Википедия николай гумилев: HTTP status 503 — server temp down, временная недоступность

Содержание

Николай Гумилев: храбрый флегматик, авантюрист и чудак

В день рождения Николая Гумилева рассказываем о том, как Первая мировая война стала для поэта самым важным периодом, за что его обожали сослуживцы и что ему нравилось больше: стрелять или сочинять.

Доброволец

Николай Гумилев не писал патриотических воззваний и патетических стихов, но, в отличие от многих русских литераторов, в первые дни после начала мобилизации записался добровольцем. Едва попав на войну, поэт немедленно объявил ее своим лучшим приключением, хотя не прошло и года, как он вернулся из путешествия по Африке.

«В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни <…> Почти каждый день быть под выстрелами, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок, направленных на тебя, — я думаю, такое наслажденье испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка»,

— рассказывал он в письме другу-филологу Михаилу Лозинскому.

На войне он провел два с половиной года: с августа 1914 по март 1917 года. Весной Гумилев попросил перевода на Салоникский фронт и перебрался в Русский экспедиционный корпус в Париже. Офицеры и простые солдаты ценили Гумилева как спокойного и храброго воина, отмечали его озорной нрав и жажду риска. Сам он никогда не забывал об опыте, полученном на фронте.

Гумилев и поэты

Гумилев знал, что отправится на фронт, как только почуял надвигающуюся войну. По крайней мере, еще за несколько дней до ее начала он говорил пианистке Вере Алперс, которой увлекся на отдыхе в Териоки (ныне Зеленогорск), что поедет воевать, а она будет молиться за него.

После объявления Австро-Венгрией войны Сербии жители Петербурга вышли на манифестации. Они собирались у дипломатических представительств Австро-Венгрии и Германии и выступали против империалистских действий этих держав. «Манифестировал с Городецким», — напишет об этих днях в письме Ахматовой Гумилев. Поэт присутствовал и при разгроме петербуржцами германского посольства.

Объявили всеобщую мобилизацию, и взвился магический вихрь, как перед последним часом: город преобразился, получив другое имя. Война стала главной темой трамвайных разговоров, передовиц газет и салонов. Переменились и люди, патриотический пыл охватил тех, от кого это можно было меньше всего ожидать. Александр Блок провожает записавшуюся в сестры милосердия супругу на фронт и начинает «Стихи о России». Акмеистский журнал «Аполлон» осенью выходит с редакционным воззванием к читателям: «Грозные настали дни. Дух Божий проносится над нивою жизни и будит совесть каждого. Да успокоится же совесть Ваша сознанием исполненного долга. Помогите братьям, сражающимся за Вас». Автор самого декадентского романа начала века «Мелкий бес» Федор Сологуб сочиняет гимн с рефреном «Да славится Россия! Великая страна! Да здравствует Россия! Да славится она!». Военно-патриотическими стихами отметились Осип Мандельштам, Игорь Северянин, Георгий Иванов, Рюрик Ивнев, Борис Садовской и другие.

Гумилев к этому бряцанию не присоединился. Вместо певца войны он стал ее делателем. Уже в августе отправился вольноопределяющимся в армию, и в середине месяца его зачислили в 1-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского полка. Гумилев стал одним из немногих русских литераторов, отправившихся на фронт добровольцем.

Николай Гумилев в Париже, 1907 год. Источник: Википедия

Гумилев и солдаты

Вольноопределяющийся непрофессиональный вояка — в кавалерии отношение к таким было суровым. Вспоминает один из сослуживцев Гумилева Н. Добрышин: «Они жили вместе с солдатами, питались из общего котла, спали на соломе и часто вповалку на земле». У Гумилева была возможность выбрать полк с условиями покомфортнее, но он сознательно ею не воспользовался. «Своей невзрачной внешностью Гумилев резко выделялся среди наших стройных рослых унтер-офицеров. Позже я убедился, что он был исключительно мужественным и решительным человеком с некоторой, впрочем, склонностью к авантюризму», — говорит Добрышин.

Ю. В. Янишевский, другой вольноопределяющийся, вспоминал, что Гумилев был отличным стрелком, одним из двух лучших в учебном лагере. Ночами поэт любил рассказывать про свои африканские экспедиции: «Был он очень хороший рассказчик, и слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень интересно. И особенно мне — у нас обоих была любовь к природе и скитаниям». По словам Янишевского, Гумилев был «на редкость спокойного характера, почти флегматик, спокойно храбрый».

«Повиноваться мне не трудно, особенно при таком милом ближайшем начальстве, как у меня. Я познакомился со всеми офицерами своего эскадрона и часто бываю у них. Ça me pose parmi les soldats (это меня выделяет среди солдат. — Прим. ред.), хотя они и так относятся ко мне хорошо и уважительно. Если бы только почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой», — писал своей супруге Анне Ахматовой в первый год войны Гумилев. Дробышевский писал, что и он и многие вояки считали Гумилева прежде всего офицером и удивлялись, почему он не участвовал в Гражданской войне. В боевых действиях на фронтах войны он действительно не был, но в Советской России казался партизаном, чудаком и фрондером, ходил как шаман в оленьей дохе, несуразной шапке, которую снимал, едва завидя вдалеке церковный купол и истово крестился.

Умер он, по легенде, как воин. «Здесь нет поэта Гумилева, здесь офицер Гумилев», — якобы отозвался он на перекличке в застенках ЧК накануне своего расстрела.

Гумилев и Юнгер

Пока Гумилев скакал в уланском эскадроне по территории Восточной Пруссии и Польши, на Западном фронте в армии противника шел в атаку другой авантюрист и поэт, плененный мечтой об Африке, — Эрнст Юнгер.

Юнгер тоже был поэтом: в межвоенное время и в юности он писал экспрессионистские стихи, а тяготение к фрагментарной, дневниковой форме и зарисовкам, выписанным исключительным стилем, делает его прозу, по словам критика Виктора Топорова, соприродной поэзии. «Проза Юнгера обладает гипнотическим характером: воля писателя подчиняет себе читательскую, в то же время цементируя слова во фразы, фразы — в абзацы и так далее. Конечно, это не стихотворения в прозе, но нечто качественно соприродное поэзии, и переводить Юнгера следует как поэзию», — писал Топоров.

Юнгер, как и Гумилев, отличился в боях смелостью, граничащей с фатализмом. Гумилев удостоился двух Георгиевских крестов за храбрость, проявленную в бою, Юнгер получил Железный крест, Рыцарский крест Гогенцоллернов и высочайшую награду, пожалованную самим кайзером, — орден «За мужество».

Лейтенант Эрнст Юнгер с орденом. Источник: DLA Marbach / dla-marbach.de

Обоим — и Юнгеру, и Гумилеву — было близко ощущение войны как неземного действия, жуткой и завораживающей мистерии при странном чувстве собственной неуязвимости. «Не тревожьтесь, не получая от меня некоторое время писем, убить меня не убьют (ты ведь знаешь, что поэты — пророки)», — писал Гумилев Ахматовой. При этом оба вели себя под пулями как подростки, отбросившие приключенческий роман, чтобы совершить вылазку в соседний огород за яблоками.

Характерно, что во время заданий, где они должны были подобраться к расположению противника, оба вспоминали образы из подростковой литературы о Диком Западе: Юнгер — из Карла Мая, Гумилев — из Майн Рида и Густава Эмара.

Близость опасности и неминуемость риска усиливают поэтическое чувство, позволяют открыть себя миру и застать его в невиданной доселе красоте.

«Вечером я взял из угла свою трость и пошел по узким полевым тропинкам, извивавшимся по холмистому ландшафту. Изуродованные поля были покрыты цветами, пахнувшими жарко и дико. Изредка по дороге попадались отдельные деревья, под которыми, надо думать, любили отдыхать селяне. Покрытые белым, розовым и темно-красным цветом, они походили на волшебные видения, затерявшиеся в одиночестве. Война осветила этот ландшафт героическим и грустным светом, не нарушив его очарования; цветущее изобилие казалось еще более одурманивающим и ослепительным, чем всегда» — таких наблюдений у Юнгера на страницах книги «В стальных грозах» едва ли не столько же, сколько описаний боевых действий.

В «Записках кавалериста» Гумилева поэтические наброски, многие из которых похожи на черновики образов для будущих стихотворений, соседствуют с описаниями солдатского быта и военных маневров:

«Иногда мы оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на бесчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей, похожий на развернутый свиток Каббалы. Потом я начинал различать, как на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в непонятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях. Наконец явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю. Ведь тогда она сразу обратится в безобразный кусок матово-белого льда и помчится вне всяких орбит, заражая своим ужасом другие миры».

Считается, что Юнгер — один из тех, кто стоял у истоков фашизма и если не прямо, то косвенно поддерживал восхождение национал-социализма. Действительно, он участвовал в объединениях ветеранов Первой мировой, скептически относился к подъему коммунистического движения в межвоенной Германии, а «В стальных грозах» выдержала множество переизданий и была в числе любимых у Адольфа Гитлера.

Последнее создало его автору крепкий иммунитет, выстоявший даже после июльского заговора генералов Вермахта против фюрера, в котором были замешаны близкие друзья Юнгера.

Провозвестником фашизма называли и Гумилева. На страницах советского журнала «На литературном посту» автор Валерий Ермилов в статье 1927 года «О поэзии войны», посвященной творчеству шесть лет как казненного поэта, писал: «Поучительнейшие выводы из этого изучения (творчества Гумилева. — Прим. ред.) может сделать социолог, публицист, любой вдумчивый читатель, интересующийся процессом роста и консолидации идеологии фашизма. „Как конквистадор в панцире железном, / Я вышел в путь и весело иду…“ — писал о себе Гумилев. И в самом деле, как подлинному конквистадору, ему было безразлично, под каким знаменем бороться. Его увлекал самый процесс борьбы, романтика войны, — больше того: романтика проливающейся крови влекла к себе Гумилева».

Гумилев и война

Поэт в письмах Лозинскому и Ахматовой сравнивал войну со своим африканским путешествием. «Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущеньями», — писал он жене.

Одним из последних его свидетельств с войны стало письмо революционерке Ларисе Рейснер: «Но в первый же день после приезда я очутился в окопах, стрелял в немцев из пулемета, они стреляли в меня, и так прошло две недели. Из окопов писать может только графоман, настолько там все не напоминает окопа: стульев нет, с потолка течет, на столе сидит несколько огромных крыс, которые сердито ворчат, если к ним подходишь. И я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал себе Ваше лицо, смотрящее на меня с небес».

За два с половиной года военной службы Гумилев несколько раз приезжал в Петроград. Один из первых визитов поэта с фронта вспоминает писатель Александр Кондратьев в письме Борису Садовскому: «В Петербурге побывал Гумилев. Его видели на вернисаже в рубашке, порванной австрийским штыком и запачканной кровью (нарочно не зашитой и не вымытой)».

Анна Ахматова и Николай Гумилев с сыном Львом. Царское село, 1915 год. Источник: cultureru.com

Как на самом деле относился Гумилев к своему участию в войне, установить трудно. Оно у него колебалось от представления о боях как о торжественном и мистическом деле до рядовой, мужской работы. Вот как он описывал это в письме Михаилу Лозинскому:

«В жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю менее всего, с досадной настойчивостью муссируют все, что есть лучшего в Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку <…> Все это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе». Очарованная поэтом Вера Алперс вспоминала в своем дневнике его слова о том, что «надо самому творить свою жизнь, и что тогда она станет чудесной». Война для Гумилева, безусловно, относится к категории чудесного, которое он творил с неизбывным озорством. Судьба воина его пленяла не меньше, чем судьба поэта, которым он оставался, по собственному признанию, и в битве. Его понимание войны было далеко от толстовского народничества, Гумилев полагал, что ход войны направляют завоеватели, к которым относил и себя.

Даже в расцвете своего поэтического мастерства поэт не оставлял воинских амбиций. Так, по воспоминаниям поэтессы Ирины Одоевцевой, он предрекал вторую войну с Германией: «Я, конечно, приму в ней участье, непременно пойду воевать. Сколько бы вы меня ни удерживали, пойду. Снова надену военную форму, крякну и сяду на коня, только меня и видели. И на этот раз мы побьем немцев! Побьем и раздавим!»

Рекомендуем книги

Вера Неведомская{101} Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой

Вера Неведомская{101}

Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой

Судьба свела меня с Гумилевым в 1910 году. Вернувшись в июле из заграницы в наше имение «Подобино» — в Бежецком уезде Тверской губ. , — я узнала, что у нас появились новые соседи. Мать Н. С. Гумилева получила в наследство небольшое имение «Слепнево», в 6 верстах от нашей усадьбы{102}. Слепнево, собственно, не было барским имением, это была скорее дача, выделенная из «Борискова», имения Кузьминых-Караваевых. Мой муж уже побывал в Слепневе несколько раз, получил от Гумилева его недавно вышедший сборник «Жемчуга» и был уже захвачен обаянием гумилевской поэзии.

Я как сейчас помню мое первое впечатление от встречи с Гумилевым и Ахматовой в их Слепневе. На веранду, где мы пили чай, Гумилев вошел из сада; на голове — феска лимонного цвета, на ногах — лиловые носки и сандалии и к этому русская рубашка. Впоследствии я поняла, что Гумилев вообще любил гротеск и в жизни, и в костюме. У него было очень необычное лицо: не то Би-Ба-Бо, не то Пьеро, не то монгол, а глаза и волосы светлые. Умные, пристальные глаза слегка косят. При этом подчеркнуто-церемонные манеры, а глаза и рот слегка усмехаются; чувствуется, что ему хочется созорничать и подшутить над его добрыми тетушками, над этим чаепитием с вареньем, с разговорами о погоде, об уборке хлебов и т.  п.

У Ахматовой строгое лицо послушницы из староверческого скита. Все черты слишком острые, чтобы назвать лицо красивым. Серые глаза без улыбки. Ей могло быть тогда 21–22 года. За столом она молчала, и сразу почувствовалось, что в семье мужа она чужая. В этой патриархальной семье и сам Николай Степанович, и его жена были как белые вороны. Мать огорчалась тем, что сын не хотел служить ни в гвардии, ни по дипломатической части, а стал поэтом, пропадает в Африке и жену привел какую-то чудную: тоже пишет стихи, все молчит, ходит то в темном ситцевом платье вроде сарафана, то в экстравагантных парижских туалетах (тогда носили узкие юбки с разрезом). Конечно, успех «Жемчугов» и «Четок» произвел в семье впечатление, однако отчужденность все же так и оставалась. Сама Ахматова так вспоминает об этом периоде своего «тверского уединенья»:

Но всё мне памятна до боли

Тверская скудная земля.

Журавль у ветхого колодца,

Над ним, как кипень, облака,

В полях скрипучие воротца,

И запах хлеба, и тоска.

И те неяркие просторы,

Где даже голос ветра слаб,

И осуждающие взоры

Спокойных, загорелых баб.

После чая мы, молодежь, пошли в конюшню смотреть лошадей, потом к старому пруду, заросшему тиной. Выйдя из дома, Николай Степанович сразу оживился, рассказывал об Африке, куда он мечтал снова поехать. Потом он и Ахматова читали свои стихи. Оба читали очень просто, без всякой декламации и напевности, которые в то время были в моде. Расставаясь, мы сговорились, что Гумилевы приедут к нам на другой же день.

Наше Подобино было совсем не похоже на Слепнево. Это было подлинное «дворянское гнездо» — старый барский дом с ампирными колоннами, громадный запущенный парк, овеянный романтикой прошлого, верховые лошади и полная свобода. Там не было гнета «старших»: мой муж в 24 года распоряжался имением самостоятельно. Были тетушки, приезжавшие на лето, но они сидели по своим комнатам и не вмешивались в нашу жизнь.

Здесь Гумилев мог развернуться, дать волю своей фантазии. Его стихи и личное обаяние совсем околдовали нас, и ему удалось внести элемент сказочности в нашу жизнь. Он постоянно выдумывал какую-нибудь затею, игру, в которой мы все становились действующими лицами. И в конце концов мы стали видеться почти ежедневно.

Началось с игры в «цирк». В Слепневе с верховыми лошадьми дело обстояло плохо: выездных лошадей не было, и Николай Степанович должен был вести длинные дипломатические переговоры с приказчиком, чтобы получить под верх пару полурабочих лошадей. У нас же в Подобине, кроме наших с мужем двух верховых лошадей, всегда имелось еще несколько молодых лошадей, которые предоставлялись гостям. Лошади, правда, были еще мало объезженные, но никто этим не смущался. Николай Степанович ездить верхом, собственно говоря, не умел, но у него было полное отсутствие страха. Он садился на любую лошадь, становился на седло и проделывал самые головоломные упражнения. Высота барьера его никогда не останавливала, и он не раз падал вместе с лошадью.

В цирковую программу входили также танцы на канате, хождение колесом и т.  д. Ахматова выступала как «женщина-змея»; гибкость у нее была удивительная — она легко закладывала ногу за шею, касалась затылком пяток, сохраняя при всем этом строгое лицо послушницы. Сам Гумилев, как директор цирка, выступал в прадедушкином фраке и цилиндре, извлеченных из сундука на чердаке. Помню, раз мы заехали кавалькадой человек в десять в соседний уезд, где нас не знали. Дело было в Петровки, в сенокос. Крестьяне обступили нас и стали расспрашивать — кто мы такие? Гумилев не задумываясь ответил, что мы бродячий цирк{103} и едем на ярмарку в соседний уездный город давать представление. Крестьяне попросили нас показать наше искусство, и мы проделали перед ними всю нашу «программу». Публика пришла в восторг и кто-то начал собирать медяки в нашу пользу. Тут мы смутились и поспешно исчезли.

В дальнейшем постоянным нашим занятием была своеобразная игра, изобретенная Гумилевым: каждый из нас изображал какой-то определенный образ или тип — «Великая Интриганка», «Дон Кихот», «Любопытный» (он имел право подслушивать, перехватывать письма и т.  п.), «Сплетник», «Человек, говорящий всем правду в глаза» и так далее.

При этом назначенная роль вовсе не соответствовала подлинному характеру данного лица — «актера», скорее наоборот, она прямо противоречила его природным свойствам. Каждый должен был проводить свою роль в повседневной жизни. Забавно было видеть, как каждый из нас постепенно входил в свою роль и перевоплощался. Наша жизнь как бы приобрела новое измерение. Иногда создавались очень острые положения; но сознание, что все это лишь шутка, игра, останавливало назревавшие конфликты. Старшее поколение смотрело на все это с сомнением и только качало головой. Нам говорили: «В наше время были приличные игры: фанты, горелки, шарады… А у вас — это что же такое? Прямо умопомрачение какое-то!»

Но влияние Гумилева было неизмеримо сильнее тетушкиных поучений. В значительной мере нас увлекала именно известная рискованность игры. В романтической обстановке старых дворянских усадеб, при поездках верхом при луне и т. п., конечно, были увлечения, более или менее явные, и игра могла привести к столкновениям. В характере Гумилева была черта, заставлявшая его искать и создавать рискованные положения, хотя бы лишь психологически. Помимо этого у него было влечение к опасности чисто физической. В беззаботной атмосфере нашей деревенской жизни эта тяга к опасности находила удовлетворение только в головоломном конском спорте. Позднее она потянула его на войну. Гумилев поступил добровольцем в Лейб-Гвардии Уланский полк. Не было опасной разведки, в которую он бы не вызвался. Для него война была тоже игрой — веселой игрой, где ставкой была жизнь. При большевиках он с увлечением составлял заговор среди матросов. Арестованный, он спокойно заявил себя монархистом и непримиримым противником большевизма. Несомненно, что и на расстрел он вышел совершенно спокойно — это входило в правила игры.

Но я забегаю вперед… Мне вспоминается осень 1911 года. В конце августа начались осенние дожди и прекратили наше кочевание по округе{104}. Кому-то явилась мысль о домашнем театре. Мы все забрались в нашу старую библиотеку, где «последней новинкой» было одно из первых изданий Пушкина (там было тоже издание Вольтера, которое можно было читать только в лупу). Все уселись с ногами на диваны, и Николай Степанович стал сочинять пьесу. Называлась она «Любовь-отравительница»; место действия — Испания; эпоха — XIII век. Желания у нас, актеров, были очень пестры: один настаивал, чтобы были введены персонажи итальянской «Комедиа дель Арте» — Коломбина, Пьеро, Арлекин и т. д.; другой непременно хотел, чтобы был кардинал, третий требовал яда и смертей, еще кто-то просил для себя роли привидения. И Николай Степанович, шутя, тут же при нас создал пьесу в стихах. Текст пьесы остался в России. В свое время мы все знали его наизусть, но за 40 с лишним лет стихи стерлись из памяти, кроме немногих отдельных строчек. Вот краткое содержание этой пьесы:

Раненый рыцарь, возвращаясь из похода против мавров, попадает в провинциальный монастырь. Монашки ухаживают за ним, и он увлекается послушницей, сестрой Марией. Игуменья узнает об этом и возмущена. Влюбленные удручены; но судьба посылает им помощь в лице кардинала, дяди рыцаря. Возвращаясь из Рима от папы, кардинал по дороге узнает, что его племянник лежит в монастыре раненый, и заезжает навестить его. Кардинал светский и элегантный и ему сразу ясна ситуация. Он отзывает игуменью в сторону и между ними происходит очаровательная сцена: кардинал в певучей латинской речи внушает игуменье снисходительность к увлечениям молодежи. Провинциальная игуменья слаба в латыни; она робеет, путается в словах и от конфуза на все соглашается. Фокус Гумилева был в том, что весь разговор был только музыкальной имитацией латыни: отдельные латинские слова и латиноподобные звуки сплетались в стихах, а содержание разговора передавалось только жестами и мимикой.

Казалось бы, все улажено; но судьба создает новое препятствие. В свое время отец рыцаря был убит кем-то неизвестным, и рыцарь связан клятвой мести. Неожиданно появляется друг рыцаря и сообщает, что какая-то старая цыганка, умирая, открыла тайну: отец рыцаря был убит отцом сестры Марии. Долг мести препятствует браку. Все мрачны, и соответственно этому сцена темнеет, сверкает молния, гремит гром и начинается ливень. Стук в монастырские ворота, и жалобные голоса просят приюта на ночь. Это труппа странствующих комедиантов, промокших до нитки. Они отряхиваются, осматриваются и очень быстро уясняют положение дела. Коломбина выступает в защиту любви:

Христос велел любить!

Игуменья: Как сестры и как братья!

Коломбина: По всячески и, верно, без изъятья!

Обращаясь к рыцарю, комедианты поют:

Милый дон, что за сон?

Ты ведь юн и влюблен!

Брачного платья мягкий шелк

Забыть поможет тяжкий долг…

Рыцарь колеблется. Кардинал, любитель театра, просит комедиантов показать свое искусство. Коломбина быстро распределяет роли:

Ты будь Агамемнон, ты — Гектор, ты — Парис,

Еленой буду я, а это вот нектар… —

(показывает на бутылочку с лекарством). И в течение нескольких минут они разыгрывают «Прекрасную Елену». Мрачное настроение рассеяно, и дело идет к свадьбе. Но тут появляется тень убитого отца и грозит рыцарю проклятием, если он, забыв святой долг мести, соединится с дочерью убийцы. На этот раз положение безысходное: рыцарь в отчаянии закалывается, а сестра Мария принимает яд.

Вся пьеса была шаржирована до гротеска. Николай Степанович режиссировал, упорно добиваясь ложно-классической дикции, преувеличенных жестов и мимики. Его воодушевление и причудливая фантазия подчиняли нас полностью, и мы покорно воспроизводили те образы, которые он нам внушал. Все фигуры этой пьесы схематичны, как и образы стихов и поэм Гумилева. Ведь и живых людей, с которыми он сталкивался, Н. С. схематизировал и заострял, применяясь к типу собеседника, к его «коньку», ведя разговор так, что человек становился рельефным; при этом «стилизуемый объект» даже не замечал, что Н. С. его все время «стилизует».

Между многочисленными тетушками, приезжавшими на лето в нашу усадьбу, была очаровательная тетя Пофинька.

Ей было тогда 86 лет. В молодости у нее был какой-то бурный роман, в результате которого она не вышла замуж и законсервировалась, как маленькая, сухенькая мумия. На плечах всегда кружевная мантилька, на руках митенки, на голове кружевная косынка и поверх нее — даже в комнате — шляпа, чтобы свет не слепил глаза. Нам было известно, что тетя Пофинька в течение 50 лет вела дневник на французском языке. Мы все — члены семьи и наши гости — фигурировали в этом дневнике, и Гумилеву страшно хотелось узнать, как мы все отражаемся в мозгу тети Пофиньки. Он повел регулярную осаду на старушку, гулял с ней по аллеям, держал шерсть, которую она сматывала в клубок, наводил ее на воспоминания молодости. Не прошло и недели, как он стал ее фаворитом и приглашался в комнату тети Пофиньки слушать выдержки из заветного дневника. Кончился этот флирт весьма забавно: в одной беседе тетя Пофинька ополчилась на гигантские шаги, которыми мы тогда увлекались, но которые по ее мнению были «неприличны». Для убедительности она рассказала ряд случаев — поломанные ноги, расшибленные головы — все якобы на гигантских шагах. Николай Степанович слушал очень внимательно и наконец серьезно и задумчиво произнес: «Теперь я понимаю, почему в Тверской губернии так мало помещиков: оказывается, 50 % их погибло на гигантских шагах!» Этой иронии тетя Пофинька никогда не простила Н. С., и дневник ее закрылся для него навсегда.

Была и другая тетушка — тетя Соня Неведомская, для своих 76 лет очень еще живая и восприимчивая. Сначала она возмущалась современной поэзией. Потом — нет-нет да вдруг и попросит: «Пожалуйста, душка, прочти мне… как это: „Как будто не все пересчитаны звезды, как будто весь мир не открыт до конца…“» Под конец нашей жизни в Подобине, т. е. накануне мировой войны, тетя Соня уже знала наизусть многие стихи Гумилева и полюбила их.

С 1910 по 1914 год мы каждое лето проводили в Подобине и постоянно виделись с Гумилевым. С Н. С. у нас сложились в то время очень дружеские отношения. Помню осень, если не ошибаюсь, 1912 года. Мы все вместе уезжаем вечерним поездом на зиму в Петербург. На вокзале Гумилев шутя импровизирует:

Грустно мне, что август мокрый

Наших коней расседлал,

Занавешивает окна,

Запирает сеновал.

И садятся в поезд сонный,

Смутно чувствуя покой,

Кто мечтательно-влюбленный,

Кто с разбитой головой.

И к Тебе, великий Боже,

Я с одной мольбой приду:

Сделай так, чтоб было то же

Здесь и в будущем году.

Это один из многих экспромтов на домашние темы, которым Н. С. не придавал никакого значения и никогда не помещал в печати.

Ахматова — в противоположность Гумилеву — всегда была замкнутой и всюду чужой. В Слепневе, в семье мужа, ей было душно, скучно и неприветливо. Но и в Подобине, среди нас, она присутствовала только внешне. Оживлялась она только тогда, когда речь заходила о стихах. Гумилев, который вообще был неспособен к зависти, ставил стихи Ахматовой в музыкальном отношении выше своих. Я случайно запомнила одно стихотворение Ахматовой, которое, насколько я знаю, не было напечатано:

Угадаешь ты ее не сразу,

Жуткую и темную заразу,

Ту, что люди нежно называют,

От которой люди умирают.

Первый признак — странное веселье,

Словно ты пила хмельное зелье.

А потом печаль, печаль такая,

Что нельзя вздохнуть, изнемогая.

Только третий признак настоящий:

Если сердце замирает слаще

И мерцают в темном взоре свечи.

Это значит — вечер новой встречи.

Ночью ты предчувствием томима:

Над собой увидишь серафима,

А лицо его тебе знакомо…

И накинет душная истома

На тебя атласный черный полог.

Будет сон твой тяжек и недолог…

А наутро встанешь с новою загадкой,

Но уже не ясной и не сладкой,

И омоешь пыточною кровью

То, что люди назвали любовью.

Зимой мы с Гумилевыми встречались редко. Они жили у матери Николая Степановича в Царском Селе; ей принадлежала там большая дача со старым садом и оранжереей. Помню один званый вечер у них. Собрались поэты: элегантный Блок, Михаил Кузмин с подведенными глазами; Клюев — подстриженный в скобку и заметно дичившийся; граф Комаровский, незадолго перед тем вышедший из клиники душевнобольных (Гумилев считал его очень талантливым). Кто-то читал свои стихи. Но было в настроении что-то напряженное, и сам Гумилев казался связанным.

Несколько раз встречали мы Гумилевых в «Бродячей Собаке»{105}, где собирались поэты, художники и все, кто тянулся к художественной богеме. Там с Гумилевым заметно считались и прислушивались к его мнению; однако я думаю, что близкой дружбы у него не было ни с кем. Ближе других ему был, пожалуй, Блок{106}. Как-то раз у нас с Н. С. зашла речь о пророческом элементе в творчестве Блока. Н. С. сказал:

«Ну что ж, если над нами висит катастрофа, надо принять ее смело и просто. У меня лично никакого гнетущего чувства нет, я рад принять все, что мне будет послано роком».

Надо сказать, что в 1910–1912 годах ни у кого из нас никакого ясного ощущения надвигавшихся потрясений не было. Те предвестники бури, которые ощущались Блоком, имели скорее характер каких-то мистических флюидов, носившихся в воздухе. Гумилев говорил как-то о неминуемом столкновении белой расы с цветными. Ему представлялся в будущем упадок белой расы, тонувшей в материализме, и, как возмездие за это, восстание желтой и черной рас. Эти мысли были скорей порядка умственных выводов, а не предчувствий, но, помню, он сказал мне однажды:

«Я вижу иногда очень ясно картины и события вне круга нашей теперешней жизни; они относятся к каким-то давно прошедшим эпохам, и для меня дух этих старых времен гораздо ближе того, чем живет современный европеец. В нашем современном мире я чувствую себя гостем».

По-видимому, это как раз те самые переживания, которые Гумилев передал в стихотворной форме:

Я верно болен — на? сердце туман.

Мне скучно все: и люди, и рассказы.

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.

Мой предок был татарин косоглазый

Или свирепый гунн. Я веяньем заразы,

Через века дошедшей, обуян.

Я жду, томлюсь — и отступают стены…

Вот океан весь в клочьях белой пены.

Закатным солнцем залитый гранит

И город с голубыми куполами,

С цветущими жасминными садами…

Мы дрались там… Ах да, я был убит.

Это стихотворение совсем не случайно для Гумилева — он много раз возвращался к этой теме{107}. И это было не позерство, это было очень искренно. Может быть — предчувствие?

Как врет Википедия! — АПотапов Обо всем интересном понемногу — LiveJournal

О том, что Википедия привирает это известно давно, но я хочу рассказать, как именно это делают авторы этого сайта. Статья о Владимире Нарбуте. https://ru.wikipedia.org/wiki/Нарбут,_Владимир_Иванович
Читаем «В октябре 1912 г., чтобы избежать суда за скандальный сборник «Аллилуиа», при содействии Н. Гумилёва присоединился к пятимесячной этнографической экспедиции в Сомали и Абиссинию.» И никаких сносок откуда это взяли авторы. По этому заявлению становится понятно, что Нарбут и Гумилев были друзьями, или, по крайней мере, Гумилев симпотизировал Нарбуту. В чем? Господин Нарбут «Печататься начал в 1908 году (очерк «Соловецкий монастырь» в петербургском журнале «Бог — помочь!»), в декабре того же года опубликовал первые стихи (журнал «Светлый луч»). » Это из той же статьи. То есть первоначально издавать его стишки стали православные издания и только они. Затем Нарбут вдруг решил стать «потрясателем основ» и напечатал сборник «Аллилуиа» старославянским шрифтом, но с матерными нецензурными словами. Такой вот богоборец — революционер. Не напоминает ли осподин Нарбут советских попов — растриг 1920х, которые голые плясали в алтаре закрытых церквей?
Именно нецензурные выражения стали причиной преследования Нарбута в Российской империи. После чего он уехал в Абиссинию. Но какое отношение имел к этому Гумилев? Специально для непрофессионалов обьясню, история должна быть основана на исторических документах, к которым относятся и воспоминания современников. Если этого нет, то такая история написана путем фантазирования. Какие документы мы имеем, чтобы прояснить этот момент. Георгий Иванов вспоминает как Николай Гумилев был удивлен тем, что В. Нарбут ездил в Абиссинию. Он даже устроил ему допрос.
«— Как же я тебя экзаменовать буду, — задумался Гумилев. — Языков
ты не знаешь, ничем не интересуешься… Хорошо — что такое «текели»?
— Треть рома, треть коньяку, содовая и лимон, — быстро ответил
Нарбут. — Только я пил без лимона.
— А… — Гумилев сказал еще какое-то туземное слово.
— Жареный поросенок.
— Не поросенок, а вообще свинина. Ну, ладно, скажи мне теперь, если ты
пойдешь в Джибутти от вокзала направо, что будет?
, — Сад.
— Верно. А за садом?
— Каланча.
— Не каланча, а остатки древней башни. А если повернуть еще направо,
за башню, за угол?
Рябое, безбровое лицо Нарбута расплылось в масляную улыбку:
— При дамах неудобно…
— Не врет, — хлопнул его по плечу Гумилев. — Был в Джибутти.
Удостоверяю.» Георгий Иванов. Петербургские ночи.
Как видим, по воспоминаниям Г. Иванова никакого отношения к поездке Нарбута в Абиссинию не имел. Сам Нарбут в очерке Нарбут Владимир. Рождественская ночь в Абиссинии (Из путевых впечатлений). // Варшавский дневник. 1913. 27 декабря (9 января). С. 2. ничего не вспоминает об участии Гумилева. Откуда же поцы из Википедии взяли этот утверждение. Оказывается это мнение авторитетных биографов В. Нарбута.
««Нарбут бросает университет, Петербург и с коротким заездом домой уезжает в октябре 1912 г . в Абиссинию (очевидно, по совету бывавшего там Н . Гумилева » (Чертков Л. Н . Судьба Владимира Нарбута. // Нарбут Владимир. Избранные стихи. Paris, 1983. С. 9). « В окт. 1912 Н ., чтобы избежать суда за изд. сб. «Аллилуйя», при содействии Гумилева принял участие в этногр. экспедиции в Сомали и Абиссинию » (Тименчик Р. Д. . // Русские писатели. 1800—1917. Биографический словарь. Т. 4. М., 1999.»
Имели право биографы сделать предположение? Конечно. Но надо указывать, что это не факт, а чья-то фантазия. Но поцам из Википедии этого не понять.

Николай Гумилев: храбрый флегматик, авантюрист и чудак | Bookmate Journal

15 апреля — день рождения Николая Гумилева. По этому случаю мы рассказываем о том, как Первая мировая война стала для поэта самым важным периодом, за что его обожали сослуживцы и что ему нравилось больше: стрелять или сочинять.

Николай Степанович Гумилев. Париж, 1906 год. Скан с негатива Максимилиана Волошина. Источник: Википедия

Николай Степанович Гумилев. Париж, 1906 год. Скан с негатива Максимилиана Волошина. Источник: Википедия

Доброволец

Николай Гумилев не писал патриотических воззваний и патетических стихов, но, в отличие от многих русских литераторов, в первые дни после начала мобилизации записался добровольцем. Едва попав на войну, поэт немедленно объявил ее своим лучшим приключением, хотя не прошло и года, как он вернулся из путешествия по Африке.

«В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни <…> Почти каждый день быть под выстрелами, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок, направленных на тебя, — я думаю, такое наслажденье испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка»,

— рассказывал он в письме другу-филологу Михаилу Лозинскому.

На войне он провел два с половиной года: с августа 1914 по март 1917 года. Весной Гумилев попросил перевода на Салоникский фронт и перебрался в Русский экспедиционный корпус в Париже. Офицеры и простые солдаты ценили Гумилева как спокойного и храброго воина, отмечали его озорной нрав и жажду риска. Сам он никогда не забывал об опыте, полученном на фронте.

Гумилев и поэты

Гумилев знал, что отправится на фронт, как только почуял надвигающуюся войну. По крайней мере, еще за несколько дней до ее начала он говорил пианистке Вере Алперс, которой увлекся на отдыхе в Териоки (ныне Зеленогорск), что поедет воевать, а она будет молиться за него.

После объявления Австро-Венгрией войны Сербии жители Петербурга вышли на манифестации. Они собирались у дипломатических представительств Австро-Венгрии и Германии и выступали против империалистских действий этих держав. «Манифестировал с Городецким», — напишет об этих днях в письме Ахматовой Гумилев. Поэт присутствовал и при разгроме петербуржцами германского посольства.

Объявили всеобщую мобилизацию, и взвился магический вихрь, как перед последним часом: город преобразился, получив другое имя. Война стала главной темой трамвайных разговоров, передовиц газет и салонов. Переменились и люди, патриотический пыл охватил тех, от кого это можно было меньше всего ожидать. Александр Блок провожает записавшуюся в сестры милосердия супругу на фронт и начинает «Стихи о России». Акмеистский журнал «Аполлон» осенью выходит с редакционным воззванием к читателям: «Грозные настали дни. Дух Божий проносится над нивою жизни и будит совесть каждого. Да успокоится же совесть Ваша сознанием исполненного долга. Помогите братьям, сражающимся за Вас». Автор самого декадентского романа начала века «Мелкий бес» Федор Сологуб сочиняет гимн с рефреном «Да славится Россия! Великая страна! Да здравствует Россия! Да славится она!». Военно-патриотическими стихами отметились Осип Мандельштам, Игорь Северянин, Георгий Иванов, Рюрик Ивнев, Борис Садовской и другие.

Гумилев к этому бряцанию не присоединился. Вместо певца войны он стал ее делателем. Уже в августе отправился вольноопределяющимся в армию, и в середине месяца его зачислили в 1-й маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского полка. Гумилев стал одним из немногих русских литераторов, отправившихся на фронт добровольцем.

Николай Гумилев в Париже, 1907 год. Источник: Википедия

Николай Гумилев в Париже, 1907 год. Источник: Википедия

Гумилев и солдаты

Вольноопределяющийся непрофессиональный вояка — в кавалерии отношение к таким было суровым. Вспоминает один из сослуживцев Гумилева Н. Добрышин: «Они жили вместе с солдатами, питались из общего котла, спали на соломе и часто вповалку на земле». У Гумилева была возможность выбрать полк с условиями покомфортнее, но он сознательно ею не воспользовался. «Своей невзрачной внешностью Гумилев резко выделялся среди наших стройных рослых унтер-офицеров. Позже я убедился, что он был исключительно мужественным и решительным человеком с некоторой, впрочем, склонностью к авантюризму», — говорит Добрышин.

Ю. В. Янишевский, другой вольноопределяющийся, вспоминал, что Гумилев был отличным стрелком, одним из двух лучших в учебном лагере. Ночами поэт любил рассказывать про свои африканские экспедиции: «Был он очень хороший рассказчик, и слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень интересно. И особенно мне — у нас обоих была любовь к природе и скитаниям». По словам Янишевского, Гумилев был «на редкость спокойного характера, почти флегматик, спокойно храбрый».

«Повиноваться мне не трудно, особенно при таком милом ближайшем начальстве, как у меня. Я познакомился со всеми офицерами своего эскадрона и часто бываю у них. Ça me pose parmi les soldats (это меня выделяет среди солдат. — Прим. ред.), хотя они и так относятся ко мне хорошо и уважительно. Если бы только почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой», — писал своей супруге Анне Ахматовой в первый год войны Гумилев. Дробышевский писал, что и он и многие вояки считали Гумилева прежде всего офицером и удивлялись, почему он не участвовал в Гражданской войне. В боевых действиях на фронтах войны он действительно не был, но в Советской России казался партизаном, чудаком и фрондером, ходил как шаман в оленьей дохе, несуразной шапке, которую снимал, едва завидя вдалеке церковный купол и истово крестился. Умер он, по легенде, как воин. «Здесь нет поэта Гумилева, здесь офицер Гумилев», — якобы отозвался он на перекличке в застенках ЧК накануне своего расстрела.

Гумилев и Юнгер

Пока Гумилев скакал в уланском эскадроне по территории Восточной Пруссии и Польши, на Западном фронте в армии противника шел в атаку другой авантюрист и поэт, плененный мечтой об Африке, — Эрнст Юнгер.

Юнгер тоже был поэтом: в межвоенное время и в юности он писал экспрессионистские стихи, а тяготение к фрагментарной, дневниковой форме и зарисовкам, выписанным исключительным стилем, делает его прозу, по словам критика Виктора Топорова, соприродной поэзии. «Проза Юнгера обладает гипнотическим характером: воля писателя подчиняет себе читательскую, в то же время цементируя слова во фразы, фразы — в абзацы и так далее. Конечно, это не стихотворения в прозе, но нечто качественно соприродное поэзии, и переводить Юнгера следует как поэзию», — писал Топоров.

Юнгер, как и Гумилев, отличился в боях смелостью, граничащей с фатализмом. Гумилев удостоился двух Георгиевских крестов за храбрость, проявленную в бою, Юнгер получил Железный крест, Рыцарский крест Гогенцоллернов и высочайшую награду, пожалованную самим кайзером, — орден «За мужество».

Лейтенант Эрнст Юнгер с орденом. Источник: DLA Marbach / dla-marbach.de

Лейтенант Эрнст Юнгер с орденом. Источник: DLA Marbach / dla-marbach.de

Обоим — и Юнгеру, и Гумилеву — было близко ощущение войны как неземного действия, жуткой и завораживающей мистерии при странном чувстве собственной неуязвимости. «Не тревожьтесь, не получая от меня некоторое время писем, убить меня не убьют (ты ведь знаешь, что поэты — пророки)», — писал Гумилев Ахматовой. При этом оба вели себя под пулями как подростки, отбросившие приключенческий роман, чтобы совершить вылазку в соседний огород за яблоками.

Характерно, что во время заданий, где они должны были подобраться к расположению противника, оба вспоминали образы из подростковой литературы о Диком Западе: Юнгер — из Карла Мая, Гумилев — из Майн Рида и Густава Эмара.

Близость опасности и неминуемость риска усиливают поэтическое чувство, позволяют открыть себя миру и застать его в невиданной доселе красоте.

«Вечером я взял из угла свою трость и пошел по узким полевым тропинкам, извивавшимся по холмистому ландшафту. Изуродованные поля были покрыты цветами, пахнувшими жарко и дико. Изредка по дороге попадались отдельные деревья, под которыми, надо думать, любили отдыхать селяне. Покрытые белым, розовым и темно-красным цветом, они походили на волшебные видения, затерявшиеся в одиночестве. Война осветила этот ландшафт героическим и грустным светом, не нарушив его очарования; цветущее изобилие казалось еще более одурманивающим и ослепительным, чем всегда» — таких наблюдений у Юнгера на страницах книги «В стальных грозах» едва ли не столько же, сколько описаний боевых действий.

В «Записках кавалериста» Гумилева поэтические наброски, многие из которых похожи на черновики образов для будущих стихотворений, соседствуют с описаниями солдатского быта и военных маневров:

«Иногда мы оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на бесчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей, похожий на развернутый свиток Каббалы. Потом я начинал различать, как на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в непонятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях. Наконец явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю. Ведь тогда она сразу обратится в безобразный кусок матово-белого льда и помчится вне всяких орбит, заражая своим ужасом другие миры».

Считается, что Юнгер — один из тех, кто стоял у истоков фашизма и если не прямо, то косвенно поддерживал восхождение национал-социализма. Действительно, он участвовал в объединениях ветеранов Первой мировой, скептически относился к подъему коммунистического движения в межвоенной Германии, а «В стальных грозах» выдержала множество переизданий и была в числе любимых у Адольфа Гитлера. Последнее создало его автору крепкий иммунитет, выстоявший даже после июльского заговора генералов Вермахта против фюрера, в котором были замешаны близкие друзья Юнгера.

Провозвестником фашизма называли и Гумилева. На страницах советского журнала «На литературном посту» автор Валерий Ермилов в статье 1927 года «О поэзии войны», посвященной творчеству шесть лет как казненного поэта, писал: «Поучительнейшие выводы из этого изучения (творчества Гумилева. — Прим. ред.) может сделать социолог, публицист, любой вдумчивый читатель, интересующийся процессом роста и консолидации идеологии фашизма. „Как конквистадор в панцире железном, / Я вышел в путь и весело иду…“ — писал о себе Гумилев. И в самом деле, как подлинному конквистадору, ему было безразлично, под каким знаменем бороться. Его увлекал самый процесс борьбы, романтика войны, — больше того: романтика проливающейся крови влекла к себе Гумилева».

Гумилев и война

Поэт в письмах Лозинскому и Ахматовой сравнивал войну со своим африканским путешествием. «Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущеньями», — писал он жене.

Одним из последних его свидетельств с войны стало письмо революционерке Ларисе Рейснер: «Но в первый же день после приезда я очутился в окопах, стрелял в немцев из пулемета, они стреляли в меня, и так прошло две недели. Из окопов писать может только графоман, настолько там все не напоминает окопа: стульев нет, с потолка течет, на столе сидит несколько огромных крыс, которые сердито ворчат, если к ним подходишь. И я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал себе Ваше лицо, смотрящее на меня с небес».

За два с половиной года военной службы Гумилев несколько раз приезжал в Петроград. Один из первых визитов поэта с фронта вспоминает писатель Александр Кондратьев в письме Борису Садовскому: «В Петербурге побывал Гумилев. Его видели на вернисаже в рубашке, порванной австрийским штыком и запачканной кровью (нарочно не зашитой и не вымытой)».

Анна Ахматова и Николай Гумилев с сыном Львом. Царское село, 1915 год. Источник: cultureru.com

Анна Ахматова и Николай Гумилев с сыном Львом. Царское село, 1915 год. Источник: cultureru.com

Как на самом деле относился Гумилев к своему участию в войне, установить трудно. Оно у него колебалось от представления о боях как о торжественном и мистическом деле до рядовой, мужской работы. Вот как он описывал это в письме Михаилу Лозинскому:

«В жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю менее всего, с досадной настойчивостью муссируют все, что есть лучшего в Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку <…> Все это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе». Очарованная поэтом Вера Алперс вспоминала в своем дневнике его слова о том, что «надо самому творить свою жизнь, и что тогда она станет чудесной». Война для Гумилева, безусловно, относится к категории чудесного, которое он творил с неизбывным озорством. Судьба воина его пленяла не меньше, чем судьба поэта, которым он оставался, по собственному признанию, и в битве. Его понимание войны было далеко от толстовского народничества, Гумилев полагал, что ход войны направляют завоеватели, к которым относил и себя.

Даже в расцвете своего поэтического мастерства поэт не оставлял воинских амбиций. Так, по воспоминаниям поэтессы Ирины Одоевцевой, он предрекал вторую войну с Германией: «Я, конечно, приму в ней участье, непременно пойду воевать. Сколько бы вы меня ни удерживали, пойду. Снова надену военную форму, крякну и сяду на коня, только меня и видели. И на этот раз мы побьем немцев! Побьем и раздавим!»

Рекомендуем книги

Биография Николая Гумилева и избранные стихи, опубликованные как в прижизненных сборниках поэта
Николай Гумилев — Где небом кончилась земля: биография, стихи, воспоминания

Поэтичные воспоминания Гумилева о Первой мировой войне
Николай Гумилев — Записки кавалериста

Исследование удивительных судеб двух выдающихся русских поэтов — от брака до развода
Ольга Черненькова — Воин и дева. Мир Николая Гумилева и Анны Ахматовой

История, которую Гумилев скорее всего рассказывал по ночам офицерам
Николай Гумилев — Африканская охота

Ставьте лайк публикации и подписывайтесь на наш канал, если вам понравился материал

Лариса Рейснер. Красивое и безобразное лицо революции — Российская газета

Ее любили близкие, дальние, даже самые далекие. В Москве, Берлине, Кабуле. О кончине ее скорбели Троцкий, Бухарин, Киров, и, представьте, Мандельштам, Ахматова и Пастернак. А через два года могила ее на Ваганькове была утеряна. Сровнялась с землей.

Хотя в ней покоилась ни много ни мало Мадонна революции.

«Товарищ Лариса».

Две сестры

— Лариса Рейснер? — переспросила меня седая красавица. — Лариса — моя кузина, — и, удивляясь моему удивлению, повторила: — Да, да, старшая сестра.

Это было в 1970 году. Я пришел к писательнице Екатерине Михайловне Шереметьевой по какому-то газетному делу. Потом взлетал к ней на 6-й этаж довольно часто. Встречи стоили того.

— Не поверите, я буквально молилась на нее, — говорила о двоюродной сестре. — А потом все в нашей семье отвернулись от нее. Мы слишком много узнали. Не самого, как бы это сказать, достойного…

Аттестат зрелости золотой медалистки Петербургской частной женской гимназии Ларисы Рейснер. 1912 год.

Факты она и впрямь приводила ужасные. Кровь, предательство, ложь. Я был оглушен. Ведь только что вышла книга воспоминаний о Рейснер, которую проглотил с упоением. Героиня Гражданской войны, прототип «Оптимистической трагедии» Вишневского, очаровательная поэтесса, в которую были влюблены и Гумилев, и Есенин, аристократка, с головой ушедшая в революцию, наконец — пламенная публицистка не только объехавшая всю страну с удостоверением «Известий», но и нелегально, под чужим именем, побывавшая на баррикадах восставшего Гамбурга. Ведь все это было!

С родителями.

А еще были легенды, да какие!

Писали, что она, флаг-секретарь Волжской флотилии, переодевшись простой бабой, подняла восстание против белых где-то под Казанью. Что с самим Троцким, кого ныне прямо зовут ее любовником, открывала в Свияжске памятник Иуде Искариоту — «первому революционеру». И, что совсем уж фантастика, на коне въехала на какую-то партконференцию…

Да, страшные рассказы Шереметьевой оглушили меня. Понадобились годы, да что говорить — десятилетия, чтобы понять: все было как должно было быть. И я, отягощенный историческими знаниями, пишу о Мадонне революции, потому что по-прежнему восхищаюсь ей.

На катке. Начало XX века.

Ах, каток!

Каток «Монплезир» заливали 100 лет назад на месте нынешней станции метро «Чкаловская». Лариса так полюбит коньки, что даже за месяц до смерти будет бегать на них. В Москве, в декабре 1925 года, ее встретит коллега из «Известий»: «Она шла, мягко кутаясь в доху из посеребренного меха. В руке перезванивали коньки. «Чудесный сегодня день, — крикнула ему. И обернулась: — А замечательно жить на свете…»

Ах, каток, каток! Кто из нас не влюблялся на нем? Лиловые сумерки, луна пополам с прожектором, оркестр, выдувающий вальс «На сопках Маньчжурии», фигурки на льду на «норвежках», «снегурочках», каких-то изогнутых «нурмисах». «Восьмерки», «кораблики», «волчки». И знаменитый, «царственный», по словам Ларисы, «голландский шаг». Она каталась в белом свитере и потому была заметна, была — как в прицеле десятков, сотен мужских глаз. «И начался полет, — пышно напишет про себя, — с прерывистым и чистым дыханием, с телом лебедя, с быстротой юноши. Поэт крепко держал и нес по воздуху тело молодого и бесплотного духа…»

Поэт — это Володя Злобин, студент, влюбившийся в нее. Он назовет ее «чудом непостижимым». А она, когда он провожал ее после «снежной оргии», как-то сказала: «Знаете, у вас профиль Данте. Я буду звать вас Алигьери. Послушайте, Алигьери, давайте издавать журнал…»

Речь шла о журнале «Рудин», 16-страничных тетрадках, в которых однако стали печататься и Мандельштам, и Александр Грин, и Алексей Чапыгин. Журнал был боевой, воевал против войны 14-го года, «кусал» ее сторонников — Бальмонта, Леонида Андреева, Городецкого, Чуковского, даже Плеханова. Блок скажет потом в дневнике, что журнальчик был «до тошноты плюющийся злобой, грязный, но острый». А Лара про первый номер напишет: «Журнал привезли из типографии завернутым, как новорожденного, и торжественно развернули на столе. Грин в невероятно высоком и чистом воротничке, грел возле печки свое веселое и безобразное лицо». Тогда-то Злобин и сделал ей предложение.

Кони и трепетная лань

«Глупее дня в моей жизни не было», — вспоминал Злобин. Подстригся, купил цветы и поперся к ней. Лариса вышла не сразу, а, появившись, села на кончик стула. «Я вручил ей букет и сказал все, что в таких случаях полагается. Она посмотрела на меня безучастно: «Вот неожиданность! — И помолчав, вставая: — Нет. Я вас не люблю».

Известно, еще до этих событий, в 1915-м, ее позвал замуж только что возникший в Петрограде крестьянский парнишка Есенин. Позвал после вечера в Тенишевском училище, где он, еще в розовой косоворотке, «запузыривал» под тальянку забористые частушки, а Городецкий, Клюев, Ремизов, Блок, да весь зал и Лариса, конечно, бешено аплодировал ему. «Публика корчилась в коликах. Отовсюду несся утробный сплошной рев толпы: «Ж-жмм-ии… Жжж-арь! Наяривай!», — пишет поэт П. Карпов. А когда вышли на улицу, Есенин догнал Ларису и, на волне успеха, брякнул: «Я вас люблю, лапочка!.. Мы поженимся». Вот тут-то, пишет Карпов, она и хлестнула его по-петербургски: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». ..

Натан Альтман.

Известно также, что в том же 1915-м за ней стал ухаживать знаменитый уже Натан Альтман, художник. Более того, в отличие от рохли Есенина, Альтман как-то полез целовать ее, но она оттолкнула его: «Не надо». «Почему?» — наивно спросил наглец. И услышал: «Жду Лоэнгрина». Мыслите?! Того рыцаря Святой Чаши Грааля, из крестоносцев, который приплывет к ней на лебеде и спасет ее. Недаром она всю жизнь любила лебедей. Вера Инбер в посмертной статье о Ларисе, написав, что у каждого пишущего всегда найдется любимый образ, подчеркнет: «Такими любимцами у Ларисы являлись птицы, в частности лебеди, особенно лебеди…»

«Лебедем», но в погонах прапорщика, Лоэнгрином, но не спасителем, станет для нее Гумилев.

Гумилёв, Николай Степанович. Париж 1906 г. Скан с негатива Максимилиана Волошина Фото: Википедия

Гумилев

В 1919-м она скажет о нем сослуживцу по политотделу: «Черный гусар, ярый монархист», который хочет «все взять, овладеть каждой вещью, изнасиловать каждую женщину». А через год уже просто по-бабьи пожалуется Ахматовой, бывшей жене Гумилева, что «была невинна, что любила его», но он «очень нехорошо поступил — завез ее в какую-то гостиницу и там сделал с ней «всё»…

Да, это вам не Альтман! Не провинциал Есенин! С Гумилевым она встретилась в «Бродячей собаке», в дымном чаду питерского подвальчика поэтов и писателей. О, как «расцвечена» ныне эта любовь! Стихи, поэмы, книги посвящены ей. Чуть ли не три сопливых фильма сняты, где герои любят друг друга до конца, где он отнюдь не рвет с ней, а она не зовет его «уродом и мерзавцем» и где сусальные кадры, как и положено, тонут в розовой дымке под звуки наяривающего в небесах сводного симфонического оркестра Гостелерадио.

Что было в жизни, а не в кино? Гумилев приехал с фронта с первым Георгием на груди. «За конную разведку», — опускал глаза. Штафирки-поэты всплескивали руками, а глаза женщин в полутьме загорались дьявольской искрой. Сказочный вечер: свечи, сигары, звон бокалов, стихи, слегка попахивающие порохом. Могла ли Лариса, «ионический завиток», как назвал ее Мандельштам, не влюбиться в героя? «Он некрасив, — напишет потом в романе. — Узкий и длинный череп… неправильные пасмурные брови, глаза — несимметричные, с обворожительным пристальным взглядом». И добавит — глаза в упор смотрели на нее, незнакомку и «сладострастно сожалели» (ее стиль!), что она, вся такая «с непреклонным профилем», недосягаема для него.

Не думаю, что так думал и он. «Недосягаемых» для него, бродяги, воина, поэта попросту не было. И если бы не война, не редкие появления его в городе, эта «крепость» пала бы перед ним куда раньше.

Она стала звать его «Гафиз», по имени героя его прошлой пьесы, он ее — «Лери», так собирался назвать героиню в будущей своей пьесе «Гондле». В письмах с фронта писал ей: «Не забывайте меня… Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя… Вы прекрасны… У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые ноги и нет крыльев… Вы принцесса, превращенная в статую». Лариса смиренно отвечала: «Мне трудно Вас забывать. Закопаешь все по порядку, так что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или что-нибудь Ваше — и вдруг начинается все сначала». Потом письма станут нежнее: «Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения, но мне мало, мне хочется еще… Это оттого, что я Вас люблю. Ваш Гафиз». Он закончит «Гондлу» и посвятит ее Ларисе.

Надпись Ларисы Рейснер на конверте: «Если я умру, эти письма, не читая, отослать Н.С. Гумилеву».

Но одновременно посвятит ее и Ане Энгельгардт, и Оле Арбениной, с которыми у него уже новая любовь. А если я скажу, что не угасли еще «романы» нашего плейбоя с Татьяной Адамович, с дочерью Бенуа, с поэтессами Маргаритой Тумповской, Марией Левберг, и Ольгой Мочаловой… Когда он успевал, вырываясь с фронта, «выгуливать» их всех, непонятно. А ведь выгуливал! Только с Ларисой у него, если судить по стихам к ней, были и «блужданья ночью наугад… и Острова, и Летний сад…»

В апреле 1917-го встретились в последний раз. Писем ей уже не писал — слал открытки, в которых сначала превратился в «Н.Г.», потом в «Н. Гумилева» и, наконец, в «преданного Вам Н. Гумилева». Он рвался на Салоникский фронт, выбил командировку. В последней открытке из Швеции напишет ей, уже «Ларисе Михайловне», всего фразу, не фразу даже — совет: «Развлекайтесь, не занимайтесь политикой». Не послушалась. Их и разведут баррикады революции.

Театр заканчивался, на сцену истории «вступала» ее величество Кровь.

Через год Лариса, лебедь, лань, в шутливой анкете всерьез назовет себя «северным волком». Именно так, волком — не волчицей.

Третье предупреждение

В революцию Лариса кинулась очертя голову. Еще с февраля 1917 года пропадает на митингах в цирке «Модерн», в Народном доме, где слушает Ленина, Свердлова, Володарского. В сентябре — она секретарь у только что выпущенного из тюрьмы Луначарского, в октябре в «Новой жизни» Горького публикует первую статью о революции — о моряках линкора «Слава». Тогда же знакомится с Семеном Рошалем, вожаком «республики» Кронштадт, а через него — с Раскольниковым, который призывает гарнизон к вооруженному восстанию. С первых дней революции в Смольном, потом в Москве, в штабе флота, потом на Волге, где она уже — флаг-секретарь мужа, командующего красной Волжской флотилией Федора Раскольникова.

В Москве, в штабе флота, она кричит, это запомнил свидетель: «Мы расстреливаем и будем расстреливать контрреволюционеров! Британские подводные лодки атакуют наши эсминцы, на Волге начались военные действия. Гражданская война». На Волге, когда моряки, устроив ей проверку, посадили на катер-истребитель и поперли под пулеметно-кинжальную батарею белочехов, она, пишет другой свидетель, не дрогнула. Дрогнули сами моряки и, когда катер дал поворот к своим, Лариса, «баба», за которой они искоса наблюдали, крикнула: «Почему поворачиваете? Рано, надо еще вперед!»

То она вырвав с гвоздями забитую дверь кутузки, бежит из белого плена под Казанью, то ее в солдатской гимнастерке и клетчатой юбке, синей с голубым, да еще с огромными шпорами на ногах (вот это видок!), видят на коне во главе 30 революционных мадьяр — Троцкий только что назначил ее начальником штаба разведки. То, оккупировав бывшую царскую яхту «Межень», она, уже комиссар морского штаба, не только по-хозяйски входит в «покои бывшей императрицы», но, узнав, что царица вывела алмазом свое имя на стекле кают-компании, озорно зачеркивает его и своим кольцом «пишет свое имя». Наконец, на миноносце «Прыткий» на виду у противника уводит «баржу смерти» (432 заложника), а на эсминце «Карл Либкнехт» (на нем воевала уже против английских интервентов) читает матросам лекции: «Рабочий класс в русской литературе», «Песни революции и их история»…

За работой. Фото: РИА Новости

Красиво, ну, согласитесь?!

А ведь выбор у нее был. И было еще одно, последнее предупреждение, в марте 1918-го, когда Лариса, уже «хлебнув» революционного шторма, вдруг поняла: не она рушит прежнюю жизнь, а напротив, новая жизнь стремительно разрушает ее саму, и что немедленно надо решать: с кем, куда, зачем? Выбор поставил перед ней морской врач Андрей Боголюбский, которому предлагали стать комиссаром Балтфлота. Собравшись бежать из России, он написал ей: «Подумайте, молю, пощадите и себя, и многих, выбирайте один из 2-х единственных путей, обойдите мужественно эту зловещую, дьявольскую яму, из которой не выходят даже прекраснейшие». Звал «спасти себя, пока еще не поздно», звал, вроде бы, уехать с ним через Японию — в Сингапур, в Сиам. Она даже бегала в гавань провожать Андрея.

Через три года Лариса будет корить себя, что осталась, напишет, что, возможно, все в ее жизни пошло бы тогда иначе — «лучше и человечнее».

Лариса Рейснер и Федор Раскольников (крайний справа) в Кабуле. 1921 год.

Вечер прощания

Поэт Вс. Рождественский, поэт, друг, ее сокурсник по университету, человек из «прошлой» еще жизни в 1920-м вспоминал: «Я спускался по Дворцовому мосту, когда за моей спиной мягко зашуршали автомобильные шины. Легковая машина, затормозив, остановилась несколько впереди меня. Из окна кабины выглянуло чье-то смутно знакомое лицо — женское. Но странно — в морской форменной фуражке. .. Лариса! Да, это была она — в морской черной шинели, элегантная и красивая, как всегда». Она усадила его в машину и, предложив покружить по Васильевскому острову, чтобы наговориться, властно отдала приказ шоферу-матросику…

В. Фомин. Портрет Ларисы Рейснер. 1960 год.

Так встретились не вчерашний день с нынешним — эпоха минувшая с наступившей эпохой. Она позовет его в Адмиралтейство, где в квартире царского морского министра жила теперь с Раскольниковым, куда пригласит, «почитать стихи и выпить чашечку кофе», Мандельштама, Ахматову, Кузмина, Георгия Иванова, самого Блока. «Дежурный моряк повел нас по темным, гулким и строгим коридорам, — пишет Рождественский. — Перед дверью в личные апартаменты Ларисы робость и неловкость овладели нами, до того церемониально было доложено о нашем прибытии. Лариса ожидала нас в небольшой комнатке, сверху донизу затянутой экзотическими тканями. На тахте валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На фоне сигнального флага висел наган и старый гардемаринский палаш. На низком столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами… Одета была в подобие халата, прошитого тяжелыми золотыми нитями, была оживлена, смеялась, много рассказывала о боях с белыми под Казанью, о перестрелке в Каспийском море, о сказочном персидском порте Энзели — городе махровых желтых роз».

Это она в том же 1920-м пошлет голодной Ахматовой мешок риса. Спасет Мандельштама, когда его хотел застрелить Блюмкин, эсер и чекист. Это она пригнала для интеллигенции Петрограда вагон с продуктами, а в Москве, «по секрету», чтобы не обидеть, достала днепропетровским поэтам Голодному и Ясному новые ботинки, а Михаилу Светлову — еще и брюки в придачу. И это она же, Шереметьева рассказывала мне, пользуясь доверием оставшихся в живых царских адмиралов, пригласила их как-то к себе, в Адмиралтейство, якобы на обед, где их скопом (так было проще чекистам) арестовали…

Мадам, — хочется крикнуть ей туда, на небеса, в Валгаллу, — ах, мадам, зачем вы путали театр и жизнь? Зачем пытались обмануть и себя, и других? Зачем и главное для кого вы, как в детстве, как на сцене позировали?

С Карлом Радеком и его дочерью Софьей.

«Предполагаемое место» на Ваганьковском

Раскольникова она бросит. «Как ветошь» по-флотски скажет он. А она тогда же ухмыльнется Шкловскому: «Любовь — пьеса с короткими актами и длинными антрактами». Опять, видите, — пьеса! В любви была уже циничной: «когда видела постланную постель, говорила: кушать подано!..» Смеялась, наверное, над письмами мужа; он звал ее «мышкой», «ласточкой», «пушинкой», «цветочком маковым». «Ай-яй, Ларуня, — писал, — какая ты, оказывается, злопамятная! Мало ли что может быть между супругами, какие слова могут вырваться с языка…» А может, бросила его, из-за случившегося выкидыша, говорят, третьего уже.

Раскольников станет редактором «Роман-газеты», журналов «Красная новь», «Молодая гвардия». Будет писать пьесы, возглавит Главрепертком и, как и Лариса, будет травить Булгакова. Булгаков, в своем письме к Сталину перечисляя ярых врагов своих, назовет как раз всех друзей Ларисы: Кольцова (с ним училась в Психоневрологическом), Луначарского (у кого служила), Вишневского (с кем воевала), наконец, Раскольникова и Радека. Троих из них Сталин, «пригласив» в 37-м уже всю страну на последний, самый кровавый «бал», в одночасье уничтожит. И Ларису бы убил, не сомневаюсь.

А ведь она — скажу главную и самую страшную вещь! — этот кровавый «бал» готовила сама. Еще в 1918-м дочь, заметьте, правоведа, прокричала: «Именно революционный инстинкт дает окончательную санкцию, именно он очищает новое, творимое право от всех глубоко запрятанных, контрреволюционных поползновений». Писала за 20 лет до Вышинского, прокурора-людоеда, обосновавшего этот «инстинкт». И будучи комиссаром флота, еще при жизни Гумилева, на вопрос, что сделала бы с ним, если ее Гафизу грозил бы расстрел, бестрепетно бросила: «Топить бы его не стала, но палец о палец не ударила бы для его освобождения».

Исаак Бабель поддерживает безутешного Радека на похоронах Ларисы…

Вот так! И, может, потому она и влюбилась перед смертью в себе подобного. В циника, идейного иезуита, ярого насмешника Карла Радека — «старую коминтерновскую лису». Тот так до конца и не оставил жены ради Ларисы. Но на похоронах ее так рыдал, что его волокли за гробом.

Почетный караул. Некрологи в 30 газетах и журналах. Сам Пастернак написал стихи. Но когда через год покончила с собой мать Ларисы, а еще через год умер и отец, могила Ларисы затерялась. Лишь в 1964 году ей поставят надгробный памятник на каком-то «предполагаемом месте».

Судьба? Или наказание?

ШТРИХ

«Но как же? — спросил. — Ведь у вас стихи о закатах, о тихих озерах. Ведь любите вы наши незатейливые сосны и дюны?» — «Люблю? — пожала плечиком Лариса. — Не знаю. Это не любовь, это хитрость сердца. Я стараюсь уверить себя, что люблю». — «А человека?» — спросил. — «О, человек — другое дело! Но не такой человек, какой он сейчас. Каким должен стать. В будущем. Я вообще люблю будущее».

Вс. Рождественский

Пресса скорбит…


Дождь после засухи

Расправили сосны душистые плечи,

Склонили к земле увлажненные гривы.

Упавшие капли, как звонкие речи,

И в каждой из них голубые отливы…

Бесцельно-певучий, протяжный и сочный,

Откуда ты, говор, ленивый и странный?

Размыло ли бурей ручей непроточный,

Усилил ли ветер свой бег непрестанный?

И вслед водоносной разорванной туче

Понес утоленных лесов славословье

Туда, где рождается ливень певучий,

Где солнце находит свое изголовье…

Лариса Рейснер

В 1926 году она написала в статье: «Немногие научились видеть революцию, смотреть, не мигая, в раскаленную топку, где в пламени ворочались побежденные классы, и целые пласты старой культуры превращались в пепел. И все-таки смотрели, не отворачиваясь, и написали потрясающее, безобразное и ни с чем не сравнимое в своей красоте лицо революции». Безобразное и красивое!. .

Ей было 30 лет. Всего.

Текст: Вячеслав Недошивин, кандидат философских наук, ведущий рубрики

1

Лариса Рейснер. Репродукция рисунка из семейного архива.

2

С родителями.

3

На катке. Начало XX века.

4

Аттестат зрелости золотой медалистки Петербургской частной женской гимназии Ларисы Рейснер. 1912 год.

5

Журнал «Рудин».

6

Лариса в юности.

7

Сергей Есенин.

8

Натан Альтман.

9

Николай Гумилев.

10

Надпись Ларисы Рейснер на конверте: «Если я умру, эти письма, не читая, отослать Н.С. Гумилеву».

11

В. Фомин. Портрет Ларисы Рейснер. 1960 год.

12

Удостоверение Л. Рейснер на право ношения оружия. 1924 год.

13, 14

Комиссар Лариса Рейснер с боевыми товарищами и постигающим политическую грамоту крестьянством.

15

Лариса Рейснер и Федор Раскольников (крайний справа) в Кабуле. 1921 год.

16

За работой.

16

Пресса скорбит. ..

17, 18

С Карлом Радеком и его дочерью Софьей. Уже скоро Исаак Бабель будет поддерживать безутешного Радека на похоронах Ларисы…

История любви: Анна Ахматова и Николай Гумилёв | Персона | Культура

Роман Анны Ахматовой и Николая Гумилёва скорее был похож на игру в кошки-мышки, чем на отношения двух любящих людей. Он — поэт со сложным внутренним миром, обожающий Оскара Уайльда и склонный к излишней театральности. Она — поэтесса, свободолюбивая, импульсивная и переменчивая. Её руки он добивался несколько лет и пытался покончить с собой, когда она в очередной раз ему отказывала.

Тихого домашнего счастья у них не вышло: посвящая друг другу стихи, оба «ходили налево», мучались и в итоге расстались. Но именно этот странный союз стал для обоих священным — правда, поняли они это слишком поздно.

«Отечество нам — Царское Село»

Фотография Николая Гумилёва в старших классах гимназии. Фото: Commons.wikimedia.org

Судьбоносная встреча двух начинающих поэтов произошла в Царскосельской гимназии накануне Нового года. Болезненный 17-летний юноша тогда зачитывался Уайльдом, мечтал о чистой любви и пытался создать вокруг себя ореол романтического героя — не понятого и не оценённого. Подражая своему кумиру-англичанину, Гумилёв носил цилиндр, завивал волосы и даже немного подкрашивал губы и глаза — для контраста.

Ане Горенко (фамилию прабабушки Ахматовой поэтесса возьмёт только через несколько лет) тогда было 14. Живая, непосредственная, любящая загорать до ожогов — что в ту эпоху приводило в ужас девушек из высшего света и с благородными манерами, Ахматова казалась полной противоположностью Гумилёву. При этом ученица Царскосельской гимназии, читающая Бодлера в оригинале, намного больше походила на романтическую героиню. Контрастной была даже её внешность: прямые чёрные волосы, светлая, незагорелая зимой кожа и большие светлые глаза.

Гимназист Гумилёв сразу же влюбился. В то время как молоденькая Аня сначала не обратила на поклонника никакого внимания — они с подружками смеялись над немного «чудаковатым» юношей. Но пересекаться Гумилёв и Ахматова начали регулярно — как-никак оба учились в Царском селе и развлекаться ходили в одни и те же места.

Кошки-мышки

Наверное, для Горенко-Ахматовой встречи с Гумилёвым были своеобразной игрой. Ему требовался объект для обожания, и он его нашёл — девушка соглашалась проводить время с ним вместе, но всерьёз не воспринимала. Часто пара бывала около царскосельской Башни-руины — эти воспоминания потом отразятся в стихах влюблённого поэта. Через 7 лет, когда они поженятся, Гумилёв напишет:

Ты помнишь, у облачных впадин
С тобою нашли мы карниз,
Где звёзды, как горсть виноградин,
Стремительно падали вниз? <…>

И мы до сих пор не забыли,
Хоть нам и дано забывать,
То время, когда мы любили,
Когда мы умели летать.

Анна Ахматова. Примерно 1925 год. Фото: Commons.wikimedia.org

Но пока они молоды. 17-летний гимназист называет Ахматову в своих стихах русалкой, а она играет с ним, любя совсем другого человека. Вскоре Гумилёв сделает ей предложение руки и сердца, но Аня его не примет. Это будет первый раз, когда она откажет поэту.

История с дельфинами

После первого отказа Гумилёв постарался забыть свою любимую. Закончив гимназию, он уехал в Париж — продолжать образование. Но немного повзрослевшая Аня Горенко никак не могла определиться: в разговорах с друзьями она то рассказывала, как любит своего отвергнутого поклонника, то смеялась над ним. После таких «эмоциональных метаний» она отправила Гумилёву письмо — пожаловалась, что теперь никому не нужна и чувствует себя брошенной. Он бросил Париж, вернулся за ней. Причём не в Петербург, а в Крым, куда она переехала.

Он признался ей в любви во время прогулки по берегу моря. Сначала она не ответила, но потом пара увидела двух мёртвых дельфинов, выброшенных на берег. Неизвестно, как повлияло на Ахматову это зрелище, но чуть позже она снова отказывает Гумилёву.

Не повезло в смерти, повезло в любви

Разочарованный поэт укатил обратно в Париж. И решил покончить с собой. Он поехал топиться в курортный городок Турвиль. Но план самоубийства провалился, когда местные жители вызвали полицию. Печального поэта они приняли за бродягу.

Восприимчивый Гумилёв решил, что это знак судьбы, и решил предпринять последнюю попытку. Отправил своей любимой письмо, где предложил ещё раз подумать над его предложением. Вот только Ахматова проявила завидное постоянство и в очередной раз — уже в третий — отказала. Тогда он снова решил покончить с собой в красивом месте — в Булонском лесу. На сей раз Гумилёв выбрал яд. Но его, потерявшего сознание, нашли лесничии — и откачали.

Долгожданный триумф

Спустя год, в конце 1908-го, Гумилёв снова вернулся на родину. И, конечно, встретился с Ахматовой. Нельзя сказать, что именно повлияло на поэтессу, но сердце её оттаяло: в апреле 1910-го пара обвенчалась. Церемония была тихой и скромной; родственники жениха настолько не верили в этот брак, что даже не приехали на свадьбу.

Фотография Николая Гумилёва 1907 года. Фото: Commons.wikimedia.org

Гумилёв и Ахматова прожили вместе 8 лет. Правда, значительную часть этого времени муж путешествовал, оставляя Анну одну. Через 2 года после свадьбы литератор, который потратил столько лет, чтобы добиться своей музы, влюбился в другую женщину. Для Ахматовой такой поступок был ударом, но семью они разрушать не стали — тем более что вскоре поэтесса родила мужу сына.

Гумилёв по-прежнему путешествовал. Жена не ждала его дома, сидя у окна: она всё так же выходила в свет, а за внуком начала ухаживать бабушка — мать поэта. Когда началась Первая мировая, Гумилёв ушёл на фронт. У Ахматовой же завязался роман с другим литератором — Борисом Анрепом. Через какое-то время пара Гумилёв-Ахматова официально распалась. Впоследствии каждый из них завёл другую семью.

Сложно сказать, кто из них двоих больше виноват в том, что брак рассыпался, и кто из них изменил первым. Но когда 35-летнего поэта расстреляли большевики, именно Ахматова хлопотала об издании его стихов и хранила рукописи, посвящала погибшему произведения. Вот такая игра в кошки-мышки: при жизни поэтесса терзала будущего мужа своими отказами, а после его смерти, будучи замужем за другим, стала для него идеальной супругой.

Пантеон

  • Визуализации
  • Рейтинги
    • Люди
    • 100003 Профили
    • Профили
      • Люди
      • Места
      • Страны
      • Расположение
      • Количество занятий / Страна
      • Eras
    • Около
    • Данные
      • Разрешения
        • DAURY
        • Download
        • API
        • Рейтинги
        • Профили
          • Люди
          • Места
          • Страны
          • Распоряжение
          • Количество занятий / Страна
          • ERAS
          • Около
          • Data
            • API
            • API
            • 5
            • Eyebook
            • API
            • Поиск
            • Обратная связь
            • Обратная связь
            • Обратная связь

            Извините, страница не найдена.

            Вы можете попробовать новый поиск или эти страницы вместо этого:
            • ISAAC Newton

              физика

              Великобритания

              RING 6

            • Walt Disney

              Производитель

              США

              RANGE 82

            • Roger Federer

              Tennis Player

              Швейцария

              9009

            • Racing Driver
              9009

              665 человек

              Спортивный домен

            • Agnez MO

              Актер

              Индонезия

              RING 63

            • Laozi
              Philosopher

              China

              Китай

              RING 157

            • Hapent Vint Van Gogh
              Painter

              Netherlands

              Rank 20

            • Fashion Designer

              Ранг 70105

              35 частных лиц

            • Васко да Gama

              Explorer

              Португалия

              RINGUGAL

            • 142 отдельных лиц

              Общественный деятельный Домен

            • Marie Curie

              Фицист

              Польша

              RING 64

            • исследовать
              • визуализации
              • рейтинга
              • профили
                • человек
                  • стран
              • около
                • отчет об ошибке данных
                • Политика конфиденциальности
                • Условия Обслуживание
            • Данные
              • Разрешения
              • Download
              • API
            • Apps
              • Eyebook

            Николай Гумилев | Книжные бредни Каггси

            Африка Николая Гумилева
            Перевод Славы И. Ястремски, Майкл М. Найдан и Мария Баданова

            Я был очень рад, что в конце 2018 года со мной связались представители Glagoslav Publications; независимое издательство, занимающееся расширением знаний, пониманием и доступом к письменности из славянских регионов, они выпускают увлекательный набор книг, и я уже давно собирался прочитать некоторые из их работ. Они были достаточно любезны, чтобы предложить мне экземпляры для обзора, и я особенно стремился исследовать «Африку Николая Гумилева», тем более что это поэт, которого я до сих пор только кружил.

            Сегодня Гумилева, вероятно, больше помнят за то, что он был мужем великой Анны Ахматовой, и тем не менее нельзя игнорировать его достижения и значимость как таковую. Помимо того, что он был соучредителем движения акмеистов, стремившихся к ясности и компактности в поэзии, он был влиятельным литературным критиком и путешественником. И именно его путешествия находятся в центре внимания этой увлекательной книги; Гумилев путешествовал, много писал и фотографировал Африку начала ХХ века, и все эти материалы собраны в этой образцовой коллекции.

            Основная часть этого материала относится к поездке 1913 г. в Абиссинию (так тогда называлась Эфиопия), которую Гумилев совершил по поручению Санкт-Петербургского Императорского музея антропологии и этнографии. Он собирал народные сказки и предметы, переписывал народные песни и делал множество фотографий, о которых позже. Том, по-видимому, был детищем покойного Славы Ястремского, и первоначально он собирал воедино все стихи Гумилева из его различных сборников, посвященных Африке.Тексты красивые и запоминающиеся, основанные на мифологии и магии, а также на некоторых ужасах джунглей. Чтение стихотворных произведений очень побудило меня к дальнейшему изучению поэзии Гумилева…

            …в моем сердце открылась дверь,
            И когда сердце нам шепчет,
            Мы не боремся, мы не ждем.

            Последующие прозаические произведения представляют собой смесь коротких рассказов, эссе и дневников о его путешествиях по разным странам. Письмо красиво описательно, ярко оживляя пейзаж и его людей и создавая навязчивые образы. Дневники, в частности, являются захватывающим чтением, так как условия, которые должны были вынести эти первые исследователи, были суровыми и все без наших современных удобств и вспомогательных средств. Тем более примечательно, что Гумилёву и его помощнику (его племяннику Николаю Сверчкову) удалось сделать и проявить более 200 фотографий мест и народов, встреченных ими на пути, и ряд из них помещены в конце книги.

            Сочетание различных элементов создает довольно захватывающую картину страны того времени; и было интересно узнать о множестве культур, живших в стране в то время. Гумилев упоминает всевозможные коренные народы, встречавшиеся в районе, через который он путешествовал, включая египтян, абиссинцев, сомалийцев, греков, французов, англичан… Вы называете это, они, казалось, присутствовали в этом районе в то время. Я недостаточно хорошо разбираюсь в истории этого района, чтобы предполагать, что здесь имел место ряд колониальных влияний, но интересно увидеть фотографии императора Хайле Селассие до того, как он носил это имя; Я достаточно взрослый, чтобы помнить его присутствие в мире, и из-за этого я чувствовал странную связь с путешествием Гумилева.

            Страницы в книге судеб давно перепутались, и никто не знает, каким удивительным образом он придет к своей гибели.

            Жизнь Гумилева трагически оборвалась в 1921 году, когда он был расстрелян российской ЧК по ложному обвинению в причастности к монархическому заговору; он был реабилитирован только в 1992 году, и говорят, что его казнь негативно повлияла на жизнь Ахматовой и их сына, несмотря на то, что два поэта развелись в 1918 году.Однако, принимая во внимание его взгляды и отсутствие у него симпатий к советскому режиму, я подозреваю, что маловероятно, что он пережил бы Великую чистку 1930-х годов.

            Гумилев Карла Буллы [общественное достояние] — через Википедию.

            «Африка…» — действительно увлекательная работа, несмотря на то, что вид культурной антропологии, предпринятый такой экспедицией, скорее всего, не считался бы уместным в наши дни. Неизбежно присутствует некоторая неудачная терминология, и, как объясняет Майкл Найдан в своем коротком примечании к книге, было принято решение перевести слова и фразы на английский язык того времени. Мы надеемся, что сегодня мы подходим к разным культурам более чутко, чем исследователи прошлого. Однако, если отложить это в сторону, это ценный, захватывающий и интригующий том. В нем есть полезные примечания, введение и увлекательный очерк Ястремской о фотографиях Гумилева, а также вышеупомянутая заметка Найдана. Из последнего следует, что Ястремский печально скончался, не успев закончить работу над книгой, которую завершил Найдан вместе с Бадановой; Я не могу себе представить большей дани уважения коллеге.«Африка Николая Гумилева» — это не только отличное знакомство с творчеством Гумилева, но и маленькая машина времени, которая перенесет вас в Эфиопию начала 20 века — очень рекомендую!

            Нравится:

            Нравится Загрузка…

            Старый бродяга в Аддис-Абебе. Николай Гумилев

            Старый бродяга в Аддис-Абебе
            Многие племена покорил,
            Прислал мне черного копьеносца
            С приветом, сочинил стихи мои.
            Лейтенант канонерки
            под огнем противника,
            Целую ночь над южным морем
            Он читал мне мои стихи.
            Человек среди толпы
            Застрелил имперского посла,
            Подошел пожать мне руку
            Спасибо за стихи.

            Их много, сильных, злых и веселых,
            Убивающих слонов и людей
            Умирающих от жажды в пустыне
            Замерзших на краю вечных льдов
            Верных нашей планете
            Сильных, веселых и злых,
            Неси мои книги в седельная сумка
            Прочтите их в пальмовой роще,
            Забытые на тонущем корабле.

            Я не обижу их неврастенией,
            Я не унижу теплотой,
            Я не утружусь содержательными намеками
            О содержимом съеденного яйца,
            Но когда вокруг свистят пули
            Когда волны разбивают борта
            Я учу их не бояться
            Не бойся и делай то, что нужно.

            И когда женщина с красивым лицом
            Единственная родная во вселенной
            Скажи: Я тебя не люблю
            Я учу их улыбаться
            И уйду и никогда не вернусь.
            И когда наступит их последний час,
            Гладкий, красный туман закроет глаза,
            Я научу их помнить сразу
            Всю жестокую, сладкую жизнь
            Всю родную, чужую землю,
            И предстану перед ликом Бога
            С простыми и мудрыми словами,
            Спокойно жди Его суда.

            Старый бродяга в Аддис-Абебе
            Многие племена покорил,
            Прислал мне черного копьеносца
            С приветом, сочинил стихи мои.
            Лейтенант канонерки
            под огнем противника,
            Целую ночь над южным морем
            Он читал мне мои стихи.
            Человек среди толпы
            Застрелил имперского посла,
            Подошел пожать мне руку
            Спасибо за стихи.

            Их много, сильных, злых и веселых,
            Убивающих слонов и людей
            Умирающих от жажды в пустыне
            Замерзших на краю вечных льдов
            Верных нашей планете
            Сильных, веселых и злых,
            Неси мои книги в седельная сумка
            Прочтите их в пальмовой роще,
            Забытые на тонущем корабле.

            Я не обижу их неврастенией,
            Я не унижу теплотой,
            Я не утружусь содержательными намеками
            О содержимом съеденного яйца,
            Но когда вокруг свистят пули
            Когда волны разбивают борта
            Я учу их не бояться
            Не бойся и делай то, что нужно.

            И когда женщина с красивым лицом
            Единственная дорогая во вселенной
            Говоря «Я тебя не люблю»
            Я учу их улыбаться
            И уходить и никогда не возвращаться.
            И когда наступит их последний час,
            Гладкий, красный туман закроет глаза,
            Я научу их помнить сразу
            Всю жестокую, сладкую жизнь
            Всю родную, чужую землю
            И предстоять перед ликом Бога
            С простыми и мудрыми словами,
            Ожидайте спокойно суда Его.

            Еще стихи:

            1. Не ходи в лес, когда боишься волков, Не на войну, когда боишься ран, Не в суды, когда карман беречь, Не в светское общество, если знаешь правда-матка….
            2. Расскажу о себе, ребята, — был чудаком на «гражданке». Я не мог пришить заплатки на штаны. Я духовки чинить не умел, уху варить не умел… А с нынешней ловкостью…
            3. С подлецом можно договориться: Подлец никогда не упадет в обморок, Если только знать, чего он хочет , И всегда лицом к нему. С дураком можно иметь дело: Он встречается в разных…
            4. Почему не проходит боль? Потому что она входит. Там, где спит статуя с черным как электричество лицом, Охраняют анемоны и рыбки-солнца. Боль тут ни при чем. ..
            5. Когда нет жалости, какие там стихи! Устал я, милые мои, от всяких проделок, от силы напоказ, от прочей шелухи, от беготни впопыхах — и потому наш покой короток. Так много на…
            6. Петухи ревут. Ничего подобного: пароход. Петухи. Не спорь: Просто тембр выверен, Чем живут стихи. Белая ночь — непромокаемый Плащ: звезды не моросят. Каменное стадо выползает на берег…
            7. Сияя под луной, обелиски стоят на братских могилах.Моя кровь, единственная близкая, лежит недоброй к солдату….
            8. Трубка подпрыгивает, звенит, И снова я повторяю: — Вам придется обойтись без меня, Завтра я умру. Да, так сказать, я покидаю мир. Идут последние коллекции. У меня нет времени на…
            9. Что я буду делать в другой жизни? Неужели кочергой пепел ворошить можно, Как она это часто делала. Когда судьба тлела под пеплом, Из пепла, как феникс, возвышалась хижина И даже до крыльца…
            10. Прости меня, стихи, что питалась тобой.For you, my poems, that I howled inside, I took a loaf of Riga in the supermarket, and I had half a kilo of salt for a break. Forgive me…

            English: Wikipedia is making the site more secure. You are using an old web browser that will not be able to connect to Wikipedia in the future. Please update your device or contact your IT administrator.

            中文: 维基 百科 正在 使 网站 更加 更加 全 全 您 您 正在 使用 旧 的 浏览 浏览 这 这 在 无法 无法 连接 维基 维基 请 请 更 更 您 的 设备 或 联络 您 的 it 管理员 以下 提供 更 长 长 更具 技术性 的 更更 (仅 英语 )。

            Espanol: Wikipedia está haciendo el sitio más seguro.Usted está utilizando un navegador web viejo Que no será capaz de conectarse Wikipedia en el futuro. Actualice su dispositivo o contacte su administrador informático. Más abajo сено уна актуализация más larga у más técnica en Inglés.

            ﺎﻠﻋﺮﺒﻳﺓ: ويكيبيديا تسعى لتأمين الموقع أكثر من ذي قبل. أنت تستخدم متصفح وب قديم لن يتمكن من الاتصال بموقع ويكيبيديا في تلمس. يرجى تحديث جهازك أو الاتصال بغداري تقنية المعلومات الخاص بك. يوجد تحديث فني أطول ومغرق في التقنية باللغة الإنجليزية تاليا.

            Francais: Wikipedia va bientôt augmenter la securité de son site. Vous utilisez actuellement un navigateur web ancien, qui ne pourra plus se connecter à Wikipédia lorsque ce sera fait. Merci de mettre à jour votre appareil ou de contacter votre administrateur informatique à cette fin. Des informations supplementaires plus techniques et en anglais sont disponibles ci-dessous.

            日本語: ウィキペディア で は サイト の セキュリティ を 高め て い い ます ご ご の ブラウザ は バージョン バージョン が 古く 今後 今後, ウィキペディア に 接続 でき なく なる 能 性 性 が あり ます ます デバイス を 更 する か か か 管理 管理 に ご 相談 ください 技術 面 面 詳しい 更更 情報は以下に英語で提供しています。

            German: Wikipedia erhöht die Sicherheit der Webseite.Du benutzt einen alten Webbrowser, der in Zukunft nicht mehr auf Wikipedia zugreifen können wird. Bitte aktualisiere dein Gerät oder sprich deinen IT-Administrator an. Ausführlichere (und technisch detailliertere) Hinweise findest Du unten in englischer Sprache.

            Итальянский: Wikipedia sta rendendo il site più sicuro. Оставайтесь с нами в веб-браузере, который не работает в градо-ди-коннеттерси Википедии в будущем. В пользу, aggiorna иль Tuo dispositivo или contatta il Tuo amministratore информатико.Più в басе доступен ип aggiornamento più dettagliato e tecnico на английском языке.

            Венгерский: Biztonságosabb или Википедия. A böngésző, amit használsz, nem lesz képes kapcsolódni a jövőben. Használj modernebb szoftvert vagy jelezd a problem at rendszergazdádnak. Alább olvashatod a reszletesebb magyarázatot (angolul).

            Швеция: Wikipedia gör sidan mer säker. Du använder en äldre webbläsare som inte kommer att kunna läsa Wikipedia i framtiden.Uppdatera din enhet eller kontakta din IT-administratör. Det finns en längre och mer teknisk förklaring på engelska längre Ned.

            हिन्दी: विकिपीडिया साइट को और अधिक सुरक्षित बना रह। ह आप एक पुराने वेब ब्राउज़र का उपयोग हेर रहे हैंहैं जोजोिषिष्य मेंमेंिकिपीडियासे से्ट नहीं हो पाएगा. कृपया अपना डिवाइस अपडेटरें या अपने आईटी व्यवस्थापक से आईटीर्क करें. नीचे अंग्रेजी में एक लंबा और अधिक तकनीकी अद्य हन

            Мы прекращаем поддержку небезопасных версий протокола TLS, в частности TLSv1. 0 и TLSv1.1, которые использует ваш браузер для подключения к нашим сайтам. Обычно это вызвано устаревшими браузерами или старыми смартфонами Android. Или это может быть вмешательство со стороны корпоративного или личного программного обеспечения «Web Security», которое фактически снижает безопасность соединения.

            Чтобы получить доступ к нашим сайтам, вам необходимо обновить веб-браузер или иным образом устранить эту проблему. Это сообщение останется до 1 января 2020 года. После этой даты ваш браузер не сможет установить соединение с нашими серверами.

            Николай Степанович Гумилев (1886-1921)

            У меня много ассоциаций с именем Гумилев, но первое имя, которое приходит на ум, это Дон Кихот!

            Так и был он, романтик до последних дней своих, сочинитель сказок и мифов (о себе), — искал в мире чего-то большего, чем мир мог предложить ему и кому-либо другому. Красота… сейчас можно сказать «кинематографичная». Таковы лирические герои его произведений – сильные, красивые люди, далекие от политики, денег и даже истории. Они вне времени, но это, вероятно, хорошо.

            Однажды Гумилёв познакомился с небезызвестным Блумкиным — террористом, чекистом и даже любителем литературы. Эта встреча описана в книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы»:

            Гумилев останавливается и холодно и надменно спрашивает его:
            — Что ты хочешь от меня?
            — Я твой фанат. Я все твои стихи знаю наизусть, — объясняет товарищ.
            Гумилев пожимает плечами.
            — Это, конечно, свидетельствует о твоей хорошей памяти и хорошем вкусе, но меня это точно не касается.
            — Я просто хотел пожать вам руку и поблагодарить за стихи. — И в замешательстве добавляет: — Я Блюмкин.
            Гумилёв вдруг меняется всё сразу. От высокомерия и холода не осталось и следа.
            — Блюмкин? Тот самый? Убийца Мирбаха? В данном случае — с большим удовольствием. — И, улыбаясь, пожимает Блюмкину руку. — Очень, очень рад…
            Вернувшись в Петербург, Гумилев описал эту сцену в своем последнем стихотворении «Читатели мои».

            Мои читатели

            Старый бродяга в Аддис-Абебе
            Многие племена покорил,
            Прислал мне черного копьеносца
            С приветом, составленным из моих стихов
            Лейтенант Канонерской лодки
            Под вражеским огнем,
            Целую ночь над южным морем
            Он читал мне мои стихи.
            Человек среди толпы
            Застрелил имперского посла,
            Подошел пожать мне руку
            Спасибо за стихи.

            Их много, сильных, злых и веселых,
            Убивающих слонов и людей
            Умирающих от жажды в пустыне
            Замерзших на краю вечных льдов
            Верных нашей планете
            Сильных, веселых и злых,
            Неси мои книги в седельной сумке
            Прочесть их в пальмовой роще,
            Забыть на тонущем корабле.

            Я не обижаю их неврастенией,
            Я не унижаю их теплом,
            Я не утруждаюсь содержательными намеками
            О содержимом съеденного яйца,
            Но когда вокруг свистят пули
            Когда волны разбивают бока
            Я научите их не бояться
            Не бойтесь и делайте то, что нужно делать.

            И когда женщина с красивым лицом
            Единственная родная во вселенной
            Скажи: Я тебя не люблю
            Я учу их улыбаться
            И уйду и никогда не вернусь.
            И когда наступит их последний час,
            Гладкий, красный туман закроет глаза,
            Я научу их помнить сразу
            Всю жестокую, сладкую жизнь
            Всю родную, чужую землю
            И предстоять перед ликом Бога
            С простыми и мудрыми словами,
            Ожидайте спокойно суда Его.

            Когда человек чувствует, что скоро расстанется со своей жизнью, он начинает думать о том, как он прожил свою жизнь и что он сделал для себя, а также для других, хорошего, а что плохого.Кроме того, он смотрит глубоко вперед и видит изменения, которые уже невозможно вернуть. А некоторые, когда почувствуют свою смерть, начинают составлять завещание и удостоверять его в суде, а когда его не станет, всем родственникам станет ясно, кому достанется все наследство покойного.

            Но самого Гумилева совершенно не интересует, кто будет распоряжаться наследством после его смерти. Больше всего на свете он хочет оставить след для будущих парней, которые будут жить и у них все впереди.

            Именно в произведении «Мои читатели» автор обращается к своим читателям, а также завершает свой жизненный путь и свой творческий путь и чувствует приближение смерти. Сначала он рассказывает о своем детстве и обо всех ярких моментах, произошедших за этот период. Потом он рассказывает о своей работе и летит высоко над своей планетой и осматривает всех людей, которые читают его произведения, и радуется этому.

            Для него самое главное, чтобы он был на связи с читателями. Читатели понимают, о чем пишет автор.Они наслаждаются его стихами и радуются новым произведениям. И Гумилев видит в них родных людей, которые его понимают и во всем поддерживают. И автор готов идти рука об руку с ними до конца.

            Но в конце Гумилев начинает исповедоваться и говорить о своих принципах. И что бы ни случилось, он никогда им не изменял. Кроме того, он никогда не обманывал своих читателей. И он старался сделать все, чтобы им было интересно читать и согревать теплом, которого не всем хватило.Также в его произведениях не было замысловатых или многозначительных слов, не всем понятных. Он всегда говорил только правду, и неважно, нравится это кому-то или нет. Может быть, кто-то не согласится с этой истиной. Он говорил об истине, которая нравилась его семье и друзьям и ради них он был готов пойти на многое и тоже многим пожертвовать. И многие читатели ответили ему взаимностью и помогли добиться правды, хотя это не так просто.

            Опция 2

            Как известно, перед лицом смерти человек нередко обретает некоторые понимания и озарения, которые ранее были ему недоступны или оставались, так сказать, в латентном состоянии.Конечно, в какой-то степени поэт всегда находится перед лицом смерти, и благодаря этому он смотрит в вечность и видит там будущее. Пророческие способности Гумилева неоднократно подтверждались, и в этом нет ничего удивительного, ведь это признак качества настоящего поэта.

            Однако, когда сам поэт оказывается фактически перед лицом смерти, он, как полагает человек, оставляет завещание. Вероятно, Гумилева не особо интересовало, кому оставить шифоньерки или лакированные туфли, а больше волновала привлекательность для поклонников его творчества, для современников и людей будущего.

            Мои читатели — творческое завещание поэта, в котором он подводит итог пройденному им пути, понимает свою грядущую смерть. Гумилев в самом начале вспоминает некоторые биографические детали: и старый бродяга из Аддис-Абебы, и лейтенант, и человек, расстрелявший посла, — все они, скорее всего, имеют прототипы и биографы Гумилева давно изучили, кто были эти люди, по мемуарам поэта. Не будем вдаваться в эти подробности, потому что сквозь дно Николай Степанович выражает что-то общее, он говорит о своем творчестве как об объединяющем факторе для многих людей, он как бы пролетает над всей планетой и видит там своих читателей.

            Важным аспектом является взаимопонимание. Не только читатели понимают Гумилева и наслаждаются его стихами, Гумилев также видит в этих людях близких по духу, он идет с ними рука об руку по этому миру.

            В заключительной части поэт проводит что-то вроде исповеди, он не оправдывается, а просто говорит о собственных принципах, которым никогда не изменял. Также он никогда не обманывал читателей, которых не унижал «душевным теплом» и не смущал «многозначительными аллюзиями».На самом деле он говорит о предельной честности со своими людьми — читателями, любившими его, которым он искренне отвечал взаимностью.

            Поэт рассказывает о своем видении творческого пути и усилиях, которые он приложил, чтобы разъяснить читателям, как не бояться в час невзгод, как спокойно и достойно встретить суд Господень. Во многом эти слова относятся ко всем временам и определяют общечеловеческий смысл творчества, но для своего времени они были и пророческими, совсем немного времени после написания этого стихотворения Гумилев потерял и имел возможность сам оценить его советы. .

            Разбор стихотворения Мои читатели по плану

            Возможно вам будет интересно

            • Анализ стихотворения Одиночество Бунина 11 класс

              Произведение Одиночество написано в самом начале 20 века. Главной темой поэмы стал конец любовных отношений и полное затворничество героя.

            • Анализ стихотворения «Грядущие гунны Брюсова»

              Поэт Брюсов был известен своим равнодушием к разным революционным движениям, но понимал, что общество нуждается в кардинальных переменах.

            • Анализ поэмы Есенина «Цветы»

              Есенин в письмах к современникам называл свое произведение «Цветы», относящееся к жанру поэмы, если не лучшим, то одним из лучших. Он считал ее философским произведением, требующим определенного отношения к чтению.

            • Анализ стихотворения Кот поет, глаза Фета щурит

              Стихотворение А.А. Фета «Кот поет, глаза щурясь…» написана в 1843 году и названа по первой строчке. От чтения стиха веет теплом, уютом, спокойствием.

            • Анализ стихотворения Вот оно глупое счастье Есенина

              Произведение Вот оно, глупое счастье… опубликовано в 1918 году. Стихотворение ностальгическое. В ней поэту даны воспоминания о тех временах, когда он проводил время совершенно беззаботно.

            Николай Гумилев кредо.

            Приняв, пожалуй, слишком много в честь праздника, я решил, что это «пересмотреть Гумилева» — выбрать гениальные стихи и то, что он написал, определить их % в общем массиве его стихов, оценив опытным путем, что будет быть не более 50-60 штук, (т.е. около 13%). Однако уже в третьем стихотворении юношеского сборника мне попался совершенный шедевр, который я цитирую ниже. Я отступаю от своей глупой идеи. Я лучше пойду и выпью чаю.

            «Откуда я пришел, не знаю. ..
            Я не знаю, куда иду
            Когда я победоносно сияю
            В моем сверкающем саду

            Когда я преисполнен красоты
            Когда мне скучно с лаской роз,
            Когда просишь покоя
            Душа устала от снов.

            Но я живу, как танец теней
            В предсмертный час больного дня,
            Я полон тайных мгновений
            И красного чар огня.

            Всё открыто мне в этом мире —
            И тень ночи, и свет солнца,
            И в ликующем эфире
            Мерцание нежных планет.

            Я не ищу больных знаний
            Да откуда я;
            Я знаю, там был блеск
            Звезда целует звезду.

            Я знаю там пели
            Перед престолом красоты
            Когда переплелись, как видения
            Святые белые цветы.

            И с горячим сердцем веря в чудо,
            Понимая небо,
            До какой степени я не буду
            На все накину свою мечту.

            Всегда живой, всегда мощный
            Влюблен в очарование красоты.
            И вспыхнет радуга созвучий
            Над царством вечной пустоты.

            Обратите внимание на строки: «Почему, откуда я;
            Я знаю, что была искра звезды, целовавшей звезду. Я знаю, что пение звучало перед престолом красоты, когда святые белые цветы переплетались, как видения.

            То есть: там, в Паранирване, в подплане бесформенных идей платоновского мира, откуда Н.С. Гумилева, воплощённого и на этот раз, он был там «в созвучии» (по крайней мере, мягко говоря) со своей половиной, с женской половиной своей монады, со своим высшим Я. весь Микрокосм, индивидуальность, мужской атрибут которой воплотил на земле поэт Н.С. Гумилёв…

            Нет, 3 августа 1921 года, когда за ним пришли петербургские чекисты, один из них с насмешливой любезностью кота решил поиграть с беззащитной душой обреченного на смерть человека , осведомился: «Здесь ли живет поэт Гумилев?» Увидев, кто пришел, и поняв, почему они пришли, Н.С. Гумилев ответил ему: «Нет, здесь живет прапорщик 5-го Александрийского гусарского полка Гумилев!»

            Наконец, читая: «Я знаю, что была искра звезды, целующей звезду. Я знаю, что пение звучало перед престолом красоты, когда святые белые цветы переплетались, как видения. Вспомним эти слова Е.И. Рерих: «Ведь великая цель Бытия — достичь правильного союза» [со своей половинкой]». И перечитайте мой пост «Любовь»:

            Чтобы понять это стихотворение, Н.S. Gumilyov, who described in verse what E.I. Roerich wrote in that letter, the content of which is my post «Love».

            And a rainbow of consonances will flash
            Above the realm of eternal emptiness.
            Kharitonov. «Thy people.»

            English: Wikipedia is making the site more secure. You are using an old web browser that will not be able to connect to Wikipedia in the future. Please update your device or contact your IT administrator.

            中文: 维基 百科 正在 使 网站 更加 更加 全 全 您 您 正在 使用 旧 的 浏览 浏览 这 这 在 无法 无法 连接 维基 维基 请 请 更 更 您 的 设备 或 联络 您 的 it 管理员 以下 提供 更 长 长 更具 技术性 的 更更 (仅 英语 )。

            Espanol: Wikipedia está haciendo el sitio más seguro.Usted está utilizando un navegador web viejo Que no será capaz de conectarse Wikipedia en el futuro. Actualice su dispositivo o contacte su administrador informático. Más abajo сено уна актуализация más larga у más técnica en Inglés.

            ﺎﻠﻋﺮﺒﻳﺓ: ويكيبيديا تسعى لتأمين الموقع أكثر من ذي قبل. أنت تستخدم متصفح وب قديم لن يتمكن من الاتصال بموقع ويكيبيديا في تلمس. يرجى تحديث جهازك أو الاتصال بغداري تقنية المعلومات الخاص بك. يوجد تحديث فني أطول ومغرق في التقنية باللغة الإنجليزية تاليا.

            Francais: Wikipedia va bientôt augmenter la securité de son site. Vous utilisez actuellement un navigateur web ancien, qui ne pourra plus se connecter à Wikipédia lorsque ce sera fait. Merci de mettre à jour votre appareil ou de contacter votre administrateur informatique à cette fin. Des informations supplementaires plus techniques et en anglais sont disponibles ci-dessous.

            日本語: ウィキペディア で は サイト の セキュリティ を 高め て い い ます ご ご の ブラウザ は バージョン バージョン が 古く 今後 今後, ウィキペディア に 接続 でき なく なる 能 性 性 が あり ます ます デバイス を 更 する か か か 管理 管理 に ご 相談 ください 技術 面 面 詳しい 更更 情報は以下に英語で提供しています。

            German: Wikipedia erhöht die Sicherheit der Webseite. Du benutzt einen alten Webbrowser, der in Zukunft nicht mehr auf Wikipedia zugreifen können wird. Bitte aktualisiere dein Gerät oder sprich deinen IT-Administrator an. Ausführlichere (und technisch detailliertere) Hinweise findest Du unten in englischer Sprache.

            Итальянский: Wikipedia sta rendendo il site più sicuro. Оставайтесь с нами в веб-браузере, который не работает в градо-ди-коннеттерси Википедии в будущем. В пользу, aggiorna иль Tuo dispositivo или contatta il Tuo amministratore информатико.Più в басе доступен ип aggiornamento più dettagliato e tecnico на английском языке.

            Венгерский: Biztonságosabb или Википедия. A böngésző, amit használsz, nem lesz képes kapcsolódni a jövőben. Használj modernebb szoftvert vagy jelezd a problem at rendszergazdádnak. Alább olvashatod a reszletesebb magyarázatot (angolul).

            Швеция: Wikipedia gör sidan mer säker. Du använder en äldre webbläsare som inte kommer att kunna läsa Wikipedia i framtiden. Uppdatera din enhet eller kontakta din IT-administratör. Det finns en längre och mer teknisk förklaring på engelska längre Ned.

            हिन्दी: विकिपीडिया साइट को और अधिक सुरक्षित बना रह। ह आप एक पुराने वेब ब्राउज़र का उपयोग हेर रहे हैंहैं जोजोिषिष्य मेंमेंिकिपीडियासे से्ट नहीं हो पाएगा. कृपया अपना डिवाइस अपडेटरें या अपने आईटी व्यवस्थापक से आईटीर्क करें. नीचे अंग्रेजी में एक लंबा और अधिक तकनीकी अद्य हन

            Мы прекращаем поддержку небезопасных версий протокола TLS, в частности TLSv1.0 и TLSv1.1, которые использует ваш браузер для подключения к нашим сайтам. Обычно это вызвано устаревшими браузерами или старыми смартфонами Android. Или это может быть вмешательство со стороны корпоративного или личного программного обеспечения «Web Security», которое фактически снижает безопасность соединения.

            Чтобы получить доступ к нашим сайтам, вам необходимо обновить веб-браузер или иным образом устранить эту проблему. Это сообщение останется до 1 января 2020 года. После этой даты ваш браузер не сможет установить соединение с нашими серверами.

            Обними, и с вечной надеждой
            Буду целовать тебя вечно
            Твои руки, ладони и плечи
            В надежде на былые мечты и мечты…

            Имманентность (Рунический маг)

            Наша жизнь полна прозаиков и прозаиков. Все прозаично. Каждый день. Но может быть?! Может быть, наша жизнь так разнообразна, так противоречива, так богата оттенками прозы, что невозможно выбрать одного прозаика?
            «Уроки французского» Астафьева мне бесконечно дороги, хотя это очень обыкновенный рассказ…немножко грустно всем, не более, а может и не мало..? «Волчий сон» Юлии Кайто, «Цербер» Стуры Иванчиковой, «Знают ли куклы об одиночестве?» Александр Годлов
            Матюхин (все от Графоманов. Нет). Эти три восхитительные истории разные, но об одном и том же — о разных оттенках света и красоты в душе человеческой, о бесконечном многообразии внутреннего мира, о восхитительной бесконечности прозы этой жизни, ее бесконечной чарующей ощущения…
            Еще ни одному прозаику не удалось передать все многообразие этого мира, да и вряд ли удастся. Многочисленные мифы перечисляют различные варианты конца света, когда, посчитав, разобрав некий набор, люди увидят конец света… Я верю, когда вся проза будет написана, тогда и наступит конец человечества …

            Мне нравятся многие писатели — признанные обществом и нет. Мнение толпы меня мало волнует, если мне интересна проза, то какая разница, кто ее написал?!
            Прозаиков много.Наверное, я мог бы назвать не один десяток имён на память. Другое дело художники, поэты…
            Мой любимый художник Клод Моне — единственный настоящий импрессионист. Импрессионизм – это «чувство». Его картины — это его чувства. Клод Моне в роли Калиманджаро в африканской саванне среди других художников. Наверное, его восприятие этого мира мне очень по душе. Да, есть много других художников. Масса. Только!

            Клод Моне поэзии — Николай Степанович Гумилёв.

            Откуда я взялся, не знаю…
            Я не знаю, куда я пойду
            Когда я победно сияю
            В моем сверкающем саду

            Когда я наполнюсь красотой
            Когда мне надоест ласка роз,
            Когда ты попросишь покоя
            Душа устал от снов.

            Но я живу, как танец теней
            В предсмертный час больного дня,
            Я полон тайных мгновений
            И красного чар огня.

            Всё открыто мне в этом мире —
            И тень ночи, и свет солнца,
            И в ликующем эфире
            Мерцание нежных планет.

            Я не ищу больных знаний
            Да откуда я;
            Я знаю, там был блеск
            Звезда целует звезду.

            Я знаю там пели
            Перед престолом красоты
            Когда переплелись, как видения
            Святые белые цветы.

            И, с горячим сердцем, веря в чудо,
            Небо понимая,
            Насколько я буду
            На все накину свою мечту.

            Всегда живой, всегда мощный
            Влюблен в очарование красоты.
            И вспыхнет радуга созвучий
            Над царством вечной пустоты.

            У разных поэтов есть замечательные глубокие стихи с очаровательным ритмом, но ни у кого нет столько замечательных глубоких стихов с очаровательным ритмом.
            Уловил ли Николай Гумилев все, что может и должна сказать поэзия? Ответ и так ясен. Вероятно, именно отношение этого поэта, его талант, во многих стихах привлек меня к нему, заставил меня особенно выделиться среди многих других поэтов.

            А может это? «… И тот стих есть высшая форма речи, всем известно, кто, тщательно оттачивая кусок прозы, употреблял усилия, чтобы сдерживать наметившийся ритм…»
            Этот поэт, этот певец вселенной, быть может, ближе всех подошел к сущность прекрасного, светлого, теплого… Я не случайно написал «певец». В двух приведенных строчках из «Письма о русской поэзии» Гумилева ясно написано, что прозаик вынужден «… сдерживать наметившийся ритм…»
            Может быть, когда-то наши предки пели, говорили стихами?! Нет-нет, изредка, с огромными временными промежутками, отдельными небольшими группами…
            Хорошая мелодия в стиле фэнтези. Может быть, когда-нибудь я ее спою?
            Мы часть этого мира. Рождая поэтический ритм, мы приближаемся к создавшим нас основам, мы приближаемся к сущности нашей вселенной.
            Гумилёву, наверное, больше других удалось прийти к пониманию красоты этого мира. Его человеческие качества и талант слились воедино, дав нам картины, достойные кисти Клода Моне. В человеке живет мечта, живет красота, цветет эдельвейс…

            «Вода Зеркала непроницаема, — сказал Гимли, — холодна, как лед, родники Серебрянки.Мне суждено на это счастье увидеть наше заповедное озеро?» Дж. Р. Р. Толкин.

            Сады моей души всегда узорны,
            В них ветры так свежи и тихи,
            В них золотой песок и черный мрамор,
            Глубокий прозрачный

            Растения в них, как сны необыкновенные,
            Как воды утром розовеют,
            И кто поймет намёк на древнюю тайну..,
            Есть ли у них девушка в венке верховной жрицы №

            Есть много драгоценных камней, людей, поэтов, но только один из них поистине редкий, истинно прекрасный, настоящий сын этой жизни.Только ему дано почувствовать множественную красоту этого мира… Сады моей души всегда узорны…
            Многие лишены садов души. В мучительном неведении они счастливы, лишены, поют свои странные песни, усё, дышат глубоко, и когда увидят сады в груди другой: «Право мы упали, Боря (Андрей Белый) имел силу над ним издеваться, и я был поражен параличом. Двадцать лет,бледно-гнойный вид,старые изречения.как вдовья шапка на пути в Драгомиловское.Понюхал эфир (сам спохватился) и говорит, что только он один может изменить мир. «…До меня были покушения… Будда, Христос… Но безуспешно…»
            Это в больном невежестве, обделенная и измельченная Зинаида Гиппиус. Она писала средние стихи, но не была лишена самомнения.

            Когда изнемогаю от боли
            Я больше не люблю ее
            какие-то бледные руки
            падают мне на душу.

            И чьи-то грустные глаза
            тихо зовут меня в ответ,
            во мраке холодной ночи
            Горят неземной молитвой.

            И снова, плача в агонии,
            Проклиная твое существование
            Целую бледные руки
            И ее тихие глаза.

            Цветы в моих садах
            В твоих — грусть
            Приди ко мне с красивой грустью
            Заколдуй, как дымчатая пелена
            Сады мои до боли далеки… ложь
            Зачем искушения язычника
            Ты предаешься?
            Хочешь опять яд
            Хочешь биться в огненном бреду,
            Нет силы жить как.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.