действует на душу, давно известно в медицине, поэтому врачи и выписывают лекарства для лечения душевных болезней и изыскивают различные средства для восстановления хорошего настроения, укрепления духа, снятия возбуждения, улучшения умственной деятельности, памяти и т. п. Это же наблюдение лежит в основе и многих религиозных предписаний, касающихся выбора той или иной пищи и питья, соблюдения постов и плотского воздержания. Так что в сущности здесь возводится в ритуал полезный многовековый жизненный опыт людей. Но Бэкон указывает и на другую сторону этой взаимосвязи — и это звучит очень современно — телесное здоровье во многом определяется состоянием духа. Поэтому в медицине учитывают и влияние душевных переживаний, аффектов, представлений и навязчивых мыслей на физическое состояние человека, и все серьезные врачи должны принимать это во внимание при выборе средств и проведении курса лечения.

Итак, чувственная душа взаимодействует с телом — это очевидно. Взаимодействует ли с телом боговдохновенная душа — этого Бэкон специально не уточняет. Но он замечает, что познание субстанции разумной души должно быть почерпнуто из откровения, из того же божественного вдохновения, из которого первоначально проистекла и сама эта субстанция.

Как же тогда может существовать наука о человеческой душе, учение о душе как часть философии? Ведь интеллект, рассудок, воображение, память, воля, способность суждения и предвидения — все это, несомненно, отправления разумной души. Бэкон находит выход в строгом разграничении трех понятий: «субстанция», «способности» и «использование и объекты способностей» души. Что касается способностей души, то они вполне могут изучаться с помощью научного индуктивного метода: «…Мы составляем нашу историю и таблицы открытия как для тепла и холода, света, произрастания и тому подобного, так и для гнева, страха, уважения и тому подобного, а также для примеров общественных явлений, а равно и для душевных движений — памяти, сопоставления, различения, суждения и прочего» (5, 2, стр. 78–79). Применение же — использование и объекты — этих душевных способностей составляет предмет логики и этики. «Логика изучает процессы понимания и рассуждения, этика — волю, стремления и аффекты; первая рождает решения, вторая — действия» (5, 1, стр. 291). И суждения, и действия оплодотворяют воображение, ибо чувство передает воображению разные виды образов, о которых затем выносит суждение разум, а он в свою очередь, отобрав те или иные образы, возвращает их воображению еще до того, как принятое решение будет исполнено. Итак, воображение всегда предшествует произвольному движению и возбуждает его, являясь общим орудием и разума, и воли. Оно как «Янус имеет два лица: лицо, обращенное к разуму, несет на себе отпечаток истины, лицо же, обращенное к действию, выражает добро; однако эти два лица подобны,

…как быть полагается сестрам» (5, 1, стр. 292).

V. Предмет и задачи логики


К середине XVI века перипатетическая диалектика окончательно завязла в логико-грамматических тонкостях той проблематики, которую почти две тысячи лет назад так свежо и оригинально сформулировал Аристотель. На фоне настойчивого стремления возвратить Природе всю человеческую жизнь, на фоне становления новой культуры, призывавшей к трезвому изучению прежде всего Природы и проникновению в ее естественные законы, все эти изощренные формальные определения, различения и правила перипатетиков казались мелкими и ненужными ухищрениями словесной мудрости. Здание схоластической логики оседало и рушилось, и от того, что в продолжение многих веков нарастало на теле аристотелевского «Органона», в конце концов мало что осталось кроме скелета последнего. Поэтому в эпоху Возрождения аристотелевская логика критиковалась и за то, что содержала много ненужных тонкостей, и за то, что не содержала многого весьма важного и полезного.

Среди критиков особенно выделялась фигура Петра Рамуса, пылкого и решительного антиаристотелика, убитого католиками, по-видимому, по наущению его идейных противников в Варфоломеевскую ночь 1572 года. Взгляды Рамуса были широко известны в Европе, на них ссылался и с ними полемизировал и Бэкон. Обычно указывают, что по схеме логики Рамуса построена «Логика, или искусство мыслить» Пор-Рояля: сначала учение о понятии, затем о суждении, далее об умозаключении и, наконец, о методе (см. 21, стр. 434). Однако, некоторые установки этого неутомимого и страстного ученого, выдвинувшего задачу построения новой логики, близкой к «естественному ходу мышления», не могли не импонировать и его младшему современнику Бэкону — реформатору несравненно более радикальному, чем Арно и Николь. Это влияние обнаруживается уже в начале второй книги трактата «О достоинстве и приумножении наук», где Бэкон излагает свои соображения, касающиеся реформы университетского образования, борьбе за которую, как известно, отдал столько сил Рамус. Точки соприкосновения их взглядов можно усмотреть и в общей нетерпимости к схоластике, и в самой постановке проблемы создания нового научного метода, и в определении главной целью знания установления господства человека над природой, и в ряде специальных логико-методологических вопросов.

«Часть философии человека, которая посвящена логике, не очень-то нравится большинству умов, и в ней не видят ничего, кроме шипов, запутанных сетей и силков утонченного умозрения, — замечает Бэкон… — А этот „сухой свет“… неприятен и невыносим для нежной и слабой природы большинства умов. Впрочем, если уж угодно определять каждое явление по степени его достоинства, то следует сказать, что науки, изучающие мышление, безусловно, являются ключом ко всем остальным. И точно так же, как рука является орудием орудий, а душа — формой форм, так и эти науки являются науками наук. Они не только направляют разум, но и укрепляют его, подобно тому как упражнения в стрельбе из лука развивают не только меткость, но и силу, давая возможность стрелку постепенно натягивать все более тугой лук» (5, 1, стр. 293). Он очень широко трактовал предмет и задачи логики. «В процессе мышления человек либо находит то, что он искал, либо выносит суждение о том, что нашел, либо запоминает то, о чем он вынес суждение, либо передает другим то, что он запомнил. Поэтому наука, изучающая мышление, естественно, должна делиться на четыре раздела: искусство исследования, или открытия; искусство оценки, или суждения; искусство „сохранения“, или памяти; искусство высказывания, или сообщения» (5, 1, стр. 293). В целом это напоминает рамусовское подразделение диалектики, грамматики и риторики, но для Бэкона все это части логики.

Существуют два различных рода открытия — изобретение наук и искусств и открытие доказательств и словесного выражения. Об изобретениях первого рода еще нет науки и все открытия здесь до сих пор делались случайно. Бэкон претендует на ее создание в своем учении о научном опыте и приемах истолкования природы, или Новом Органоне. Одним же из разделов открытия доказательств является промптуарий — собрание «общих мест» доказательств, применимых к особенно часто встречающимся в практике случаям. Интересно, что проблеме таких «общих мест», как позиций, с которых можно вести доказательства, уделял внимание и Рамус. Это, конечно, явное заимствование логики у риторики, и сам Бэкон недаром ссылается на древних ораторов — Цицерона и Демосфена, — рекомендовавших иметь наготове заранее отработанные схемы рассуждений, которые можно использовать для обоснования или опровержения тех или иных положений. Второй раздел открытия доказательств — топика, помогающая находить нужную аргументацию и в спорах, и в рассуждениях, и в самостоятельном обдумывании проблем. Ее основная задача — научить правильной постановке вопросов и искусству дискурсивного исследования. Помимо общей топики, разработанной еще Аристотелем и его школой, Бэкон предлагает создать частную топику; ее предмет — своеобразное соединение данных логики и конкретного материала отдельных наук. «Ведь только пустой и ограниченный ум способен считать, что можно создать и предложить некое с самого начала совершенное искусство научн

[Пример сочинения], 1472 слова GradesFixer

Фрэнсис Бэкон (1561-1626) считается основоположником английского эмпиризма. Он принадлежал к знатной английской семье. Отец Бэкона был крупным сановником — лордом-хранителем большой королевской печати. Бэкон провел свои юные годы во Франции, где стал свидетелем борьбы между католиками и гугенотами. Вернувшись в Англию, он начал политическую карьеру сначала в качестве юриста, а затем члена палаты общин, жил на рубеже XVI и XVII веков, сформулировал многие идеи, которые до сих пор повторяют психологи и когнитивисты. эксперты науки.

В трактате «Новый Органон, или Истинные указания к толкованию природы» Бэкон говорит о необходимости ревизии и восстановления наук, закладывая основы того научного метода, с которым мы знакомы сегодня. И там он рассказывает о трудностях, с которыми сталкивается всякий, кто стремится объяснить мир и пути познания, даже рациональные и просвещенные люди наталкиваются на множество препятствий. Он называл эти препятствия идолами или призраками — от слова «идол», что в переводе с греческого означало.Этим подчеркивается, что речь идет о хлопотах, иллюзиях — о том, чего на самом деле нет.

Идолы племени

Родовые идолы» — это, по Бэкону, заблуждения, которые «находят свое основание в самой природе человека». Было бы ошибкой полагать, что мир именно таков, каким его видят наши органы чувств. «Неверно говорить, что человеческие чувства есть мера вещей», — пишет Бэкон. Но и опыт, который мы получаем при общении с внешней средой, также интерпретируется, что также порождает неизбежные ошибки. Человеческий разум в Новом Органоне сравнивается с неровным зеркалом, добавляющим к отражаемым вещам свои погрешности, искажающие природу.

Идея относительности нашего восприятия была впоследствии развита многими учеными и сформировала современное понимание наук о человеке и природе. Фигура наблюдателя влияет на интерпретацию известных квантовых экспериментов, будь то кот Шрёдингера или эксперимент Клауса Дженсономса с дифракцией электронов. Изучение субъективности и индивидуальных человеческих переживаний является главной темой в культуре с ХХ века.

Бэкон отмечает, что все люди имеют бред «племенной» природы: они называются так потому, что свойственны всем нам как виду, и от этого багажа нашей собственной природы никуда не деться. Но философ — человек, идущий по пути познания, — может, как минимум, осознать эту природу и сделать скидку на нее, выдвигая суждения о сущности явлений и вещей.

Идолы пещеры

Согласно пещерному мифу, человеческое знание и невежество можно описать следующим образом. Стоя спиной к свету костра в темной пещере, человек смотрит на тени, отбрасываемые вещами на стены пещеры, и, увидев их, полагает, что имеет дело с подлинной реальностью, тогда как видит лишь призрачные цифры. По Платону, наше восприятие основано на наблюдении за иллюзиями, и мы только воображаем, что познаем истинную реальность. Таким образом, пещера – это чувственно воспринимаемый мир. Бэкон уточняет, что у каждого человека есть своя пещера, искажающая свет природы.В отличие от «идолов рода», «пещерные» ошибки у каждого из нас разные: это значит, что ошибки в работе наших органов восприятия индивидуальны. Важную роль также играют условия воспитания и развития. Как и несколько сотен лет назад, сегодня у каждого из нас есть свой опыт взросления, модели поведения, которые мы усвоили в детстве и сформировали любимые книги на родном языке. Говоря об этом, Бэкон намного опередил свое время. Только во второй половине двадцатого века антропологи, психологи и когнитивисты начали массово говорить о том, насколько различно восприятие разных людей. Разъединяющим фактором могут быть как особенности органов чувств, так и различия в структуре самого языка, которые, в конечном счете, определяют особенности мышления, не говоря уже о различии культур и особенностях семейного воспитания.

Рыночные идолы

Бэкон предлагает обнаруживать этих «идолов» (и обезвреживать их) в тесных сообществах людей, объединенных общими связями, интересами и проблемами. Социальная коммуникация — это наш лучший навык как вида, но она также может быть корнем ошибок, которые от индивидуума становятся коллективными, поскольку люди передают друг другу свои неправильные представления.Особое внимание Бэкон уделяет словам, потому что люди объединяются с помощью речи, и главная ошибка, которая может возникнуть в связи с этим, — «плохое и нелепое установление слов». Пусть вас не обманывает слово «площадь»: название эти идолы получили просто потому, что площадь — шумное место. И этот грех знания, по мнению философа, затрагивает не только зеленщиков на рынках, но и ученых. Ведь даже когда между учеными возникает спор, чаще всего он связывается с необходимостью «определиться с понятиями».Каждый, кто хоть раз участвовал в научных дискуссиях, знает, что определять можно сколько угодно. Поэтому Бэкон советовал обратиться к «обычаю и мудрости» математиков — начать с определений.

Сегодня много говорят о том, насколько важна для сознания лингвистика — и не только когнитивные психологи и лингвисты, но и специалисты по обучению машин. Начиная с ХХ века социальные философы активно говорят о значении слов и определений.Используя язык, в котором много сокращенных понятий, мы сильно упрощаем идею; используя грубые слова для определения других людей – мы прививаем агрессию в обществе. В то же время, давая грамотные и развернутые определения вещам и явлениям, мы спокойнее и взвешеннее говорим о них, создаем более грамотные описания.

О том, насколько важна для сознания лингвистика, сегодня много говорят не только когнитивные психологи и лингвисты, но и специалисты по обучению машин. Начиная с ХХ века социальные философы активно говорят о значении слов и определений. Используя язык, в котором много сокращенных понятий, мы сильно упрощаем идею; используя грубые слова для определения других людей – мы прививаем агрессию в обществе. В то же время, давая грамотные и развернутые определения вещам и явлениям, мы спокойнее и взвешеннее говорим о них, создаем более грамотные описания. Чего Бэкон не мог предсказать, так это беспрецедентного для своего времени развития средств коммуникации.Однако человеческая психология с получением новых инструментов не слишком изменилась — просто теперь мы можем еще эффективнее создавать сообщества со своими правилами, идеями, предрассудками и языком, который все это закрепляет.

Кумиры театра

Последний вид «идолов», уводящих нас в плен заблуждений, — это идолы театра. Это относится к идеям, которые человек заимствует у других людей. К ним относятся неправильные философские учения, ошибочные научные идеи и ложные аксиомы, мифы, существующие в обществе. Мы можем слепо доверять авторитету других людей или просто не задумываясь повторять за другими неправильные вещи. Эти идолы получили свое название потому, «сколько принятых или выдуманных философских систем, сколько поставлено и разыграно комедий, представляющих вымышленные и искусственные миры». . Описания истинной реальности они не дают. Эта мысль до сих пор кажется актуальной.Например, про кумиров театра можно вспомнить очередную псевдонаучную теорию или просто бытовую глупость, основанную на предрассудках.

Заключение

Философ приписывает первых двух идолов из вышеперечисленных «естественным» предрассудкам ума; две вторые он считает «приобретенными», т. е. зависящими от сознания и характера человека. Поэтому Бэкон советует начинать избавляться от идолов разума именно с двух последних, так как это сделать проще.Философ призывает нас отбросить «твердым и торжественным решением» всякого рода идолов, освободить и очистить от них человеческий разум. Вход в царство человека, основанное на науке, «должен быть таким же, как вход в Царство Небесное, куда никому не позволено войти, кроме как малому ребенку. Вместо порочной очевидности, оберегающей и прикрывающей идолов, роль которых (этих очевидностей) играют, по Бэкону, «человеческое рассуждение» и слова (здесь он имеет в виду силлогистическую логику, не способную уловить всех тонкостей природа), опыт и эксперимент должны прийти.Именно игнорирование этого опыта и преувеличение эвристической роли формальной логики Аристотеля, его «Органона» — этого сборника всех логических знаний древности, и есть, по мнению Бэкона, причина многих заблуждений, сопровождавших науку и философия на века.

Краткая история идеи критического мышления

 

Сократ задал повестку дня традиции критического мышления, а именно: рефлексивно подвергать сомнению общепринятые убеждения и объяснения, тщательно отделяя разумные и логичные убеждения от те, которые — какими бы привлекательными они ни были для нашего врожденного эгоцентризма, как бы они ни служили нашим корыстным интересам, какими бы удобными или утешительными они ни были — не имеют достаточных доказательств или рационального основания, чтобы оправдать нашу веру.

За практикой Сократа последовало критическое мышление Платона (записавшего мысли Сократа), Аристотеля и греческих скептиков, все из которых подчеркивали, что вещи часто сильно отличаются от того, чем они кажутся, и что только тренированный ум готов видеть то, как вещи выглядят для нас на поверхности (обманчивая видимость), и то, какими они являются на самом деле под поверхностью (более глубокие реалии жизни). Из этой древнегреческой традиции вытекала необходимость для любого, кто стремился понять более глубокие реальности, мыслить систематически, прослеживать последствия широко и глубоко, ибо только всеобъемлющее, хорошо аргументированное и отвечающее на возражения мышление может вывести нас за пределы реальности. поверхность.

В Средние века традиция систематического критического мышления была воплощена в трудах и учениях таких мыслителей, как Фома Аквинский ( Sumna Theologica ), которые, чтобы убедиться, что его мышление выдержало испытание критического мышления, всегда систематически заявляли, рассматривал и отвечал на всю критику своих идей как на необходимый этап их развития. Фома Аквинский усилил наше осознание не только потенциальной силы рассуждений, но и необходимости систематического развития и «перекрестного допроса» рассуждений.«Конечно, мышление Аквината также иллюстрирует, что те, кто мыслит критически, не всегда отвергают устоявшиеся верования, а только те верования, которым не хватает разумных оснований». критически относились к религии, искусству, обществу, человеческой природе, закону и свободе, исходя из предположения, что большинство областей человеческой жизни нуждаются в тщательном анализе и критике.Среди этих ученых были Колет, Эразм и Мур в Англии. Они последовали за проницательностью древних.

Фрэнсис Бэкон в Англии явно интересовался тем, как мы злоупотребляем своим разумом в поисках знаний. Он ясно осознавал, что разум нельзя без опасений оставлять наедине с его естественными склонностями. В своей книге «Развитие обучения » он доказывал важность эмпирического изучения мира. Он заложил основу современной науки, сделав акцент на процессах сбора информации. Он также обратил внимание на тот факт, что у большинства людей, предоставленных самим себе, развиваются дурные привычки мышления (которые он назвал «идолами»), которые заставляют их верить в то, что ложно или вводит в заблуждение. Он обратил внимание на «идолов племени» (способы, которыми наш ум естественным образом склонен обманывать себя), «идолов рынка» (способы, которыми мы злоупотребляем словами), «идолов театра» (наша склонность попадать в ловушку). в традиционных системах мышления) и «кумиры школ» (проблемы мышления, основанного на слепых правилах и плохом обучении).Его книгу можно считать одним из первых текстов по критическому мышлению, поскольку его повестка дня во многом была традиционной повесткой дня критического мышления.

Примерно пятьдесят лет спустя во Франции Декарт написал то, что можно было бы назвать вторым текстом по критическому мышлению, Правила направления ума . В ней Декарт доказывал необходимость специальной систематической дисциплины ума, чтобы направлять его в мышлении. Он сформулировал и защитил необходимость ясного и точного мышления.Он разработал метод критического мышления, основанный на принципе систематического сомнения . Он подчеркивал необходимость основывать мышление на хорошо продуманных фундаментальных предположениях. Он утверждал, что каждую часть мышления следует подвергать сомнению, подвергать сомнению и проверять.

В то же время сэр Томас Мур разработал модель нового социального порядка, Утопия , в которой каждая область современного мира подвергалась критике. Его имплицитный тезис заключался в том, что устоявшиеся социальные системы нуждаются в радикальном анализе и критике.Критическое мышление этих ученых эпохи Возрождения и после Возрождения открыло путь для возникновения науки и развития демократии, прав человека и свободы мысли.

В эпоху итальянского Возрождения Макиавелли критически оценил политику того времени и заложил основу современной критической политической мысли. Он отказался предположить, что правительство функционировало так, как об этом заявляли власть имущие. Скорее, он критически проанализировал, как она функционировала, и заложил основу политического мышления, которое выявляет, с одной стороны, настоящие планы политиков, а с другой стороны, многочисленные противоречия и несоответствия жесткого, жестокого мира политиков. политика его времени

Гоббс и Локк (в Англии XVI и XVII веков) проявляли ту же уверенность в критическом уме мыслителя, которую мы находим у Макиавелли.Ни один из них не принял традиционное представление о вещах, господствовавшее в мышлении того времени. Ни один из них не считал обязательно рациональным то, что считалось «нормальным» в их культуре. Оба смотрели на критический ум, чтобы открыть новые горизонты обучения. Гоббс придерживался натуралистического взгляда на мир, согласно которому все должно было объясняться доказательствами и рассуждениями. Локк защищал здравый смысл анализа повседневной жизни и мышления. Он заложил теоретическую основу для критического мышления об основных правах человека и обязанностях всех правительств подчиняться аргументированной критике мыслящих граждан.

Именно в этом духе интеллектуальной свободы и критического мышления работали такие люди, как Роберт Бойль (в 17 веке) и сэр Исаак Ньютон (в 17 и 18 веках). В своем труде «Скептический химик » Бойль подверг резкой критике предшествовавшую ему химическую теорию. Ньютон, в свою очередь, разработал далеко идущие рамки мысли, резко критиковавшие традиционно принятое мировоззрение. Он расширил критическую мысль таких умов, как Коперник, Галилей и Кеплер.После Бойля и Ньютона те, кто серьезно размышлял о мире природы, признали, что от эгоцентрических взглядов на мир следует отказаться в пользу взглядов, полностью основанных на тщательно собранных доказательствах и здравых рассуждениях.

Еще один значительный вклад в критическое мышление внесли мыслители французского Просвещения: Бейль, Монтескье, Вольтер и Дидро. Все они начинались с предпосылки, что человеческий разум, дисциплинированный разумом, лучше способен понять природу социального и политического мира. Более того, для этих мыслителей разум должен обратиться внутрь самого себя, чтобы определить слабости и силы мысли. Они ценили дисциплинированный интеллектуальный обмен, при котором все взгляды должны были подвергаться серьезному анализу и критике. Они считали, что вся власть должна так или иначе подвергаться тщательному анализу разумных критических вопросов.

Мыслители восемнадцатого века еще больше расширили нашу концепцию критического мышления, развивая наше ощущение силы критического мышления и его инструментов.Применительно к проблеме экономики это дало Адаму Смиту Богатство наций . В том же году, применительно к традиционной концепции верности королю, была выпущена Декларация независимости . Применительно к самому разуму она произвела кантовскую Критику чистого разума .

В 19 веке Конт и Спенсер расширили критическое мышление еще дальше в область человеческой социальной жизни. Применительно к проблемам капитализма он породил проницательную социальную и экономическую критику Карла Маркса. Применительно к истории человеческой культуры и основам биологической жизни она привела Дарвина к Происхождению человека . Применительно к бессознательному она отражена в работах Зигмунда Фрейда. Применительно к культурам это привело к созданию области антропологических исследований. Применительно к языку это привело к области лингвистики и ко многим глубоким исследованиям функций символов и языка в человеческой жизни.

В 20-м веке наше понимание силы и природы критического мышления проявлялось во все более четких формулировках. В 1906 году Уильям Грэм Самнер опубликовал новаторское исследование основ социологии и антропологии, Folkways , в котором он задокументировал тенденцию человеческого разума мыслить социоцентрически и параллельную тенденцию школ служить (некритическому ) функция социального воспитания :

«Школы делают людей всех по одному образцу, ортодоксии. Школьное образование, если оно не будет регулироваться самыми лучшими знаниями и здравым смыслом, будет производить мужчин и женщин, которые будут все одного образца, как если бы они были выточены на токарном станке. Производится ортодоксия по отношению ко всем великим учениям жизни. Она состоит из самых избитых и расхожих мнений, распространенных в массах. Народные мнения всегда содержат широкие заблуждения, полуправды и бойкие обобщения (с. 630).

В то же время Самнер признавал глубокую потребность в критическом мышлении в жизни и в образовании:

«Критика есть рассмотрение и проверка предложений любого рода, которые предлагаются для принятия, с целью выяснить, соответствуют ли они реальность или нет.Критическая способность является продуктом образования и обучения. Это умственная привычка и сила. Обучение этому мужчин и женщин является первичным условием человеческого благополучия. Это наша единственная гарантия от заблуждения, обмана, суеверия и непонимания самих себя и наших земных обстоятельств. Образование хорошо лишь в той мере, в какой оно воспитывает хорошо развитые критические способности. Учитель любого предмета, который настаивает на точности и рациональном контроле всех процессов и методов и держит все открытым для неограниченной проверки и пересмотра, воспитывает в учениках этот метод как привычку.Мужчин, воспитанных в нем, нельзя загнать в панику. Они медленно верят. Они могут считать вещи возможными или вероятными во всех степенях, без уверенности и без боли. Они могут дождаться улик и взвесить улики. Они могут противостоять апелляциям к своим самым дорогим предрассудкам. Воспитание критических способностей — единственное образование, о котором можно с уверенностью сказать, что оно делает хороших граждан» (стр. 632, 633).

Джон Дьюи согласился. Благодаря его работам мы усилили наше понимание прагматической основы человеческого мышления (ее инструментальной природы) и особенно его обоснованности реальными человеческими намерениями, целями и задачами.Благодаря работе Людвига Витгенштейна мы увеличили наше осознание не только важности понятий в человеческом мышлении, но и необходимости анализировать понятия и оценивать их силу и ограничения. Благодаря работам Пиаже мы увеличили наше осознание эгоцентрических и социоцентрических тенденций человеческого мышления и особой потребности в развитии критического мышления, способного рассуждать с разных точек зрения и подняться до уровня «сознательной реализации».Благодаря огромному вкладу всех «точных» наук мы узнали о силе информации и важности сбора информации с большой осторожностью и точностью, а также с учетом ее потенциальной неточности, искажения или неправильного использования. Из вклада глубины -психология, мы узнали, как легко человеческий разум обманывается, как легко он бессознательно конструирует иллюзии и заблуждения, как легко он рационализирует и стереотипирует, проецирует и находит козлов отпущения

Подводя итог, инструменты и ресурсы критического мыслителя были значительно увеличены благодаря истории критической мысли.Сотни мыслителей внесли свой вклад в его развитие. Каждая крупная дисциплина внесла определенный вклад в критическую мысль. Тем не менее, для большинства образовательных целей наиболее важным является суммирование базовых общих знаменателей критического мышления. Рассмотрим теперь это обобщение.

Общие знаменатели критического мышления — наиболее важные побочные продукты истории критического мышления

Теперь мы признаем, что критическое мышление по самой своей природе требует, например, систематического наблюдения за мыслью; что мышление, чтобы быть критическим, не должно приниматься за чистую монету, но должно быть проанализировано и оценено на предмет его ясности, точности, уместности, глубины, широты и логичности.Теперь мы признаем, что критическое мышление по самой своей природе требует, например, признания того, что все рассуждения происходят в рамках точек зрения и систем отсчета; что все рассуждения исходят из каких-то целей и задач, имеют информационную основу; что все данные, используемые в рассуждениях, должны быть интерпретированы, эта интерпретация включает понятия; что концепции влекут за собой предположения и что все основные умозаключения в мышлении имеют последствия. Теперь мы признаем, что каждое из этих измерений мышления необходимо контролировать и что проблемы мышления могут возникать в любом из них.

Результатом коллективного вклада истории критической мысли является то, что основные вопросы Сократа теперь могут быть сформулированы и использованы гораздо более мощно и целенаправленно. В каждой области человеческой мысли и при каждом использовании рассуждений в любой области теперь можно задавать вопросы:

  • цели и задачи,
  • статус и формулировка вопросов,
  • источники информации и фактов,
  • и
  • точка зрения или система отсчета, в рамках которой происходит рассуждение.

Другими словами, вопросы, которые сосредотачиваются на этих основах мышления и рассуждений, теперь являются основой критического мышления. Несомненно, что интеллектуальные ошибки или ошибки могут возникать в любом из этих измерений и что учащиеся должны бегло говорить об этих структурах и стандартах.

Независимо от изучаемого предмета учащиеся должны быть в состоянии сформулировать размышления о мышлении, отражающие базовое владение интеллектуальными измерениями мышления: «Давайте посмотрим, что является здесь наиболее фундаментальным вопросом? С какой точки зрения я должен подходить к этому проблема? Имеет ли смысл для меня предполагать это? Из этих данных могу ли я сделать такой вывод? Что подразумевается на этом графике? Какова здесь основная концепция? Соответствует ли это этому? Что делает этот вопрос сложным? Как я могу проверить точность этих данных?Если это так,то что еще подразумевается?Надежный ли это источник информации?И т. д.(Для получения дополнительной информации об основных элементах мышления и основных интеллектуальных критериях и стандартах см. Приложения C и D). Более того, нет принципиальной причины, по которой студенты не могут взять основные инструменты критического мышления, которые они изучают в одной области обучения, и распространить их (с соответствующими корректировками) на все другие области и предметы, которые они изучают.Например, поставив под сомнение формулировку задачи по математике, я с большей вероятностью поставлю под сомнение формулировку задачи по другим предметам, которые изучаю.

В результате того, что учащиеся могут выучить эти обобщенные приемы критического мышления, им не нужно учить историю просто как совокупность фактов для запоминания; теперь их можно учить истории как историческому мышлению. Занятия могут быть построены таким образом, чтобы учащиеся учились мыслить исторически и развивали навыки и способности, необходимые для исторического мышления.Математику можно преподавать так, чтобы упор делался на математические рассуждения. Студенты могут научиться мыслить географически, экономически, биологически, химически на курсах этих дисциплин. Таким образом, в принципе, всех студентов можно научить тому, как использовать основные инструменты дисциплинированного рассуждения в каждом предмете, который они изучают. К сожалению, по результатам этого исследования становится очевидным, что мы очень далеки от этого идеального положения дел. Теперь обратимся к фундаментальным концепциям и принципам, проверенным в стандартизированных тестах на критическое мышление.

{ Взято из Калифорнийской подготовки учителей к обучению критическому мышлению: результаты исследований и рекомендации по политике: штат Калифорния, Калифорнийская комиссия по аттестации учителей, Сакраменто, Калифорния, март 1997 г. Основные авторы: Ричард Пол, Линда Элдер и Тед Бартелл }

 

 

2.Фрэнсис Бэкон, первый философ современной науки: незападный взгляд (продолжение)

2. Фрэнсис Бэкон, первый философ современной науки: незападный взгляд (продолжение)

Содержание Предыдущий Следующий


Это старый веб-сайт Университета Организации Объединенных Наций. Посетите новый сайт по адресу http://unu.edu

.

Таким образом, поскольку знание и сила обретают единую идентичность в восприятия Бэкона, он не видит, что заповедь — это знание быть направлено исключительно на получение власти — приписывает новая ценность знания.И поэтому он уверенно утверждает, что он выступает за знание, свободное от всех «идолов понимание» — свободное от ценностей знание, говоря более современным языком. терминология. Однако это утверждение тождества знания и власть совершенно очевидно новый идол. Мы не видим изменения предвиденный Бэконом как раскол между фактами и ценностями, открывающий путь к свободному от ценностей фактическому знанию. Мы видим только старшего ценности «добра» и «зла» заменяются новыми ценностями «полезно» и «бесполезно».

Используя собственную классификацию Бэкона идолов, окружавших людей понимания, у нас возникает соблазн назвать этого нового идола сила/полезность идол Логова Бэкона; видя, что это заняло удержать его довольно рано в жизни. 17 Но этот идол его логово также быстро становилось идолом западного мира. Бэкон формулировал свой тезис о тождестве знания и власти и свободы знания от всякой этики, когда Христианские монастыри — хранители господствующей этики — уже проиграли новым светским силам. Это также было время, когда, как говорит Фаррингтон, христианские идеи милосердия и любви пришлось отойти на второй план перед прибыльным возможности грабежа и работорговли, ставшие возможными благодаря «мало сосуды, подобные небесным телам», которые плавали вокруг всего мира и силой пороха.И «все богатство, от из какого бы источника оно ни пришло — раздача монастырских земель, грабеж кораблей с сокровищами Испании, или новая и прибыльная торговля черных рабов — инвестировалось в промышленность для дальнейшего усилить власть светской власти. 18 Это было только вопрос времени, прежде чем интеллект присоединится к эти новые силы, перед новыми идолами племени и театра появился. Не будет преувеличением сказать, как это делает Уилл Дюрант, что «Настоящей кормилицей величия Бэкона была елизаветинская Англия. 19

Хотя Бэкон только выразил идею, уже витала в воздухе идея, время которой пришло, формулировка был его собственным. Он предложил оправдание стремления к власти. заявляя, что истина — это сила; и он санкционировал все страдание обрушивается на целые континенты — Африку и Америки — заявив, что истина, которая была властью, не имеет бизнес, чтобы беспокоиться о том, что было хорошо и что было плохо.

Идя дальше, он стремился скрепить союз знания и временная власть, утверждая, что знание в погоне за власть должна быть организована королем.Все его книги являются обращено к королю. Но во второй книге г. Улучшение обучения мы находим, что он делает конкретные рекомендации королю Якову I организовать знания для ради власти. Начальные слова этого обращения к королю: интересно, особенно в контексте бэконовской концепции знание как служанка силы:

Подобает, превосходный король, чтобы те, кто благословлены многочисленным потомством и имеют залог в их потомкам, что их имя будет передано потомство, должны быть остро обеспокоены благополучием будущего времена, когда их дети должны увековечить свою власть и империя. Королева Елизавета, в отношении своего безбрачия, был скорее пришельцем, чем нынешним жителем мира, и все же она была украшением своего возраста и процветала в многие ее начинания. Но вашему величеству, которого Бог благословлен многочисленными королевскими потомками, достойными увековечить твое имени, особенно важно расширить ваши заботы за пределы нынешний век, уже освещенный твоим мудрости и направь свои мысли на те дела, которые заинтересовать самое отдаленное потомство. 20

Затем Бэкон дает план организации знаний. что звучит как описание современной образовательной системы. Он консультирует по созданию школ и университетов; из пожертвования, привилегии и хартии; библиотек, профессуры и т. д. Он рекомендует улучшить заработную плату лекторов и профессоров. Он советует установить контакт между Европейские университеты. И советует щедрые гранты на лаборатории: «И если Александр поместил такое большое сокровище в повеление Аристотеля для поддержки охотников, птицеловов, рыбаки и им подобные гораздо больше нуждаются в этом благодеяния, раскрывающие лабиринты природы. ‘ И поэтому как секретари и шпионы принцев и штатов вносят счета для разведки, так что вы должны позволить шпионам и разведчикам природы, чтобы внести свои счета, иначе вы будете невежественны из многих вещей, достойных того, чтобы их знали».

Совет Бэкона светским силам взять знание под их крылья были услышаны. Королевское общество было основано в 1662 г. и его основатели назвали Бэкона своей моделью и источником вдохновения. Скоро знания стали организовываться по всей Европе на бэконовской модель.Отделение знания от этики и его хранители, монастыри, были, таким образом, дополнены брак знания с властью и его зарождающимся хранилищем, светское государство.

Таким образом, новый идеал, который делает Бэкона пророком научная революция заключалась в том, что знание должно быть организована под опекой светской власти для исключительной целью получения власти без оглядки на вопросы добра и зла.

Однако для полноты картины мы также должны ответить на вопрос: власть для кого и над чем? Теоретически Бэкон Ответ на этот вопрос состоит в том, что знание есть власть над природой на благо человечества. Так, в часто цитируемом отрывке из Novum Organum Бэкон утверждает:

Может быть, следует различать три вида и степени амбициозности. Во-первых, мужчины, которые беспокоятся расширить свою власть в своей стране, что вульгарно и вырожденный вид; затем мужчины, стремящиеся увеличить власть и власть своей страны над человечеством, что более достойный, но не менее алчный; но если бы кто-то попытаться обновить и расширить власть и империю человечества вообще над вселенной такое честолюбие (если можно можно так назвать) является и разумным, и более благородным, чем другие два.(И. 129)

Именно этот «универсальный» аспект этики Бэкона сделал он пророк почти всего человечества со времен научного революция. Именно этот аспект побудил Раммохана Роя отстаивать бэконовскую этику для своего народа, даже когда последний обнищали соотечественники Бэкона, вооруженные властью приобретенные благодаря бэконовским наукам. Заявление о том, что власть должно осуществляться над природой на благо всего человечества — это решающее предположение, которое само по себе может сделать бэконовскую этику универсальная этика в отличие от этики грабителя нации — это заявление не было поддержано ни генеральным тенор бэконовской философии или собственной жизнью Бэкона.Возьмем эти два аспекта по отдельности и посмотреть, насколько далеко мы можем найти поддержку для них в Бэконе.

Во-первых, заявление о том, что бэконовская наука есть поиск власть над природой, а не над человеком: правда, у Бэкона философии главная атака направлена ​​на природу. У Бэкона сочинениях природа предстает чуть ли не врагом, пытали, чтобы заставить его раскрыть свои секреты. «Ибо каков нрав человека никогда не станет известным, пока ему не пересекутся; таким же образом повороты и изменения природы не могут проявиться так полно, когда она остается в ее свобода, как в испытаниях и пытках искусства. 21 И в этом источник столь хваленого бэконовского акцента на безудержное экспериментирование.

Подобные явные формулировки поддерживают мнение о том, что Бэконовский поиск власти направлен против природы. Однако это Интересно отметить, что «природа» Бэкона включает в себя человека, а не только его тело, но и большую часть его души. Таким образом, пока говоря о человеческой душе в Книге IV, гл. III из Продвижения Учения, он делит учение о человеческой душе на две части: учение о вдохновленной субстанции (продолжение от дыхания Божия) и учение о произведенном или чувствительная душа.Затем он щедро дарует, хотя и с некоторым оговорки, что первое может быть обращено в религию, оставляя его за пределами экспериментов по подчинению. То другая часть, однако, должна быть полностью подчинена человеческому вмешательство. Его можно, как и всю природу, уговорить, разозлить, и пытали, чтобы извлечь его секреты. Эта часть души и его сущность может быть справедливо исследована.

Что содержит эта часть души? ‘Факультеты душа известна, т. разум, разум, воображение, память, аппетит, воля и все то, чем этика и логика обеспокоены. В учении о душе происхождение этих способности должны лечиться физически». Интересно, что у Бэкона так великодушно ушел в религию!

Для всех практических целей человек для Бэкона, как мы видим, есть часть природы, над которой власть должна быть приобретена через знание. Novum Organum ясно указывает, что большинство умственные и социальные способности входят в сферу бэконовской метод.

Опять же, некоторые могут задать этот вопрос, а не возражение, говорим ли мы о совершенствовании натурфилософии только в к нашему методу или другим наукам, таким как логика, этика, политика.Мы, конечно, намерены постичь их все… Ибо мы составить историю и таблицы изобретений для гнева, страха, стыда, и тому подобное, а также для примеров из гражданской жизни, и психические операции памяти, композиции, деления, суждения, и остальных, а также для тепла и холода, света, растительности и тому подобное…. (I. 127)

Таким образом, поиск знания как силы распространяется на все стороны человеческой жизни. В Развитие обучения (книга VIII, гл. I1) Бэкон дает длинный рецепт «искусства восхождение в жизни».Он рассказывает нам, как можно получить власть над других, «зная» их: «Людей можно узнать шестью разными способами, а именно, (1) по их лицам; (2) их слова; (3) их действия; (4) их темпера; (5) их концы; (6) по их соотношению других.’ В главе «Военно-политический деятель, или Образец доктрины расширения границ империи», мы находим его призывающим государство к войне: «Ни одно государство [не может] ожидать какое-либо величие империи, если она не будет немедленно готова захватить любой повод для войны.Вывод ясен: Бэкон природа включает человека; и когда он говорит о знании как о власти над также подразумевается природа, власть над человеком и другими народами.

Второе утверждение, что власть на благо человечества в целом кажется таким же номинальным, как и первый. В схеме Бэкона вещи, миром должна управлять маленькая элита, которая имеет власть и знание, и которое находится на службе светских властей, желательно король. Простому человеку не место в этом устроение, за исключением рубки дров и водоноса.Этот была существующая социальная структура в обществе Бэкона, и структуру, которую он предусмотрел для научной утопии, набросанной в году. Атлантида: Король, ученый на службе у Короля. и люди. 22 Неочевидно, как преимущества власти, обретенной этой элитой над человеком и природой, пользу человечеству. На практике во времена Бэкона, как и сейчас, выгоды всегда доставались лайт за счет человечества. Бекон никогда не думал, что в этом устроении что-то не так.На наоборот.

Опять же, пусть кто-нибудь, но рассмотреть огромную разницу между мужскими жизнями в самых изысканных странах Европы, и в любом диком и варварском районе Новой Индии он будет считать это настолько великим, что человек может быть назван богом для человека не только за счет взаимопомощи и выгоды, но и от их сравнительные состояния — результаты искусств, а не почва или климат. (И. 129)

Искусство, по крайней мере в его время, было, конечно, «истинным» искусством. обретения власти над человеком и природой, в основном над первой.Два из трех открытий, которые он выбирает для ссылки в афоризме (I. 129), где он заявляет, что власть над природой лучше, чем что над человеком, порох и компас — два предмета которые не служили никакой мыслимой цели получения власти над природой в свое время, но действительно значительно увеличил власть человека над человеком. Бэкон предвидел это возражение против его этики:

Наконец, пусть никого не пугает возражение искусства и науки становятся развратными до злонамеренных и роскошных целях и тому подобное, ибо то же самое можно сказать о каждом мирские блага, талант, мужество, сила, красота, богатство, правильно себя и все остальное.Только пусть человечество вернет себе права на природу, возложенные на них даром Божиим, и получить эту власть, осуществление которой будет регулироваться правом разум и истинная религия. (И. 129)

Любопытно, что Бэкон в этом месте ссылается на «правильное разума» и «истинной религии», в то время как сам он так старался преследовать все религии (кроме изучения вдохновенных субстанции, которая не должна иметь социальной или психологической реальности) и почти все причины, кроме причины власти.

На самом деле кажется, что идея бэконовской науки, порождающая блага для всего человечества является неверным истолкованием идиомы его время. Для Бэкона человечество означало дворянство Британии и аристократические группы в других обществах. Это было принято использование термина человечество в свое время. Оксфордский словарь в его более ранние издания определяли джентльменов как тех, кто имел право иметь герб, и, по словам одного современника Источник, в 1696 году в Англии было 12 000 джентльменов.23 Это именно для этих джентльменов открытия Бэкона были предназначена.

Подводя итог, новая этика призвала к безудержному поиску за власть над человеком и природой и приравнял истину к власти; Oни способствовали бесконечному вмешательству в природу (и человека как часть природа) в поисках истины, которая есть сила; они предусматривали что небольшая группа облегчённых учёных приобретёт эту силу в сотрудничестве с правящей элитой. И человечество в целом было давали смутную надежду, что когда-нибудь в будущем они разделить преимущества этой власти.

III

Мы видели, что бэконовская концепция нового знание, которое должно было развиться в современную науку, имело два аспекты. Во-первых, это должно было стать изучением природы и человека как составной частью природы, чтобы свести как к контролируемому, так и «полезные» сущности. Во-вторых, это знание контроля должно было рассматривается не только как человеческое приобретение, но и как абсолютная правда о природе и человеке, по сути как расшифровка разума от создателя вселенной.Бэкон в своей работе «Развитие Обучение изложило подробные планы ориентации обучение к знанию, которое было бы чистой силой. А в своем Novum Organum he построил эпистемологию, чтобы показать, как это знание можно рассматривать как взгляд в божественный разум.

Представления о том, что весь мир потенциально «пригоден для использования», что божественный разум можно расшифровать, чтобы найти способы поместить мир для использования, и что человеческое знание на любом данном этапе может быть считаются единственно верным представлением реальности. возможно, изначально не Бэкона и даже не его времени.Это было бы интересно проследить их происхождение и зафиксировать различные практические формы, принятые этими ключевыми понятиями Бэкона в античности. и средневековая Европа. Однако в настоящее время наш интерес ограничивается основные идеи современной науки, в рамках которых бэконовские концепции все еще кажется, что царит безраздельно.

Для представления о том, что истинная цель науки изучение всего во Вселенной как потенциально полезного объект не подвергался серьезным испытаниям. Иногда можно встретить выражение тоски при мысли о мире в что не существует ничего, что не могло бы быть использовано, и из где человеческая субъективность изгнана.Мартин Хайдеггер, для например, в вопросе о технологии и других эссе, предлагает трогательное понимание этой боли и страха. Однако, для него тоже бэконовско-научное мировоззрение есть нечто не нужно оспаривать или возражать. Что касается его, это способ выражения бытия, который случается высший на данном этапе. С этим ничего нельзя поделать, кроме достижение осознания опасностей, присущих ситуации. Похоже, такова позиция большинства людей, в том числе и современных экологов, которые питают опасения по поводу объективирующей природы мировоззрение Бэкона.Таким образом, эпистемологические аксиомы Бэкона онтологический статус, имплицитно отрицая подлинность различных модусов, в которых Существо случилось с проявляется в незападных обществах.

Другая черта науки, которую подчеркивает Бэкон, наука, являющаяся истинным и, следовательно, единственно достоверным представлением действительность, также осталась в значительной степени неоспоримой. Правда, что Собственная попытка Бэкона построить эпистемологию, которая сделать науку единственной правдой о мире было не очень успешные альтернативные концепции того, что есть и что должно была выдвинута соответствующая эпистемология для науки. почти сразу, очевидным примером является Декарт.Однако, каковы бы ни были эпистемологические теории, выдвинутые различными люди в разное время, исследования в области науки, кажется, сосредоточены на обоснование бэконовской концепции науки как единственно верное представление реальности. Чтобы увидеть его мертвой хваткой, стоит только отойти от общепринятого стипендия (которая, как известно, сильно заражена позитивистские идеи) и посмотрите на современных ученых, которые якобы отказался от позитивистских притязаний в пользу «либерального» взгляда на наука.Несмотря на либеральный плащ, легко различить в им бэконовское стремление доказать, что современная наука единственно верная, единственно верная система постижения реального Мир.

В этом контексте поучительно сначала взглянуть на работу Томас Кун. В своей книге Структура научного Революции, Кун набрасывает картину современной науки, которая показывает, что это деятельность, далекая от бэконовского идеала механический процесс систематического, объективного накопления знание, свободное от всех «идолов».История бэконовских наук показывает, что нормальная научная деятельность в любой конкретной дисциплина состоит в применении и артикуляции уже принятый набор понятий, категорий, теорий, образцовых решения проблем, экспериментальные процедуры и т. д. Это общее Комплекс Кун называет парадигмой. Обычный процесс подачи заявки а артикуляция парадигм, согласно Куну, пунктуальна. кризисной ситуацией, когда парадигма, текущая в поле, признаны недостаточными по разным причинам и интенсивной корректировка понятий и категорий и т.д.происходит внутри заинтересованное научное сообщество, что привело к созданию новой парадигмы.

Процесс нормальной науки, процесс артикуляции и Применение парадигмы более или менее механическое. Но несмотря на механический характер, этот процесс не имеет ничего общего с делать с объективным, свободным от ценностей постижением действительности, которое выступал Бэкон. Наоборот, к природе подходят с точки зрения категорий и понятий, предлагаемых парадигмой, и данные прорабатываются через идеальные решения проблем и экспериментальные процедуры, предлагаемые парадигмой.Фактически, согласно Куну, парадигмы так глубоко обусловливают восприятия ученого во время его обычной деятельности, что это может быть сказал, что не только нормальная наука, но и мир ученых сама конституируется парадигмами. 24

Удержание категорий, поставляемых парадигмами на ученых ослаблен кризисными ситуациями, и в этих революционные этапы научной деятельности делают ученые вести себя в некоторой степени как невинные дети, свободные от всего предубеждения о мире, согласно бэконовскому идеалу.Однако, по мнению Куна, именно такие ситуации когда в научном деятельности, и когда все «идолы», которых Бэкон намеревался изгнать получить свободную игру в уме ученого.

Отдельные ученые принимают новую парадигму для всех видов причин и обычно сразу по нескольким. Что-нибудь из этого причины — например, поклонение солнцу, которое помогло сделать Кеплера и Коперника — лежат вне видимой сферы наука целиком.Другие должны зависеть от идиосинкразии автобиографии и личности. Даже национальность на предшествующая репутация новатора и его учителей может иногда играют значительную роль…. 25

Возможно, научное сообщество в целом менее подвержено влиянию эти идолы разума. Но даже для сообщества принятие новой парадигмы едва ли можно назвать механическим процессом, основанным на «определенное правило и метод», но включает нематериальные соображения как эстетическая привлекательность, аккуратность, простота и т.д. 26

Придя к этому совершенно небэконовскому пониманию процесса научного развития, и увидев влияние немеханических культурных и личностных факторов на решающие этапы истории науки, можно ожидать, что Кун отказался бы от идеи, что современная наука является каким-то уникальным достоверное представление реальности. Можно было бы ожидать, что он возьмет релятивистское положение, допускающее возможность различных культуры приходят к разным, но в равной степени обоснованным представлениям о реальность.Тем более, что, учитывая его понимание научного прогресса, Кун отказался согласиться с тем, что наука через его революционные изменения парадигмы, можно было увидеть, как движущиеся к абсолютной истине в бэконовском смысле стать идеальное представление реальности.

Однако, как быстро указывает Кун, это не означает что научное понимание реальности относительно. Он говорит нам что даже при том, что современная наука не может быть показана как транскрипт божественного разума, тем не менее, он остается единственно достоверным постижение действительности доступно человечеству просто потому, что нет другая культура когда-либо обладала какой-либо наукой.В последней главе своей книги Кун утверждает:

Каждая цивилизация, о которой у нас есть записи, обладала технология, искусство, религия, политическая система, законы, и так далее. Во многих случаях эти грани цивилизаций были так же развиты, как и наши. Но только те цивилизации, которые потомки эллинской Греции обладали более чем самая примитивная наука. Основная часть научных знаний состоит продукт Европы за последние четыре века.Нет другого место и время поддерживало очень особые сообщества из которого исходит научная продуктивность. 27

Позже, в постскриптуме к своей книге, приложенном к 1970 г. издание, он делает свою нерелятивистскую позицию более явной:

Применительно к культуре и ее развитию эта позиция релятивистский. Но применительно к науке это может быть не так, и это во всяком случае далеко от простого релятивизма… Взятые как группа или в группах находятся практики развитых наук… в основном решатели головоломок. Хотя ценности, которые они развернуть во время выбора теории, вытекающей из других аспектов свою работу, а также продемонстрированную способность создавать и решать головоломки, подаренные природой, является… доминантой критерий большинства членов научной группы…. 28

И в его статье 1970 года в честь сэра Карла Поппера, 29 способность поддерживать традицию решения головоломок, которая до сих пор казался одним из многих соображений, которые входят в парадигму выбор, становится механическим критерием, который можно использовать для отделить науку от не-науки. И Кун в 1970 триумфально утверждал, что, подобно сэру Карлу Попперу, он тоже может доказать астрологию, психоанализ и марксистскую историографию. ненаучный. Кун даже заключил с Карлом Поппером, что если «мы сознательно поставили перед собой задачу жить в этом неизвестном мире нашей… тогда нет более рациональной процедуры, чем метод… предположений и опровержений. Или, если уж на то пошло, любой другим методом, которым Бэкон, Поппер или Кун определяют, что современные наука имеет или должна следовать.

Чистый результат либерального понимания Куном Феномен современной науки состоит в том, что Бэкон хотел доказать как единственная истина о мире на гносеологическом соображений, теперь становится таковым на основании исторической уникальность западного научного сообщества.Но остается уникальная правда о мире и единственно правильный способ жизни в мире. Дисциплина философии наука, возможно, обрела новое понимание и свежую жизненную силу, потому что куновского упражнения, но основная бэконовская концепция однозначно истинная наука не потеряла при этом своих позиций.

Кун установил неотносительную, уникальную достоверность западных науки, утверждая, что потомки эллинского только цивилизация смогла прийти к правильному социально-гносеологическую формулу, которая обеспечивала бы развитие чего-то большего, чем самая рудиментарная наука.Однако Кун, несмотря на свои познания в истории западная наука не является авторитетом в неэллинские цивилизации и их науки. К счастью, в Джозеф Нидхэм, у нас есть современный ученый, который широко изучал науки незападной цивилизации вместе с ее подробный культурный, социальный и философский фон. Его выводы о китайских науках представляют интерес для контекст краткого отказа Куна от наук о неэллинские цивилизации; так и Нидхэм обращается с бэконовское предписание рассматривать современную науку как уникально верная транскрипция реальности.

Джозеф Нидхэм, после расследования китайского науки и цивилизации, не находит доказательств в пользу утверждают, что только потомки эллинской Греции оказались способными производя что-либо приближающееся к науке. Напротив, Нидхэм приходит к выводу, что «между I в. ДО Н.Э. а в пятнадцатом веке нашей эры китайская цивилизация была намного больше эффективнее, чем западные в применении человеческого природного знания к практическим человеческим потребностям», и что «во многом это [китайская интеллектуальная и философская традиция] была намного больше соответствовало современной науке, чем мировоззрение христианство. 30

Нидхэм в его основной работе, Наука и цивилизация в Китай, предлагает видение удивительного диапазона и совершенство наук и технологий, которые развивались в Китай до их независимого развития был задушен влияние Европы. 31 В своей статье «Наследие Китая» Нидхэм также приводит список открытий, изобретений и концепции, которые путешествовали из Китая на запад и имели плодотворное значение. влияние на ускорение научной революции там. 32 Кстати, в этом списке важных изобретений, переданных из Китая в Европу входят три, которые, согласно Бэкон, «изменил весь облик и положение вещей на протяжении всей мир» (I. 129), а именно книгопечатание, порох и магнитное компас. Нидхэм также указывает, что хотя эти три и многие другие методы были изобретены в Китае и были разработаны и широко использовались в китайском обществе на протяжении веков никоим образом не нарушая этого общества, они, как ни странно, потрясло западное общество до основания.

Один из ярких примеров, который Нидхэм приводит в этой связи это изобретение и передача механического Часы. По словам Нидхэма, рабочие гидромеханические часы были построен в Китае около 725 г. н.э. С тех пор можно проследить в китайском обществе традиция строительства часов, которая продолжилась до семнадцатого века. Кажется, изобретение достигли Европы шестьсот лет спустя, в четырнадцатом века, и это тут же вызвало там брожение.Идея механические часы так захватили воображение европейцев, что середине четырнадцатого века «ни одно европейское сообщество не чувствовало способен удержать голову, если только среди него не вращаются планеты циклами и эпициклами, когда трубят ангелы, кричат ​​петухи и апостолы, цари и пророки маршировали и контрмаршировали на гул часа. 33 И хотя европейский сообщества отдыхали, довольствуясь созданием причудливых часов, Европейские интеллектуалы пошли дальше и стали видеть всю мир как аналог часового механизма.Для епископов и математики, Вселенная стала огромными механическими часами сотворен Богом, чтобы «все колеса двигались слаженно, как возможно’. 34

Другими словами, китайское общество могло впитать и впитать в себя шаг за шагом ее основные технологические достижения. Эти достижения соответствуют по прибытии в Европу часто вызывало расстройство желудка, которое, по словам Нидхэма, составили крупные метаморфозы. Причины этого странно нестабильное поведение в Европе по сравнению со спокойным ответ Китая надо искать в комплексе культурно-философские ценности и общественно-политические организации течение на западе и в Китае.Однако какими бы ни были причины для этого явления распространенность некоторых уникальных научных мировоззрение на западе и его отсутствие в Китае не входит в их число. Мы уже упоминали, что Нидхэм нашел интеллектуального и философская традиция Китая гораздо больше соответствовала с современной наукой, чем на западе. Он также был категоричен в своем утверждении, что технические достижения Китая были результатом не только эмпирических усилий, но и стало возможным благодаря применению сложных научных концепций и теорий.Он настаивает на том, что только потому, что практические изобретения были единственными вещами, которые индейцы, Арабская или западная культура, как правило, была способна взять верх над из китайской культурной области, это не означает, что Сами китайцы были простыми «закопченными эмпириками». На напротив, существовало большое количество натуралистических теорий в древнего и средневекового Китая систематически регистрировались экспериментов, и часто проводилось большое количество измерений весьма удивительно в своей точности. 35

Согласно Нидхэму, китайцы до европейского удара не только развили более сложные науки и технологии чем на западе, но и сохранили совершенно иную представление о законах природы. 36 На западе природа всегда считалось, что они управляются законами, установленными внешний Бог. Мы видели, что основным побуждением Бэкона было найти метод расшифровки этих божественных законов, а затем играя в Бога с природой и человеком. Теперь Нидхэм говорит нам, что для Кеплер, Декарт, Бойль и Ньютон, законы природы, которые они считали, что «они открывали человеческому уму, были эдиктами которые были выпущены сверхличным надрациональным существование’. 37 Однако для китайцев никогда не было любой небесный законодатель, отдающий приказы природе.Природа была самоуправляемый, раскрывающийся в соответствии со своим внутренним гармонии. Таким образом, предметом науки для китайцев было не расшифровывать закон, чтобы использовать природу для человека, но узнать путь природы, Дао Неба, чтобы быть способен идти вместе с ним, жить согласно Дао.

Такие совершенно разные представления о законах природы в Китай и Запад возникли, согласно Нидхэму, из-за их различные представления о роли политической власти в обществе. Китайское общество, за исключением периода драконовского авторитаризм династии Цзинь (Чхин) (221 г. до н. э. — 007 г. до н. э.). до н.э.), никогда не принимал идею законников о том, что царь может диктовать людям законы. Политическая власть могла только систематизировать комплекс обычаев, обычаев или церемоний людей и применять закон соответственно. И так же, как китайцы могли не допускать мысли о земном царе, устанавливающем закон для людей, они не могли думать о небесном авторитете, делающем то же самое для природы.Нидхэм также считает, что с этими идеями о политической власти, китайцы также разработали по существу «демократическое» государство, управляемое ненаследственным бюрократия, прием в которую осуществлялся строго по заслугам.

В Европе, напротив, идея позитивного права продиктованное королем, было принято довольно рано. Соответственно, идея верховного существа, диктующего законы для природные объекты также стали частью православия. Нидхэм делает этот пункт явный.

Без сомнения, одно из старейших понятий западной цивилизация была такова, как земные имперские законодатели принятые кодексы позитивного права, которым должны подчиняться люди, а также небесное и высшее разумное божество-творец заложило ряд законов, которым должны подчиняться минералы, кристаллы, растения и звезды в их ходах. 39

Эта идея о том, что естественные объекты должны подчиняться естественным законам точно так же, как подчинение людей человеческим законам было настолько сильным в Европе, что в 1474 г. петух был привлечен к уголовной ответственности и приговорен к сожжению заживо за «противоестественное преступление» откладывания яиц, и было подобное судебное преследование в Швейцарии еще в 1730 году. 40

Мы дали грубый набросок идей Нидхэма о китайском языке. наука и цивилизация. С такой высокой оценкой наук и технологий, разработанных китайцами, и с такими четкое представление о различных социальных, политических и эпистемологические основы китайской науки и общества, один ожидал, что Нидхэм откажется от идеи Бэкона уникальной достоверности западной науки и исследовать возможность того, что разные общества будут развиваться по-разному, но равнодействующие науки.Однако мы видим, что он защищает Бэконовские идеи с помощью любопытной двухэтапной процедуры.

Во-первых, он признает, что не только китайские науки и технологии лучше развиты, но и у Китая было лучше представление о законах природы, а также лучшее социально-политическое организации. Однако в соответствии с собственной логикой эволюции, Европейская наука и общество уже пришли к представлениям похожи на китайцев. Так, Нидхэм указывает, демократическая бюрократия теперь считается подходящей инструмент управления во всей Европе и законы природы в современная наука теперь рассматривается как статистические закономерности а не божественные указы.Далее Нидхэм утверждает, что хотя Китайские представления о науке и обществе были по существу правильны, но придерживались этих взглядов довольно рано, намного до их надлежащего времени. Китайцы, согласно Нидхэму, создали бюрократию задолго до появления телефоны и компьютеры, которые только и могли вывести потенциала бюрократии как «великолепного инструмента человеческого социальная организация’. 41 А китайцы отвергли представление о небесном законодателе перед полным потенциалом идея в форме ньютоновских наук может быть исследована, и также до любых разработок, подобных квантовой физике потребовало принятия идеи закона природы как простая статистическая закономерность. Ближе к концу главы о Законы природы, Нидхэм спрашивает:

Проблема заключается в том, будет ли признание таких статистических закономерности и их математическое выражение могли иметь был достигнут какой-либо иной дорогой, чем та, по которой наука фактически путешествовал по Западу. Было ли состояние души в что петух-несушка может быть привлечен к уголовной ответственности по закону в культуре, которая впоследствии должна была обладать свойством производство Кеплера? 42

И его ответ, кажется, что другого и быть не могло. дороге: «Кто скажет, что ньютоновская фаза не была существенный?

Подразумевается, что окончательные истины не только достигнуты западной наукой однозначно достоверный, но точный исторический последовательность, посредством которой они были получены на западе, была существенное и нужное.Китайцы довольно рано заняли положения о науке и обществе, которые, по мнению Нидхэма, были соответствуют современным западным наукам и обществу. Но это оказалось «слишком рано» для того, чтобы такие должности были полезны в постижении истины. Китайцы, через те позиции, возможно, добился того, что Бэкон назвал бы «ожиданием природа’; сами китайцы, поторопившись, не смогли прийти к «истинные» науки.

Кажется странным настаивать на том, что авторитарные концепции природа и общество необходимы для эволюции истинного демократия и истинные законы природы.Это кажется еще более странным что Нидхэм, гуманист и ученый, знавший другого цивилизация во всей своей красе должна занять такую ​​позицию. Что он занимает такую ​​позицию, показывает сохраняющееся влияние Бэконовское предписание рассматривать бэконовские науки как истинные и, следовательно, уникальные транскрипции реальности. Это также, возможно, показывает, какие разнообразные формы может принимать расизм.

Для нашего третьего примера ученого, который не принадлежит к позитивистской традиции и в то же время придерживается бэконовской концепции уникальную обоснованность западной науки, мы берем современный Картезианец, Эдмунд Гуссерль, основоположник феноменологии. Главный интерес Гуссерля, конечно, состоит в том, чтобы начать изучение субъективность как предмет философии, и построить методология, которая приведет к аподиктической уверенности в этом контекст. Однако в ряде своих очерков и лекций особенно в кризисе европейских наук, Вена Лекция, и Происхождение геометрии, Гуссерль предлагает систематические размышления о природе позитивных наук и по вопросу об их уникальной достоверности. 43

Гуссерль, конечно, не согласен с бэконовским эпистемология, рассматривающая науку как «объективное» знание мир, приобретенный без всякого субъективного вмешательства, без субъективность, играющая в нем какую-либо роль. Для Гуссерля это объективизм, который принимает форму различных типов натурализм», наивен, потому что «то, что приобретается через научная деятельность есть не что-то реальное, а что-то идеальное». Но наивность объективизма отметила философию весь современный период начиная с Возрождения и все науки, зачатки которых были, по мнению Гуссерля, уже там в греческой древности были захвачены этим наветом. Он считает только немецкий идеализм, идущий от Канта, как страстно озабочен преодолением этого недостатка. 44

Хотя для Гуссерля эта наивность объективизма есть ошибка, подобно Нидхэму в другом контексте, он находит эту ошибку необходимой этап в развитии европейской философии, который для него включает в себя все науки как свои отрасли. Через этот навет «Мир становится объективным миром в противоположность представления о мире, которые варьируются в зависимости от нация или отдельный субъект, таким образом, истина становится объективной правда.Таким образом, объективизм выступает как первое развертывание теоретическая установка, которая, по Гуссерлю, является сущностью европейского научного духа. 45

Однако, занимая объективистско-позитивистскую позицию, наука исключает из своей области все вопросы, касающиеся «разума». и «смысл» мира, и тем самым теряет из виду свое собственное ‘имея в виду’. Это приводит к человеческой вере в «разум» и «науку». становится разбавленным. Возникает чувство «страдания» во всех науки об их значении.Это кризис европейских наук. Однако следует пояснить, что «это кризис, который… потрясает до основания весь смысл их правда. 46

Феноменология обещает, что через исследование субъективности преодолеет кризис, оно раскроет с аподиктической уверенностью «смысл истины» «науки» и восстановить веру человека в «разум» и «наука», потому что отсутствие этой веры означает не что иное, как потеря веры «в себя, в свое истинное бытие».Это значение истины науки будут предположительно открыты 90 205 после 90 206 а феноменологическим упражнением, и в этом смысле гуссерлевский кризис становится еще одно введение в феноменологию. Однако он уже предлагает указание на значение наук. Это значение, по его мнению, заключается в теоретическом отношении которое, грубо говоря, смотрит на мир как на бесконечность идеалы, открывающиеся одна за другой в бесконечном горизонт, в котором истина в себе считается бесконечно удаленной точке, в то время как в любой момент конечное число идеальностей обнаруженные сохраняются как сохраняющиеся валидности. 47 Эта теоретическая позиция, по мнению Гуссерля, появление среди греков, и остается уникальным для Европы. Поэтому нельзя говорить о китайце или индийце. философии или науки, как говорят о европейской философии или наука. Во второй части Кризис и в Происхождение геометрии, Гуссерль также делает набросок развития этого теоретического отношение через интеллектуальную историю Европы в пути напоминает марксистское развертывание истории через различные его этапы.Работы Гуссерля несут в себе то же самое. детерминизма и окончательности, как у Маркса.

Уже придя к детерминированному описанию интеллектуальное развитие человека, спрашивается, что еще должно быть достигается феноменологическим упражнением. Кажется, что Гуссерль хочет получить аподиктически достоверный ответ на вопрос, который он неоднократно задает, на который он, кажется, уже есть ответ, если исходить из его «исторических размышлений» о которых мы говорили выше.Вопрос, который он задает:

Здесь, в Европе, есть что-то уникальное, признали в нас и все остальные человеческие группы тоже что-то что, совершенно независимо от всех соображений полезности, становится мотив для них европеизировать себя даже в несломленная воля к духовному самосохранению, тогда как мы, если мы понимаем себя должным образом, никогда бы не индиализировали сами, например. 48

Тогда возникает вопрос: будет ли зрелище Европеизация всех других цивилизаций свидетельствует о правило абсолютного значения, которое свойственно смысла, а не исторической бессмыслицы мира. 49

и

Является ли телос врожденным в Европе человечество при рождении греческой философии… фактическое, историческое заблуждение, случайное приобретение просто одна из многих других цивилизаций и историй, или не было ли греческое человечество скорее первым прорывом тому, что необходимо человечеству как таковому… 50

Таким образом, Гуссерль своей феноменологией не только аподиктическая уверенность в «значении истины» бэконовского наук, но и «докажет» с той же уверенностью уникальное «человечество» греческого человечества и его потомков, европейские люди.

Любопытно, что кто-то занимается исследованием субъективность, сознания, должны сформулировать такую ​​расистскую версия Правды.

IV

В этом заключительном разделе мы предлагаем несколько кратких комментариев по последствия такого бэконовского взгляда на знание. Первый, мы чувствуем, что бэконовский проект ориентации всех знаний к поиску власти, к контролю как над человеком, так и над природы, и в то же время настаивая на том, что это знание имеет какая-то уникальная валидность, по своей сути насильственна.Неудивительно, поэтому тот Френсис Бэкон, который радовался приобретению власти Европы над остальным человечеством с помощью «истинные» искусства, такие как порох и компас, 51 также часто рекомендовали королю Якову I различные способы расширения его империя. Такое расширение было бы полезно, убеждал он, как для получение материальных благ и во славу цивилизации варваров через распространение истины и изгнание суеверий. 52 Упражнение в некотором роде продолжается до сих пор; бэконовские науки и соответствующие социальные нормы продолжают глубоко вторгаться во все другие системы знаний и общества.

Не случайно Гоббс, бывший в свое время секретарем Бэкона, распространяя бэконовские идеи на политическая сфера, приходит к выводу в своем Левиафане , что ни один человек не имеет права оспаривать абсолютную власть и абсолютная правдивость существующих властей. Гоббс поэтому также утверждает, что в бэконовском обществе добродетельный человек, человек, который утверждает, что знает, что правильно и что неправильно, самый опасный человек.

Это подводит нас ко второму пункту.Бэконовская истина, которая синонимом в системе Бэкона власти, обязательно требует «другое» в виде природы, общества людей, на которых власть должно быть осуществлено, через кого «истина» должна быть сделана манифест. Как следствие, эта истина остается абсолютно неуниверсальна, несмотря на претензию на абсолютную период действия. Что истинно для того, кто держит власть, обязательно ложно для другого, которым нужно манипулировать в соответствии с ним. какой больше, рано или поздно другой, будь то природа или человек, пытается нанести ответный удар и разрушить миф об универсальной достоверности. То трудноразрешимые экологические проблемы, которые начали всплывать в 1960-е годы — это, возможно, способ, которым природа наносит ответный удар человеку, который берет ее как объект, которым можно манипулировать в соответствии с его якобы общепризнанная истина. Возможно, это послание Ганди передает в Hind Swaraj , когда он говорит о европейском цивилизации: «Эта цивилизация такова, что нужно только быть пациент, и он самоуничтожится». 53 Представление Ганди о саморазрушительности европейского цивилизация, в свою очередь, перекликается с осознанием, выраженным в Бхагавад-гите . , что цивилизации, основанные на концепциях, подобных идеям Бэкона, уничтожать себя снова и снова. 54

Наконец, бэконовское представление об истине никоим образом не является универсальным для человечество. В Индии высшая «истина» всегда считалась отличается от обоих авидья, знание смертного мир, и видья, знание бессмертного в человеке и Вселенная. Исавасья Упанишада 55 советует нам:

Те, кто знает как видья , так и авидья вдоль с Абсолютной Истиной они [в одиночку] переживают смертное мир через авидья и наслаждаться бессмертным через видья…. Те, кто поклоняются авидье [в одиночку] входят в слепую темнота. Во тьму еще большую, чем та, так сказать, входят ли те, кто наслаждается видьей [в одиночку]. 56

Какие глубины слепой тьмы бэконовская концепция знание увековечивает!


Содержимое Предыдущий Следующий

инженерных иллюзий: религиозная мысль и технология | by Tech Insider

Эксклюзивный доступ к спасению

Современное научно-техническое предприятие славится своим рациональным мышлением и надежными технологическими программами, которые служат человечеству. Согласно современному мнению, религии не место в сознании технолога. Благодаря применению трезвой науки и серьезной инженерии предприятие идет по пути разума, казалось бы, преодолевая религиозные мотивы прошлого. Чтобы понять эту ложь, достаточно поверхностного анализа и недолгой работы в Силиконовой долине, сегодняшнем хваленом образце технического прогресса. Религиозная доктрина жива и здорова, и она подпитывает развитие технологий двумя путями: явное обращение к религии, особенно к христианству, которое наделяет технологии мистической целью восхождения и божественности; и, чаще, отход от явной религиозности, который, тем не менее, сохраняет обещание трансцендентности с помощью технических средств.Видно, такой развод не ослабляет ревностного пыла.

Однако такая вера обеспечивает только внеземные идеологические леса. Затем его должны развернуть очень земные институты власти. Сегодня это технотронная государственная и частная власть, включающая в себя корпорации и финансовые интересы. Учения о технической трансцендентности и научном спасении служат очень мирским институтам, стремящимся контролировать и направлять нашу коллективную техническую работу. Понять Силиконовую долину — значит понять религию технологий и то, как эти институты используют их как аксиому для достижения своих целей.При современных секулярных претензиях это становится еще более важным, поскольку секулярность несет в себе ауру свободы мысли, рациональности и вдумчивого размышления.

В своих исследованиях изначальной религиозной мысли историк и анархист Рудольф Рокер писал в «Национализм и культура »: «Весь образ жизни кочевого первобытного человека, его относительное невежество, ментальное влияние картин его сновидений, его непонимание при столкновении со смертью, вынужденные посты, которые ему часто приходилось терпеть, — все это делало его прирожденным ясновидящим […] То, что он чувствовал при столкновении с призраками… был в первую очередь страх.Этот страх тем более беспокоил его, что он столкнулся здесь не с обычным врагом, а с незримыми силами, с которыми нельзя было справиться простыми средствами . Отсюда совершенно спонтанно возникло желание заручиться благосклонностью этих сил, с по избежать их козней и заслужить их благосклонность любыми средствами. »

При такой зависимости от высшей силы, это ядро ​​веры породило два инстинкта: «Искать пути и средства сделать эти силы благосклонными к себе и защитить себя от их вредных влияний .Из этих формирующих шагов системы религиозных верований превратились в монументальные мыслительные предприятия, развивающие свои руководящие инстинкты от простого самосохранения к самовозвышению, в случае христианства. Отбросив в первые три столетия свое первоначальное послание о взаимопомощи и освобождении, христианство было кооптировано императором Константином под щит Римской империи. Первоначальное ядро ​​страха и зависимости только расширялось при государственной власти, поскольку религия преследуемых превращалась в религию гонителей.Именно это ядро ​​придает силу обещанию спасения и великим видениям божественного. И именно эти обещания способствовали формированию религии техники, ибо техника явилась тем святым спасителем, который исполнит каждое желание и развеет всякий страх.

Несмотря на славные декларации человеческого возвышения до божественного статуса, работа по достижению потустороннего статуса мирскими техническими средствами вряд ли когда-либо предназначалась для универсального применения. Скорее, это всегда была специально отобранная элита, «немногие счастливые», как выразился биофизик Роберт Зиншаймер, которым суждено было раскрыть тайны божественного и занять их место у Бога.Большинство населения, включая женщин и простых мужчин, могут быть активистами, но им не суждено достичь такого высокого положения. Как заметил историк Дэвид Ноубл о естествоиспытателях семнадцатого века: «Взволнованные апокалиптическими видениями именно такого элитарного братства благочестивых мудрецов, виртуозы науки […] воображали себя благословенными новыми спасителями человечества, лучше всего подготовленными своими исследования и знания, чтобы снова встретиться в грядущем славном царстве».

Кроме того, несмотря на возвышенные представления о возвышенном побеге, элита всегда стремилась создать и, в свою очередь, подчинялась очень земным средствам подчинения и зависимости.Эригена разработал свою философию врожденной природы технических искусств в девятом веке в качестве придворного философа каролингского короля Карла Лысого. Работа Эригены продолжалась, когда король стремился спасти разрушающуюся империю, построенную его дедом Карлом Великим. Бенедиктинские мандаты и священные ордена достигли «истинной земной мощи и духовной власти» только благодаря благословениям династической власти Каролингов. Только после такого подчинения императору их религиозные привилегии сохранялись.

Подобного почтения к власти требовалось не только от интеллектуальной элиты, которая с удовольствием его обеспечивала. Действительно, от всех требовалось не только возвысить царя до божества, но и для того, чтобы те, кто занимается полезными искусствами, подобно Эригене, могли получить материальные и технические средства, чтобы обеспечить себе место у Бога. Это обещание трансцендентности дало элите мощного организатора, поскольку «бенедиктинцы вскоре 90 048 передали настоящую работу своих процветающих аббатств своим братьям-мирянам, сестрам-служанкам и крестьянским наемным рабочим 90 049, в то время как они посвятили себя исключительно литургии, скрипторию. , и сад.«У монахов-бенедиктинцев Клюни X века «труд превозносился главным образом для того, чтобы повысить производительность и покорность рабочих», — заметил историк Жак Гофф. Ora et Labora — молиться и трудиться — было подчиненным распорядком дня.

Для Рокера такое подчинение доктрине следует из того факта, что «в каждой религиозной системе, появлявшейся в течение тысячелетий, отражалась зависимость человека от высшей силы, которую вызвало к жизни его собственное воображение и чья рабыня он стал.Религия технологии наделяет элиту технического предприятия «высшими способностями», которые могут освободить и поднять человечество из его падшего состояния. «Это всегда иллюзия, которой приносится в жертву реальная сущность человека; творец становится рабом своего собственного творения, даже не осознавая трагедии этого». Благодаря этому свойству религии осуществляется власть над верующими и поддерживается вера в сильных. Поскольку элиты заняты удовлетворением потребностей установленных институтов власти или сливаются с господствующими силами дня, это не более чем односторонний роман со стороны тех, кто ждет спасения от «аристократии власти». научный интеллект.

Самоотверженное служение тех, кто занимается техническими искусствами, хорошо иллюстрируется различными наследниками монашества и нищенствующими монахами, которые черпали легитимность и престиж от государства. Они служили власть имущим, «благоговейно следуя репрессиям и завоеваниям, с беспрецедентным усердием и самоотверженностью», отметил Ноубл. Как ученые, они помогли построить интеллектуальные и моральные леса, на которых была построена папская власть, а также религия технологии. Полезная для поддержания гегемонии, их работа была развернута против широкого круга диссидентов и противников.Будучи одним из первых сторонников технических искусств, францисканец тринадцатого века Роджер Бэкон увещевал церковь «подумать об использовании этих изобретений против неверующих и мятежников, чтобы сохранить христианскую кровь, особенно если она сделает это из-за будущих опасностей в времена антихриста, которые по милости Божией легко было бы встретить, если бы прелаты и князья способствовали изучению и исследованию тайн природы и искусства».

Технические божества и евангелия

Несмотря на свои утопические представления семнадцатого века о техническом божественном вознесении и освобождении человечества в Новой Атлантиде , Фрэнсис Бэкон также усердно служил для укрепления королевского двора.Как заметила историк Маргарет Джейкоб, Бэкон «всегда отдавал власть в тысячелетнем раю в руки элиты». В то время как Новая Атлантида теоретизировал о возвышении человека, работа всей жизни Бэкона в первую очередь стремилась обеспечить господство существующей гегемонистской силы того времени. При постоянных социальных волнениях и недовольстве таким правлением наука «[стала] другим средством, наряду с трудом, дисциплиной и реформированием нравов, с помощью которого европейские элиты, дистанцировавшись от народа, [стремились] контролировать и подчинять его власти, — заметил Джеймс Джейкоб.«Натурфилософ [присоединился] к священнику, министру и магистрату в деле обуздания потенциально непокорных народных страстей». злобное отношение простых людей». Галилей выражал соответствующее презрение к «женщинам и простому народу»² и призывал церковь скрывать научные истины от масс. «Достаточно очевидно, что приписывать движение Солнцу, а покой Земле было необходимо, чтобы поверхностные умы простых людей не запутались, не упрямились и не упрямились, соглашаясь с главными положениями, которые абсолютно касаются веры», — заявил Галилей.Бэкон, со своей стороны, вместо этого выступал за распространение научного знания среди масс, поскольку это приучит «народы собираться и объединяться, брать на себя ярмо законов и подчиняться власти, забывая о своих неуправляемых аппетитах , в слушая и соблюдая предписания и дисциплину ».

Такое неуважение не следует считать мелкой и невежественной предвзятостью. Учёные мужи того времени, стремившиеся возвысить своё искусство под эгидой сильных мира сего, чтобы достичь божественности, перенимали самые земные страсти и чувства своих правителей. Восхождение к божественному и господство над «поверхностными умами простых людей» — это изотопы одного и того же желания, веками формировавшего научно-технические предприятия. Сегодня светская религия технологии провозглашает непогрешимость и искупительную силу технологии, полезной конструкции для ее создателей. Вряд ли это новое наблюдение. Как резюмировал Рокер о развитой религии: «Даже если мы не обязаны сводить каждую религиозную концепцию к какому-либо проявлению земной власти, фактом является то, что в более поздние эпохи человеческой эволюции внешние формы религии часто определялись потребностями власти. отдельные лица или небольшие меньшинства в обществе.

Для последователей Бэкона блага государства и его покровительство были экзистенциальными. Они придерживались строго иерархического взгляда на общество. Чтобы реформировать образование, они разделили школы на обычные и элитные, «первые обучали массы практическим вопросам, вторые — обучали элиту теории и передовым наукам», — заметил Ноубл. Позднее, при поддержке аристократов, Королевское общество повторило эту модель. Он направлял свои «таланты и интересы на благо элиты, а не народа, чтобы действительно сдерживать и эксплуатировать людей , опираясь на их знания и навыки , и в то же время отклоняя их от политических и религиозных курсов. что угрожало установленной власти », как заметил Джеймс Джейкоб.В восемнадцатом веке ньютоновские масоны, аристократы, решительно поддерживавшие технические искусства, направляли свои усилия с «приверженностью порядку, иерархии и совершенствованию». Как заметил Ноубл, «в своем элитарном поклонении и служении установленной власти сторонники религии технологии в двадцатом веке превзошли своих предшественников». Добавим, что Олимпийские игры послушания продолжаются и в двадцать первом веке.Как мы рассмотрим в Инженерные иллюзии , наделение государства разрушительным оружием и вездесущим массовым наблюдением, ускорение разрушения окружающей среды за счет безжалостной добычи сырья и выбросов углерода, а также злоупотребление многообещающими технологиями — это лишь некоторые из последствий усердного служения власти. и прибыль от тех, кто владеет техническими искусствами и действует согласно его религии. Грандиозные, потусторонние мечты привели к очень мирским последствиям.

Может показаться трудным примирить удивительные технические и научные достижения двадцать первого века, с одной стороны, и захватывающее дух глобальное недомогание, с другой. Тиль утверждал, что это происходит из-за недостатка веры. Я утверждаю, что это слишком слепая вера. Миллиарды в нищете и голоде, экология в упадке, нехватка воды, отсутствие энергетической безопасности и голод не согласуются с реальностью наших исключительно передовых технических возможностей. Ответ тривиален: их не нужно согласовывать, потому что, по сути, развитие технологий изначально не было направлено на удовлетворение человеческих потребностей.Именно религия увековечила обещание, дав государству и частной власти возможность достигать своих целей с безрассудной самоотверженностью.

Сегодня основной целью частного капитала при глобальном капитализме является прибыль. Инвесторы, корпорации и другие финансовые круги постоянно стремятся расширить свои рынки, чтобы продавать больше товаров и услуг большей части населения мира. Ни одна часть земного шара не избавлена ​​от славного света технического божества. Как сказал Евгений Морозов в 2012 году в критике «технологического решения» TED Talks, ключевого принципа религии технологий, «Именно в развивающемся мире ограничения техно-гуманитарного менталитета TED наиболее ярко выражены.В мире TED проблемы помощи и развития больше не рассматриваются как проблемы слабых и коррумпированных институтов; они переделываются как проблемы неадекватной связи или нехватки гаджетов. Отсюда и недавнее стремление засыпать Африку планшетами и Kindle — даже тогда, когда обычный африканский ребенок сочтет невозможным починить поврежденный Kindle. И гаджеты действительно падают с неба — Николас Негропонте, потерпевший блестящую неудачу в своем квесте «Один ноутбук на ребенка», теперь хочет сбрасывать свои планшеты с вертолетов, что затруднит африканским дикарям отказать Массачусетскому технологическому институту (и TED) ) цивилизация. Это la Mission Civilatrice 2.0».

Случайным результатом такого распространения технологий является постоянное распространение самой религии. Расширение рынков неизменно гарантирует, что воздействие технологий продолжает влиять на большее количество жизней, еще больше подтверждая очевидно самоуправляемую, освобождающую сущность, которой является технология. Евангелие может продолжаться беспрепятственно. Как выразился Рокер, «это причина, по которой победители часто навязывали своих богов побежденным, поскольку они очень ясно осознавали, что объединение религиозных обрядов укрепит их собственную власть.

Вопреки вездесущим свидетельствам неудач Силиконовой долины в создании воображаемой универсальной утопии и ее успехах в строительстве элитного Элизиума, религия технологии только продолжает расширяться с решительной уверенностью. Благоговение владельцев, инвесторов, предпринимателей, политических деятелей, государственных директоров, производителей и специалистов воздается участникам технологий — широкой публике: потребителям, пользователям и счастливым свидетелям. Такова упрямая вера в техническое усовершенствование и в его прародителей, которые кажутся благожелательными дарителями.Рокер заметил о силе этой железной хватки: «Недаром все защитники принципа авторитета возводят его происхождение к Богу. Ибо не кажется ли им Божество воплощением всей власти и силы?»

В нашей современной политической экономии «Божество» заменено технологическими миллиардерами, руководителями и известными инвесторами, которые осыпают человечество плодами своего великолепия, инструментами нашего освобождения, до славного конца человеческой божественности. «В самых ранних мифах герои, завоеватели, законодатели, родоначальники предстают как боги или полубоги; ибо их величие и превосходство могли иметь только божественное происхождение.«Таким образом, мы приходим к основанию всякой системы правления и признаем, что всякая политика есть в последней инстанции религия, и как таковая пытается удержать дух человека в цепях зависимости». Политика технологии управляется религией технологии. Некритическое поклонение Божествам и экстравагантные обещания на будущее привели в лучшем случае к очень узким техническим возможностям, а в худшем — к жалкой технической растрате. Защищая плохие финансовые результаты своего венчурного фонда SoftBank, одновременно решая «самые большие проблемы и риски, с которыми сегодня сталкивается человечество», основатель Масаёси Сон заявил, что Иисуса Христа также неправильно понимали и критиковали.Да, Князь мира, Добрый Пастырь приносит нам такие подарки, как WeWork и Wirecard.

Интернет, призванный освободить общество, задыхается из-за законов, нарушающих принципы сетевого нейтралитета для наживы интернет-провайдеров, в дополнение к тому, что он сводится к операции наблюдения и агрегатору данных для государственных и частных интересов; промышленность продолжает выпускать автомобили без учета разумного городского планирования и экологических ограничений, блокируя усилия по реализации передовых проектов общественного транспорта; запланированное устаревание сотовых телефонов для получения большей прибыли приводит к огромным потерям сырья и кучам электронных отходов; передовые методы машинного обучения используются только для того, чтобы сделать эту неэффективность более эффективной, умаляя очень доступные преимущества этих методов. Но, конечно же, Писание напоминает нам, что эти несовершенства тоже должны быть искоренены техническими искусствами, продолжая движение к нашей безвременно приближающейся божественности. Такие свидетельства технического расточительства и вандализма отбрасываются как мелкие неудобства на нашем пути к восстановлению утраченного совершенства.

  1. Очарование сироты, Джеймс Джейкоб в книге «Политика и культура в Европе раннего Нового времени» под редакцией Филлис Мак и Маргарет Джейкоб
  2. «Политика и культура в Европе раннего Нового времени» под редакцией Филлис Мак и Маргарет Джейкоб Джейкоб

Дело элиты: технологии для избранных, с новым, с новым

При всех своих претензиях на логику и разум техническое предприятие не способно оценить себя.Зачем вдумчиво использовать нынешние технические возможности для удовлетворения социальных потребностей, когда технологии завтрашнего дня решат эту проблему? Религия подрывает рациональное и гуманистическое применение наших знаний и технических возможностей в плодотворных направлениях. Институционально установленная власть подавляет наш глубочайший творческий дух и врожденное стремление к социальному сотрудничеству и борьбе с потребностями и проблемами наших сообществ. Разработка долгосрочных решений универсальных проблем, а не одноразовых решений для модных инвестиций, пробивает преобладание интересов капитала.Развитие систем для мира, а не только для укоренившейся национальной власти бросает вызов господству государства. Религиозный проект поиска спасения в господстве человека над природой на самом деле коренится в господстве человека над человеком. К. С. Льюис в 1943 г. просто сформулировал это так: «То, что мы называем властью человека над природой, оказывается властью, осуществляемой одними людьми над другими людьми с использованием природы в качестве инструмента». который ищет себе авторизации в технике, находит в технике свое удовлетворение и получает от техники свои приказы.В таких условиях технология рассматривается как та всеведущая, автономная сущность, которая прокладывает наши дороги и собирает наши ракеты до божественного. По правде говоря, технология вряд ли является самоуправляемой, и любая вера, поддерживающая эту точку зрения, просто раскрывает нигилистическую силу бездумных и затвердевших институциональных сил, которые управляют технологией, а не наоборот.

К сожалению, кажется, что все гениальные дети Божьи, расшифровывающие тайны природы, не могут установить, что техническое предприятие не является каким-то природным явлением.То, что оно искажается частными интересами, очевидно, слишком неясная мысль. С точки зрения тех, кто стремится использовать техническое предприятие в своих целях, это полезный прием, позволяющий наделить технологию собственным пророческим разумом. Таким образом, спекуляция — это просто акт следования за пророком. Безрассудная внешняя политика, основанная на неизлечимо разрушительных технологиях, лишь прислушивается к оракулу. Ссылаясь на «нечто, присущее технологии», венчурный капиталист Марк Андриссен назвал это «технологическим императивом», отметив, что «как будто технология хочет, чтобы это произошло. У нас связаны руки.

Технологии развиваются, мы должны идти в ногу! Это хорошо подходит для евангелизации широкой публики в целях этих интересов. В отчете Центра четвертой промышленной революции Всемирного экономического форума говорится: «Появляющиеся технологии, такие как искусственный интеллект (ИИ), блокчейн, беспилотники и точная медицина, быстро меняют жизнь и трансформируют бизнес и общество, неизбежно создавая новые риски и поднятие этических проблем.Как общество может гарантировать, что его политика, нормы и стандарты смогут идти в ногу с этими быстро развивающимися технологиями?»

Широкий спектр других социальных институтов сотрудничает, чтобы поддерживать религию технологий. Это включает в себя образование, стипендии и средства массовой информации, среди прочего. Поддерживаемые как благородные институты, способствующие формированию крепкой культуры, их якобы благоразумная, рациональная и ответственная повседневная деятельность способствует весьма безрассудной, иррациональной и безответственной идеологии технологии. Начиная с религиозных предположений, они превосходно выполняют свою роль специализации менеджеров и генеральных директоров завтрашнего дня в университетах, публикуя отчеты о политике в аналитических центрах, чтобы влиять на законодательство, и декламируя благочестие из уст самых популярных технологических компаний на Bloomberg Technology и CNBC без много критической мысли. В июле 2020 года Илон Маск повторил свое предупреждение об «экспоненциальном» улучшении ИИ, заявив New York Times: «Мы приближаемся к ситуации, когда А.Я намного умнее людей, и я думаю, что это время меньше, чем через пять лет». Никаких обоснований или доказательств предоставлено не было, да и не требовалось.

Усердие и благоговение, проявляемые к алтарю технологии, могут, по крайней мере, ускорить техническое развитие и, следовательно, дать больше полезных приложений. Опять же, это впечатление — просто работа религии технологии. Поскольку основная цель состоит не в том, чтобы улучшить условия жизни людей, а в том, чтобы служить более важным целям получения прибыли и власти, технологии обычно развертываются в непродуманных направлениях. Кроме того, чтобы оправдать огромные недостатки в вопросах общественного здравоохранения, образования, питания, распределения богатства, экологии и социальных отношений, несмотря на ошеломляющие технологические возможности и производительность, религия снова развернута, чтобы выставлять напоказ различные чудеса технической работы в качестве доказательства легитимности временного существования. институты власти. Как все может быть так плохо, если есть такая штука, как iPhone? Какое славное благословение. Действительно, в Элизиуме не так уж и плохо. Прямо за его пределами кости праздника продолжают накапливаться в виде растущей бездомности, домов на колесах, захватывающего дух неравенства в богатстве, возможностях и условиях труда, прямо за пределами технического оазиса Силиконовой долины.

В юности Наполеон I охарактеризовал религию как «выгребную яму всех суеверий и заблуждений». Как артиллерийский офицер, он утверждал, что «народу следует дать справочник по геометрии вместо катехизиса». Однако, как только он провозгласил власть и стал императором Франции, его взгляды изменились. Он признался, что мечтал о мировом правлении при содействии папства. В самом деле, он даже задавался вопросом, может ли государственная власть выжить без религии, и сам отвечал на свой вопрос: «Общество не может существовать без имущественного неравенства, а неравенство — без религии.Человек, умирающий от голода рядом с тем, кто имеет слишком много, не мог бы примириться с этим, если бы не сила, говорящая ему: «Воля Божия такова, чтобы здесь, на земле, были богатые люди». и бедны, но там, в вечности, все будет по-другому». религия техники: «Общество не может существовать без имущественного неравенства, а неравенство не может существовать без религии техники.Человек, умирающий от голода рядом с тем, кто имеет слишком много, не мог бы примириться с этим, если бы не сила, которая говорит ему: «Воля Техники состоит в том, чтобы здесь, на Земле, были богатые люди». и бедный, но вон там, Netflix стоит всего несколько долларов в месяц».

Техническое предприятие, претендующее на то, чтобы обогатить и возвеличить жизнь и ее дары, обычно обнаруживает свое жалкое пренебрежение и нетерпение по отношению к самой жизни. Служа установленной власти, технологии склоняются к тому, чтобы подчинить труд и более широкие слои населения, в процессе нарушая все творческие способности и все либертарианские инстинкты, врожденные человеческому духу.Время и пространство искривляются с еще большей силой техники, чтобы максимизировать прибыль и контроль. «Все существующее в настоящее время — не только внешняя природа — считается одноразовым, считается орудием для достижения чрезмерной цели совершенного удовлетворения потребностей человека, секуляризованного Царства Божьего на Земле», — заметил философ-технолог Рейнхарт Маурер. Вечный безумный порыв к новизне выдается за продуманное, тактическое построение лучшего мира. Различные авторитеты на будущее; а именно, технические специалисты, менеджеры, производители и инвесторы, увлеченные религией, пропагандируют обещание вечного прогресса на выступлениях TED и стартап-семинарах. Отбрасываются потребности, желания и благополучие тех, кто якобы спасается. Даже те, кто непосредственно строит эти работы, должны подчиняться доктринам религии. Сомнение в его непогрешимости отвергается как непочтительное и нецивилизованное, характерная черта любого мыслительного режима.

Всего через десять лет после того, как Эдвард Беллами опубликовал свою утопию Взгляд назад, , он поставил под сомнение логику технологического спасения в своем продолжении 1897 года Равенство . Беллами заметил, что высокопарные заявления прошлого не материализовались даже при впечатляющем развитии технологий; более того, даже приводя к ухудшению социальных условий.Он восхищался необузданным энтузиазмом технического предприятия, несмотря на доказательства обратного. «Самое странное во всем этом то, что их неспособность извлечь какую-либо заслуживающую упоминания выгоду от прогресса изобретений никоим образом не ослабила энтузиазма наших предков в отношении изобретений. Они казались опьяненными гордостью за свои достижения, лишенными какой-либо пользы, и мечтали о новых открытиях, которые в еще более удивительной степени должны были предоставить в их распоряжение силы вселенной.

Беллами спросил сильных мира сего, ради которых техническое предприятие крутило свои механизмы, заметив: «Ни один из них, по-видимому, не остановился, чтобы подумать о том, что, хотя Бог и может опустошить свою сокровищницу для их блага всеми секретами ее использования и силы, раса не было бы немного лучше для этого, если бы они не изобрели какой-либо экономический механизм, с помощью которого эти открытия могли бы служить общему благу более эффективно, чем они это делали раньше. Они, кажется, не осознали, что, пока сохраняется бедность, каждое новое изобретение, умножающее силу производства богатства, было не чем иным, как еще одним обвинением в обвинительном акте против их экономической системы, виновной в глупости столь же большой, как и в ее беззаконии.

Бросая вызов общепринятым доктринам технического спасения, которые он когда-то продвигал, Беллами спросил: «Какая действительно польза от того, что был открыт уголь, когда до сих пор существует столько же домов без огня, как и прежде? Какая польза от машин, с помощью которых один человек мог соткать столько же ткани, сколько тысяча человек сто лет назад, когда было столько же оборванных, дрожащих людей, как всегда? Какая польза от машин, с помощью которых американский фермер мог производить в дюжину раз больше еды, чем его дед, когда случаев голода и количества недоедающих и недоедающих людей в стране было больше, чем когда-либо прежде, и орды бездомных, отчаянных бродяг, бродивших по стране и просивших хлеба у каждой двери? Они изобрели пароходы, эти наши предки, это были чудеса, но их главным делом было перевозить бедняков из стран, где они разорялись, несмотря на сокращающую труд машины, в новые земли, где через короткое время они неизбежно оказались бы нищими. опять таки.Беллами осудил растрату, вызванную бездумным усилием, которое, казалось, было направлено на то, чтобы растратить свой потенциал, заметив: «Похоже, они полностью упустили из виду тот факт, что до тех пор, пока их могучие двигатели не будут направлены на повышение человеческого благосостояния, они были и будут продолжать [быть] просто любопытные научные игрушки, которые не более ценны и полезны для расы, чем многие особенно изобретательные прыгуны».

Резюмируя укоренившуюся иррациональность религии технологии, которая вызывает бурное поклонение, Беллами прозорливо заметил: «Это помешательство на все больше и больше, все больших и более широких изобретениях для экономических целей, в сочетании с очевидным полным безразличием к тому, извлекло ли человечество какую-либо конечную выгоду. от них или нет, можно понять, только рассматривая это как одну из тех странных эпидемий безумного возбуждения, которые, как известно, поражали целые народы в определенные периоды, особенно в средние века. Рационального объяснения у него нет .”

4. Католическая церковь и технологический прогресс: прошлое, настоящее и будущее, Брайан Патрик Грин, 2017 г.

5. Рейнхарт Маурер, Истоки современных технологий в милленаризме, в философии и технологии Пола Дурбина и Фридриха Раппа

Лучшее время для жизни

В конце 2016 года уходящий президент Барак Обама написал для журнала WIRED статью, посвященную галактическим чудесам технологий.Статья под названием « Сейчас лучшее время для жизни » началась с восхищенного заявления президента, что «имея возможность погрузиться в возможность межпланетного путешествия или присоединиться к глубокому разговору об искусственном интеллекте, я собираюсь сказать: да. Я люблю этот материал. Всегда есть. Вот почему моим любимым фильмом в прошлом году был « Марсианин ». Он продолжил: «Что действительно поразило меня в этом фильме, так это то, что он показывает, как люди — благодаря нашей изобретательности, нашей приверженности фактам и разуму и, в конечном счете, нашей вере друг в друга — могут решить практически любую проблему.

Сама история и религия технологии, а также институциональные цели капитала и национального государства выдают такую ​​концепцию рационального и всеобъемлющего технического предприятия. Пока прославляется «вера друг в друга», слепая вера в технологии, в эту ослепительную животворящую звезду, приторно лелеется. Вторя аналогичным настроениям в отношении «Звездного пути », Обама продолжил: «Что мне нравилось в нем, так это его оптимизм, фундаментальная вера в то, что все люди на этой планете, при всем нашем различном происхождении и внешних различиях, могут объединиться, чтобы построить мир». лучше завтра.Безусловно, обнадеживающая, даже обнадеживающая перспектива. Однако, отказываясь от более глубокого изучения того, какие факторы мешают нам это делать, он заявил: «Я считаю, что мы можем работать вместе, чтобы делать большие дела, которые повышают благосостояние людей здесь, дома и во всем мире. И даже если нам еще предстоит проделать некоторую работу по путешествиям со скоростью, превышающей скорость света, я все равно верю, что наука и технология — это варп-движок, который ускоряет такие изменения для всех».

Через несколько лет после «самого лучшего времени для жизни» все 2153 миллиардера мира владели состоянием больше, чем 4 человека.Согласно отчету Oxfam за 2019 год, 6 миллиардов человек составляют 60% населения планеты. Число миллиардеров удвоилось по сравнению с десятилетней давностью, что ускорило концентрацию богатства. Несмотря на небольшое снижение глобальной экономической активности, связанное с пандемией COVID-19, глобальные выбросы углерода достигли рекордно высокого уровня в 417 частей на миллион в мае 2020 года по сравнению с 414,7 частей на миллион в мае 2019 года, установив еще один рекорд выше 420 частей на миллион в апреле 2021 года. В качестве одного из факторов постоянно растущих выбросов парниковых газов и системных экологических последствий изменения климата Бюллетень ученых-атомщиков переместил знаменитые Часы Судного дня, меру экзистенциального риска, на сто секунд до полуночи, что является самым близким показателем с момента его создания в 1947 году.Еще одним важным фактором, повлиявшим на увеличение времени с двух минут до полуночи в 2019 году, стала растущая угроза ядерного конфликта во всем мире. Следует еще раз отметить, что эти длительные тенденции к ухудшению обратно пропорционально совпадают с еще более длительными тенденциями развития технологий. Действительно, технология — это «двигатель деформации, который ускоряет […] изменения для всех». Необходимо выяснить лишь характер и направление этих изменений.

Предлагая пример таких изменений, Обама поделился: «Подумайте об изменениях, которые мы наблюдали только во время моего президентства.Когда я пришел в офис, я открыл новые горизонты, клюнув BlackBerry. Сегодня я читаю свои брифинги на iPad и исследую национальные парки через гарнитуру виртуальной реальности». Спасение .

Выступая за то, чтобы весь народ стремился к технологической нирване, Обама заявил, что «нам нужны не только люди из Массачусетского технологического института, Стэнфорда или Национального института здравоохранения, но и мама из Западной Вирджинии, возящая 3D-принтер, девушка из южной части Чикаго». учится программировать, мечтатель в Сан-Антонио ищет инвесторов для своего нового приложения, отец в Северной Дакоте изучает новые навыки, чтобы помочь возглавить зеленую революцию», чтобы люди не вспомнили, что многие из наших существующих технологий уже могут удовлетворить многие социальные потребности, если продуманно и тактически развернуты, что многие новые утилитарные программы исследований и разработок истощаются, чтобы способствовать другим, более легкомысленным, прибыльным результатам, и что промышленность нуждается в этом организующем принципе непрекращающегося технического наращивания для поддержки своих собственных экономических импульсов.

Описывая чудеса, которые могут произойти, если следовать его предписаниям, Обама настаивал на том, чтобы мы направили нашу энергию на «создание не только более быстрого способа доставки еды на вынос в центр города, но и системы, которая распределяет излишки продуктов в сообщества, где слишком много детей ложатся спать». голодный. Не только изобретать услугу, которая заправляет ваш автомобиль бензином, но и создавать автомобили, которым вообще не нужны ископаемые виды топлива. Мы не только делаем наши социальные сети более интересными для обмена мемами, но и используем их возможности для противодействия террористическим идеологиям и разжиганию ненависти в Интернете.Другими словами, не только развивать мимолетные приложения технологий, которые экстернализируют все издержки общества для удовлетворения потребностей несовершенных институтов, но также и технологии, которые пытаются бороться с экстернализированными затратами других технологий, которые капризно развертываются монополистическими частными субъектами в рамках благодеяние государства.

В заключение Обама обратился с призывом, заявив: «Мы должны продолжать развивать любопытство наших детей. Мы должны продолжать финансировать научные, технологические и медицинские исследования.И, прежде всего, мы должны принять это типично американское стремление к гонке за новыми рубежами и раздвигать границы возможного». Как мы увидим, трагедия этого заключается в том, что то же самое принуждение, движимое религией технологии, мешает нам создать воспитывающую, рациональную и вдумчивую культуру для «детского любопытства» и часто подрывает цель «финансирования научных, технологические и медицинские исследования» в пользу расточительных и ошибочных амбиций светской власти.

Дело не в том, что даже образованные и опытные президенты не избавлены от религии технологий, а в том, что , особенно ученых и опытных президентов, не избавлены от религии технологий.

Представители индустрии или «аристократии научной интеллигенции», как выразился Бернал, часто неверно истолковывают эти аргументы как пропаганду примитивизма. Бернал предупредил: «Реакционеры всех периодов [предупреждали] нас, чтобы мы оставались в естественном и примитивном состоянии человечества.Тем не менее, он с надеждой заявлял, что «даже если волна примитивного мракобесия затем очистит мир от ереси науки, наука уже будет на пути к звездам… Ученые возникнут как новый вид и оставят человечество позади. ⁶ Будьте уверены, то, что здесь делается, не является примитивным аргументом против научно-технического предприятия, и нет необходимости демонстративно мутировать в новый вид и доблестно исчезать на ракетном корабле. Понимание природы и развитие технических возможностей для удовлетворения различных потребностей человека является ценной и действительно необходимой деятельностью.Основополагающее осуществление научных открытий, пересмотр теорий на основе новых наблюдений и внедрение полезных технологий, отвечающих потребностям людей, является достойным занятием. Именно из-за этой ценности необходимо бросить вызов религии технологии, которой также владеют светские силы государства и частные интересы; и, желательно, побежденным.

Кроме того, аргумент против монопольной власти капитала и государства и их институционального искажения технологии не является аргументом против самой концепции институтов и организации.Демонтаж этих устоявшихся сил — первый шаг к созданию надежных институтов и практики научных открытий и максимизации полезности технических инноваций. Как заметил Хомский в «Об анархизме », «на каждом этапе истории наша забота должна заключаться в том, чтобы демонтировать те формы власти и угнетения, которые сохранились с эпохи, когда они могли быть оправданы с точки зрения необходимости безопасности, выживания или экономического развития. , но которые теперь способствуют — а не облегчают — материальный и культурный дефицит.

6. Дж. Д. Бернал, Мир, плоть и дьявол: исследование будущего трех врагов разумной души

Господствующая более тысячи лет религия технологии привела наше техническое необоснованные направления под дикими амбициями. Оторванная от своих провозглашенных намерений повсеместного улучшения условий жизни людей, религия уверяет нас, что только безудержное увековечивание технологий принесет человечеству удовлетворение, наслаждение и даже совершенство, которого оно желает. Проповедуемая и, в свою очередь, наблюдаемая светской властью, религия любые грубые неудачи в своих проявлениях считает необходимыми и мелкими промахами в ходе продолжающегося строительства окончательного Промысла. Человечество вопреки всему должно приветствовать технологический прогресс, наряду с надвигающимися угрозами существованию и ухудшением социальных, политических и экономических условий. Позиционируя себя как распорядитель научной мысли, предприятие потворствует самым ненаучным импульсам: что человек отделен от мира природы, и технология установит его окончательное господство над природой.То, что такой нигилизм часто пренебрегает и даже злоупотребляет самой жизнью, которой он якобы усердно служит здесь, на Земле, вряд ли вызывает беспокойство. Как писал святой Августин, главный богослов христианской веры, в граде Божьем : «Все земное преходяще», и «истинный мир обитает только на небесах».

Далее: Состояние и технологии

Следите за новостями в Твиттере @ap_prose и на Medium на Tech Insider, чтобы не пропустить следующий выпуск Engineering Illusions! Далее: Государственная власть и технологии.

Земля не бог: ложная теология радикальных защитников окружающей среды

Моральное обоснование ископаемого топлива , Алекс Эпштейн (портфолио, 256 стр., 27,95 долларов США)

Философ семнадцатого века сэр Фрэнсис Бэкон утверждал, что человеческий разум был растрачен на суеверия: метафизические спекуляции, теологические споры и жестокие политические заблуждения. С ним согласился величайший американский ученик Бэкона Бенджамин Франклин. Оба считали, что было бы лучше сосредоточиться на победе над общим врагом человека: природой.Бэкон и Франклин были правы, но они недооценили живучесть суеверий. Перенесемся к разговору, который у меня был с покойным Арне Нэссом, норвежским отцом «глубинной экологии» и гуру европейского зеленого движения. С невозмутимым видом Нэсс сказал мне, что искоренение оспы было технологическим преступлением против природы. Для глубинной экологии Нэсса вирус оспы «заслуживал» и нуждался в нашей защите, несмотря на то, что он покалечил, замучил и убил миллионы людей.

В своей недавно вышедшей бодрой книге « Моральные доводы в пользу ископаемого топлива » Алекс Эпштейн обращается к американским потомкам Нэсса — таким людям, как Билл МакКиббен и Дэвид М.Грабер, которые стали влиятельными лицами, формирующими общественное мнение об окружающей среде, ископаемом топливе и технологиях. Эпштейн предлагает нам представить кого-то, перенесшегося в настоящее время из Англии, где почти не было ископаемого топлива, в 1712 году, когда была изобретена паровая машина Ньюкомена. Что бы этот человек подумал о нашем мире, где 87% всей энергии производится из ископаемого топлива? Короче говоря, он был бы поражен, обнаружив чистую питьевую воду, санитарию, завидное и улучшающееся качество воздуха, долгую жизнь, свободу от многих болезней, материальное благополучие, мобильность и досуг.

Эпштейн убедительно доказывает, что взаимодействие технологий и ископаемого топлива обеспечивает все, что мы сегодня считаем само собой разумеющимся. Он также напоминает нам о прежних истерических предсказаниях гибели, связанных с использованием ископаемого топлива. В конце 1960-х и начале 1970-х годов защитники окружающей среды, такие как Пауль Эрлих, предсказывали массовый голод к 2000 году, потому что «мировое производство продуктов питания не могло поспевать за галопирующим ростом населения». Совершенно неверно: население мира удвоилось, а средний человек сегодня на 90 205 лучше 90 206 накормлен, чем когда был объявлен голодный апокалипсис.Это потому, что другой провозглашенный тогда апокалипсис — истощение запасов нефти и природного газа к 1992 и 1993 годам соответственно — также оказался ошибочным. С 1980 года потребление ископаемого топлива во всем мире значительно возросло, однако запасы нефти и природного газа увеличились более чем вдвое, а угля нам хватит на 3000 лет.

Эпштейн объясняет то, чего не могли или не хотели видеть сторонники экологии: во-первых, что «энергия ископаемого топлива является топливом для пищи»; и, во-вторых, человеческий разум так силен, как о нем говорили Франклин и Бэкон.Люди обнаружили больше ископаемого топлива, и технологии использовали это топливо для индустриализации производства продуктов питания. Более того, ископаемое топливо способствовало «Зеленой революции» Нормана Борлоуга в пищевой науке, которая, в отличие от одноименного политического движения, на самом деле сделала что-то для улучшения питания в мире и облегчения страданий миллионов людей. Эрлих ошибался и в отношении загрязнения окружающей среды ископаемым топливом в развитых странах. В США, хотя использование ископаемого топлива неуклонно росло с 1970 года, выбросы загрязняющих веществ резко сократились — благодаря технологиям.

Прогнозы голода, истощения и загрязнения не оправдались. А глобальное потепление? Горячую дискуссию Эпштейна следует прочитать обязательно. Он признает парниковый эффект углекислого газа, который можно продемонстрировать в лаборатории. Но эффект нелинейный; если бы это было так, то каждая новая молекула углекислого газа, добавленная в атмосферу, добавляла бы единицу тепла, эквивалентную предыдущей. Скорее, парниковый эффект замедляется и имеет логарифмическую форму, а это означает, что каждая дополнительная молекула двуокиси углерода менее эффективна, чем предыдущая. Многие теории быстрого глобального потепления основаны на спекулятивных моделях двуокиси углерода, взаимодействующих в петлях положительной обратной связи с увеличением содержания водяного пара в атмосфере. Большинство климатических моделей основаны на так называемом ретроспективном анализе, придумывая объяснительные схемы, которые предсказывают, что произошло в прошлом. В этом нет ничего плохого, так как единственной альтернативой было бы ясновидение, но предсказывать прошлое с помощью компьютерной модели — это не то же самое, что точно предсказывать будущее.

Большинство климатических моделей, по словам Эпштейна, постоянно и резко завышают прогнозы глобального потепления в средней тропосфере.Мы не «сгорели», как предсказывал Маккиббен в 1989 году. Некоторые предполагают, что потепление происходит в океанах; но средний уровень моря во всем мире был стабильным или снижался в течение последних 100 с лишним лет. С начала промышленной революции уровень углекислого газа в атмосфере увеличился на 0,03 процента до 0,04 процента, а с 1850 года температура повысилась менее чем на один градус Цельсия (повышение, которое происходило во многие более ранние периоды времени). А за последние 15 лет — период рекордных выбросов — потепления практически не было.

Конечно, модели потепления могут оказаться верными в долгосрочной перспективе, поэтому Эпштейн задает резонный вопрос: что, если станет ясно, что в следующие 100 лет уровень моря поднимется на два фута, а земной шар потеплеет на 2 градуса? Цельсия, как предсказывали многие климатологи? Ответ прост, хотя климатические паникеры часто его игнорируют: мы адаптируемся. Со времен промышленной революции, и особенно за последние 30 лет, человеческая раса стала лучше справляться с пагубными последствиями ураганов, жары, холода, наводнений и так далее.По словам Эпштейна, безответственно преуменьшать силу технологий для решения проблем, связанных с ископаемым топливом. Большая часть этой технологии может состоять из методов улавливания и переработки или секвестрации углекислого газа, работающих на ископаемом топливе.

Эпштейн разоблачает глубокую мизантропию, которая мотивирует большую часть современного энвайронментализма. Он цитирует Грабера: «Человеческое счастье и уж тем более человеческая плодовитость не так важны, как дикая и здоровая планета. . . люди стали чумой для самих себя и для Земли.. . и до тех пор, пока Homo Sapiens не решит воссоединиться с природой, некоторые из нас могут только надеяться на появление нужного вируса». Алексис де Токвиль отмечал, что демократические народы имеют склонность к пантеизму в религии: при их страсти к равенству они приходят к мысли, что все есть Бог. Для радикальных зеленых, таких как Нэсс, Грабер и Маккиббен, все есть Бог, за одним исключением: человек, чье «воздействие» портит «независимое и таинственное» божественное.

Почему истерические предупреждения об устойчивости и истощении сохраняются, несмотря на провал сумасшедших предсказаний 1960-х и 1970-х годов? Потому что стандарт отсутствия воздействия — представление об окружающей среде как о любящем, но ограниченном Боге — рассматривает окружающую среду как обладающую ограниченной «несущей способностью» даров, таких как пахотные земли, вода и важнейшие полезные ископаемые, в дополнение к ископаемому топливу. Чем больше людей на планете, тем ближе мы к тому, чтобы максимально использовать эту пропускную способность. Таким образом, настоятельный призыв, сделанный в 2010 году директором Управления науки и технологий Белого дома Джоном П. Холдреном, «де-развитию Соединенных Штатов». Это понятие конечной пропускной способности обесценивает мощную роль человеческой изобретательности в поиске природных ресурсов. Но более глубокая проблема коренится в обожествлении планеты как чего-то, что просто есть то, что она есть.

Эпштейн блестяще доказывает, что суеверие о несущей способности сводится к «отсталому пониманию ресурсов.Дело в том, что природа сама по себе дает нам очень мало непосредственно поставляемых энергетических ресурсов: большинство ресурсов «не взяты из природы, а созданы из природы», утверждает он. Каждое сырье в природе — это не что иное, как «потенциальный ресурс с неограниченным потенциалом для того, чтобы сделать его ценным для человеческого разума». Прямо сейчас у нас достаточно ископаемого топлива и ядерной энергии, чтобы нам хватило на тысячи лет. «Количество сырой материи и энергии на этой планете, — пишет Эпштейн, — настолько непостижимо велико, что бессмысленно строить догадки об их исчерпании.Говорить нам, что существует ограниченное количество материи и энергии, из которых можно создавать ресурсы, — все равно, что говорить нам, что существует ограниченное количество галактик, которые можно посетить в первый раз. Верно, но неважно».

Билл Маккиббен говорит, что период голоцена после ледникового периода — это единственный климат, в котором могут жить люди. Эпштейн отвечает, что голоцен — это абстракция, обобщающая «невероятное разнообразие климатов, в которых жили люди. могут жить почти в любом из них, если мы индустриализированы, и почти ни в одном из них, если мы не индустриализированы.«До промышленной революции климат был опасен для всех людей. С тех пор мы неуклонно шли к «освоению климата». Сегодня от непогоды умирает меньше людей, чем когда-либо в истории. «Мы не берем безопасный климат и не делаем его опасным», — сказал Эпштейн. «Мы берем опасный климат и делаем его безопасным».

Стандарт невоздействия — это распространенный, но иррациональный предрассудок — иррациональный, потому что это неоязыческая вера в то, что земля на самом деле есть несотворенный Бог, и предрассудок, потому что он догматически утверждается теми, кто его исповедует, и принимается как должное общественностью. не подозревая, что находится в его тисках.Позиция по умолчанию в вопросах окружающей среды — «уважение» к планете. Это склоняет мнение сосредоточиться только на вреде ископаемого топлива и технологий, а не на их преимуществах. Суть всегда одна: люди должны свести к минимуму свое воздействие на природу.

Книга Алекса Эпштейна «

» — глоток свежего воздуха в этом загрязнённом общественном климате. Моральный довод в пользу ископаемого топлива показывает, почему ископаемое топливо полезно для процветания человечества в целом и для бедняков в частности. Эпштейн — настоящий друг Земли — земли, населенной и улучшенной людьми.

Джерри Вайнбергер — заслуженный профессор политологии Мичиганского государственного университета.

City Journal — это публикация Манхэттенского института политических исследований (MI), ведущего аналитического центра свободного рынка. Вы заинтересованы в поддержке журнала? Как некоммерческая организация 501(c)(3), пожертвования в поддержку MI и City Journal полностью не облагаются налогом в соответствии с законом (EIN № 13-2912529).ПОЖЕРТВОВАТЬ

Двенадцать современных заблуждений, которые должны быть вызов

Мир полон неоспоримых заблуждений и конформизма, маскирующегося под глубокомыслие. Пора внести ясность, утверждает Фред Холлидей

При определении ошибки существуют две великие модели по обе стороны современности. Первая — это часть 39 «Нового органона» Фрэнсиса Бэкона (1620 г.) с четырьмя категориями идолов: идолы пещеры (отдельных людей), племени (человеческая природа), рынка (общение людей друг с другом) и театр (философская догма).Второй — книга Фрэнсиса Уина «Как мумбо-джамбо завоевала мир: краткая история современных заблуждений» (2004).

Некоторые ошибки являются продуктом неоспоримой, рутины, условности. Некоторые из них новые — продукты моды, новизны и даже глобализации. У каждого свой выбор, рожденный профессией, личностью, местом. Список может быть длинным, но, подобно Христу и его ученикам, 12 кажется удобной цифрой, одновременно обширной и компактной.Вот один из предлагаемых списков на 2007 год в порядке возрастания:

.

Число 12: поведение человека можно предсказать

Во имя якобы «научного» критерия знания ученых ругают за то, что они не предсказали конец холодной войны, подъем ислама, 11 сентября и многое другое. Однако многие естественные науки — сейсмология, эволюционная биология — тоже не могут точно предсказать.Сами человеческие дела, даже если оставить в стороне вопрос о человеческих намерениях и воле, допускают слишком много переменных для такого расчета. Мы никогда не сможем с уверенностью предсказать исход спортивного состязания, количество революций, продолжительность страсти или продолжительность жизни человека.

Номер 11: мир ускоряется

Этот излюбленный троп теоретиков глобализации смешивает ускорение в некоторых областях, таких как передача знаний, с тем фактом, что большие области человеческой жизни продолжают требовать того же времени, что и раньше: зачать и родить ребенка, научиться язык, взрослеть, переваривать пищу, получать удовольствие от шутки, читать стихотворение.Чтобы перелететь из Лондона в Нью-Йорк, нужно столько же времени, сколько и 40 лет назад, чтобы сварить яйцо или опубликовать книгу. Некоторые действия, такие как поездка по крупным западным городам, проезд в аэропорту или смерть, могут занять гораздо больше времени.

Номер 10: нам не нужна история

В последние десятилетия большие области интеллектуальной и академической жизни — политическая мысль и анализ, экономика, философия — отказались от интереса к истории.Тем не менее остается верным, что те, кто игнорирует историю, повторяют ее; как убедительно показала переработка непризнанных помещений времен холодной войны администрацией Буша в Ираке.

Номер девять: мы живем в «постфеминистскую» эпоху

Смысл этого утверждения, предположительно аналогичного таким терминам, как «постиндустриальный», состоит в том, что нам больше не нужен феминизм — в политике, юриспруденции, повседневной жизни — потому что основные цели этого движения, сформулированные в 1970-х и 1980-х годов, были достигнуты. Во всех отношениях это ложное утверждение: ярлык «постфеминистский» служит не для регистрации достижения целей реформирования, а для делегитимации самих этих целей.

Номер восемь: рынки — это «естественное» явление, позволяющее эффективно распределять ресурсы и предпочтения

Рынки не являются «естественными», а являются продуктом определенных обществ, систем ценностей и моделей отношения государства к экономике.Они не являются эффективными распределителями благ, поскольку игнорируют большую область человеческой деятельности и потребностей, не покрываемых денежными величинами, — от образования и обеспечения общественных работ до человеческого счастья и самореализации. В любом случае чистый рынок — это фантазия; примеры двух наиболее продаваемых товаров в современном мире, нефти и наркотиков, показывают, как политические, социальные и картельные факторы перевешивают и искажают работу спроса и предложения.

Номер семь: религии снова должно быть позволено, если она не поощряется, играть роль в политической и общественной жизни

От евангелистов Соединенных Штатов до последователей пап Иоанна Павла II и Бенедикта XVI и до исламистов Ближнего Востока утверждение о пользе религии является одним из величайших и слишком мало оспариваемых обманов нашей время.На протяжении веков те, кто стремился к свободе и демократии, будь то в Европе или на Ближнем Востоке, боролись за то, чтобы уменьшить влияние религии на общественную жизнь. Секуляризм не может гарантировать свободу, но, вопреки притязаниям традиции и суеверий, а также использованию религии в современной политической жизни, от Калифорнии до Кувейта, он является важным оплотом.

Номер шесть: в современном мире нам не нужны утопии

Мечтательность, стремление к лучшему миру и его воображение – необходимая часть человеческого бытия.

Номер пять: мы должны приветствовать распространение английского языка как мирового языка

Очевидно, что наличие одного общего функционального языка в торговле, управлении воздушным движением и т. д. имеет практическую пользу, но фактическое господство английского языка в современном мире сопровождается приливом культурного высокомерия, которое само по себе унизительно: принижение и пренебрежение других языков и культур по всему миру, общее сочетание англосаксонского политического и социального высокомерия и интровертный коллапс интереса самих англоязычных стран к другим народам и языкам; в общем, триумф банальности над разнообразием.Один небольшой, но универсальный пример: навязывание персоналу отелей по всему миру, при всем его удивительном разнообразии номенклатуры, именных бейджей, обозначающих владельца как «Майк», «Джонни» и «Стив».

Номер четыре: мир разделен на несравненные моральные блоки или цивилизации

Эта точка зрения была удачно названа (Эрнестом Геллнером) «либерализмом для либералов, каннибализмом для каннибалов». Но набор общих ценностей действительно разделяет весь мир: от демократии и прав человека до защиты национального суверенитета и веры в преимущества экономического развития. Насаждение этих ценностей оспаривается во всех странах, но не сами ценности. Большинство государств мира, независимо от их культурного или религиозного характера, подписали универсальные декларации Организации Объединенных Наций о правах человека, начиная со Всеобщей декларации 1948 года.

Номер три: диаспоры играют законную роль в национальной и международной политике

Представление об особом понимании проблем своей родины или об особом морально-политическом статусе эмигрантских или диаспоральных сообществ по отношению к ним совершенно необоснованно.Эмигрантские этнические общности почти всегда играют негативную, отсталую, одновременно истеричную и обструктивную роль в разрешении конфликтов стран своего происхождения: армяне и турки, евреи и арабы, различные течения ирландцев являются яркими примерами на межэтническом фронте, как находятся в изгнании в США в связи с решением проблем Кубы или выработкой политики в отношении Ирана. Английские эмигранты менее известны такой политической ролью, хотя их приступы коллективного опьянения и конформистский геттообразный образ жизни за границей мало способствуют укреплению репутации их родной страны.

Номер два: «они» понимают только силу

Это было направляющей иллюзией гегемонистского и колониального мышления на протяжении нескольких столетий. Угнетенные народы не приемлют навязывания решений силой: они бунтуют. Именно угнетатели, в конце концов, должны принять вердикт силы, как это сделали европейские империи в Латинской Америке, Африке и Азии и как сегодня это делают Соединенные Штаты в Ираке.За гордыней «выполненной миссии» в мае 2003 года последовал позор.

Номер один: мировые проблемы народонаселения и распространения СПИДа можно решить без использования презервативов

Это не только самая опасная, но и самая преступная ошибка современного мира. Миллионы людей пострадают и умрут преждевременной и унизительной смертью в результате политики, проводимой в этом отношении через ООН и связанные с ней программы помощи и общественного здравоохранения.Действительно, нет необходимости спрашивать, где первые массовые убийцы 21 века; мы уже знаем, кроме того, их адреса: Латеранский дворец, Ватикан, Рим и Пенсильвания-авеню, 1600, Вашингтон, округ Колумбия. Своевременный арест и предъявление обвинения спасли бы много жизней.

Фред Холлидей — специалист по ближневосточным делам и профессор международных отношений в Лондонской школе экономики. Он является автором ряда книг, в том числе «Ближний Восток в международных отношениях: власть, политика и идеология» (2005 г.) и совсем недавно «100 мифов о Ближнем Востоке» (2005 г.).

Эта статья была впервые опубликована в независимом онлайн-журнале www. opendemocracy.net, в который Холлидей регулярно вносит свой вклад

Кумиры разума

Томас Харпер один великих забытых нео-схоластических писателей девятнадцатого века. Я обсуждал его замечательную маленькую книгу Непорочное зачатие в блоге. много много лет назад.Он особенно отличался необычайно строгой и тщательной трактовкой абстрактных тем в метафизики, в таких работах, как массивный трехтомник «Метафизика школы ». Харпер иногда прерывает продолжительное упражнение в абстрактном рассуждения с нетехнической стороны, как он делает в ходе обсуждения метафизику истины в томе I. Он там предлагает (на стр. 461-466) комментарий к «идолам разума» Фрэнсиса Бэкона. что сейчас даже более актуально, чем во времена Харпера.

Кумиры разум — это четыре постоянных источника ошибок, которые, по мнению Бэкона, путь интеллектуального прогресса. Он обсуждает их в The New Organon и называет их идолами племени , идолов пещеры , идолов рынка и идолов театра . Идолы племени — это предубеждения, возникающие в результате от ограничений человеческой природы, таких как наша склонность быть одураченными внешний вид вещей.идолы пещеры являются предубеждениями, проистекающими из темперамента, опыта, образование и т. д. Кумиры рынка являются предубеждениями, происходящими из привычных способов описания и концептуализации вещи, которые мы выбираем из нашего социального контекста. Кумиры театра — это предубеждения, происходящие из неисследованных философские предположения. Харпер подробно останавливается на каждом из них, особенно на втором и третьем, освещая способы.

Идолы племени и театра

Это несколько ирония в том, что такой нереконструированный схоласт, как Харпер, должен лечить Бэкона. сочувственно, учитывая, что схоластика времен Бэкона была одной из целей Бэкона. Но тогда это Типично для хорошего схоласта искать любую истину, которую можно найти точки зрения, и общие положения Бэкона хорошо воспринимаются, даже если можно не согласиться с его применением их к некоторым конкретным случаям.

Как я обсуждалось в более ранний пост, в своей разработке идолов племени, Бэкон и его ранние современные преемники восприняли то, что схоластик обязан рассматривать как чрезмерно скептический взгляд на избавление от перцептивного опыта. Но Харпер не обсуждает этот вопрос.В своей трактовке ошибок, вытекающих из из пределов человеческой природы, он вместо этого подчеркивает аристотелевскую тему что, хотя человеческий разум может прийти к познанию универсальной природы, он должен (в отличие от ангельских разумов, которые совершенно отделены от материи) абстрагировать их от частностей, известных через органы чувств. Это открывает двери для всех видов интеллектуальные ошибки, которые могут возникнуть в результате неполноты и примеси ошибок, к которым склонно перцептивное знание (даже если аристотелевец не согласен с ранними современными сторонниками первичных и вторичных отличие качества о конкретных способах в котором восприятие может привести нас к ошибке).

В его Обращаясь к идолам театра, Харпер выделяет идеализм и материализм как две главные философские ошибки, к которым мыслители XIX в. века были склонны. Естественно, ваш пробег может варьироваться, но Харпер (как и ваш покорный слуга) смотрит на вещи с Аристотелевско-схоластическая точка зрения. И с этой точки зрения, как указывает Харпер, идеализм имеет тенденцию чрезмерно подчеркивают абстрактное и спекулятивное, а материализм имеет тенденцию преувеличение конкретного и практичного. Метафизические следствия каждой тенденции, конечно, таковы, что идеализм вбирает в себя всю реальность, а материализм тащит всю реальность вниз в материю.

я бы утверждать, что постмодернизм и сциентизм в их различных обличьях современные наследники двух тенденций, которые идентифицирует Харпер, и дегенеративные наследники при этом. Постмодернистские взгляды по существу впитать всю реальность в случайные культурные и языковые продукты человеческого разума, а именно — далеко от, скажем, Абсолютного Духа Гегеля. И научность современных известных ученых и новых атеистов типов, как я писал в этом блоге на протяжении многих лет, с философской точки зрения мелко, что это делает даже материализм Маркса выглядит изощренным по сравнению с ним.

В любом случае, Харпер не говорит больше об идолах племени и идолах театра – которые являются, соответственно, наиболее конкретными и наиболее абстрактными источниками ошибка. Его внимание сосредоточено на двух других, середина, идолы.

Идолы пещеры

Идолов которые отражают индивидуальный темперамент и формирование, Харпер выделяет два из них. особый интерес.Первое, что он маркирует с чудесным старомодным и забытым термином «видимость». Зрительный тип личности — это кто-то чрезмерно впечатлен идеей, потому что она оригинальна, смела или парадоксальна, даже если он полусырой в лучшем случае. Такой человек интеллектуально ленив и поверхностен, не желает исследовать идею критически и строго и рассмотреть, как его, возможно, потребуется уточнить или даже сталкивается с серьезными трудностями. То причудливая идея вместо этого становится линзой, через которую все рассматривается.Как пишет Харпер, такие люди «не владеют их идея; идея овладевает ими» (стр. 462). Харпер говорит, что мыслитель «видящего» типа неизбежно интересен, но также небезопасно в качестве ориентира.

Когда один рассматривает модные нынче утверждения о том, что существуют десятки «гендеры», что полиция должна быть «лишена финансирования», что «белое превосходство» скрывается под каждой кроватью и за каждым углом, и другие безрассудные идеи загораются доказательств или аргументов, но выдвинутых с максимальным догматизмом и острой нетерпимостью, видно, что «зримость» в последние годы достигла пандемического пропорции.

Другой идол пещеры, обсуждаемый Харпером, представляет собой крайнюю противоположность тому видимости. Это связано с личностью тип, который погружен в мелочи, бесконечно каталогизируя множество конкретных факты, но не желают подняться до объединяющего систематического взгляда на целое. Те, кто знаком с историей философии в прошлом столетии или около того признают «видимость» профессиональным опасности континентальной философии (которая является конечным источником многих плохие идеи, связанные с движением «Критическая социальная справедливость»).И узнают неспособность подняться над мелочами, чтобы быть профессиональным риском аналитической философии.

(Это, из конечно, упрощение. Континентальная философия является источником многих глубоких идей о отдельные явления, внимательно наблюдаемые, например, Гуссерль о восприятии и Мерло-Понти на воплощении. И аналитический философы могут быть виновны в зрительности, философский натурализм некритически предполагается, поскольку многие из них являются ярким примером. Но тогда я не говорю, что все континентальные или аналитические философы на самом деле виновны в грехах вопрос.Дело в том, чтобы просто отметить ошибки, которым подвержен каждый подход, если не соблюдать осторожность.)

Идолы рынка

Это исходники заблуждения, происходящего из-за того, как идеи распространяются в обществе площадь, о которой Харпер может сказать больше всего. Он выделяет не менее семи различных разновидностей. Первую он называет «пассивностью мысли». что является тенденцией рассматривать средства массовой информации (газеты, брошюры и т.п.) примеры, которые он имел в виду) в качестве потребительских товаров, которые можно выбрать для служат поставщиками своего запаса информации и диапазона возможных мнения.Если использовать современный термин для обозначения того, что Харпер имеет в виду, что потребитель, по сути, «отдает» свое мышление и тем самым становится жертвой любой софистики или пристрастности, определяющих содержанием своего любимого источника идей. Современная актуальность очевидна. Гораздо большее разнообразие сегодня типов средств массовой информации и рост социальные сети сделали это еще проще, чем во времена Harper’s для людей ограничивать себя эхо-камерами (или даже подкамерами внутри эхокамеры) либо левого, либо правого толка.

Второй источником ошибок является то, что Харпер называет «критическим характером». Вот такой менталитет рефлексивно враждебно относится к наследию прошлого. Как отмечает Харпер, такое мышление заразила западную мысль с момента возникновения философии раннего Нового времени, и она проникли в нашу культуру гораздо глубже за почти полтора столетия после того, как он написал. Это видно по марксистскому и Фуко «герменевтика подозрения» в неустанном восхвалении массовой культуры бунтаря и новатора, в идиотских лозунгах вроде «думай иначе» и в рефлекторная тенденция отвергать традиционные моральные установки как простой «фанатизм» или в противном случае считать их виновными, пока их невиновность не будет доказана.(Правильное отношение, как у всякого аристотелевца знает теоретик естественного права и консерватор Берка, состоит в том, чтобы предположить, что они невиновен, пока его вина не доказана. Уведомление что, вопреки распространенной карикатуре, из 90 205, а не из 90 206 следует, что они никогда не виновны. Проблема связана с тем, где бремя доказательство лжи.)

Третий современный идол рынка, идентифицированный Харпером, — это то, что он называет «нереальность мысли». Что у него есть в ум есть отношение, которое превращает интеллектуальную жизнь в своего рода умственный онанизм, где над чем-то ломают голову просто ради этого, а не ради ради познания реальности.Так как Харпер пишет, как и мыслители с таким мышлением, «по их мнению, вся ценность находится в поиск ; не в открытии » (с. 464). Это повторяется в глупом современном слоган «Важен путь, а не пункт назначения». На самом деле, конечно, поиск или путешествие буквально бессмысленно без пункта назначения. И, как отмечает Харпер, этот менталитет имеет тенденцию закрывать глаза на реальность или по крайней мере познаваемость, истины. (Я предполагает, что преобладание такого отношения к жизни разума является одной из многих несоответствий, к которым приводит современное пренебрежение конечной причинностью. вел нас.Ибо интеллект имеет естественной целью не меньше, чем другие наши способности, и это именно достижение истины.)

Четвертый и сопутствующим источником ошибок является пренебрежение тем, что Харпер называет «ответственностью мысли». Вот он и думает о презумпция того, что каждый морально свободен выражать любые взгляды, которые он хочет, независимо от того, насколько плохо продумано и потенциально опасно для общество. Это отношение требовательности право на самовыражение без признания обязанностей, которые сопровождают права – в данном случае обязанность тщательно продумывать последствия и отстаивание своих мнений до их выражения.

Обратите внимание, что проблема здесь отличается от вопроса о том, как расширить юридическое право выражать взгляды должны быть. Естественно, идея наложения ограничений на это право поднимает проблемы, которых я не обращаюсь сюда. Дело в том, что даже кто-то, кто выступает за почти неограниченный закон Право на свободу слова должно видеть реальность проблемы, с которой сталкивается Харпер. обращая внимание на. Бесплатно выражение, не заботясь о качестве того, что выражается имеет не больше смысла, чем отдавать предпочтение еде, не заботясь о качество съеденной пищи. Обмен идей, как потребление пищи, имеет телеологию , которая определяет его правильное использование.

Пятый идол рынка — это «литературная продажность». Здесь Харпер имеет в виду склонность писателей и мыслителей руководствуясь соображениями коммерческой выгоды или личного преимущества, а не бескорыстное стремление к истине. Этот это, конечно, просто старомодная софистика, которая может стать проблемой в любого общества и для любых политических убеждений. Но Платон, это то, к чему особенно склонны демократии.

Шестой из идолы, подпадающие под эту категорию, говорит Харпер, — это «отвращение… [к] абстрактное и сложное». Это отношение человека, который считает себя практичным и приземленным и который не хватает терпения для того, что он считает мелкой ерундой метафизики. Теперь несколько примеров плохое мышление, которое я цитировал до сих пор, было левым. Но Харпер отмечает, что в наше время обывательское отвращение к абстрактным и трудным рассуждениям проистекает отчасти из материализм, порожденный нашей преданностью торговле и коммерции» (с. 465). Следовательно, у него есть то, что сегодня было бы широко считается «правым» происхождением, и люди сильно тянутся к бизнесу и зарабатывание денег действительно часто не имеют достаточного интереса или оценки для абстрактные философские вопросы.

Седьмой и последним идолом рынка является то, что Харпер называет «пренебрежение моральными ценностями». подготовка.» В частности, это неспособность подчинить аппетит разуму, чтобы последний не стал слуга бывшего. Это возможно, самое важное открытие Харпера, хотя — или, скорее, я должен сказать, именно потому, что это тот, к которому современные читатели обязаны быть самый устойчивый.От Платона и Аристотеля до Августина и Аквинского, древние и средневековые мыслители знали, что чрезмерная любовь удовольствие разъедает рациональность. Они согласились бы с суждением Харпера о том, что «для человеку, который является рабом своих страстей, быть истинным философом» (стр. 465).

Что даже малейшее несогласие со все более обширной программой сексуального революцию теперь обычно встречают не беспристрастной аргументацией, а вместо этого с резкими доносами и угрозами, только подтверждает это.И это не только крайнее сексуальное извращение, которое затуманил коллективный разум нашего общества. От расширение легализации наркотиков, к безостановочному поглощению в разного рода развлечения, к имбецильному феномену «гурманов», наша культура теперь полностью «чувствует» Смысл Питирима Сорокина. Следовательно, обширный ряды интеллектуальной жизни были выстроены в служат своего рода апологетикой порока, измышлением все более нелепых рационализации потакания беспорядочной страсти.

Самый низкий аппетитов теперь как бы фетишным сапогом на шее интеллекта. Как пророчествовал Харпер: «Когда око понимание затуманено пленкой неправильных желаний; тогда ложь философии больше всего надеются на победу» (стр. 466).

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.