Политэкономия марксизм: пережиток прошлого или наука будущего?

Содержание

пережиток прошлого или наука будущего?

Основная проблема современной экономической науки, на наш взгляд, заключается в том, что ни одна из ортодоксальных теорий (не только собственно экономических, но и социологических, антропологических, культурологических и т. д.) не может справиться с теми научными задачами, которые успешно решала политэкономическая «ересь» марксизма. В нашей стране многие экономисты (особенно провинциальные), еще вчера слепо поклонявшиеся Марксу, Энгельсу и Ленину, чтобы не прослыть «еретиками» и не подвергнуться анафеме, сегодня стали адептами экономикса. Некоторые из отечественных ученых, кому в силу особенностей «национального» характера такой бесплодный формализм не по душе, подались в безобидное для мейнстрима сектанство («российская школа экономической мысли», «философия хозяйства», экономическая социология, экономическая антропология и т. д.). К ним также примыкают и те, кому честолюбивые помыслы не дают покоя от того, что им не достались и/или никогда не достанутся высокие должности и звания в церкви экономикса.

Таким образом, можно констатировать, что отказ от марксизма за редким исключением имеет вненаучные основания. Убеждение в этом только усиливается, если обратиться к конкретным достижениям марксистской политэкономической и социально-философской мысли.

Конечно, прежде всего необходимо дать адекватную оценку тому, что совершил сам К. Маркс. Сделать это одновременно и легко, и трудно. Легко, потому что величие гения К. Маркса признают даже его самые серьезные критики и оппоненты – ученые с мировым именем и представители высших деловых кругов Запада. «С Марксом все в порядке сегодня, – замечает С. Жижек, – даже на Уолл-стрит есть люди, которые любят его: Маркса-поэта товаров, давшего совершенное описание динамики капитализма, Маркса, изобразившего отчуждение и овеществление нашей повседневной жизни»1. В то же время адекватно оценить научное наследие К. Маркса трудно, поскольку для этого требуется обратиться к диалектике, методом которой виртуозно владел великий классик. Многие исследователи (не только экономисты) не придавали (и не придают до сих пор) должного значения данному обстоятельству, считая, что диалектика есть либо дань уважения Маркса по отношению к его учителю, Гегелю, либо вообще досадное недоразумение.

Однако диалектический метод для К. Маркса был универсальным ключом к познанию, силу которого он, в частности, продемонстрировал на предмете политической экономии, раскрыв его во всей полноте и так глубоко, как не удавалось и вряд ли удастся кому-нибудь из буржуазных экономистов. Таким образом, только через понимание диалектической логики можно прийти к пониманию и политэкономии К. Маркса. К такому выводу в свое время пришел В. И. Ленин. К такому выводу приходим и мы.

Главный научный труд К. Маркса – «Капитал». Именно в этом произведении великий классик в полной мере реализовал отточенный им до совершенства диалектический метод. В изучение логики (то есть метода) «Капитала» крупный вклад внесли выдающиеся советские философы Э. В. Ильенков и В. А. Вазюлин. Они показали, какое огромное значение в этом фундаментальном исследовании имел метод восхождения от абстрактного к конкретному.

Пожалуй, первым, кто дал описание этого метода, был выдающийся классик немецкой философии Ф. В. Й. Шеллинг. «…Мы нуждаемся в разворачивании, развитии, – писал он, – которое охватит не только все реально выдвинутые взгляды, но и все те, какие вообще можно выдвинуть; мы нуждаемся в разворачивании, самый метод которого воспрепятствует тому, чтобы хотя один мыслимый взгляд был пропущен. Такой метод может быть методом восхождения, а именно, исходя из первого возможного взгляда, мы, снимая его, переходим ко второму и так, снимая предшествующий, всякий раз закладываем основу последующего – до тех пор, пока не достигнем того, для которого уже не будет последующего, каким он мог бы быть снят, – таковой взгляд и будет не просто могущий быть истинным, но он явится в качестве

необходимо истинного»2.

Заметим, что разворачивание, развитие мысли идет именно в направлении от абстрактных понятий (категорий) к конкретным, от более бедных и односторонних в содержательном отношении определений к более богатым и всесторонним. В конечном счете все эти понятия выстраиваются в единую иерархическую систему, которая и есть наиболее полное отражение действительности. Так получается конкретное знание.

Это в корне противоречит представлениям о природе конкретного, сложившимся в формально-логической традиции познания. Данная традиция, которую Э. В. Ильенков назвал за присущий ей психологизм «узкогносеологической», отождествляет «конкретное» с чувственно-непосредственным восприятием единичного объекта, а «абстрактное» – с мышлением3. Этой узкогносеологической линии придерживалась буржуазная экономическая наука до и после К. Маркса. В методологическом плане это выражалось приверженностью одних исследователей методу

индукции (А. Смит и др.), других – методу дедукции (Д. Рикардо и др.). Однобокость и ущербность обоих методов очевидна. Что касается индукции, то научно достоверные результаты может дать только полная индукция, что по отношению к такому сложному предмету, как экономика, осуществить невозможно. Отсюда, между прочим, возникает описательный характер («дескриптивизм») экономикса, проповедуемый в качестве метода таким грандом мейнстрима, как П. Самуэльсон4. Недостаток же дедукции заключается в априорности ее основополагающих суждений, их догматизации и оторванности от реальной действительности. Дальнейшее развитие теории, целиком полагающейся на дедукцию, будет идти лишь по пути все большего выхолащивания ее содержания и безмерной математической формализации. Преодолеть односторонность обоих методов может только диалектика восхождения от абстрактного к конкретному. Только с ее помощью и может быть получен научный
синтез
, то есть наиболее полное, глубокое и достоверное знание о предмете. Эту грандиозную задачу и решил в «Капитале» Карл Маркс.

Э. В. Ильенков был уверен, что узкогносеологический подход есть удел доживающих свой век «пошлых школок неокантианства и позитивизма»5. К сожалению, с крушением СССР упомянутые «школки» из разряда маргинальных превратились в доминирующие направления в отечественной философии науки и теории познания. Поэтому сегодня вновь приходится указывать на изъяны насаждаемых ими методологических принципов, вновь говорить о вреде «ползучего эмпиризма» (Ф.

Энгельс), который в обличье математически утонченного «дескриптивизма» навязывается все новым и новым адептам экономикса, но не решает фундаментальных теоретических проблем6.

Методология экономикса сводится к технической процедуре, состоящей из трех этапов: 1) сбор фактов и данных; 2) выдвижение рабочей гипотезы; 3) экспериментальное тестирование гипотезы7. Совсем иную логику имеет методология «Капитала». Как показал В. А. Вазюлин, специфика логики «Капитала» выясняется в сравнении с диалектикой «Науки логики» Гегеля8.

Предметом исследования в «Капитале» является капиталистический способ производства. Самый важный и трудный вопрос, от решения которого зависит дальнейший ход и результаты исследования, заключается в определении логического начала предмета исследования. Дело в том, что, как учил Гегель, главное для любой науки – то, что она «…в целом есть в самом себе круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее – также и первым»9. Конечно, речь идет не об исключающем развитие бесконечном движении по кругу, а о восхождении мысли по спирали, обеспечивающем прогресс в научном познании.

Но от этого проблема начала становится еще более острой. Гегель утверждал, что «…начало должно быть абсолютным, или, что здесь то же самое, абстрактным началом; оно, таким образом, ничего не должно предполагать, ничем не должно быть опосредствовано и не должно иметь какое-либо основание; оно само, наоборот, должно быть основанием всей науки»10.

Начало поэтому есть чистое бытие. «…Природа самого начала требует, чтобы оно было бытием и больше ничем»11. Собственно началом, бытием в узком смысле, в «Капитале» выступает

товар, который, как считал К. Маркс, есть «форма экономической клеточки буржуазного общества»12. Из этой категории выводится другая экономическая категория – деньги. В логическом аспекте учение о товаре и деньгах соответствует бытию капитала в широком смысле13.

Почему К. Маркс начинает анализ капиталистического способа производства с товара, а не с какой-то иной экономической категории? Дело в том, что только из категории товара можно вывести все другие экономические категории, выстроив их в стройную систему политэкономического знания. Попытки сделать то же самое, отталкиваясь от какого-либо другого экономического явления, обречены на провал, что неслучайно. Ведь известно, что товарная форма продукта не есть изобретение капитализма. Она существовала задолго до его возникновения. Но, будучи исторической предпосылкой капитала, товарная форма содержит в себе «генетический код» капиталистического способа производства подобно тому, как живая клеточка несет в себе генетическую информацию об организме в целом14. Впрочем, «раскодировать» эту информацию можно только тогда, когда организм полностью развился, созрел. В этом суть диалектического понимания единства логического и исторического в научном познании15.

«Механизм» логики «Капитала» оказался сложнее «механизма» «Науки логики» Гегеля. Если в логике Гегеля имеется лишь один виток спирали (бытие – сущность – явление – действительность), то в логике «Капитала» – два витка спирали: большой и малый. В логическом аспекте большой виток спирали логики «Капитала» подразделяется на учение о товаре и деньгах (бытие капитала), учение о процессе собственно производства капитала (сущность капитала), учение о процессе капиталистического обращения (явление капитала), учение о процессе капиталистического производства, взятого в целом (

действительность капитала)16. Бытие капитала осуществляется в товарно-денежной форме. Однако, как уже говорилось, товарно-денежная форма не является собственно капиталистической формой. Поэтому для определения специфики товарно-денежной формы при капитализме требуется дополнительный логический анализ (и синтез), образующий малый виток спирали: исследование потребительной и меновой стоимости (бытие товара), стоимости вообще (сущность товара), форм стоимости (явление товара), процесса обмена и обращения товаров (действительность товара)17.

Движение мысли, восхождение от абстрактного к конкретному происходит по законам диалектики. Выделяют три таких закона: 1) единства и борьбы противоположностей; 2) взаимного перехода качества и количества; 3) отрицания отрицания. Главным является закон единства и борьбы противоположностей.

Узкогносеологический подход, то есть метафизический способ мышления, исключает существование противоречий в объективном мире. Объективный мир, с точки зрения метафизика (будь то позитивист или неокантианец), идеален и находится в постоянной гармонии. Поэтому никаких существенных изменений в нем происходить не может. Несовершенен лишь человек, разум которого и допускает противоречия в процессе мышления. Но в таких случаях на помощь человеку приходит формальная логика, в чьи обязанности входит устранение возникающих противоречий, в результате чего человеческий разум вновь обретает покой и все возвращается на круги своя. Таким образом, с точки зрения метафизики противоречия целиком имеют субъективную природу.

Диалектическая логика, напротив, постулирует объективный характер противоречий. Они не являются лишь досадным недоразумением (хотя и такое возможно), а лежат в основе всего мироздания, проявляя себя на всех его уровнях. Через эти противоречия мироздание и обретает единство. Напротив, метафизика с ее мнимой гармонией это единство разрушает, что приводит к дуализму (учению об одновременном существовании двух различных и абсолютно самостоятельных субстанций) и эклектике (смешению несовместимых и разнородных методологических принципов и теорий). С такой ситуацией мы как раз сталкиваемся сегодня в экономической теории (и обществознании в целом).

Единство через противоречия в логике «Капитала» К. Маркса имеет материальную природу. В этом заключается, пожалуй, самое главное отличие диалектики материалиста К. Маркса от диалектики идеалиста Гегеля. Великим научным открытием К. Маркса было материалистическое понимание истории. Благодаря этому открытию ему удалось «снять» идеализм Гегеля, тем самым значительно обогатив и углубив диалектический метод.

Значение материалистического понимания истории для науки в целом и политэкономии в частности трудно переоценить. По признанию известного французского философа Л. Альтюссера, материалистическое понимание истории стало подлинным открытием в пространстве научной теории континента Истории. За всю историю науки найдутся всего лишь два события, сопоставимые с этим: открытие древними греками континента Математики и открытие Галилеем континента Физики18.

Хотя диалектика, по твердому убеждению К. Маркса, «по самому существу своему критична и революционна»19, ему вряд ли удалось бы продвинуться дальше великих классиков политической экономии (А. Смита и Д. Рикардо) в познании предмета, если бы в основе этого метода не лежало материалистическое понимание истории. Именно материалистический монизм задает верное направление движению мысли, последовательному разворачиванию одной экономической категории из другой.

Выражением материалистического понимания истории в политэкономии является трудовая теория стоимости. К. Маркс, как известно, не был автором этой теории. Но благодаря своей материалистической позиции он смог развить ее, устранив теоретические ошибки его предшественников.

Заметим, что отношение исследователя к трудовой теории стоимости есть надежный критерий его классовых интересов. Так, в настоящее время трудовая теория стоимости часто подвергается критике отечественными экономистами. Непонимание диалектики заставляет некоторых исследователей регрессировать до уровня представлений физиократов, утверждавших, что лишь силы природы (земля) могут создавать стоимость. Напомним, что физиократы защищали в свое время интересы класса крупных земельных собственников континентальной Европы перед надвигающейся на них угрозой со стороны быстро растущего и крепнущего, но более прогрессивного класса буржуазии. Поэтому их методология сознательно была крайне реакционной, нацеленной на сохранение status quo, и не могла пойти дальше «чувственной непосредственности», то есть описательности, констатации того положения вещей в обществе, которое еще по инерции сохранялось некоторое время как пережиток феодального прошлого. Сегодня этот исторический факт игнорируется полностью, и уже не теория физиократов, а трудовая теория стоимости объявляется описательной и оторванной от реальной жизни. Так, по мнению А. В. Орлова, «инерция, связанная с приданием труду роли созидательной субстанции стоимости, на долгие десятилетия способствовала превращению экономической науки в преимущественно описательно-философские размышления, отвлекая ее научный потенциал от решения актуальных задач хозяйственной практики»20. Взамен выдвигается «теория» энергосодержащих продуктов. «При воспроизводстве энергосодержащих продуктов, как правило, требуется меньше совокупных затрат энергии, чем содержится потенциальной энергии в добытом или извлеченном из природы энергосодержащем продукте. При таком представлении труд человека освобождается от несвойственной ему способности выступать источником дополнительной энергии. Именно внутренняя особенность энергосодержащих продуктов позволяет за счет содержащейся в них потенциальной энергии произвести большее количество благ, чем требуется для простого их воспроизводства», – утверждает А. В. Орлов21.

Выдвижение сегодня «теории» энергосодержащих продуктов, очевидно, идеологически выгодно только собственникам энергосодержащих продуктов, то есть нефтяным и газовым магнатам. Эта «теория» закрепляет их привилегированное положение в экономике и обществе как единственных созидателей стоимости, органично встраиваясь в проект превращения России в «энергетическую сверхдержаву». Другие собственники капитала не являются созидателями стоимости и, следовательно, не могут претендовать на лидирующее положение в экономике и обществе. Эти собственники капитала работают с нулевым эффектом. В то же время отказ от трудовой теории стоимости снимает с хозяев энергетических монополий обязательства перед теми, кто хотел бы получить за свой труд хотя бы как за «рабочую силу».

Вряд ли такая «теория» может получить поддержку в тех странах мира, которые имеют высокотехнологичную, направленную на инновационное развитие экономику (а сегодня это не только страны Запада). Провинциализм «теории» энергосодержащих продуктов очевиден.

Если выдвижение данной «теории» в современной российской экономической науке можно расценить как попытку одной из доминирующих социальных групп обрести власть над другими представителями господствующего в обществе класса буржуазии, то отказ в свое время от трудовой теории стоимости в западной экономической науке был обусловлен страхом класса буржуазии в целом перед набирающим силы классом пролетариата. Чтобы избежать социальной революции на практике, потребовалось совершить «революцию» в теории. В результате так называемой «маржинальной революции» от классической политической экономии была «ампутирована» трудовая теория стоимости. Вместо нее к инвалидной экономической теории «пришили» теорию предельной полезности. Появившегося на свет теоретического монстра назвали «экономиксом», а оставшиеся после операции «шрамы» попытались скрыть математическими формулами. Впрочем, хромать от этого экономикс не перестал.

«Методология маржинализма как экономической доктрины определяется, во-первых, подходом к обществу не как к целостности, а как к совокупности индивидов; во-вторых, доминантой экономики является потребление, но не производство; в-третьих, исходным пунктом цены является субъективная полезность (предпочтение), в результате чего весь подход к экономике оказывается субъективно-психологическим. Эти признаки диаметральным образом отличают маржинализм от трудовой теории стоимости»22.

Чем же так напугала трудовая теория стоимости в ее Марксовой интерпретации сильных мира сего, потребовавших вообще избавиться от данной теории? Марксова трудовая теория стоимости давала ключ к пониманию природы социального неравенства. Она утверждала, что источником всех имеющихся в обществе материальных благ является труд человека. Однако в обществе, поделенном на противоположные классы, материальные блага не принадлежат его непосредственным производителям, трудящимся, а присваиваются теми, кто на их труде паразитирует. В этом суть эксплуатации.

Но в капиталистическом обществе, проповедующем формальное равенство и свободу всех граждан, эксплуатация скрыта за внешней оболочкой товарно-денежных отношений. С помощью метода восхождения от абстрактного к конкретному К. Маркс раскрывает стоимостную сущность товара. Субстанцией же или причиной, производящей сущность, является абстрактный труд, то есть труд без учета каких-либо качественных различий (труд вообще)23. Стоимость, конечно же, имеет меру. Мерой стоимости выступает лишь общественно необходимый труд, а ее непосредственной мерой – общественно-среднее рабочее время24. Капитал же есть самовозрастающая стоимость. Следовательно, его сущность – не просто стоимость, а прибавочная стоимость. Поскольку обращение товаров в капиталистической экономике происходит в соответствии с законом стоимости (товары обмениваются по одинаковой стоимости), то прибавочная стоимость (сущность капитала, следовательно, и сам капитал) из обращения возникнуть не может. Но она не может возникнуть и вне обращения. Возникает противоречие. «Итак, капитал не может возникнуть из обращения и так же не может возникнуть вне обращения. Он должен возникнуть в обращении и в то же время не в обращении»25. Это противоречие К. Маркс «снимает» следующим образом. Тот факт, что капитал не может возникнуть вне обращения, означает, что прибавочная стоимость может возникнуть только из товара. Исключение же возможности возникновения капитала в обращении означает, что такой товар должен быть потреблен. «Но извлечь стоимость из потребления товара нашему владельцу денег удастся лишь в том случае, если ему посчастливится открыть в пределах сферы обращения, т. е. на рынке, такой товар, сама потребительная стоимость которого обладала бы оригинальным свойством быть источником стоимости, – такой товар, действительное потребление которого было бы овеществлением труда, а, следовательно, созиданием стоимости. И владелец денег находит на рынке такой специфический товар; это – способность к труду или рабочая сила»26. Только потребляя товар «рабочая сила», владелец денег может получить прибавочную стоимость, стать капиталистом и превратить свои материальные средства в капитал.

Поскольку сама покупка (найм) рабочей силы должна происходить в строгом соответствии с законом стоимости, то остается вопрос: как же все-таки возникает прибавочная стоимость? И причем здесь эксплуатация? Дело в том, что стоимость рабочей силы определяется стоимостью необходимых для ее воспроизводства потребительных стоимостей, тогда как потребление рабочей силы, то есть сам труд, в ходе которого производятся новые потребительные стоимости, никакой стоимостью не определяется. «То обстоятельство, что для поддержания жизни рабочего в течение 24 часов достаточно половины рабочего дня, нисколько не препятствует тому, чтобы рабочий работал целый день. Следовательно, стоимость рабочей силы и стоимость, создаваемая в процессе ее потребления, суть две различные величины. Капиталист, покупая рабочую силу, имел в виду это различие стоимости»27. Это различие стоимости и есть прибавочная стоимость. Она возникает в результате того, что капиталист покупает рабочую силу как товар, а эксплуатирует труд.

Признать это буржуазные теоретики никак не могли. Поэтому «постепенно под влиянием А. Маршалла теория стоимости была вытеснена теорией цены, где изучались не основание цены, а ее зависимость от спроса и предложения и влияющих на них факторов. Цена получила дуалистическое объяснение предельными издержками и предельной полезностью (предпочтениями). Термины “стоимость” и “цена” стали употребляться как синонимы»28. А. Маршалл оказался как раз тем «хирургом», который попытался привить к организму экономической теории маржинализм. В учебники по экономической теории данная операция вошла под названием «неоклассический синтез». Сегодня можно с полной уверенностью сказать, что неоклассический эксперимент полностью провалился. Как замечает один из крупнейших отечественных специалистов по фундаментальным проблемам экономической теории Р. Т. Зяблюк, дуализм оказался беспомощен в объяснении ценовой соизмеримости явлений рыночной экономики29. В отличие от теории полезности и воздвигнутой на ее основе теории цены Марксова трудовая теория стоимости, как показал член-корреспондент РАН, советник РАН К. К. Вальтух, поддается верификации на массовой современной статистике ценообразования30. Эмпирическая верификация составляет суть принципа операционализма. Между тем, по словам Р. Т. Зяблюк, «принцип операционализма используют, в частности, в качестве критического аргумента против диалектики и против трудовой теории стоимости, отвергая стоимость как неоперациональное понятие»31. На самом же деле оказалось, что операционализована именно трудовая теория стоимости и никакая другая из альтернативных ей. «Теория стоимости хорошо отвечает известному понятию теории вообще: отвечает критериям внешней оправданности и внутреннего совершенства», – таков вывод К. К. Вальтуха32. Ни теория полезности, ни теория цен равновесия спроса и предложения, ни современный монетаризм этим критериям не отвечают.

Отказ от трудовой теории стоимости требовал также переключения внимания с проблем собственно сферы производства на явления в сфере обращения. Поэтому предмет экономикса намного сузился по сравнению с предметом политической экономии. «…Экономикс ведет исследования не на всей территории экономического пространства, а лишь на отдельной его части. Эту часть в обобщенном виде можно выразить как оперирование готовыми результатами экономики»33. При таком ограничении предмета экономической науки, по мнению Р. Т. Зяблюк, «невозможно отличить истинное от видимого»34.

Итак, политическая экономия К. Маркса, опирающаяся на трудовую теорию стоимости и диалектический метод, намного полнее, точнее и глубже познает предмет экономики, чем это делает мейнстрим. Только Марксова теория объясняет природу развития, поскольку сам метод включает в себя эту идею. Напротив, экономикс не способен и не пытается решить эту проблему, поскольку его метод исключает идею развития. Дело в том, что «маржинализм является адаптацией математического метода дифференциальных и интегральных исчислений, разработанного в 1666 г. Ньютоном (девять лет спустя независимо от него – Лейбницем) для количественного измерения бесконечно малых изменений физических процессов. Этот метод был создан для решения задачи определения минимальных значений функций, имеющих предел, и для вычисления скорости движения»35. Маржинализм в экономической теории – это дань отжившей свой век механической научной картине мира. Сколь бы точен этот метод ни был, фиксируя и предугадывая количественные изменения, он бессилен пред лицом качественных изменений. Он не в состоянии ни объяснить, ни предвидеть их.

Отметим, что на данный изъян экономикса в свое время обратил внимание Й. Шумпетер. Он показал, что лежащая в основе нео-классической теории модель равновесия отрицает в принципе сам факт прибыли, который и является показателем экономического развития. По признанию Й. Шумпетера, «единственной значительной попыткой обращения к проблеме развития является попытка, предпринятая Карлом Марксом»36. В целом, высоко оценивая вклад К. Маркса в теорию экономического развития, он подчеркивал, что «им предпринята попытка рассмотреть развитие непосредственно экономической жизни с помощью средств экономической теории. Его теории накопления, обнищания, гибели капитализма в результате краха его экономической системы строятся действительно на идеях и соображениях чисто экономического порядка, и его взгляд постоянно направлен на достижение цели, заключающейся в том, чтобы мысленно постичь именно развитие экономики в целом, а не просто кругооборот хозяйства в определенный период времени»37. К сожалению, дуализм методологии Й. Шумпетера помешал ему до конца понять содержание Марксовой теории экономического развития и значение диалектического метода. Попытку же разработки им самим альтернативной теории экономического развития, которая, как и теория К. Маркса, объясняла бы его внутреннюю логику, раскрывала бы его механизм изнутри, нельзя назвать удачной. Объяснение причин экономического развития в теории Й. Шумпетера свелось к спонтанному возникновению особых предпринимательских качеств у некоторой группы людей. Психологизм данной теории очевиден.

Не смог понять и объяснить качественные изменения в экономической системе и великий Дж. М. Кейнс38. Для этого и ему надо было отбросить эклектику и стать диалектиком39. Между тем и Й. Шумпетер, и Дж. М. Кейнс все-таки немного отклоняются (и даже делают небольшой шаг вперед) от неоклассического мейнстрима.

В этой связи хотелось бы высказаться относительно концепции научно-теоретического строя экономической науки, предложенной В. А. Канке40. Данная концепция выстраивает экономические теории в соответствии с так называемым принципом научной актуальности, согласно которому развитая теория есть ключ к неразвитой. Сам принцип не вызывает возражений. Серьезные возражения вызывает тот порядок, в котором выстраиваются экономические теории. На первом месте стоит вероятностно-игровая теория, на втором – кейнсианство, на третьем – неоклассическая теория, на последнем – классическая (А. Смит, Дж. С. Милль, К. Маркс). Выходит, что теория игр, как самая развитая, способна объяснить любую из экономических теорий, тогда как Марксова политическая экономия, как самая неразвитая теория, не в состоянии интерпретировать, понять ни одну из неклассических экономических теорий.

На наш взгляд, критерием развитости теории является ее содержание. Более развитой теорией является та, которая глубже и полнее отражает предмет познания. Более богатое (полное и глубокое) содержание развитой теории позволяет выявить и объяснить недостатки неразвитой. Если исходить из полученных нами результатов сравнения достижений политической экономии К. Маркса с достижениями альтернативных ей экономических теорий, то в соответствии с содержательным критерием именно эта теория должна возглавлять, а не замыкать научно-теоретический строй экономической науки.

Хотя В. А. Канке и заявляет, что в основе его научно-теорети-ческого строя экономической науки лежит критерий «концептуальной содержательности», этому утверждению противоречит отрицание им альтернативности «стоящих в строю» теорий. Дейст- вительно, отрицать альтернативность политической экономии К. Маркса и неоклассики – значит просто игнорировать их содержание. Утверждать, что они не отрицают, а взаимодополняют друг друга, может только эклектик. Но эклектик должен воспротивиться диалектике. Так и поступает В. А. Канке, изгоняя ее из «строя». «Так называемая диалектическая логика, статус которой должен быть связан прежде всего с именем Гегеля и лишь во вторую очередь с именем Маркса, не является разумной альтернативой математической логике. В науке диалектической логике, изобилующей неясными определениями о тождестве противоположностей и достоинствах противоречий, принадлежит лишь скромное место, отнюдь не то, которое обеспечило бы триумф какой-либо, в том числе экономической, дисциплины»41. В. А. Канке не заметил, как вместе с водой (диалектикой) выплеснул ребенка (теорию К. Маркса), тем самым выдав себя. Подлинным критерием развитости экономических теорий в концепции научно-теоретического строя экономической науки является отнюдь не их «концептуальная содержательность», а используемый ими математический аппарат. Это можно объяснить открытым стремлением автора концепции вписать экономическую теорию в позитивистский контекст научного знания, для чего он прибегает к физикализму. Так, В. А. Канке сравнивает физику и экономическую теорию и обнаруживает между ними структурное сходство по такому признаку, как математический аппарат. Поскольку более развитая физическая теория использует более совершенный математический аппарат, то по аналогии с физикой и более развитая экономическая теория должна использовать более совершенный математический аппарат. В. А. Канке упускает из виду, что математический аппарат является внешним, случайным признаком развитости экономической теории. Поэтому даже если признать, что математический аппарат органически встроен в физическую теорию, аналогия между физикой и экономической теорией несостоятельна.

Насколько пагубно выводить постулаты экономической теории из математического аппарата, демонстрирует следующий пример. «Неоклассическая концепция состояние равновесия выводила не столько из экономической реальности, сколько из соотношения бесконечно малых величин дифференцируемых функций, т. е. из математического аппарата. Поэтому математически строго доказанные модели равновесия содержат вместе с тем существенное несоответствие реальной жизни. Это было доказано в 1929 г., когда неожиданно для экономистов разразилась Великая депрессия. Прогнозы же обещали процветание. С позиций теории общего равновесия всеобщий кризис был невозможен в принципе. О том, что они происходили регулярно с 1825 г., в западной литературе как-то не любят говорить. Великую депрессию запомнили, но, кажется, свели ее причину к частным ошибкам Федеральной Резервной Системы США»42.

По справедливому замечанию Р. Т. Зяблюк, «замена принципа экономического развития экономическим равновесием является регрессом в отражении наукой объективного мира»43. Поэтому Марксова политэкономия явно выбивается из концепции научно-теоретического строя, элиминирующей содержательные различия между классическими и неклассическими теориями. Но экономическая теория – не армейский строй, единство которого обеспечивается формальным образом. К счастью, в ней нет такого устава, который бы удерживал в одном строю классику и неоклассику, марксизм и неопозитивизм, диалектику и эклектику. Научно-теоретический строй В. А. Канке рассыпается, а его авторская концепция не выдерживает критики.

Й. Шумпетер когда-то назвал теорию К. Маркса «экономической теорией будущего»44. Можно с полной уверенностью сказать, что таковой она остается и сегодня.

1 Жижек, С. 13 опытов о Ленине. – М.: Ад Маргинем, 2003. – С. 5.

2 Шеллинг, Ф. В. Й. Соч.: в 2 т. – М.: Мысль, 1989. – Т. 2. – С. 162.

3 Ильенков, Э. В. Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса. – М. : Изд-во АН СССР, 1960. – С. 9.

4 Дзарасов, С. С., Меньшиков, С. М., Попов, Г. Х. Судьба политической экономии и ее советского классика. – М.: Альпина Бизнес Букс, 2004. – С. 195.

5 Ильенков, Э. В. Указ. соч. – С. 13.

6 Дзарасов, С. С., Меньшиков, С. М., Попов, Г. Х. Указ. соч. – С. 212–213.

7 Там же. – С. 228.

8 Вазюлин, В. А. Логика «Капитала» Карла Маркса. – М.: Современный гуманитарный университет, 2002. – С. 30.

9 Гегель, Г. В. Ф. Наука логики. – СПб.: Наука, 2002. – С. 59.

10 Гегель, Г. В. Ф. Указ. соч. – С. 57–58.

11 Там же. – С. 60.

12 Маркс, К., Энгельс, Ф. Избр. соч.: в 9 т. – М.: Политиздат, 1987. – Т. 7. – С. 6.

13 Вазюлин, В. А. Указ. соч. – С. 36.

14 Дзарасов, С. С, Меньшиков, С. М., Попов, Г. Х. Указ. соч. – С. 223.

15 Вазюлин, В. А. Указ. соч. – С. 355–384.

16 Вазюлин, В. А. Указ. соч. – С. 36, 40.

17 Там же. – С. 40.

18 Альтюссер, Л. Ленин и философия. – М.: Ад Маргинем, 2005. – С. 87.

19 Маркс, К., Энгельс, Ф. Указ. соч. – С. 17.

20 Орлов, А. В. Энергосодержащие продукты – материальная основа стоимости и ценности // Проблемы современной экономики. – 2005. – № 3–4 (15–16) // Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.m-econoray.ru/art.php3?artid=20877. Дата доступа: 02.12.2010.

21 Орлов, А. В. Указ. соч.

22 Зяблюк, Р. Т. Стоимость и полезность: дис. … д-ра экон. наук. – М.: РГБ, 2005. – С. 42.

23 Вазюлин, В. А. Указ. соч. – С. 115.

24 Там же. – С. 251.

25 Маркс, К. , Энгельс, Ф. Указ. соч. – С. 158.

26 Там же. – С. 159.

27 Там же. – С. 184.

28 Зяблюк, Р. Т. Указ. соч. – С. 9.

30 Вальтух, К. К. Теория стоимости: статистическая верификация, информационное обобщение, актуальные выводы // Вестник Российской академии наук. – 2005. – Т. 75. – № 9. – С. 793–817.

31 Зяблюк, Р. Т. Указ. соч. – С. 38.

32 Вальтух, К. К. Указ. соч. – С. 793.

33 Зяблюк, Р. Т. Указ. соч. – С. 25.

34 Там же. – С. 26.

35 Там же. – С. 73.

36 Шумпетер, Й. А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. – М.: Эксмо, 2007. – С. 119.

38 Зяблюк, Р. Т. Указ. соч. – С. 45.

39 Ильенков, Э. В. Указ. соч. – С. 169.

40 Канке, В. А. Философия экономической науки: уч. пособ. – М.: ИНФРА-М, 2007. – С. 80–113.

41 Канке, В. А. Указ. соч. – С. 104.

42 Зяблюк, Р. Т. Указ. соч. – С. 74.

43 Там же. – С. 81.

44 Шумпетер, Й. А. Указ. соч. – С. 421.

Карл Маркс и марксистская политическая экономия

 

Рассмотрена научная программа и парадигма экономической теории К. Маркса. Выявлены принципиальные отличия его научной программы и других ведущих экономистов первой половины XIX в. Дано объяснение неоднозначного отношения советской научной школы политической экономии к концепции научных революций. Показано, что парадигма марксистской экономической теории существенно отличается от жесткого ядра классической политической экономии. Доказано, что марксизм имеет собственную оригинальную парадигму, объединяющую некоторые элементы классической политической экономии и исторической школы. При этом часть гипотез той и другой перемещаются из жесткого ядра в защитный слой и наоборот. Описано влияние исследовательской программы и некоторых базовых элементов экономической теории К. Маркса на труды ученых, работавших в рамках альтернативных школ и направлений. Показано, что марксизм оказал большое влияние на выбор предмета и постановку задач неоклассики, австрийской школы и различных направлений институционализма.

 

The paper considers a scientific program and paradigm of K. Marx’s economic theory; the basic difference between his scientific program and those presented by the leading economists of the first half of the XIX century; and diverse attitudes of the soviet scientific school of economics towards the concept of scientific revolutions. We show that the paradigm of Marxist economic theory significantly differs from the ‘hard core’ of classical economics and Marxism has its own and original paradigm which includes certain elements of classical economics and historical school and the part of hypotheses of both moves from the ‘hard core’ to ‘auxiliary hypotheses’ and vice versa at that. We also analyze how the ‘research program’ and certain basic elements of Marx’s economic theory impacts on the concepts of scientists who worked within the framework of alternative schools. We can conclude that Marxism greatly influenced the choice of the subject and statement of problems made by researchers of neoclassical economics, Austrian school, and institutionalism.

 

Политэкономия Карла Маркса как научное отражение капиталистической экономики

Электронный архив открытого доступа НИУ «БелГУ»: Политэкономия Карла Маркса как научное отражение капиталистической экономики Skip navigation

Please use this identifier to cite or link to this item: http://dspace.bsu.edu.ru/handle/123456789/30634

Title: Политэкономия Карла Маркса как научное отражение капиталистической экономики
Authors: Газнюк, Л. М.
Keywords: экономика
история экономической мысли
19в
экономическая теория
капитализм
Маркс К.
политэкономия
капиталистическая экономика
Issue Date: 2018
Citation: Газнюк, Л.М. Политэкономия Карла Маркса как научное отражение капиталистической экономики / Л.М. Газнюк // Современные проблемы научной экономической мысли (к 200-летию со дня рождения К. Маркса) : сб. науч. тр. междунар. науч.-практ. конф., Белгород, 26 апр. 2018 г. / М-во образования и науки РФ, НИУ БелГУ ; под ред. Е.Н. Камышанченко. — Белгород, 2018. — С. 57-62. — Библиогр.: с. 62.
Abstract: По мнению автора, политэкономия как наука, сыгравшая огромную роль в деле легитимации и описания производственных отношений капитализма, оперирует фетишизированными понятиями, внеисторически рассматривает общественные отношения и отрицает классовые интересы и классовую борьбу
URI: http://dspace. bsu.edu.ru/handle/123456789/30634
Appears in Collections:Статьи из сборников

Items in DSpace are protected by copyright, with all rights reserved, unless otherwise indicated.

Статья Си Цзиньпина о марксистской политической экономии в современном Китае будет опубликована в журнале «Цюши» /более подробно/_Russian.news.cn

Пекин, 15 августа /Синьхуа/ — В воскресенье, 16 августа, будет опубликована статья председателя КНР Си Цзиньпина об открытии новых горизонтов марксистской политической экономии в современном Китае.

Статья Си Цзиньпина, являющегося также генеральным секретарем ЦК КПК и председателем Центрального военного совета, будет опубликована в 16-м номере журнала «Цюши».

Будучи важной частью марксизма, марксистская политическая экономия требует изучения для поддержания и развития концепции марксизма, говорится в статье.

Марксистская политическая экономия должна идти в ногу со временем, чтобы поддерживать свою жизнеспособность, пишет в статье Си Цзиньпин, подчеркивая важность усилий по оформлению практического опыта страны в систематизированную экономическую теорию и открытия новых горизонтов марксистской политической экономии в современном Китае.

КПК неизменно придает большое значение изучению, исследованию и применению марксистской политической экономии, отмечает Си Цзиньпин. Компартия Китая обогатила марксистскую политическую экономию путем сочетания ее базовых принципов с новыми практиками политики реформ и открытости, добившись большого числа важных теоретических достижений.

Перед лицом чрезвычайно сложной экономической ситуации в стране и за рубежом, а также различных экономических явлений, изучение основных положений и методологии марксистской политической экономии способствует овладению научным подходом для анализа экономики. Учение также помогает понять законы, регулирующие социально-экономическое развитие, а также улучшить способности управления социалистической рыночной экономикой, отмечается в статье.

Необходимость придерживаться идеи развития ради народа при проведении экономической работы, разработке экономической политики и содействии экономическому развитию является основополагающим принципом марксистской политэкономии, отмечается в статье.

В тексте также указано, что основной статус государственной собственности и ведущая роль государственной экономики не должны изменяться.

В статье подчеркивается важность поддержки базовой политики открытости, содержится призыв к усилиям по развитию экономики открытого типа более высоких стандартов, активному участию в глобальном экономическом управлении и содействию развитию мирового экономического порядка, основанного на принципах равенства, справедливости и взаимовыгодного сотрудничества.

Политическая экономия рантье, марксизм и австрийская школа | by Александр Станкевичюс

В современном антагонистическом дискурсе между сторонниками австрийской школы и социалистами, по крайней мере в русскоязычном сегменте интернета, частенько всплывает на поверхность книга Николая Бухарина «Политическая экономия рантье: теория ценности и прибыли австрийской школы».

В ней острие критики направлено против одного из экономистов АЭШ, Ойгена фон Бём-Баверка. Несмотря на то, что книге уже более ста лет, левые приводят её в качестве аргумента против тезисов «австрийцев». С точки зрения экономической науки она не имеет никакой ценности, с точки зрения истории экономики интересна. Но прежде всего она нуждается в разборе (даже сегодня, в 2019 году) потому, что левые по сей день ссылаются на неё как на опровержение идей австрийской школы.

Поэтому далее мы и займемся анализом текста «Политической экономии рантье». Разумеется, анализ будет проводиться мной уже с современных позиций относительно и позиций самого Николая Бухарина, и его оппонента Бём-Баверка. Потому что последний представлял собой весьма ранний этап развития идей австрийской экономической школы. Иными словами, работа Бухарина направлена против ранней АЭШ и использовать её в спорах с современными «австрийцами» некорректно. Не было еще в 1914 году звездного часа Людвига фон Мизеса, Фридриха фон Хайека, Мюррея Ротбарда и других «австрийцев». Не было еще теории спонтанного порядка, праксиологии, калькуляционного аргумента, развитой теории денег, теории экономических циклов; не было и развитого социально-этического учения АЭШ, етс. Австрийская школа только еще выходила из противостояния с исторической школой, только еще дорабатывала теорию предельной полезности, только еще подходила к вопросу истинной природы денег. Все это надо иметь в виду на протяжении чтения всех 175 страниц книги Бухарина, и при чтении всего нижеследующего текста.

Для начала нам надо понять, как Николай Бухарин в принципе рассматривал австрийскую экономическую школу, как он её характеризовал вообще. Здесь, надо заметить, в глаза бросается слабость его позиции, поскольку она продиктована не научным анализом, а заранее заложенным в марксизме, приверженцем которого Николай Иванович был, предубеждением против любых «буржуазных» школ.

«Два основных направления экономической мысли смогла противопоставить буржуазия стальной системе К. Маркса: мы разумеем так называемую «историческую школу» (Рошер, Гильдебранд, Книс, Шмоллер, К. Бюхер и др.) и получившее за последнее время громадное распространённое учение «австрийской школы» (Карл Менгер, Бём-Баверк, Визер). Оба эти направления знаменуют собой банкротство политической экономии буржуазии. Но это банкротство выражено в двух полярно-противоположных формах. А именно, в то время, как у первого направления банкротство буржуазной абстрактной теории выразилось в отрицательной позиции по отношению ко всякой подобной теории вообще, второе направление, наоборот, сделало попытку построения именно такой теории, но привело лишь к целому ряду необычайно искусно продуманных «кажущихся объяснений», которые терпят крах прежде всего как раз в тех вопросах, где оказалась наиболее сильной теория Маркса, а именно, в вопросах динамики современного капиталистического общества (стр. 9).

австрийская школа…выступила на научной сцене как резкая оппозиция «историзму». В горячей полемической схватке, которая нашла себе наиболее яркое выражение в полемике между Карлом Менгером и Шмоллером, новые теоретики буржуазии вскрыли основные недостатки своих предшественников с большою полнотой; они вновь стали требовать для теоретика познания «типичных явлений» и «общих законов» («точных законов», «exakte Gesetze», как их назвал К. Менгер). Одержав ряд побед над историками, австрийская школа, в лице Бём-Баверка, напала на марксизм и вскоре объявила о его полной теоретической несостоятельности. «Теория Маркса не только не верна, но, если смотреть на неё точки зрения теоретической ценности, занимает одно из последних мест…» — таков приговор Бём-Баверка. То, что новая попытка буржуазных идеологов так резко столкнулась с идеологией пролетариата, не представляется удивительным. Острота этого конфликта с неизбежностью вызывалась тем, что эта новая попытка абстрактной теории, будучи формально сходной с марксизмом, поскольку последний пользуется точно так же абстрактным методом, по существу представляет полную противоположность марксизму. Это же обстоятельство, в свою очередь, объясняется тем, что новая теория является детищем буржуазии одной из последних формаций, — буржуазии, жизненный опыт, а, следовательно, и идеология которой наиболее далеки от жизненного опыта рабочего класса (стр. 15–16).

Если мы обратимся теперь к австрийской школе…то найдём, что выведенные выше психологические свойства рантье имеют здесь свой логический эквивалент. Прежде всего, впервые появляется на сцене последовательно проведённая точка зрения потребления. Начальная стадия развития буржуазной политической экономии, слагавшейся в эпоху торгового капитала (меркантилизм), характеризовалась тем, что рассматривала экономические явления с точки зрения обмена. «Узости буржуазного кругозора» — писал Маркс, — «где всё внимание поглощается практическими операциями, как раз соответствует воззрение, что не характер способа производства служит основой соответствующего способа обмена, а наоборот». Последующая стадия соответствовала той эпохе, когда капитал сделался организатором производства; идеологическим выражением этих отношений и была «классическая школа», которая стала рассматривать экономические проблемы именно с точки зрения производства («трудовые теории» Смита и Рикардо) и сюда перенесла центр тяжести теоретического исследования. Эту точку зрения унаследовала от классиков пролетарская политическая экономия. Наоборот, буржуа-рантье ставит своей задачей разрешить прежде всего проблему потребления, и точка зрения потребления есть самая основная, самая характерная и новая теоретическая позиция австрийской школы и родственных ей течений. …новейшее развитие создало для них прочную базу в рантьерской психологии современного буржуа. (стр. 22) Таким образом, именно тип рантье является предельным типом буржуа, а теория предельной полезности — идеологией этого предельного типа. С психологической точки зрения она, поэтому, более интересна… И именно потому, что австрийская школа является идеологией предельного типа буржуазии, она является полнейшей антитезой идеологии пролетариата: объективизм — субъективизм, историческая — неисторическая точка зрения, точка зрения производства — точка зрения потребления, — таково методологическое различие между Марксом и Бём-Баверком (стр. 25).

Мы рассматриваем «австрийскую» теорию, как идеологию буржуа, уже выброшенного из производственного процесса, деградирующего буржуа, который черты своей разлагающейся психологии навеки воплотил в своей — как мы увидим ниже — познавательно совершенно бесполезной теории» (стр. 24).

Таков вердикт Бухарина Бём-Баверку и австрийской школе. Николай Иванович видел в АЭШ последние вздохи буржуазной экономической мысли, окончательную деградацию капиталистического строя и его защитников перед победоносным шествием марксизма. Но все это — лирика вдохновленного революцией марксиста. Историческая действительность оказалась иной — австрийская школа успешно продолжила свое развитие и когда Николай сидел в тюрьме, ожидая расстрела в 1938 году, Фридрих фон Хайек трудился в Лондонской школе экономики, ведя полемику с Кейнсом, а Людвиг фон Мизес работал в швейцарском институте международных исследований.

Бухарин называет австрийскую теорию идеологией выброшенного из производства буржуа, которого волнует только потребление. Словно в преступлении обвиняет он подход австрийцев к изучению экономических явлений через анализ потребления, вместо прежних производства и обмена. Тут Николай Иванович совершает свою первую серьезную ошибку, которой входит в противоречие с самим собой. Как марксист, для которого действуют принципы исторического материализма, он сплоховал в своей оценке идеологии АЭШ. Акцент на потреблении — это не показатель деградации рантье, а ответ на реалии социально-экономических условий эпохи 1870–1910 годов. Эпоха эта по всем показателям была очень успешна в плане экономического развития, роста технологических, научных и социальных познаний, роста уровня жизни населения не только европейцев, но и жителей других стран мира. Что в Германии, объединенной в начале 1870-х, что в Российской империи и США растут объемы производства, торговли и…потребления. Учитывая все более растущую роль потребления, учитывая сам его рост, учитывая ширящееся разнообразие и доступность потребительских товаров, увеличение мобильности населения, миграции, транс-атлантических и иных океанских путешествий, чего мы должны были бы ожидать от экономической науки, как не все более углубленного анализа именно его, потребления? АЭШ появилась как-раз вовремя, но не как признак деградации, а напротив, в самый момент роста американо-европейского экономического господства. Экономические преобразования в тот период были таковы, что увеличивающаяся платежеспособность миллионов простых людей и большое количество конкурирующих предприятий заставляла производителей все более внимательно прислушиваться к требованиям покупателей или, как теперь общепринято говорить, клиентов. Что более важно, само производство стало иным, оно стало опытным, научившимся культуре массового, ориентированного на мировой рынок, производства. Если в начале XIX столетия многие предприниматели еще только экспериментировали со своими заводиками и мыслили категориями старой доброй политэкономии, то в конце этого же века предпринимательство подразумевало под собой не просто изобретение некоего механизма с попыткой его внедрения за счет меценатов, или не выращивание хлопка, а целый комплекс знаний и умений, куда входила и логистика, и реклама, и менеджмент, етс. Растущая динамичность, число производителей и покупателей, безусловно, сместило акцент на потребление. Посему Бухарин откровенно проморгал тот факт, что механизм, описываемый теорией предельной полезности — идеология не рантьерского буржуа, выкинутого из производственного процесса, а предмет живого интереса всей экономики — и прежде всего активно действующих, пассионарных, вовлеченных в производственный процесс производителей. Почему производителей? Потому что для них ключевым фактором успеха их бизнеса стала информация о потреблении, о спросе. Тот, кто сможет лучше остальных адаптироваться под вкусы потребителей и успевать удовлетворять растущий спрос, тот и будет на коне. Эта логика актуальна по сей день, даже еще более, чем тогда, сто лет назад.

Далее, Бухарин обвиняет австрийскую школу в том, что она свой метод строит на анализе действий субъекта: «Обострённый индивидуализм имеет точно так же свою параллель в «субъективно-психологическом» методе нового направления. Правда, индивидуалистическая позиция и раньше была свойственна теоретикам буржуазии; они всегда любили «робинзонады», и даже сторонники «трудовых теорий» обосновывали свою позицию индивидуалистически: у них трудовая ценность была не общественным, «объективным» законом цен, а субъективной оценкой «хозяйствующего субъекта», который оценивает вещь в зависимости от большей или меньшей неприятности своих трудовых усилий; только у Маркса трудовая ценность приобрела характер независимого от воли агентов современного строя общественного, «естественного» закона, регулирующего товарообмен. Но, несмотря на это, лишь теперь, в учении австрийцев, психологизм в политической экономии, т. е. экономический индивидуализм, получил обоснование, принял наиболее законченную и совершенную теоретическую формулировку. Наконец, боязнь переворота выражается в глубочайшем отвращении сторонников теории предельной полезности ко всему историческому; их экономические категории (по мнению авторов) пригодны для всех времён, всех и всяких эпох; об исследовании законов развития современного капиталистического производства, как некоей специфически исторической категории (точка зрения Маркса), нет и речи. Наоборот, такие явления, как прибыль, процент на капитал и т. д. считаются вечной принадлежностью человеческого общежития. Здесь уже совершенно ясно выступает оправдание современных отношений. И чем слабее элементы теоретического познания, тем громче звучит голос апологета капиталистического строя» (стр. 23). Сегодня такие обвинения выглядят абсурдными. Замечательно, конечно, что у Маркса экономические закономерности существуют независимо от экономических агентов, вплоть до того, что даже капиталисты объявляются лишь функцией капитала. Такова логика исторического материализма, где бытие определяет сознание, где действия как отдельных людей, так и целых народов продиктованы лишь логикой развития общественной формации. Однако не стоило бы этот подход делать истиной в последней инстанции. Подход австрийской школы хорошо описал Людвиг фон Мизес в своей «Человеческой деятельности»: «Экономическая теория — это не наука о предметах и осязаемых материальных объектах; это наука о людях, их намерениях и действиях. Блага, товары, богатство и все остальные понятия поведения не являются элементами природы; они — элементы человеческих намерений и поведения. Тому, кто хочет заняться их изучением, не нужно смотреть на внешний мир; он должен искать их в намерениях действующих людей». Иными словами, сознание человека определяет его социально-экономическое бытие.

Австрийская школа, конечно, не испытывала и не испытывает отвращения ко всему историческому. Обвинять ее в этом весьма странно, поскольку её теория эволюции общественных институтов, восходящая еще к Карлу Менгеру (о котором Бухарин, безусловно, знал), продолженная затем Мизесом и в целом доконченная Хайеком, существует именно в историческом контексте. Но в отличие от марксизма, где институты есть лишь надстройки над базисом, характерные только для определенной формации и впоследствии исчезающие, для австрийской школы институты есть результат длительной стихийной эволюции, в которой принимают участия многие поколения людей. Эти поколения людей раз за разом, в ходе своей деятельности, делают выбор в пользу тех или иных институций и институтов. История человечества в АЭШ, тем самым, представляет собой куда более богатое и сложное явление, чем она представлена у Маркса, последователи которого были вынуждены все факты подстраивать под теорию классовой борьбы, диамат и проч. И, следовательно, субъективный выбор человека здесь представляет для «австрийцев» действительный интерес. «Субъективистская концепция Менгера, центром которой является действующий человек, объясняет стихийное, эволюционное возникновение ряда моделей поведения (институтов) в сфере права, экономики и языка, которые делают возможной жизнь в обществе, через идею эволюционного процесса, в котором действует бессчетное множество людей, каждый из которых оснащен собственным небольшим эксклюзивным запасом субъективного знания, практического опыта, желаний, мнений и чувств. Менгер выяснил, что институты возникают в ходе социального процесса, состоящего из множества человеческих действий и направляемого особыми людьми из плоти и крови, которые, в конкретных обстоятельствах места и времени, раньше других открывают, что определенные формы поведения облегчают им достижение целей. Тем самым они запускают децентрализованный процесс проб и ошибок, в котором начинает преобладать поведение, лучше других устраняющее несогласованность, и в ходе такого неосознаваемого процесса обучения и подражания пример, поданный наиболее творческими и успешными людьми, получает распространение, и ему следуют остальные члены общества. Хотя Менгер развивает свою теорию в применении к конкретному экономическому институту, к возникновению и эволюции денег (Menger 1994), он отмечает, что, по существу, ту же теоретическую схему можно без особых проблем применить к возникновению и эволюции правовых институтов и языка» (Х.У. де Сото, Австрийская экономическая школа, стр.62).

Так же в экономической сфере — именно субъективный выбор множества людей, как экономических агентов, и формирует экономику, и меняет её с течением времени. То, что в экономическом поведении людей разных поколений и эпох есть определенные общие черты, нет ничего удивительного. Поскольку потребности людей во все времена остаются одинаковыми (базовые потребности + социальные потребности + личные потребности), а способом удовлетворения их всегда служила добыча материальных и духовных благ, то уже на основании этого мы можем сказать, что человек всегда делал экономический выбор и занимался экономической деятельностью. Между производством благ для собственного потребления и массовым производством товаров разница лишь техническая, а суть остается той же — и в том, и в другом случае человек производит, потребляет, делает выбор. Марксиста волнуют социальные отношения, возникающие на основе такого типа производства и они действительно на протяжении истории подвергались изменениям. Но в том и дело, что австрийская школа заинтересована была в поиске общих законов экономики, как они есть в природе, а не в создании искусственных конструкций, состоящих из формаций, и пророчеств на основе этих конструкций. Маркс занимался тем же самым, чем занимался до него Сен-Симон, а до него бесчисленный сонм философов, рисовавших золотой век в прошлом и постепенную деградацию в будущем. Маркс делал то же самое, только деградацию поместил в прошлом, а золотой век в будущем. Науке это, мягко говоря, чуждо.

Далее Н.И. пишет: «Австрийцы»…дали наиболее чисто и ясно формулированную теорию субъективизма (психологизма) на основе анализа потребления. Бём-Баверку выпало при этом на долю быть самым ярким выразителем «австрийской» теории. Он дал критику марксизма, систематическую критику всех более или менее важных теорий прибыли, дал одно из лучших обоснований теории ценности с точки зрения школы, наконец, построил почти заново теорию распределения, исходя из теории предельной полезности. Он является признанным главой школы, которая, в сущности, не была и не есть австрийская (как мы это видели уже из беглого указания на предшественников), которая, наоборот, стала научным орудием интернациональной рантьерской буржуазии». (стр. 27)

Оставим в стороне перл про орудие рантьерской буржуазии. Отметим, с некоторой долей иронии, следующее: когда Бухарин писал о главенстве Бём-Баверка над австрийской школой, того уже не было в живых. Зато начинали свой путь ученых Мизес и Хайек. Оба этих почтенных «рантье», по мнению Николая Ивановича, вероятно, долженствующих деградировать, принимали участие в боях на полях Первой мировой войны в то время пока наш товарищ Бухарин мирно проживал в Швейцарии, а затем в Швеции. Мизес воевал на Русском фронте в качестве офицера-артиллериста, Хайек на Итальянском фронте артиллеристом и авиаразведчиком. Оба за Австро-Венгрию. Интересно отметить, что многие представители австрийской школы имели как достойную биографию, так и достойное происхождение. Фон Визер, Менгер, фон Мизес и фон Хайек имели дворянское происхождение. Бём-Баверк был сыном вице-губернатора Моравии. Никто из них не жил пассивной жизнью рантье. Все сделали исключительно успешную карьеру в науке.

Бухарин считал совершенно неправильным индивидуалистический метод австрийцев. Этот «психологизм» подвергается его критике следующим образом: «Мы видим здесь ту же самую точку зрения, которая когда-то была отчётливо формулирована «сладчайшим» из экономистов, Бастиа. В своих «Экономических гармониях» он писал: «Экономические законы действуют одинаковым образом, идёт ли речь о совокупности многих людей, о двух индивидуумах или даже об одном человеке, вынужденном обстоятельствами жить изолированно. Индивидуум, если бы он мог жить некоторое время изолированно, был бы зараз капиталистом, предпринимателем, рабочим, производителем и потребителем. Вся экономическая эволюция совершалась бы в нём. Наблюдая каждый составной элемент её — потребность, усилие, удовлетворение, даровую полезность и полезность, сто́ящую труда, он мог бы составить себе понятие обо всём механизме в целом, хотя бы последний и был сведён к его наипростейшему выражению». И раньше: «Я утверждаю, что политическая экономия достигла бы своей цели и исполнила бы свою миссию, если бы она окончательно показала следующее: то, что правильно по отношению к (одному) человеку, то правильно и по отношению к обществу». Как, однако, ни стара и как ни почтенна эта точка зрения, она абсолютно неверна. Общество не есть арифметическая сумма изолированных индивидуумов; наоборот, хозяйственная деятельность индивидуума предполагает, как своё условие, определённую общественную среду, в которой выражается социальная связь отдельных хозяйств. Мотивы изолированного человека совершенно отличны от мотивов человека, как «общественного животного», ибо в то время как для первого внешней средой является только природа, мир вещей в их первобытной неприкосновенности, для второго внешней средой является не только «материя», но и особая социальная среда. Перейти от изолированного человека к обществу можно только перейдя через эту социальную среду. В самом деле, если бы у нас была лишь сумма отдельных хозяйств, но не было бы никаких точек соприкосновения между ними, не было бы особой среды, которую Родбертус удачно назвал «хозяйственным общением», то тогда у нас не было бы и общества. Таким образом, только как член социальной хозяйственной системы, а не как изолированный «атом», может быть рассматриваем отдельный «хозяйствующий субъект». Последний действует приспособляясь к данному состоянию общественных явлений; они ограничивают, «лимитируют» (Зомбарт) его индивидуальные мотивы». (стр. 38)

Остановимся на этом пространном отрывке поподробнее. Итак, Бухарин говорит, что «австрийцы» рассматривают общество как сумму изолированных индивидуумов, без учета определенной внешней среды. Тут сказывается его приверженность историческому материализму, где человек скорее подчинен внешним условиям, чем подчиняет их себе или формирует их под себя; хотя нельзя сказать, что он здесь во всем ошибается, ведь изолировать индивида от его среды с целью изучить экономические законы действительно ошибочно. Но австрийцы никогда не предполагали ничего подобного. Даже в цитате Бастиа, которую приводит наш критик, об этом нет и речи. Бастиа и «австрийцы» лишь начинают с основной единицы экономики — с экономического агента, с индивидуума, но они не заканчивают им. Он же сам называет такой пример «простейшим выражением», а не описанием механизма в целом, во всей его сложности. В то же время, как вообще можно говорить об экономике и социально-экономических отношениях, полностью игнорируя их действующее лицо — человека, действующего и выбирающего, удовлетворяющего свои потребности? Даже коллективные действия людей никак не отменяют наличия индивидуальных, базовых потребностей его членов. Собственно, не эти ли потребности по отдельности в итоге создают коллектив для наилучшего и наискорейшего достижения их удовлетворения? Ведь и большевики создавали коллективные хозяйства из множества мелких и индивидуальных хозяйств для того, чтобы использовать эффект масштаба. Но без составных частей коллектива, что он собой представляет, как не фикцию, которая просто не действует?

Бухарин пишет, что человек действует через социальную среду, через общественные явления, которые ограничивают субъективные желания и действия человека, его индивидуальные мотивы. Во-первых, почему здесь отсутствует связь между человеком и социальной средой? Ведь он и формирует социальную среду. Некоторое множество людей, проживающих на одной территории, говорящих на одном языке, имеющих общую историю, культуру и представления о мире, из поколения в поколение формируют и постепенно изменяют эту свою среду. Среда не меняется отдельно, независимо от множества волевых актов этих людей, иначе это бессмыслица. Объективный закон истории претендует на роль Бога, который, не являясь частью этого мира, оказывает на него решающее влияние. Но в отличие от Бога, никакого закона истории не существует. Когда люди еще только начинали свой путь к цивилизации, у них не было никакой общественной среды, кроме окружающей природы. И они искали оптимальные способы выживания, опираясь на свой разум. Общественная среда, которая появилась впоследствии, есть результат сочетания людей-как- социальных-животных к человеку-как-разумному-индивидуальному-существу. Индивидуальное не должно было противоречить коллективному, и наоборот, коллективное не противоречило индивидуальному. Перемены происходили, но не в результате нарастания диалектических противоречий в каждой формации и социальной революции, а в результате постепенного выбора людьми иных, чем прежде, социальных, культурных и экономических технологий под влиянием самых различных причин: от личных (в т. ч. генетических), до независимых от человека факторов, вроде климата и болезней. При чем эти перемены происходили незаметно и могли растягиваться на сотни, а то и тысячи лет. Эти социальные мутации постепенно меняли общественную среду.

Во-вторых, с чего Бухарин решил, что психологизм исключает ограничения социальной среды? Почему вообще они противоречат друг другу? Если человек совершает акт субъективной оценки, опираясь на свои потребности, то даже если эти потребности во многом сформированы внешней общественной средой, в которой он живет, нам ничто не мешает продолжать считать его оценку субъективной. В противном случае нужно наивно предположить, что человек только тогда проявляет свою волю, когда абсолютно ничего не оказывает на него воздействия, например его же собственный организм. Почему тогда не рассматривать историю социально-экономических отношений сквозь человеческий желудок, сердце, мозг и паразитов, которые там обитают и, выделяя химические вещества, оказывают влияние на психику человека?

Бухарин продолжает далее:«Это нужно сказать не только об «экономической структуре общества», т. е. не только о производственных отношениях, но и о социально-экономических явлениях, возникающих на основе данной структуры. Например, индивидуальные оценки всегда приспособляются к уже сложившимся ценам, стремление вложить капитал в банк зависит от высоты процента в данный момент, вложение капитала в ту или иную отрасль производства определяется сложившейся здесь нормой прибыли, оценка земельного участка зависит от величины дохода с него и от высоты процента и т. д., и т. д. Правда, индивидуальные мотивы оказывают «обратное влияние»; но нам важно установить, что сами они уже заранее имеют социальное содержание, а следовательно, из мотивов изолированного субъекта нельзя вывести никаких «социальных законов» (стр. 39).

Индивидуальные оценки, даже если и приспособляются к уже сложившимся ценам, они еще и формируют их же и меняют их же, потому что цены находятся в постоянной динамике. Цены, как и процент, о котором упоминает Бухарин, меняются несколько раз в году, иногда за несколько месяцев. При этом ничего в общественных отношениях и техническом оснащении производства не меняется. Цены на многие товары могут менять даже из-за сезона и перед праздниками. Все это результат поведения людей — если отменить Новый год или Пасху, то спрос на новогодние елки и шоколадные яйца не увеличится. Но он увеличится лишь среди тех, кто празднует эти праздники. Скажем, мусульмане и китайцы празднуют новый год в другие даты и без елок, иудеи празднуют свою собственную пасху. Все эти разные культуры могут жить в одной и той же стране, при одних и тех же общественных отношениях — именно так и происходит в современном мире в большинстве развитых стран. Можно сказать, вслед за Бухариным, что даже эти индивидуальные мотивы имеют социальное содержание. Да, имеют. Но нам все равно ничего не мешает вывести из поведения одного отдельного субъекта определенные базовые законы экономического поведения человека вообще. Потребности изолированного человека точно такие же, как и человека, живущего в коллективе. Более того, в жизни любого человека индивидуальное существование постоянно чередуется коллективным (общественным), но оно не постоянно общественное. А коллектив есть, прежде всего, потребность человека как социального животного плюс оптимизация способов достижения его индивидуальных потребностей. «Ходить на мамонта» вдесятером как-то легче, чем в одиночку. Но мотив этого похода один и тот же — добыча еды и шкур для одежды. И там, и там человек действует, совершает экономический выбор. В зависимости от ситуации, скажем, от того, идет ли он один, или впятером, или вдесятером, может измениться его тактика и оснащение, но не определенные действия в целом — ему нужно в любом случае сделать снаряжение, разработать тактику и т.д. Субъективная оценка зависит от обстоятельств, но не перестает быть субъективной. Или вот еще пример: если человек будет справлять Рождество в одиночку на острове, это не значит, что он не будет нуждаться в определенных благах для этого. Конечно же, его положение одиночки, как и положение человека в обществе, ограничивает его выбор. Субъективный выбор. Но человек в принципе всегда действует в условиях ограниченных ресурсов и времени, и должен совершать выбор между некими благами, обладающими в его глазах разной полезностью. Даже вне товарно-денежных отношений человек выбирает между теми или иными благами. Это начальная позиция, аксиома (человек выбирает), от которой идет все дальнейшее рассуждение о ценности и прибыли на основе этого субъективного выбора.

Бухарин продолжает: «…нельзя перейти от чисто индивидуального к социальному; даже если бы в действительности имелся исторический процесс такого перехода, т. е. если бы люди переходили от изолированного состояния к «общественному бытию», то и тогда бы можно было лишь описать исторически и конкретно этот процесс, разрешить, таким образом, проблему чисто идиографического (кинематографического) характера; но и тогда нельзя было бы построить теорию номографического типа». Уверенность Николая Ивановича поразительна, но убедительнее его слова от этого не становятся. Для историков, социологов и культурологов один человек в его убеждениях, образе жизни, взглядах, привычках етс, может стать объектом исследования, через который можно дать описание культуре, к которой тот принадлежит. Это т.н. «типичный представитель». Если Бухарин имеет в виду человека с tabula rasa, то такой человек австрийскую школу и не интересовал. Тот же образ Робинзона построен вокруг человека, который уже имеет социальное содержание, это выходец из цивилизованной социально-экономической среды, оказавшийся в условиях физической изоляции от внешнего мира, но не в изоляции от своего социального содержания, всего того, что впитал из общественной среды, из которой вышел. Тем не менее, «робинзонада» прошлых эпох, которую Бухарин приписывает австрийской школе, в действительности воспринималась австрийцами как упрощенная модель, которой нельзя было описать законы рыночной экономики. Об этом Мизес прямо говорит в своей «Человеческой деятельности» (1949 год): «Социалисты, институционалисты и историческая школа порицали экономистов за применение идеальной конструкции размышлений и деятельности изолированного индивида. Они утверждали, что случай Робинзона Крузо бесполезен для изучения условий рыночной экономики. Этот упрек в некотором смысле оправдан. Идеальные конструкции изолированного индивида и плановой экономики без рыночного обмена могут быть использованы только путем добавления фиктивного предположения, логически противоречащего самому себе и противоположного реальной действительности, что экономический расчет возможен и в системе без рынка средств производства». Любопытно, как Мизес сравнивает «робинзонаду» и рассуждения о плановой экономике — в его глазах они одинаково далеко отстоят от реальности.И действительно, можно сказать, что как любители Робинзона изолировали одного субъекта от экономики, так социалисты изолировали экономику от всего общества. Госплан — это Робинзон Крузо социалистов.

Далее Бухарин продолжает: «В самом деле, вообразим, что отдельные и изолированные производители сталкиваются друг с другом, связываются постепенно обменом и, наконец, превращаются в современное развитое меновое общество. Возьмём теперь субъективные оценки человека нашего времени. Они исходят (ниже мы будем доказывать это подробнее) от заранее сложившихся цен; эти цены, в свою очередь, слагаются из мотивов хозяйствующих субъектов, в некоторый более или менее отдалённый период времени; но они в своё время зависели от цен, которые сложились ещё раньше (!!!); эти последние явились опять-таки, как результат субъективных оценок, основанных на ещё более ранней цене и т. д., и т. д. В конечном счёте мы дойдём, таким образом, до оценок изолированных производителей, оценок, которые, действительно, уже не содержат в себе элемента цены, так как за ними не скрывается уже никакой общественной связи, никакого общества». Но анализ этих субъективных оценок, начиная с оценок современного человека и кончая гипотетическим Робинзоном, будет не чем иным, как историческим описанием процесса превращения мотивов изолированного человека — в мотивы человека современного, причём этот процесс будет изображён в обратном порядке» (стр. 42–43). В данном случае Бухарина подводит непонимание австрийской теории ценности или отсутствовавшая на тот момент для него возможность знать, как она будет развиваться в дальнейшем. Конечно же, ни о каких изолированных производителях не может идти речь, когда мы описываем социально-экономические отношения и выводим определенные, «вечные» законы экономики. Изолированный «Робинзон» был нужен для демонстрации субъективного человеческого выбора между благами, основывающегося на представлении о полезности оных и эта логика выбора работает как в изоляции, так и в обществе (напр. современный «австрийский» экономист Джин Кэллахан именно в этих целях и использует изолированного персонажа по имени Рич). В обществе «субъективность» выбора не отменяется, она лишь «корректируется» за счет новых данных и новых обстоятельств.

Что касается изолированных производителей, то если это производители благ для собственного потребления, то можно еще представить их относительно изолированное положение, хотя они всегда существуют одновременно с теми, кто делает вещи на продажу (даже если таких делателей крайне мало). Но если это производители товаров, то они не могут существовать изолированно, поскольку товары производятся для продажи с учетом спроса на них. Возьмем теперь, как предлагает Николай Иванович, субъективные оценки человека нашего времени. НИБ думает, что исходная точка для этих оценок — заранее сложившиеся цены. Насколько заранее? История умалчивает. У Бухарина вообще этот процесс ценообразования видится как последовательная история, ряд оценок, прошлых, настоящих и будущих. При чем он забывает, что оценки эти субъективные, а значит зависящие от потребностей индивидов, от того, как они выстраивают в своем мозгу «пирамиду» полезностей. Если индивиды основывают свои оценки полезности на ранее существовавших ценах, а не на насущных потребностях, то получается бессмыслица.

Настолько глубоко Николай Иванович закапывается в исторические дебри, что доходит до тех самых изолированных от общественных связей производителей. По какой-то причине такой талантливый теоретик, как Бухарин, не может предположить, что субъективные оценки формируются не вертикально и поэтапно, а горизонтально, непрерывно и одновременно — постоянно на относительно небольших отрезках времени, миллионами индивидов. Какими цены были раньше, для отдельного экономического агента почти не имеет никакого значения. Они могут лишь повлиять на его решение по покупке некоторых товаров в плане времени (например отложить покупку, или, наоборот, приблизить акт приобретения из-за скидок), но не на сами потребности. То, что было вчера, не отражает потребностей дня сегодняшнего. Вчерашние оценки могут дать лишь некоторые сведения, на основе которых можно строить догадки с известной долей риска — именно такую информацию получают из статистики. Но статистика ни для производителей, ни для потребителей не служит основой для оценок полезности для них и для других людей сегодня и завтра. Бухарин постоянно хочет уйти в анализ прошедшего времени, словно экономические агенты ищут информацию для своих оценок именно в прошлом — и это его ошибка.

Цены падают и растут быстро. Провал в дизайне мобильного телефона или неудобно расположенная кнопка включения/выключения двигателя в автомобиле могут стать провалом в продажах и принести крупной компании многомиллионные убытки. Красивое украшение ручной работы может быть продано по одной цене на российской интернет-площадке и по совершенно другой, более высокой, на американской. Компьютерная игра может в четверг продаваться по обычной цене, но из-за недостаточного спроса на нее издатели могут решить сделать 70% скидку на неё в пятницу. Ураган еще вчера, казалось, минует большую часть территории штата, но расчеты оказались неверными и он сносит несколько городов на берегу, что вызывает резкий рост спроса на стройматериалы. Рассказы Лавкрафта при его жизни были никому не нужны, но после его смерти он стал классиком жанра, по мотивам которого снимают фильмы и делают игры. Цены на картины, музыкальные композиции и даже простые вещи известных деятелей культуры могут измениться за считанные минуты из-за их смерти. Стоимость перевозок или даже сама работа железной дороги или аэропорта может резко повыситься или остановиться из-за массовых митингов работников. Зазевавшийся оператор конвейера может погубить всю партию товара и вот поставки последнего резко сокращаются при сохраняющемся спросе. Все эти события, в свою очередь, могут повлиять на экономические решения миллионов людей по всему миру. И даже если эти события кажутся экстраординарными, то лишь потому, что о них обычно пишут в новостях. Но похожие события меньшего, локального масштаба, происходят постоянно, каждый день. Они влияют на цены и всем абсолютно все равно, какой была цена вчера и что за цены были «заданы заранее». Потребности удовлетворять нужно сегодня и люди заплатят любую возможную цену, в зависимости от того, каково будет предложение и необходимость в той или иной пользе.

Бухарин продолжает: «Историческим характером обладает и явление ценности. Даже если признать правильным индивидуалистический метод австрийской школы и стараться вывести ценность из «субъективной ценности», т. е. из индивидуальных оценок единичных лиц, то и тогда до́лжно принять во внимание то обстоятельство, что в психике теперешнего «производителя» и в психике производителя в натуральном хозяйстве (а тем более в психике «человека, сидящего у ручья» или голодающего в пустыне) имеется совершенно различный материал. Современного капиталиста — будь то представитель промышленного или торгового капитала — совершенно не интересует потребительная ценность продукта: он «работает» при помощи нанятых «рук» исключительно ради прибыли, его интересует лишь меновая ценность» (стр. 51 ).

Замечательно! Николай Бухарин совершенно не понимает, вслед за марксизмом вообще, зачем капиталист действует как капиталист. Марксизм объясняет это очень сомнительной причиной бессознательного следования капиталиста логике капиталистических отношений: «Развитие капиталистического производства делает постоянное возрастание вложенного в промыш­ленное предприятие капитала необходимостью, а конкуренция навязывает каждому индивидуальному капиталисту имманент­ные законы капиталистического способа производства как внеш­ние принудительные законы. Она заставляет его постоянно расширять свой капитал для того, чтобы его сохранить, а расширять свой капитал он может лишь посредством прогрессирую­щего накопления. Поэтому, поскольку вся деятельность капиталиста есть лишь функция капитала, одаренного в его лице волей и сознанием» (Капитал 1-й том). Иными словами, производственный процесс в марксистско-бухаринском представлении полностью оторван от потребительного процесса. Ни Маркс, ни Бухарин не могут найти точки соприкосновения между производством и потреблением. Это как если завод выпускает любую продукцию, потому что её все равно купят. Так было в СССР с его хроническими дефицитами, но не так работает рыночная экономика. Современный «капиталист» (предприниматель), что тогда, что сейчас еще как заинтересован в потребительной ценности продуктов. Потому что только так он может понять, что ему производить, чтобы получить ПРИБЫЛЬ. Пусть даже выпускаемые им товары ему самому могут быть не нужны с точки зрения потребления, но они должны быть нужны покупателям. Разумеется, когда хозяйство ориентировано на производство для собственного потребления, оно не так заинтересовано в потребительной ценности для других. Такое хозяйство ориентируется на свои собственные представления о полезности. Впрочем, во-первых, оба в любом случае заинтересованы в потребительной ценности продукта, хоть и по разным причинам; во-вторых, австрийскую школу больше интересуют явления рыночной экономики с её товарным производством, а не натуральное хозяйство. При этом надо понимать, что товарное производство было всегда, оно лишь в XIX-XX столетии получило наивысшую степень своего распространения, но в XXI столетии, с распространением доступных средств производства, вроде 3D-принтеров и другой, многочисленной, техники; а также легкодоступных знаний и инструкций в интернете производство для собственного потребления стало возможным даже в обычной городской квартире и такое производство будет лишь расширяться в дальнейшем.

Читаем далее: «В то время как Маркс рассматривает общество, прежде всего, как «производственный организм», хозяйство — как «производственный процесс», у Бём-Баверка производство отступает на задний план, и на первое место выдвигается анализ потребления, потребностей и желаний хозяйствующего субъекта. А раз это так, то не мудрено, что исходным пунктом этого анализа являются не хозяйственные блага, как продукты, а (a priori) данное их количество, их «запас», неизвестно откуда взявшийся. Этим, в свою очередь, совершенно предопределяется и всё учение о ценности, как центральный пункт теоретической системы» (стр. 54). Как надо это понимать в свете современных взглядов на экономику: Маркс рассматривал производство, существующее в вакууме, само по себе, не обязанное своим существованием потреблению. Тогда как анализируя товарное производство, невозможно игнорировать фактор потребления, который и задает направление товарному производству. А ведь достаточно было задать себе вопрос: почему капиталист производит? Не зачем, ибо понятно, что ради прибыли, а почему. Ведь должна же быть где-то эта смычка между волей производящего и волей потребляющего. И вот она — в полезности производимого. Ибо производя неполезное, невозможно его кому-либо продать, такое вещество просто никому не нужно. А полезность, которая может выражаться во множестве величин, от «малополезного» до «крайне необходимого» не имманентна вещам, она находится в них действующим и выбирающим субъектом. Конечно же, этот субъект не изолирован и имеет социальное содержание, он во что-то верит, определенным образом воспитан, и даже генетически к чему-то предрасположен. В отличие от марксистов, которые решили поставить примат социального над биологическим и психологическим, австрийцы нашли первопричины, которые заставляют человека, независимо от его содержания, действовать и выбирать.

Бухарин, ссылаясь на Шумпетера, смело заявляет, что АЭШ бессильна для объяснения массы экономических явлений: «Любопытны в этом отношении те признания, которые сделал один из горячих сторонников теории предельной полезности, Иосиф Шумпетер. Он имел мужество открыто заявить, что во всех случаях, где речь идёт о развитии, австрийская школа не может сказать ничего. «Наша статическая система» — пишет он — «объясняет не все хозяйственные явления (она не объясняет, например, процента и предпринимательской прибыли…)». «…Наша теория, поскольку она солидно обоснована, отказывается от объяснения важнейших явлений современной жизни». «…Она не годится по отношению ко всякому явлению, которое… можно понять только с точки зрения развития. Сюда принадлежат проблемы образования капитала и другие, в особенности проблема экономического прогресса и кризисов» (стр. 57). Возможно, что в 1914 году так оно и было. Но если в тот год марксизм уже сказал все, что мог и хотел сказать миру, то австрийская школа еще только открыла рот. Ключевые свои открытия австрийская школа сделает позже. Австрийская теория экономического цикла в 1914 году существовала только в зачаточном состоянии в работе Людвига фон Мизеса «Теория денег и средств обращения», написанной двумя годами ранее. Но уже в 1920-е годы Мизес основывает Австрийский институт исследований делового цикла, руководителем которого ставит Фридриха фон Хайека. Именно Хайек в статье «Межвременное равновесие цен и изменение ценности денег» 1928 года предсказывает страшный экономический кризис, который разразится через год. В 1931 году он выпускает в свет работу «Цены и производство», где развивает свои идеи об экономическом цикле, кредитной экспансии и кризисах. Эти идеи будут завершены работой 1939 года под названием «Прибыль, процент и инвестиции». В 1922 году Мизес разработает теорию невозможности экономического расчета при социализме, которая полностью подтвердиться на примере СССР и всех остальных стран с плановой экономикой. Несколькими десятилетиями позже, в 1949 году Мизес издает свою фундаментальную работу «Человеческая деятельность», в которой развивает теорию предпринимательства. Израэль Кирцнер посвятит несколько своих трудов именно предпринимательству и прибыли, это «Конкуренция и предпринимательство» 1973 года, «Восприятие, возможность и прибыль» 1979 года и «Открытие и капиталистический процесс» 1985 года. Это лишь часть примеров, которыми можно было бы парировать пессимизм Шумпетера. При чем австрийские экономисты продолжали делать вклад в экономическую теорию тогда, когда социализм уже дышал на ладан.

Бухарин так понимал теорию субъективной ценности «австрийцев»: «…единичная оценка предполагает оценивающего субъекта и оцениваемый объект; результат соотношения между ними и есть субъективная ценность австрийской школы. Субъективная ценность не есть, таким образом, какое-либо свойство вещи: это лишь определённое психическое состояние оценивающего субъекта; если же говорить о вещи, то это будет значение её для данного лица» (стр. 63). Австрийская школа понимала её иначе: «с точки зрения австрийской школы, закон предельной полезности не имеет никакого отношения ни к физиологическому удовлетворению потребностей, ни к психологии, а является строго праксиологическим законом (по терминологии Мизеса), т.е. принадлежит к логике любой человеческой, предпринимательской и творческой деятельности» (Х.У. де Сото, Австрийская экономическая школа).

Идем дальше. Свои ошибочные представления о логике производства Бухарин повторяет на страницах своей работы с завидной регулярностью. Так происходит и на странице 68–69, где читаем: «Но процесс развития на этом не останавливается; общественное разделение труда прогрессирует и, наконец, достигает такого пункта, когда типичным становится массовое производство на рынок, причём внутри хозяйства производимые им продукты не потребляются совсем. Каковы же те изменения в мотивах хозяйствующих субъектов, в их «житейской практике», которые должны были происходить параллельно этому процессу? Кратко на это можно ответить так: уменьшается значение субъективных оценок, основанных на полезности. Натуральное хозяйство предполагает, что производимые им «блага» имеют для него потребительную ценность; на следующей стадии перестаёт иметь значение потребительная ценность «излишка»; дальше уже большая часть производимых продуктов не оценивается субъектом хозяйства по её полезности, так как последняя для него не существует; наконец, на последней стадии весь производимый единичным хозяйством продукт не представляет внутри хозяйства никакой «полезности». Таким образом, типичным становится полное отсутствие основанных на полезности оценок благ со стороны производящих их хозяйств». Логика Бухарина, в своем противопоставлении приверженности Бём-Баверка «житейской практике» проста: раз производитель товаров производит их не для собственного потребления, то они не имеют для него никакой полезности, а значит и нет с его стороны оценок этих благ в соответствии с теорией предельной полезности. Мы уже вкратце говорили об этом выше. Марксизм не видит взаимосвязи между производством и потреблением, ибо для него рыночное производство не более чем анархия производства, отсутствие плана, рационального начала. На деле же производитель всегда ориентируется на полезность своего товара, даже если не для себя, то для других — т.е. покупателей. Конечно, он не может залезть к ним в головы и узнать их субъективные оценки, но в условиях рынка работает рыночное ценообразование, которое и показывает через динамику цен, где именно возникает потребность в том или ином товаре. Бухарин пишет, что, якобы, «ни один торговец, начиная с самого крупного оптовика и кончая самым мелким разносчиком, не думает вовсе о «полезности» или о «потребительной ценности» своих товаров. В его психике просто нет того материала, который тщетно старается разыскать Бём-Баверк». Замечательно. В таком случае нам надо признать, что торговцы просто идиоты и занимаются продажей товаров наугад, даже не интересуясь, нужны ли их товары кому-либо и купят ли их вообще. Осознают ли они вообще, что продают? И на основании чего они могут торговаться с покупателями, не интересуясь, насколько тем могут быть полезны эти товары?

Далее: «Несколько сложнее обстоит дело с покупателями, покупающими продукты потребления (о средствах производства речь будет ещё впереди) для себя. Но и тут нельзя идти по пути, предложенному Бём-Баверком. Ибо каждая «хозяйка» в своей «практике» исходит от установившихся цен — с одной стороны, и суммы имеющихся в распоряжении денег — с другой. Только в этих пределах может происходить известная расценка по полезности. Если за некоторое количество денег можно купить x товаров A, или y товаров B, или z товаров C, то всякий отдаёт предпочтение тому товару, который для него наиболее полезен. Но такая оценка предполагает рыночные цены. Далее. Оценка каждого данного товара опять-таки отнюдь не определяется его полезностью. Яркий пример — средства существования. Ни одна хозяйка, отправляющаяся на базар, не оценивает хлеба по бесконечно большой субъективной ценности; наоборот, её оценка колеблется около установившейся уже на рынке цены»…(стр. 70) Никакой сложности здесь нет. Хозяйки, как несомненно экономические агенты, и ориентируются на цены, и формируют их. Логика домохозяйки при покупке хлеба ничем не отличается от логики любого другого экономического агента. Установленные Бухариным пределы для расценок как критерий расценки полезностей в одном предложении и пример с товарами А, В или С, как мне кажется, избыточны. Верно то, что будет приобретен товар, обладающий наибольшей полезностью. Этого достаточно. Далее начинается совершенно неадекватное суждение. Нет никакой «бесконечно большой субъективной ценности», это лишнее. Допустим, если нужда в хлебе остра, а в стране дефицит хлеба, то за него хозяйка обменяет максимум того, что у нее имеется взамен. Если же хлеба вдоволь, а необходимость в нём легко удовлетворить за счет множества пекарен в городе, то хозяйка может поступить следующим образом:

1) Купить хлеб там, где он дешевле всего — в этом случае полезность денежных средств для нее отстоит не столь далеко от полезности хлеба в её пирамиде «ценностей».

2) Купить хлеб там, где он ближе всего, независимо от его цены — в этом случае хозяйка ставит свое время, условно, на втором месте после хлеба, но перед деньгами, которые ценит меньше времени.

3) Купить хлеб там, где он вкуснее или свежее — в этом случае наибольшей ценностью обладает не просто хлеб, а хлеб определенного качества и вкусовых свойств.

4) Купить хлеб у симпатичного пекаря, который очень любезен с покупателями, а с хозяйкой особенно — в этом случае дело может быть даже не в хлебе, а в пекаре или общение с пекарем стоит на первом или втором месте по полезности в пирамиде «ценностей» хозяйки на тот момент времени.

И еще бесчисленное количество примеров, о которых может знать только хозяйка, но на которые не хватило воображения Николаю Ивановичу. АЭШ включает в свой исследовательский набор подобные сценарии, учитывает их. Марксизм же попросту игнорирует микро-мотивы экономических агентов, коих бесчисленное множество. В совокупности они все влияют на цены.

Не более сообразителен Бухарин оказался и в следующем примере: «Выше мы видели, что ценность совокупности единиц по Бёму отнюдь не равна ценности единицы, помноженной на их число. Если у нас имеется ряд 6, 5, 4, 3, 2, 1, то ценность 6 единиц (всего «запаса») будет равна сумме 1+2+3+4+5+6. Это вполне логичный вывод из основных посылок теории предельной полезности. Но это не мешает данному положению быть абсолютно неверным. И опять здесь виноваты исходные пункты теории Бём-Баверка, его пренебрежительное отношение к социально-историческому характеру экономических явлений. В самом деле, ни один агент современного производства и обмена — ни продавец, ни покупатель — не высчитывает ценности «запаса», т. е. определённой совокупности благ, по бём-баверковскому методу. Теоретическое зеркало главы новой школы не только искажает здесь «житейскую практику»: его «отражения» просто не имеют соответствующих фактов. Для всякого продавца N единиц стоят в N раз больше одной единицы, то же явление наблюдается и по отношению к покупателям. «Для фабриканта пятидесятая прядильная машина на его фабрике имеет то же самое значение и ту же самую ценность, что и первая, а общая ценность всех 50 равна не 50+49+48…+2+1 = 1 275, а просто-напросто 50×50 = 2 500» (стр. 78). Это сущая марксистская глупость. Как это не имеется соответствующих фактов, если мы постоянно сталкиваемся с ними в своей обыденной жизни? Когда вы щедрее, когда у вас много денег в кошельке после получения зарплаты или когда до зарплаты две недели, а она уже почти потрачена? Почему мы легко расстаемся с коллекционным изделием, если нам попадается такое же, которое у нас уже есть в коллекции? У коллекционеров даже есть форумы, на которых они договариваются об обмене повторяющихся у них элементов коллекции. Когда у фабриканта возникают проблемы на производстве — если выходит из строя одна из пятидесяти машин или одна из пяти? Очевидно, что если выйдет 1/50 часть мощностей, процесс производства почти не пострадает, пока механик чинит сломавшуюся машину. Но если ломается 1/5 часть, т.е. 20%, то процесс замедляется на такую же величину. Примеры можно продолжать бесконечно. Если в целом ресурсы близятся к бесконечности, то они теряют свою ценность, даже если они жизненно важны. Например воздух — без него мы все умрем, но его так много, что его невозможно (пока еще) превратить в товар. С другой стороны, чистый воздух уже не встречается повсеместно, поэтому недвижимость в районах с чистым воздухом дороже, чем в загрязненных. Трудовая теория здесь совершенно бессильна, а для АЭШ никаких затруднений для объяснения этих примеров не возникает.

Бухарин продолжает удивлять: «Возьмём опять наиболее яркий пример: средства существования. Субъективная ценность их, основанная на полезности (берём единицу, соответствующую наименьшему пределу насыщения и наивысшей потребности), будет бесконечно велика; с другой стороны, пусть оценка, основанная на антиципации рыночных условий, будет равна 2 рублям. Когда будет возможно предложенное Бёмом решение? Другими словами, когда наш «индивидуум» согласится отдать какую угодно цену, «всё, что угодно, за кусок хлеба»? Ясно, что только при совершенно ненормальных рыночных условиях, и не просто ненормальных, т. е. уклоняющихся от нормы, а совершенно исключительных, т. е. таких, когда нельзя, в сущности, говорить об общественном производстве, общественном хозяйстве etc. в обычном смысле слова. Быть может, «в осаждённом городе» (один из примеров, излюбленных Бёмом) или на потерпевшем кораблекрушение судне, или у заблудившихся в пустыне возможен такой случай. В современной же жизни, при предположении нормального хода общественного производства и воспроизводства, ничего подобного не бывает» (стр. 84). На самом деле, экономический агент даже в нормальных рыночных условиях готов отдать если и не какую угодно, но завышенную (сравнительно средней цены) цену за какое-либо благо или услугу. Из самого простого: в современной сфере услуг уже стало обыденностью предлагать доставку товара «обычную» (т.е. на следующий день), «ускоренную» (в день заказа) и «срочную» (буквально за 15 минут). Разница в цене между этими доставками может быть очень существенна. Другой пример: появилась необходимость срочно изготовить торт на заказ, но все пекарни могут сделать его не менее, чем через несколько дней. Слишком много заказов и им не успеть раньше. В этом случае экономический агент будет готов даже на очень высокую цену, если в приоритете у него вовремя появившийся торт, а не деньги. Примеров в таком стиле можно придумать много и наверняка читатель иногда с такой необходимостью сталкивался. Опять же, даже нужда по большому в незнакомом вам крупном мегаполисе, вроде Сингапура, может заставить вас пойти в самый дорогой туалет, поскольку покупка новых штанов выйдет еще дороже. Великое марксистское учение воистину максимально отдалено от жизни, примерно так же, как и Робинзон Крузо отдален от цивилизации на своем острове.

Продолжаем наше изучение «Политической экономии рантье». Рассуждая о появлении новых условий производства, влияющих на количество благ (объяснить которое австрийцы, по мнению Бухарина, не в состоянии), Николай Иванович пишет: «Редкость» блага (за исключением некоторых случаев, от которых мы имеем полное право отвлечься) есть выражение определённых производственных условий, есть функция общественной затраты труда. Поэтому то, что раньше было «редким», может, при изменившихся условиях, найти себе самое широкое распространение. «Почему… хлопок, картофель и водка являются рычагами буржуазного общества? Потому, что они требуют наименьшего труда для своего производства и, следовательно, обладают самой низкой ценой». Но такую роль эти продукты играли отнюдь не всегда. И хлопок, и картофель стали играть такую роль лишь с изменением системы общественного труда, лишь с тех пор, как издержки производства и воспроизводства этих продуктов (а также их транспорта) не достигли определённой величины» (стр. 90). Это все очень интересно, но совершенно не объясняет нам, что же двигало такими переменами. Марксист может здесь лишь заверить нас, что такова логика объективного исторического развития, логика развития капитализма. Но для австрийской школы, как уже ранее говорилось, имеет значение экономический агент, который принимает экономические решения. Возьмем в пример упомянутый картофель. Может для Бухарина и Маркса это было неизвестно, но этот привычный нам овощ пришел в Европу из далекой Южной Америки только в середине XVI столетия и долгое время был предметом кулинарного интереса разве что у гурманов. Массовое его внедрение как сельхозкультуры сталкивалось с непринятием, скажем, среди французов. Это усугублялось тем, что картофель принадлежит к семейству пасленовых, среди которых есть и весьма ядовитые представители. Его популяризация велась отдельными обществами, исследователями и энтузиастами, а распространение проходило постепенно, по мере привыкания европейцев к экзотическому овощу и к развитию кухни, где этот овощ применяется. В Российской Империи картофель долгое время отвергался крестьянами, считавшими его употребление грехом и называвшими его «черным яблоком». Внедрение проходило столь затруднительно, что потребовались меры государственного принуждения, за посевами и урожаем картофеля следили губернаторы, распространялась литература по правильному и безопасному выращиванию и применению овоща. Инициатором «картофелизации» в сельском хозяйстве выступал министр госимущества Павел Киселёв. На принуждение крестьяне отвечали т.н. «картофельными бунтами». Славянофилы видели в картофеле оскорбление русской национальной кухни. В абсолютно то же самое время, т.е. в первой половине XIX столетия, в Ирландии картофель стал частью национальной кухни ирландцев и его распространение шло «снизу». Где здесь Бухарин и ко умудрились увидеть след буржуазии и перемены в системе общественного труда — непонятно. В то же время методологический индивидуализм австрийской школы без труда объясняет этот, и многие другие, процессы. Стоит только обратиться к истории, которой так усердно прикрываются марксисты, как вся марксистская система показывает свою полную несостоятельность.

Далее. Бухарин пишет: «Итак, высота предельной пользы определяется двумя факторами: субъективным (потребности) и объективным (количество «благ»). Чем же определяется, в свою очередь, это количество? На последний вопрос теория австрийцев не даёт никакого ответа. Она просто-напросто предполагает количество продуктов данным, т.е. предполагает раз навсегда данную величину «редкости» (стр.88) и «В качестве последней инстанции, определяющей цену, появляется закон спроса и предложения, который, с точки зрения самих австрийцев, в свою очередь, должен быть сведён к законам, управляющим субъективными оценками, т. е., «в последнем счёте», к закону предельной полезности. В самом деле, если цену можно удовлетворительно объяснить без дальнейших пояснений одним лишь законом спроса и предложения, то к чему тогда вся теория субъективной ценности?» (стр. 92). Здесь видим непонимание Бухариным объекта своей критики. В «Австрийской экономической школе» Х.У. де Сото читаем, что Бём-Баверк «упрекал Маршалла в том, что в англоязычном мире тот препятствует ясному пониманию начатой Менгером субъективистской революции, и особенно в том, что он пытается реабилитировать старый объективизм Рикардо, по крайней мере в отношении предложения, используя для объяснения цен функции спроса и предложения. Действительно, Маршалл прибег к метафоре про знаменитые ножницы, два лезвия которых (спрос и предложение) совместно устанавливают равновесные цены на рынке. Маршалл хоть и соглашался, что спрос в основном определяется субъективными соображениями полезности, но при этом считал, что предложение определяется главным образом «объективными» соображениями, в том числе историческими (т.е. «данными» и известными) издержками производства» и «Субъективная теория ценности и закон предельной полезности — просто очевидные следствия вышеизложенной субъективной концепции процесса деятельности, которой мы обязаны исключительно Менгеру. Фактически, проходя через последовательность этапов, действующий субъект оценивает средства в связи с целями, для достижении которых, по его мнению, они будут полезны, причем эта оценка по природе своей не абсолютна, но различна для разных взаимозаменяемых единиц средств, важных в контексте конкретного действия. Поэтому действующий субъект оценивает каждую из взаимозаменяемых единиц средств с точки зрения места, которое последняя из таких единиц занимает на его шкале ценностей, так что, если действующий субъект утратит или приобретет единицу средств, соответствующая потеря или прибавка полезности будет определяться положением, занимаемым на его личной шкале ценностей той целью, которая может быть достигнута или утрачена с помощью этой последней единицы». Почему позиция неоклассика Альфреда Маршалла была приписана Бухариным австрийцам, которые с ней были не согласны — остается только гадать.

Слишком самоуверенной выглядит критика Бухариным позиция австрийской школы о деньгах. Он пишет: «Отсюда становится понятным то обстоятельство, что наиболее ярко полнейшая бесплодность австрийской теории обнаруживается в вопросе о деньгах. «Самым многосторонним благом, — говорит Визер, — являются деньги… Ни на каком другом благе нельзя получить такого ясного представления об идее предельной пользы». Это утверждение одного из самых выдающихся теоретиков предельной полезности звучит весьма иронически, если его сопоставить с результатами, полученными в этой области новой школой. Как известно, деньги отличаются от всех других товаров тем, что они являются всеобщим эквивалентом товаров. И именно это их свойство — быть общим выразителем абстрактной меновой ценности — делает особенно затруднительным их анализ с точки зрения предельной полезности. В самом деле, при заключении всяких меновых сделок агент современного хозяйственного строя смотрит на деньги исключительно с точки зрения их «покупательной силы», т. е. с точки зрения их объективной меновой ценности. Ни одному «хозяйствующему субъекту» не приходит в голову оценивать свою золотую наличность с точки зрения способности золота удовлетворять «потребность в украшениях». При раздвоившейся потребительной ценности денег — как золотого товара и как денег — оценка их базируется именно на их последней функции». (стр. 95) По всей видимости Николай Иванович пропустил мимо себя работу Людвига фон Мизеса «Теория денег и средств обращения», написанную тем в 1912 году. Это странно, ведь в сноске на следующей странице он ссылается на неё. По всей видимости, Бухарин ее не читал, так как цитирует Мизеса по рецензии Гильфердинга в газете Neue Zeit. Снова обращаемся к Х.У. де Сото и его «Австрийской экономической школе»: «Мизес разорвал этот порочный круг аргументации с помощью своей теоремы регрессии. Согласно этой теореме, спрос на деньги определяется не их сегодняшней покупательной способностью (что привело бы нас к порочному кругу), а основанным на опыте знанием их вчерашней покупательной способнос0ти. Вчерашняя покупательная способность в свою очередь определяется спросом на деньги, опирающимся на знание действующих лиц о позавчерашней покупательной способности денег. Этот процесс ведет нас назад в прошлое, вплоть до той точки истории, когда впервые появился спрос на определенный товар (золото или серебро) как на средство обмена. Таким образом, теорема регрессии — это просто ретроспективное применение предложенной Менгером теории эволюционного возникновения денег». Что касается Визера, то его роль в Австрийской экономической школе весьма относительна: «Визер находился в большей степени под влиянием не австрийской, а лозаннской школы. Собственно говоря, Мизес даже пишет, что Визер «не был творческим мыслителем и в целом был скорее вреден, чем полезен. Он никогда по-настоящему не понимал истинного смысла идеи субъективизма для австрийской школы мысли и в результате совершал много досадных ошибок. Его теория вменения несостоятельна. Его идеи о расчетах стоимости оправдывают вывод, что его следует считать членом скорее не австрийской школы, а лозаннской (Леон Вальрас и др. и идея экономического равновесия)».

На странице 106 Бухарин пишет, что «несомненно, что противопоставлять количество средств производства ценности их нет ровно никаких оснований . Прежде всего, бросается в глаза то обстоятельство, что падение ценности (т. е., в сущности говоря, цены; об этом ниже) производительных благ происходит хронологически ранее, чем падение ценности продуктов потребления». Это не так. Средства производства используются для создания продуктов потребления. Предприниматели (капиталисты в терминологии марксистов) вкладываются в средства производства в том случае, если продукты потребления можно будет продать по выгодной цене, извлечь прибыль от производства и продажи этого продукта. Если продукт потребления продолжает оставаться достаточно ценным, то будет оставаться и спрос на средства производства. Но если он начинает падать в цене, то все меньше предпринимателей захотят его производить, а значит упадет и ценность средств производства, используемых для изготовления этого продукта. Скажем, с какой стати раньше должна упасть цена земли, которая содержит залежи ценного минерала или механизма, который производит ценный товар? Если же сначала упадет ценность земли при сохранении ценности расположенных в ней минералов, то чем это может быть вызвано? По всей видимости, это объясняется Бухариным следующим образом: «В самом деле, начнём с оценок продавцов средств производства. Это — капиталисты, капиталы которых вложены в те отрасли производства, которые занимаются изготовлением средств производства. Чем определяется оценка производимых средств производства со стороны владельца данного предприятия? Конечно, он оценивает свой товар («производительные блага») отнюдь не по предельной полезности продукта, производимого при помощи этого товара; он оценивает свой товар в зависимости от той цены, которую он может получить за него на рынке, другими словами, он оценивает его, в терминах Бёма, по субъективной меновой ценности. Предположим теперь, что у данного «производителя» вводится новая техника и расширяется производство: теперь он в состоянии будет выбросить бо́льшую массу своего товара — средств производства — на рынок. В какую сторону изменится при этом оценка единицы товара? Она, конечно, понизится. Но понизится она в его глазах не потому, что падут цены на продукты, изготовляемые из его товара, а потому, что он будет стремиться понизить эти цены, чтобы путём пониженных цен отбить покупателей у своих конкурентов и тем самым получить большую массу прибыли» (стр. 108). Таким образом, Бухарин считает, исходя из марксистского представления о рыночной экономике как о производственной анархии, что причина более раннего хронологически падения ценности средств производства заключается в возникшей у их производителя способности выбрасывать большие массы товара по более низкой цене, с целью перебить конкурентов, или, как еще можно сказать, «заспамить» своими товарами рынок. В данном случае Бухарин исходит из интеллектуальной ошибки марксистской политэкономии, которая заключается в наделении капитализма диалектическими противоречиями, одно из которых — анархия производства. Через пять лет, в 1919 году, в книге «Азбука коммунизма» он в очередной раз напишет: «Взглянем теперь на капиталистическое общество. Здесь мы без труда заметим, что это капиталистическое общество сколочено далеко не так прочно, как кажется. Наоборот, оно таит в себе огромные противоречия, в нем есть громадные трещины. Прежде всего, при капитализме нет организованного производства и распределения продукта, а есть «анархия производства». Что это значит? Это значит то, что каждый предприниматель капиталист (или союз капиталистов) производит товар независимо один от другого. Не то, чтобы все общество высчитывало, сколько ему чего нужно, а просто-напросто фабриканты заставляют производить с таким расчетом, чтобы получить больше прибыли и побить своих соперников на рынке». Для экономической науки подобные взгляды просто не имеют права на существование, поскольку рыночное ценообразование, где цена представляет собой информацию, сообщаемую экономическими агентами друг другу, не оставляет от «анархии производства» камня на камне.

В другом месте Бухарин критикует Бём-Баверка следующим образом: «Прекрасной иллюстрацией той огромной путаницы, которую вносит Бём-Баверк, может служит параграф о «прибыли в государстве социалистов» (Der Zins im Sozialistenstaat»). Оказывается, что в этом «государстве» сохранится во всей силе принцип прибыли, который теперь считают результатом эксплуатации» (стр. 126) Далее он приводит пример Бём-Баверка с лесником, который посадил саженцы, и получает при социалистическом режиме не ту прибыль, на которую мог бы рассчитывать, ведь через несколько лет саженцы вырастут в деревья, которое будут иметь другую, большую ценность. Но эту ценность государство присвоит себе, лесник не получит ни копейки со своего труда, создавшего новую стоимость. Бухарин отрицает этот пример, но нас здесь интересует не столько бухаринские оправдания, сколько то, что Бём-Баверк в целом высказал верное предположение, хотя и подкрепил его не самым удачным примером. Конечно, он не мог знать, во что превратится СССР, но зато мы это знаем. Социалистические государства, что в СССР, что в Китае, что в Восточной Европе в действительности не отказались от товарного производства и прибыли. Они лишь убрали частного предпринимателя из производственной деятельности, а его место занял чиновничий аппарат, номенклатура, представлявшая государство. Социалистическое государство держало в своих руках промышленность, производило товары и реализовывало их населению через свою сеть магазинов, само же назначало цены на товары и услуги. Так что не только труд лесника, который раскрывает свою полезность во всей полноте лишь через некоторое, достаточно продолжительное время, но вообще любой труд стал объектом эксплуатации социалистического государства.

А теперь посмотрим, как Николай Иванович критиковал закон тенденции и закон временного предпочтения: «Переходим теперь к другому пункту теории. «Der Korn und Mittelpunkt der Zinstheorie» («ядро и центр теории прибыли») заключается в указании Бёма на недооценку будущих благ по сравнению с настоящими. Знаменитый дикарь В. Рошера за данные взаймы 90 рыб даёт через месяц 180 и имеет ещё почтенный остаток в 720 рыб . Таким образом, он оценивает «настоящих» 90 рыб выше, чем 180 «будущих». То же самое происходит приблизительно и в современном обществе. «Только — говорит Бём-Баверк — разница в ценности будет не так велика». Но чем же, вообще, определяется величина этой разницы? На последний вопрос Бём-Баверк отвечает: «она больше всего для тех людей, которые едва сводят концы с концами… эта разница меньше… для людей, которые владеют всё же некоторым запасом благ». А так как подобных людей очень много («eine ausserordentlich lange Reihe von Lohnarbeitern»), и так как благодаря их «числовому перевесу», цена на настоящие блага слагается таким образом, что в результате субъективных оценок получается некоторый лаж, образующий прибыль, то ясно следующее обстоятельство: даже, если признать за одну из посредствующих причин образования прибыли переоценку настоящих благ по сравнению с будущими, всё же в основе этого «факта» лежало бы различие в имущественном положении различных классов. «Разница в оценке» даже и здесь обязательно предполагает «разницу социальную». (стр. 137) . Итак, в данном случае, как уже было сказано, речь идет о законе тенденции и законе временного предпочтения. Эти теории отлично объясняют феномен банковского процента и феномен вложения экономическими агентами средств , сил и времени в (само)обучение. Как марксист, Бухарин все время тяготеет к объяснению любых экономических явлений с точки зрения неравенства классов, тяжелого положения рабочих и хорошего положения капиталистов. Ошибается и сам Бём-Баверк. Допустим, у нас есть кредитор и заемщик. Но даже, пожалуй, малые дети знают, что кредит (а выше в примере речь, несомненно, идет в т.ч. о кредите) берут далеко не только от нужды, но и для дальнейшего развития своего дела, с полной уверенностью, что это дело будет приносить еще большие плоды, с лихвой перекрывающие платежи по кредиту (именно так делают предприниматели). Кредиты берут как мелкие бизнесмены, так и целые государства. В целом же это работает по следующему принципу, кратко описанному у де Сото в «Австрийской экономической школе»: «люди всегда будут стремиться достичь своих целей как можно быстрее и они будут готовы отложить достижение целей только при наличии субъективной уверенности, что тем самым достигнут чего-то более ценного (таков закон тенденции — прим. А.С.). когда человек рассматривает две цели, имеющие для него равную субъективную ценность, он всегда отдаст предпочтение той, что ближе во времени. Проще говоря, наличные блага, при прочих равных, всегда предпочтительнее будущих. Этот закон временнóго предпочтения — еще один способ выражения важнейшего принципа, согласно которому каждый человек стремится как можно скорее достичь цели. Отсюда следует, что временное предпочтение — это не физиологическая или психологическая категория, а неотъемлемая часть логической структуры всякой деятельности, структуры, присутствующей в сознании каждого человека. Описанный выше закон тенденции и закон временнóго предпочтения — это просто два разных способа выражения одной и той же реальности. Согласно первому, люди предпринимают действия, требующие большего времени, только потому, что предполагают тем самым достичь более ценных целей; согласно второму, при прочих равных люди всегда предпочитают те блага, которые ближе во времени». Обратите внимание на разницу в подходах. Если австрийская школа находит объективное объяснение экономическому поведению людей, которое работает и легко эмпирически проверяется в любой ситуации, то марксизм в лице Бухарина снова и снова пытается свести все к внешним социальным первопричинам. АЭШ раскрывает, как законы в принципе работают, Бухарин же пытается опереться на частный случай, который хоть и нельзя исключать абсолютно, но который не имеет отношения к экономической теории.

Подобный узкий подход подводит Бухарина и далее. Он пишет: «Взглянем теперь на дело с точки зрения современной капиталистической действительности, т. е. с точки зрения капиталистов и рабочих. Начнём с рабочих. Последние продают свой товар — труд, который покупается капиталистом в качестве средства производства, т. е. будущего блага, в обмен на «настоящие» гульдены. Рабочий «соглашается» продавать свой труд (будущее благо) за ценность меньшую, чем та, которую будет иметь продукт труда. Но это происходит отнюдь не потому, что рабочий может надеяться на лучшее отношение von Bedarf und Deckung, а в силу относительно слабой социальной позиции рабочего. Последний к тому же лишён всякой надежды «выйти в люди», и именно этим обстоятельством объясняется позиция пролетариата всех стран». (стр. 144) Оставим в стороне его перл про труд, имеющий меньшую ценность, чем продукт труда. Здесь интересно немного разобрать его рассуждение с исторической точки зрения. Да, допустим, что в эпоху т.н. «раннего капитализма», когда ни капиталист, ни рабочие еще не имели культуры массового производства, рабочие были вынуждены находить работу как можно скорее, иначе их мог настигнуть голод. Допустим, что их социальная защищенность была в какие-то периоды ниже, чем сейчас. Но в том и дело, что такой «закон», выводимый Бухариным, устарел еще тогда, когда он пытался его вывести. Ведь возьмем, например, наших современных рабочих, особенного французских. Не найти более социально защищенного слоя населения, чем эти рабочие, давно ставшие аристократами, салариатом, у которых вокруг возведен многоуровневый замок из трудового кодекса, согласно которому их почти невозможно уволить; из социальных гарантий как со стороны государства, так и со стороны работодателя; и лоббисткого по существу профсоюза, который не подпускает на милю к хорошо устроившимся рабочим конкурентов в лице более молодых граждан, студентов, прекариата. In altre parole, возражения Бухарина могли бы иметь смысл на каком-то отрезке истории, но они не могут стать научной теорией, которая имеет предсказательную силу или которая может каждый раз находить подтверждение в окружающем нас реальном мире.

Другой пример наивности марксистского взгляда на экономику Бухарин демонстрирует в этой цитате: «…сбережение денег, — если оно выгодно, — выжидание конъюнктуры, сложные планы относительно будущего etc. суть отличительные признаки капиталистического хозяйства; если капиталист и бывает «ребёнком», то он поступает так лишь с своими «карманными деньгами», основные же ценности, операции предпринимательского характера, ведутся на основе самого строгого расчёта» (стр. 146). Наверное предпринимателям должно быть лестно от того, что их считают чуть ли не злыми гениями. Но реалии экономики таковы, что предпринимательство всегда заключает в себе фактор риска и очень далеко не всегда «ведутся на основе самого строгого учета». Случаи, когда бизнес заканчивается провалом, отнюдь не редки. Да и предприниматели разные. Одним везет, другим — нет.

Последнее, на чем мы остановимся в нашем анализе «Политической экономии рантье» — это пассаж на странице 168–169. В нем читаем: «Примем, что прибыль всё же возникает из покупки будущего блага, труда, и рассмотрим сделку капиталистов и рабочих так, как она происходит в действительности, и так, как это представляется Бём-Баверку. И вот здесь мы наталкиваемся на одно соображение, которое делает излишними все вообще рассуждения Бёма. А именно, вся его теория покоится на той предпосылке, что капиталист выдаёт аванс рабочему. Ведь все основные идеи базируются на том, что труд постепенно созревает и, лишь достигнув этой зрелости, приносит прибыль; разница же в ценности затраты и получки получается потому, что оплата труда происходит до начала трудового процесса, т. е. в соответствии с той ценностью, которую имеет труд, как «будущее благо». Но как раз эта предпосылка ничем не обоснована и противоречит действительности. В действительности не капиталист авансирует заработную плату рабочему, а рабочий авансирует свою рабочую силу (свой труд — по Бёму) капиталисту. Расплата происходит не до трудового процесса, а после него. Правда, бывают случаи уплаты вперёд; но, во-1-х, это совершенно не типично для современной хозяйственной жизни; а, во-2-х, это нисколько не опровергает нашего утверждения. Ибо, если прибыль получается и в тех случаях, где заработная плата выдаётся после процесса труда, то ясно, что она имеет своей причиной какое-то иное явление, а не разницу в ценности настоящих и будущих благ. Это явление есть социальная мощь капитала, которая основана на монополизации капиталистами, как классом, средств производства, монополизации, которая вынуждает рабочего отдавать часть продукта своего труда».

Все сказанное здесь довольно легко опровергнуть.

1) Рабочий не участвует в производстве всего конечного продукта. Об этом зачастую забывают, когда указывают на несправедливое поведение капиталиста по отношению к рабочему. Но, в самом деле, производство большинства товаров состоит из нескольких этапов. На каждом из этапов, как правило, мы находим разных работников. Одни заняты в логистике, другие — операторы складской техники, третьи — следят за работой конвейера и т.д. Все они вносят свой вклад в работу предприятия и создание товаров. Но никто из них не может претендовать на «равное» разделение прибыли от уже готового и реализованного на рынке товара, поскольку они принимали участие лишь в 1/10 или 1/5 и т.д. части процесса его изготовления.

2) Зарплата состоит по меньшей мере из двух частей — в середине и конце месяца. По крайней мере в наше время аванс — явление достаточно распространенное и в российском трудовом кодексе прямо сказано, что «заработная плата выплачивается не реже чем каждые полмесяца» (статья 136 ТК РФ). Бывает и так, что зарплата зависит от результатов (например продаж) или личных договоренностей сторон.

3) Рабочий получает зарплату независимо от того, реализован ли товар, в создании которого он принимал участие, на рынке или еще пылится на складе, ожидая клиентов. В любом случае, товар обычно не продается так быстро, что рабочий не успевает получить зарплату за уже отработанное время и усилия. Так что Бухарин явно поспешил с рабочими, авансирующими капиталисту рабочую силу. Конечно, в сфере услуг все несколько иначе, но марксисты ей почти не интересуются. И не мудрено, поскольку сфера услуг зачастую включает в себя специалистов с собственными средствами производства, а работодатель предлагает не столько средства производства, сколько играет роль посредника между специалистом и клиентами, связывая их благодаря рекламе, репутации, наличию торговой площадки и т.п.

Подведем итог. Как критик АЭШ, Бухарин — бесполезен. Он не затронул в своей работе ничего из того, что сделало австрийскую школу известной, а то, что затронул, не смог опровергнуть. Отсылки к «Капиталу» и другим сочинениям Маркса лично я не могу принять за убедительное опровержение. Разоблачение несостоятельности научной теории можно провести только на языке науки, но не через призму классовой войны, отсылками к заговору буржуазии, оправдывающей капиталистический строй. Напоследок еще одна несостоявшаяся бухаринская попытка ударить по австрийской теории ценности: «Если мы будем рассматривать всю теоретическую «систему» Бём-Баверка в её целом и затем постараемся определить удельный вес частей этой системы, то увидим, что теория ценности является основой теории прибыли; теория ценности играет, таким образом, служебную роль. И это не у одного Бём-Баверка. Теория «вменения» Визера служит у последнего для выведения доли капитала, труда и земли, откуда путём подмена понятий выводятся доли капиталистов, рабочих и поземельных собственников, как «естественные», независимые от социального угнетения пролетариата величины. То же мы видим и у Кларка, самого крупного представителя американской школы. Всюду мы натыкаемся на один и тот же мотив: теория ценности есть теоретический подход к оправданию современного общественного строя, и в этом «общественная ценность» теории предельной полезности для тех классов, которые заинтересованы в сохранении этого общественного строя. И чем менее состоятельна эта теория логически, тем сильнее привязываются к ней психологически, ибо не хотят выходить из рамок того ограниченного кругозора, пределы которому поставлены статикой капитализма. Наоборот, для марксизма характерен, прежде всего, широкий кругозор, который лежит в основе всех построений, динамическая точка зрения, которая рассматривает капитализм, как одну из фаз общественного развития» (стр. 170).

И ответ на это берем из все той же работы Х.У. де Сото: «Таким образом, важно проводить различие между теорией предельной полезности, разработанной Менгером, и законами предельной полезности, которые были параллельно сформулированы Джевонсом и Вальрасом. Для Джевонса и Вальраса предельная полезность была простым добавлением к математической модели равновесия (частичного в случае Джевонса и общего у Вальраса), в которой процесс человеческой деятельности явно отсутствует, а включение или исключение закона предельной полезности ничего не меняет. Напротив, для Менгера теория предельной полезности — это онтологическая необходимость и важнейшее следствие его собственной концепции человеческой деятельности как динамического процесса». Таким образом, Николай Иванович не удосужился глубже изучить австрийский маржинализм. Иначе смог бы отличить его от англо-американского маржинализма Джевонса и Кларка. Возможно, что для этого ему не хватило (увы) его широкого марксистского кругозора.

Андрей Колесников о юбилее Карла Маркса и интерпретациях его трудов — Газета.Ru

Один из выдающихся интерпретаторов Маркса (если не самый выдающийся) Эвальд Ильенков покончил с собой, проткнув себе горло ножом 21 марта 1979 года. Судя по всему, и по той причине, что интерпретировать Маркса неортодоксальным образом ему много лет не давало официозное философское начальство: на конференции не отпускали, тексты не печатали. Карлу Марксу, родившемуся 195 лет назад, 5 мая 1818 года, вообще не везло на интерпретации, и особенно практические: под знаменем марксизма шагали и Сталин, и красные кхмеры.

«Бог умер, Маркс умер, да и я себя чувствую неважно» — это все, к чему пришли западные интеллектуалы к концу 1960-х. «Маркса на стол, бутылку под стол» — это все, к чему пришли интеллектуалы советские к середине 1980-х.

Во время мирового кризиса конца нулевых резко возросли продажи «Капитала» Маркса: массовый «одномерный» (Г. Маркузе) человек решил, что он найдет в трех томах лекарство от кризиса, чем-то напоминающее практическое наставление по технике секса или самолечению гербалайфом. Массовый «одномерный» человек был разочарован: произведение оказалось сложным, запутанным, написанным архаичным языком. Недаром разбор «Капитала» считался лучшей тренировкой ума для студентов-политэкономов и студентов-философов (восхождение от абстрактного к конкретному — не путать с «чисто конкретным») в советское время. Собственно, как говорил мне академик Револьд Энтов, «Капитал» и был единственным собственно научным произведением во всей советской политэкономии. До сих пор помню тоскливый взгляд аспиранта, ведшего у нас, студентов-юристов, семинар по «Капиталу»: он никак не мог получить обратной связи от аудитории — никто из будущих мастеров оптимизации налоговых схем ничего не мог понять в таинственной кривой марксовой прямой…

Обращение к подлинному Марксу считалось формой диссидентства. Очистить аутентичный марксизм от марксизма-ленинизма — это была серьезная мотивация. Чистого Маркса искали в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» (кстати, опубликованных по-русски раньше, чем в оригинале), находя там крамолу об отчуждении труда, которая прекрасным образом накладывалась на советскую действительность: «Внешний характер труда проявляется для рабочего в том, что этот труд принадлежит не ему, а другому, и сам он в процессе труда принадлежит не себе, а другому».

Логично, что фаната и мастера своего дела, основателя и первого директора Института Маркса и Энгельса, первого публикатора «Экономическо-философских рукописей» Давида Рязанова (Гольдендаха) те, кто «диалектику учили не по Гегелю», уже в 1931-м в первый раз арестовали, а потом на всякий случай расстреляли в 1938-м…

Тот же блистательный Ильенков доказывал в запрещенной к публикации работе «Маркс и западный мир», что марксизм — продукт западноевропейской цивилизации. Надо ж было такое написать в 1965 году, да еще по заказу дирекции Института философии АН: «…граница между «Западом» и «Востоком» проходит вовсе не по Эльбе и не по Берлинской стене. Она лежит гораздо глубже: трещина проходит через самое сердце всей современной культуры, вовсе не совпадая с географическими рубежами и политическими границами современного мира».

Маркса чистили, чистили, чистили (иногда вместе с Лениным) и дочистились до капитализма, до чистой марксовой идеи о том, что буржуазия способствует движению от варварства к цивилизации. Буржуазия «в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни».

Сегодня, не погружаясь в давно засыпанные культурными слоями нюансы различий между франкфуртской школой, Альтюссером, Гароди, Сартром, Ильенковым и т. д.,

можно читать Маркса как ученого, придумавшего, например, теорию формаций, которую все критикуют и, тем не менее, продолжают использовать — хотя бы потому, что никто не отменял социализм и капитализм. А можно читать как непревзойденного публициста и памфлетиста — тот же «Коммунистический манифест», написанный в горячке под дедлайн, или «18 брюмера Луи Бонапарта».

При этом примериваясь марксовым пером к реалиями сегодняшней России, к нынешнему Бонапарту. Вот про социальную базу Путина 2.0: «Бонапарту хотелось бы играть роль патриархального благодетеля всех классов. Но он не может дать ни одному классу, не отбирая у другого». А вот про такие земные и в то же время небесные основы путинской идеологии и практики: «Другая «наполеоновская идея» — это господство попов как орудия правительства… поп уже превращается в миропомазанную ищейку земной полиции». А вот про основу основ режима, православный чекизм: «Бесстыдно-примитивное господство меча и рясы».

Кстати, аккурат к 200-летию Карла Маркса заканчивается правление Владимира Путина. С чем мы придем к славному юбилею? Сбудутся ли некоторые пророчества мудреца из Трира, проведшего полжизни в Британской библиотеке и вряд ли одобрившего бы движения и лидеров, носившихся под знаменами с его изображением? Особенно те из пророчеств, которые принято называть «теорией революции»? Тем более что незадолго до 200-летия нам предстоит отметить еще одну дату — 100-летие Великой Октябрьской. Про которую Василий Розанов сказал: «Русь слиняла в два дня. Самое большее в три».

Что же, Маркса на стол?

современные модели развития № 2 / 2019 — Издательство «Креативная экономика»

Дудин М.Н.1
1 Института проблем рынка РАН; Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации

Цель. На основе анализа литературных источников, исследований зарубежных и Российских ученых, провести исследование феномена политической экономии в эпоху цифровой революции: устойчивости и гибкости объекта, предмета и метода К. Маркса и обосновать их влияние на современность.
На теориях марксизма лежит отпечаток определенной социально-культурной эпохи, что говорит о необходимости их пересмотра. Учитывая сущность современной социально-экономической трансформации в эпоху цифровой революции, возникает необходимость исследования данных теорий, так как они позволяют более точно понять этот феномен в целях обеспечения экономической безопасности России в современной мировой системе.
Материалы и методы. Методическую основу проведенного исследования составили фундаментальные труды отечественных ученых-экономистов в сфере политической экономии, в области марксизма, его эволюции и дифференциации его течений. Использовались общенаучные методы исследования (абстрактно-логический, экономико-статистический и др.), а также открытые аналитические материалы по его использованию в развитии агропромышленного комплекса.
Результаты. Автором рассмотрено понятие «цифровая экономика». Раскрыты принципы цифровой экономики в условиях глобализации. Охарактеризован рейтинг крупнейших корпораций мира по стоимости бренда в 2018 г. Предложен цифровой подход в управлении человеческими ресурсами – «Диджитал HR». Рассмотрено перспективное направление цифровой трансформации – экономическая культура.
Выводы. Грамотное применение методологии К. Маркса позволяет объяснить многие наблюдаемые в ХХІ веке явления. В первую очередь – это объяснение процессов глобализации через действие закона тенденции нормы прибыли к понижению [3]. Исследования, проводимые с использованием методологии политэкономистов, призваны быстро адаптироваться к реальной экономике и открыть возможность реальным отраслям экономики быстрее найти пути выхода из кризисного состояния, в которое они попали вследствие периода нисходящей волны мирового экономического развития.инновации, информационно-коммуникационные технологии, цифровая экономика, цифровые технологии, цифровизация1. Аверьянов М.А., Евтушенко С.Н., Кочеткова Е.Ю. Цифровое общество: Новые вызовы // Экономические стратегии. 2016 г. № 7 (141). C.90-91
2. Бессонов Б. Н. Антимарксизм под флагом «неомарксизма». М., «Мысль», 1978.
3. Бирюков, А. О главном противоречии капитализма. К вопросу о марксовом законе тенденции нормы прибыли к понижению / А. Бирюков // Свободная мысль. № 9, 2010. – С.135-144.
4. Добрынин А.П., Черных К.Ю., Куприяновский В.П. «Цифровая экономика – различные пути к эффективному применению технологий» // А.П. Добрынин, К.Ю. Черных, В.П. Куприяновский // International Journal of Open Information Technologies. – 2016 – № 1 (4). С.4-10.
5. Дудин М.Н. Марксизм, его эволюция и дифференциация марксистских течений // Экономика и социум: современные модели развития. 2017. № 18. С.29-38.
6. Карягин М. Информатизация в России: «технологический перекос // Инфометр – 2017. [Электронный ресурс] Режим доступа: http://infometer.org/blogi/informatizacziya-v-rossii]
7. Кунгуров Д. Россиян ждет цифровая экономика / Д. Кунгуров // ru/articles/2016/12/04/1307336.shtml].
8. Куприяновский В. П., Синягов С.А., Липатов С.И. «Цифровая экономика – «Умный способ работать» // В.П. Куприяновский, С.А. Синягов, С.И. Липатов // International Journal of Open Information Technologies. – 2016 2 (4). 26-32 стр. Утро.ру. – 04.12.2016 г. [Электронный ресурс URL: https://utro.
9. Лихачев М.О. Современные инновации и классическая экономическая теория [Электронный ресурс] – Режим доступа: https://cyberleninka.ru/article/n/sovremennye-innovatsii-i-klassicheskaya-ekonomicheskaya-teoriya
10. Михайловский В.С. Неомарксизм вчера, сегодня, завтра // Социология. 2015. № 4. С. 37-43.
11. Рыбак С.Ю., Лантратов К.В. «Цифра» будет пронизывать все и вся // Горизонты. 2017. № 2. С. 40–41.
12. Сагынбекова А.С. Цифровая экономика: понятие, перспективы, тенденции развития в России // Международный научно-технический журнал «Теория. Практика. Инновации». 2018. апрель. С. 46 – 58.
13. Тютюнин В.В., Зелинская Е.В., Конюхов В.Ю., Кочнева Е.В., Пивоварова В.О., Холодилова Е.В. Разработка Стратегии развития инжинирингового предприятия // Молодежный вестник ИрГТУ. 2015. № 2. С. 32.
14. Юмаев Е.А. Инновационно-промышленная политика в свете перехода к индустрии 4.0: Зарубежные тенденции и вызовы для России // Журнал экономической теории. 2017. № 2. С. 181–185.
15. Akaev A. and Rudskoi A. (2016) Economic Potential of Breakthrough Technologies Structural Change in the New Digital Landscape (Editors: T. Devezas, J. Leitao and A. Sarygulov and its Social Consequences / Industry 4.0 – Entrepreneurship and) – Springer Verlag, 2016.
16. Brynjolfsson E. and A. McAfee (2014) The Second Machine Age: Work, Progress and Prosperity in a Time of Brilliant Technologies. – New York: W.W. Norton & Company, 2014.
17. Fan Chang. The Scientificalization and Vulgarization of Marxism in the 20th Century A Critical Analysis on K. Popper`s Critique of Marxism // Open Journal of Philosophy. 2013 Vol. 3. № 4. P. 475-478.
18. Saviotti P. (2001) Variety, growth and demand // Journal of Evolutionary Economics, 2001, N 11. pp 119-142.

Открытие новых границ для марксистской политической экономии в современном Китае

Открытие новых границ для марксистской политической экономии в современном Китае

Си Цзиньпин

Сегодня мы проводим 28-е групповое занятие Политбюро и наше внимание на основных принципах и методологии марксистской политической экономии. Цель этого учебного занятия – укрепить наше понимание основных принципов марксизма. Ранее мы проводили занятия на темы, связанные с историческим материализмом и диалектическим материализмом.В этом случае мы углубим наше понимание и понимание законов, лежащих в основе экономического развития, путем пересмотра марксистской политической экономии, чтобы мы могли стать более компетентными и опытными в руководстве экономическим развитием страны.

Теперь я хотел бы обсудить некоторые из моих мыслей.

Марксистская политическая экономия является важным компонентом марксизма и требует обучения для наших усилий по поддержке и развитию марксизма. Маркс и Энгельс развивали исторические достижения в области экономической науки, особенно британской классической политической экономии, через процесс критического исследования, основанного на мировоззрении и методологии диалектического материализма и исторического материализма.После интенсивного изучения экономической деятельности человека они основали марксистскую политическую экономию, которая приподняла завесу над законами, лежащими в основе экономической деятельности человеческого общества и капиталистического общества в частности. Энгельс говорил, что вся теория пролетарской партии вытекает из изучения политической экономии, а Ленин считал политическую экономию самым глубоким, самым полным и самым подробным доказательством и приложением марксистской теории. Хотя в настоящее время существует большое разнообразие экономических теорий, наше изучение политической экономии должно быть основано на марксистской политической экономии, а не на какой-либо другой экономической теории.

Есть люди, которые считают марксистскую политэкономию и Das Kapital устаревшими, но это произвольное и ошибочное суждение. Оставив в стороне более отдаленные события и взглянув только на период после мирового финансового кризиса, мы можем увидеть, что многие капиталистические страны остались в состоянии экономического спада, с серьезными проблемами безработицы, усилением поляризации и углублением социального расслоения. Факты говорят нам, что противоречия между обобществлением производства и частной собственностью на средства производства все еще существуют, но они проявляются несколько иначе и имеют несколько иные черты. После мирового финансового кризиса многие западные ученые снова начали изучать марксистскую политическую экономию и Das Kapital с целью осмысления недостатков капитализма. В прошлом году книга французского ученого Томаса Пикетти « Капитал в двадцать первом веке » вызвала широкую дискуссию в международных академических кругах. Используя точные и многочисленные данные, Пикетти показывает, что уровень неравенства так же высок или даже выше, чем когда-либо в США и других западных странах.Он утверждает, что неограниченный капитализм усугубил такие явления, как имущественное неравенство, и что ситуация будет продолжать ухудшаться. Его анализ в основном проводится с точки зрения распределения и не затрагивает существенно более фундаментальные вопросы собственности, но выводы, к которым он приходит, тем не менее, заслуживают нашего внимания.

31 июля 2020 года в Пекине состоялась церемония завершения и запуска глобальной навигационной спутниковой системы BeiDou-3. Президент Си Цзиньпин принял участие в церемонии, где он объявил об официальном запуске BeiDou-3, и посетил выставку, посвященную достижениям в разработке системы BeiDou. [Фото корреспондента Синьхуа Цзюй Пэна]

Наша партия всегда придавала большое значение изучению, анализу и применению марксистской политической экономии. Мао Цзэдун четыре раза устраивал специальные обзоры «Капитала » и неоднократно вел дискуссии по советскому «Учебнику политической экономии» , подчеркивая, что анализ вопросов политической экономии имеет большое теоретическое и практическое значение.В период новой демократии (1911-1949) Мао Цзэдун создал новую демократическую экономическую программу, внес ряд оригинальных идей по развитию экономики Китая в процессе прокладки пути к социализму. Например, он представил теорию основных противоречий в социалистическом обществе и выдвинул такие важные концепции, как осуществление комплексного планирования и всеобщего баланса, рассмотрение сельского хозяйства как основы и промышленности как ведущей силы, координация развития сельского хозяйства, легкой промышленности, и тяжелой промышленности. Все это примеры того, как наша партия двигала вперед эволюцию марксистской политической экономии.

Начиная с 3-го пленума ЦК КПК 11-го созыва в 1978 году наша партия объединила основные принципы марксистской политической экономии с практикой реформ и открытости, прилагала постоянные усилия для обогащения и развития марксистской политической экономии. После того, как в октябре 1984 г. было принято «Решение ЦК КПК о реформе экономической структуры», Дэн Сяопин заметил, что это представляет собой «первый проект» политической экономии, в котором основные принципы марксизма соединились с практикой социализма с китайской практикой. характеристики.По мере того, как реформы и открытость постоянно углублялись в течение более чем трех десятилетий, прошедших с тех пор, мы добились многих важных теоретических достижений в марксистской политической экономии современного Китая. Некоторыми примерами являются теория сущности социализма, теория базовой экономической системы для начального этапа социализма, теория создания и реализации философии инновационного, скоординированного, зеленого, открытого и совместного развития, теория развития. социалистическая рыночная экономика и придание рынку решающей роли в распределении ресурсов при одновременном обеспечении того, чтобы правительство лучше играло свою роль, теория вступления Китая в новую норму экономического развития, теория координации процессов новой индустриализации, цифровизации, урбанизация и модернизация сельского хозяйства, теория о природе прав собственности, договорных прав и прав пользования сельскохозяйственными угодьями по контракту, теория эффективного использования внутренних и международных рынков и ресурсов, а также теория поощрения социальной справедливости и справедливости и обеспечения об общем достатке для всех.Эти теоретические достижения никогда не обсуждались авторами марксистских классиков, и до реформ и открытости у нас не было ни опыта, ни понимания проблем, которыми они занимаются. Вместо этого они формируют совокупность знаний о политической экономии, сформированную условиями современного Китая и характером времени. Это не только дало твердое направление деятельности Китая в области экономического развития, но и открыло новые горизонты для марксистской политической экономии.

В сегодняшнем изменчивом и непредсказуемом течении мировой экономики главным испытанием для нашей партии является то, сможем ли мы эффективно управлять великим кораблем экономики Китая. В чрезвычайно сложном экономическом ландшафте как внутри страны, так и за рубежом, а также в ошеломляющем изобилии экономических явлений, с которыми нужно бороться, изучение основных принципов и методологии марксистской политической экономии может помочь нам овладеть надежными средствами экономического анализа, понять процессы, через которые протекает экономика. , понять законы, лежащие в основе социального и экономического развития, и стать более компетентными в управлении социалистической рыночной экономикой.Это позволит более эффективно решать теоретические и практические задачи экономического развития нашей страны.

Цель изучения марксистской политической экономии — лучше управлять экономическим развитием Китая. Хотя мы должны обеспечить соблюдение ее основных принципов и методологии, еще более важно, чтобы мы интегрировали марксистскую политическую экономию с реалиями экономического развития нашей страны и постоянно стремились к новым теоретическим достижениям в этом процессе.

Во-первых, мы должны придерживаться ориентированного на человека подхода к развитию. Развитие для людей; это основное положение марксистской политической экономии. Маркс и Энгельс заявили, что «пролетарское движение есть сознательное, независимое движение огромного большинства в интересах огромного большинства», и что в будущих обществах производство будет «рассчитано на всеобщее благо». Дэн Сяопин сказал, что освобождение и развитие производительных сил и ликвидация эксплуатации и поляризации, чтобы в конечном итоге обеспечить общее процветание, представляют собой сущность социализма.На пятом пленуме ЦК КПК 18-го созыва в октябре 2015 г. четко подчеркнута необходимость отстаивания человекоориентированного подхода к развитию, а повышение благосостояния людей, содействие их всестороннему развитию, неуклонное движение к всеобщему процветанию неизменные цели экономического развития. Это то, что мы никогда не должны упускать из виду. Планируя хозяйственную работу, формулируя экономическую политику и содействуя экономическому развитию, мы всегда должны твердо придерживаться этой принципиальной позиции.

Во-вторых, мы должны придерживаться новой философии развития. Реагируя на новые изменения в окружающей среде, условиях, задачах и требованиях развития нашей страны, V Пленум ЦК КПК 18-го созыва выдвинул необходимость создания и отстаивания новой философии инновационного, скоординированного, зеленого, открытого, и совместное развитие. Пять компонентов этой философии были представлены на основе глубокого анализа уроков и опыта развития в стране и за ее пределами, а также тщательного анализа основных внутренних и международных тенденций развития.Они представляют собой концентрированное отражение нового понимания нашей партией основных закономерностей развития Китая и соответствуют многим взглядам марксистской политической экономии. Например, Маркс и Энгельс представляли себе общества будущего, в которых будет «всеобщее участие в производимых всеми удовольствиях», в которых «человек есть непосредственно природное существо» и в которых «история природы и история людей зависимы друг от друга». Между тем, пять компонентов новой философии развития также представляют собой квинтэссенцию перцептивных знаний, которые мы приобрели в процессе продвижения вперед экономического развития, и теоретическое обобщение нашего опыта в этом отношении.Мы должны настойчиво использовать новую философию развития, чтобы направлять и продвигать экономическое развитие нашей страны, а также последовательно решать проблемы и открывать новые горизонты в этом процессе.

Си Цзиньпин посещает выставку планирования Нового района Чанчуня, днем ​​23 июля 2020 г., во время поездки по провинции Цзилинь с 22 по 24 июля. [Фото репортера Синьхуа Ван Е]

В-третьих, мы должны поддерживать и совершенствовать нашу основную социалистическую экономическую систему. Согласно марксистской политической экономии, собственность на средства производства является сердцевиной производственных отношений, что определяет фундаментальный характер общества и направленность его развития.После реформ и открытости наша партия размышляла как о положительном, так и об отрицательном опыте и создала базовую экономическую систему для начального этапа социализма. В рамках этой системы мы подчеркивали важность того, чтобы государственная собственность оставалась опорой, позволяя параллельно развиваться другим формам собственности, и дали понять, что как государственный, так и негосударственный секторы являются важными компонентами социалистической рыночной экономики. а также важные основы для экономического и социального развития нашей страны.Мы должны консолидировать и развивать государственный сектор с твердой приверженностью и уделять равное внимание поощрению, поддержке и направлению развития негосударственного сектора, гарантируя, что собственность всех форм может усиливать друг друга и развиваться вместе. В то же время нам должно быть предельно ясно, что базовая экономическая система нашей страны является важной опорой китайской социалистической системы и основой социалистической рыночной экономики, и, следовательно, доминирующая роль общественной собственности и ведущая роль государственного сектора не должен меняться.Это является институциональной гарантией того, что представители всех этнических групп Китая смогут пользоваться плодами развития, а также важным средством укрепления руководящей позиции КПК и поддержки социалистической системы нашей страны.

Си Цзиньпин знакомится с развитием модернизированного сельского хозяйства и производством специальной сельскохозяйственной продукции в парке сельского экотуризма в уезде Хелань, Иньчуань, Нинся-Хуэйский автономный район, во второй половине дня 9 июня 2020 года, во время визита в Нинся в июне с 8 по 10.[Фото репортера Синьхуа Цзюй Пэна]

В-четвертых, мы должны поддерживать и улучшать нашу базовую социалистическую систему распределения. Марксистская политическая экономия постулирует, что распределение одновременно определяется производством и реагирует на него, и что «производство больше всего поощряется таким способом распределения, который позволяет всем членам общества развивать, поддерживать и проявлять свои способности с максимальной универсальностью». Принимая во внимание наши фактические условия, мы установили систему распределения, основанную на распределении труда, при этом допуская сосуществование других форм распределения.На практике было доказано, что этот институциональный механизм способствует мобилизации инициативы всех секторов и достижению органичного баланса между эффективностью и справедливостью. Однако из-за множества факторов в распределении доходов в Китае все еще существует ряд серьезных проблем. Основные проблемы заключаются в том, что разрыв в доходах увеличился, доля первичного распределения, приходящаяся на заработную плату, относительно низка, а доля личного дохода в распределении национального дохода также находится на низком уровне.Мы очень серьезно относимся к этим проблемам, упорно работая над тем, чтобы личные доходы росли вместе с экономикой, а заработная плата росла вместе с производительностью труда. Мы будем корректировать структуру распределения национального дохода, добиваться последовательного увеличения доходов городских и сельских жителей и продолжать сокращать разрыв в доходах за счет постоянного совершенствования систем и механизмов, а также конкретных мер.

В-пятых, мы должны поддержать реформы, направленные на развитие социалистической рыночной экономики. Развитие рыночной экономики в условиях социализма представляет собой большую новаторскую работу нашей партии. Одним из ключевых факторов огромного успеха Китая в экономическом развитии является то, что мы одновременно использовали сильные стороны как рыночной экономики, так и социалистической системы. Наша рыночная экономика развивалась в необходимых условиях социалистического строя и под руководством КПК. Термин «социалист» является ключевым дескриптором, и это то, что мы никогда не должны упускать из виду.Мы называем нашу экономику социалистической рыночной экономикой, потому что мы стремимся поддерживать сильные стороны нашей системы, эффективно избегая недостатков капиталистической рыночной экономики. Признавая двусторонний характер вещей при диалектическом подходе, мы должны продолжать работать над интеграцией базовой социалистической системы с рыночной экономикой, гарантируя, что сильные стороны каждой из них будут задействованы, и направить практические усилия на решение универсальной экономической проблемы. как иметь эффективный рынок и эффективное правительство.

В-шестых, мы должны поддерживать фундаментальную национальную политику открытости. Согласно марксистской политэкономии, человеческое общество в конечном счете станет свидетелем трансцендентности истории с уровня отдельных наций в глобальный масштаб. Сегодня степень связи нашей страны с миром беспрецедентна, как и влияние нашей экономики на мировую экономику и наоборот. По мере того, как глобализация продвигается глубже, мы не можем продолжать развитие, замыкаясь в себе.Вместо этого мы должны уметь следить за ландшафтом как дома, так и за рубежом, и эффективно использовать внутренние и международные рынки и ресурсы. В соответствии с тенденцией глубокой интеграции нашей экономики в мировую экономику мы должны развивать более открытую экономику, активно участвовать в глобальном экономическом управлении и продвигать глобальный экономический порядок в более справедливом, равноправном, кооперативном и взаимовыгодном направлении. В то же время мы должны твердо защищать интересы развития нашего государства, предотвращать всевозможные риски и обеспечивать нашу экономическую безопасность. При выполнении этих задач возникает много теоретических и практических вопросов, которые мы должны исследовать дальше.

Итак, наша приверженность отстаиванию основных принципов и методологии марксистской политической экономии не означает отказа от рациональных компонентов экономических теорий других стран. Западные экономические знания по таким темам, как финансы, цены, валюта, рынки, конкуренция, торговля, обменные курсы, отрасли промышленности, предприятия, рост и управление, действительно отражают одну сторону общих законов, лежащих в основе обобществленного производства и рыночной экономики, и поэтому должны использоваться в качестве ссылки.В то же время, однако, мы должны зорко взглянуть на экономические теории других стран, особенно на Западе, убедившись, что мы отделяем зерна от плевел. Ставя свои собственные интересы на первое место, используя сильные стороны других в своих интересах, мы должны следить за тем, чтобы мы не копировали механически те аспекты этих теорий, которые отражают природу и ценности капиталистической системы или окрашены западной идеологией. Хотя экономическая дисциплина посвящена изучению экономических вопросов, она не существует в вакууме, а потому не может быть отделена от социальных и политических вопросов.Поэтому, когда наши преподаватели преподают экономику, они не должны выступать за огульную абсорбцию иностранных понятий. Они должны подробно и подробно обсудить марксистскую политэкономию и социалистическую политэкономию современного Китая, чтобы предотвратить их маргинализацию.

Чтобы марксистская политическая экономия оставалась жизненно важной, она должна развиваться в ногу со временем. Практика – источник теории. Всего за несколько десятилетий мы завершили процесс развития, на который у развитых стран ушли столетия.За всем нашим невероятным прогрессом и достижениями в экономическом развитии стоит огромный импульс, энергия и потенциал теоретических инноваций. Сегодня перед нашей экономикой и мировой экономикой стоит множество новых серьезных проблем, и для их решения необходимо использовать надежные теории. Основываясь на национальных условиях Китая и нашем опыте развития, мы должны тщательно изучить новые проблемы и обстоятельства, с которыми сталкивается внутренняя и мировая экономика, выявляя новые модели и характеристики.Мы должны пересмотреть и уточнить наши достижения в распознавании основных законов в процессе экономического развития и поднять наш практический опыт до уровня систематизированных экономических теорий. Поступая таким образом, мы будем постоянно открывать новые горизонты для марксистской политической экономии в современном Китае и вносить вклад китайской мудрости в инновации и развитие этой дисциплины.

— Выступление на 28-м групповом занятии Политбюро ЦК КПК 18-го созыва 23 ноября 2015 г.

16, 2020)

Критическая политическая экономия Маркса, «марксистская экономика» и реально происходящие революции против капитализма: Ежеквартальный журнал «Третий мир»: Том 41, № 8

1 Уильямс, «Брюмер восемнадцатого века».

2 Десаи «Ценность истории и история стоимости» классифицировал основные противоречия капитализма. См. также Десаи «Потребительский спрос».

3 Маркс, Капитал , Том. I, 171.

4 Desai, Геополитическая экономика , обсуждает понимание Марксом классов и наций.

5 Там же; Амин, Закон мировой ценности ; ван дер Пейл, Дисциплина западного превосходства .

6 Никакая часть этой статьи не предполагает полного отказа от критикуемых писателей; они могут многому научить. Вопрос в том, как неоклассическая экономическая теория исказила их работу.

7 Фриман, Чик и Каятекин, «Призраки Самуэльсона», 519.

8 Маркс, Capital , Vol. I, 174–5н.

9 О предыстории концепций стоимости см. Dobb, Theory of Value and Distribution ; Мик, Исследования трудовой теории стоимости, 2-е изд. .

10 Маркс, Капитал , Том. I, 96.

11 Там же, 175н.

12 Там же, 98.

13 Маркс, Теории , Vol. II, 197–9. О том, как Маркс разрешил антиномии классической политической экономии, см. Десаи, «Политическая экономия».

14 Кларк, Маркс, Маржинализм и современная социология , 9.

15 Мик, «Маржинализм и марксизм»; Блэкберн, «Конец века».

16 Мандель, Марксистская экономическая теория , 717.

17 Слобожанщина, Глобалисты: Конец Империи .

18 Keynes, General Theory of Employment , 32.

19 Относительно Маркса и Кейнса о законе Сэя см. Sardoni, «Keynes and Marx».

20 Маркс, Теории , Том. III, 253.

21 Критику сравнительных преимуществ см., inter alia , U. Patnaik, «Ricardo’s Fallacy»; Рейнерт, Как богатые страны стали богатыми .

22 Маркс, см. Десаи, Геополитическая экономия и «Маркс, список и материальность наций», а по поводу поразительно схожих идей Карла Поланьи см. Десаи, «Товарные деньги и нация ракообразных .

23 Кларк, Маркс, маржинализм и современная социология , 267.

24 Суизи, «Введение».

25 Гильфердинг, «Критика Маркса Бём-Баверком», 156, 170.

26 Бухарин, Экономическая теория праздного класса , 29–30.

27 Мик, Исследования по трудовой теории стоимости , 2-е изд., 243.

28 Киндерсли, Первые русские ревизионисты , 53–4.

29 Бухарин, Экономическая теория праздного класса , 163.

30 Более подробное обсуждение см. в Десаи, «Потребительский спрос у Маркса».

31 Маркс, Капитал , Том. III, 615.

32 Мандель, «Введение», в Capital , Vol. III, 35–6; и Десаи, «Потребительский спрос». Для эмпирической демонстрации см. Freeman, «Profit Rate in the Presence of Financial Markets».

33 По словам Пола Суизи, первым сделал это. Суизи, Теория капиталистического развития , 159.

34 Люксемберг, Накопление капитала , 304.

35 Зарембка, «Накопление капитала» Розы Люксембург, 5.

36 Зарембка, «Накопление капитала, его определение», 218.

37 Мандель, «Введение», в Capital , Vol. II, 68.

38 Левин, Россия/СССР/Россия , 76ff.; Келлог, Правда за решеткой , гл. 5.

39 Зарембка, «Ленин как экономист производства», 289.

40 Гильфердинг, Финанс Капитал , 420н и 421н.

41 Об утомительном упорстве этого см. Десаи, «Потребительский спрос у Маркса.

42 Гильфердинг, Финанс Капитал , 421–2.

43 Зарембка, «Ленин как экономист производства».

44 Ховард и Кинг, История марксистской экономики , 316.

45 Коллетти, От Руссо до Ленина .

46 Joll, Second International , 114.

47 Eley, Forging Democracy , 91, 112.

48 Галлахер и Робинсон, «Империализм свободной торговли».

49 Десаи, «От национальных буржуа до мошенников.

50 Ленин, «Лучше меньше, да лучше».

51 Клодин, Коммунистическое движение , 248, 265.

52 Ридделл, Увидеть рассвет .

53 Барраклаф, Введение в современную историю .

54 Патнаик, «Что бы ни случилось», 102–106.

55 Суизи, Теория капиталистического развития , 49, 51.

56 Там же, 106.

57 Десаи, «Keynes Redux», утверждает, что это было не то, во что верил Кейнс.

58 Суизи, Теория капиталистического развития , 362.

59 Суизи, «Введение», xiv.

60 Там же, xxii.

61 Там же.

62 Патнаик, «Что бы ни случилось», 103.

63 См., в частности, Steedman, Маркс после Сраффа .

64 Добб, Теории стоимости и распределения , 257.

65 Бреннер, «Истоки капиталистического развития», 27.

.Однако политический марксизм опирается не на эту работу, а только на «Истоки капиталистического развития» Бреннера.

67 Бреннер, «Истоки капиталистического развития», 92.

68 Маркс, Теории , Vol. I, 164–216.

69 Маркс, Капитал , Том. III, 352.

70 Мандель был тем редким послевоенным марксистом, чья связь с революционным рабочим классом отличала его от марксистской экономики: хотя он использовал этот термин для описания своей работы, он не принадлежал к традиции, критикуемой в этом эссе.

71 Мандель и Фриман, Рикардо, Маркс, Сраффа .

72 Климан, Возвращение Капитала Маркса ; Фримен и Карчеди, Маркс и неравновесная экономика.

73 Самая известная работа Фердинанда Тонниса, Сообщество и общество , содержит поразительно ясную защиту Маркса от обвинения в том, что он не мог примирить среднюю прибыль со стоимостью и, таким образом, страдал от печально известной «проблемы трансформации». Тоннис, Сообщество и общество , 101.См. также Десаи, «Политическая экономия».

74 Идея о том, что может существовать марксистская социология, антропология или политическая наука, настолько глубоко принята, что старейшина английского марксизма Перри Андерсон мог написать на их основе подробные истории марксизма: Anderson, Commentations on Western Marxism ; Андерсон, «Компоненты национальной культуры»; Андерсон, «Культура в противотоке».

75 Зарембка, «Ленин как экономист производства», 8.

76 Уоррен, Империализм: пионер капитализма .

77 Брюэр, Марксистские теории империализма , 75.

78 У. Патнаик, «Бесплатный обед».

79 П. Патнаик, Накопление и стабильность при капитализме ; П. Патнаик, Стоимость денег ; и П. Патнаик и Патнаик, Теория империализма .

80 Эммануэль, Неравный обмен ; и Мандель, Поздний капитализм .

81 Чанг, Отбрасывание лестницы .

82 За исключениями, которые, однако, имеют свои ограничения: Нэрн, Распад Британии ; Вуд, «Несчастливые семьи»; и Тешке, Миф 1648 .

83 Популярность Андерсона, Воображаемые сообщества , экспонат A здесь; критический анализ см. в Desai, «Inadvertence of Benedict Anderson».

84 Грамши, Выдержки из тюремных тетрадей , 274.

85 Лист, Национальные системы политической экономии .

86 например Розенберг, Империя гражданского общества ; критику см. в Desai, Absent Geopolitics of Pure Capitalism.

87 См. Десаи, Геополитическая экономия ; и Десаи, «Отсутствующая геополитика чистого капитализма.”

88 Я имею в виду такие работы, как П. Патнаик и Патнаик, Теория империализма ; Смит, Империализм в двадцать первом веке ; Несс и Коуп, Энциклопедия империализма и антиимпериализма Палгрейва ; Коп, Разделенный мир, Разделенный класс ; и Десаи, Геополитическая экономика .

Критическая политическая экономия за пределами дихотомии производства и обращения

Один из ключевых тезисов Маркса «Капитал » — примат производства над обращением.Он определяет план Капитала : производство в I томе (единственном законченном и опубликованном при жизни автора), обращении во II томе и единстве производства и обращения в III томе. Аналитически эта иерархия приводит к предположению о центральном положении промышленного капитала над торговым и финансовым капиталами, которые непосредственно не контролируют производство. Эпистемологически это основа утверждения о превосходстве собственной «научной» политической экономии Маркса над «вульгарной политической экономией», ограниченной сферой обращения.

До сих пор, хотя некоторые марксисты настаивают на относительной важности обращения, примат производства остается отличительной чертой марксистского анализа. В этом посте я утверждаю, что постоянный упор на производство необоснован. В самом деле, строгое аналитическое разделение между производством и обращением есть ошибка. Если мы хотим сохранить понимание Маркса о том, каким образом эксплуатация может распространяться на формально равные отношения, мы должны заменить первичное производство понятием координации.

1. Производство и обращение

Марксист легко настолько свыкнется с идеей примата производства, что сочтет ее самоочевидной. Но в Capital это не посылка, а заключение. Различие между производством и обращением появляется в конце раздела 2 тома 1. Цель этого раздела состоит в том, чтобы понять, как капитал, т. е. стоимость, накапливающаяся сама по себе, возможен в рыночной экономике, где обмениваемые товары должны иметь одинаковую стоимость. .Хорошо известный ответ заключается в том, что рабочая сила — это единственный товар, который систематически может приносить своему покупателю большую ценность, чем она ему стоит. Этот аргумент является предпосылкой предписания Маркса: «Мы расстаемся на время с этой шумной сферой [обращения], где все происходит на поверхности и на виду у всех людей, и следуем за ними обоими в скрытую обитель производства. ” Таким образом, различие между производством и обращением основано на различии двух типов отношений, обычно структурированных договором: наемных отношений, определяемых как покупка контроля над чужой рабочей силой в течение некоторого времени в обмен на деньги, и коммерческих отношений. , определяемый как обмен любого другого товара.

Аналитически аргумент Маркса требует теории стоимости как абстрактного рабочего времени, недостатки которой давно хорошо известны. Но также интересно исследовать его эмпирические дефекты.

С начала капитализма передача прибавочной стоимости капиталу происходила по меньшей мере в такой же степени через торговые и кредитные отношения, как и через отношения заработной платы . Торговый капитал имел решающее значение на глобальном Севере, в фазе протоиндустриализации, когда городские капиталисты покупали готовый продукт у сети рабочих-крестьян в деревне, а затем, когда крупные текстильные фабрики передавали заказы мелким в субподряд получить известность как потогонная система.Возможно, это было даже более важно для рабочих в Азии и Африке: когда они не подвергались той или иной форме принудительного труда, они часто были связаны с западным капиталом только через многослойную сеть посредников. Это правда, что коммерческий капитал временно затмился промышленным капиталом в столетие после публикации Capital , но торговый капитал не исчез, и значение для накопления субподряда внутри глобального Севера и доминирующих позиций в сетях глобального цепочки добавленной стоимости приобретают все большее значение в неолиберальную эпоху. Мы находим парадигматические фигуры этого нового коммерческого капитала как в старой текстильной промышленности, с Nike, первым брендом, у которого никогда не было заводов, так и на другом конце спектра, в цифровых платформах, которые доминируют в социальных пространствах, координируя множество формально независимых агентов. . Это заставило некоторых утверждать, что мы вступаем в новую фазу торгового капитализма.

Подразумевается, что эксплуатация происходит не только путем прямой покупки рабочей силы, но и одновременно во многих различных встроенных масштабах.Давайте рассмотрим очень распространенную ситуацию, когда небольшой текстильный магазин, вероятно, где-то в Азии, а может быть, и в Лестере, которым управляет мелкий капиталист, который может быть бывшим рабочим, принимает заказы от пары крупных брендов, которые предлагают условия по договоренности. это или оставить его основе. Марксистская дихотомия не может объяснить эту закономерность. Либо отношение между рабочим и его боссом является отношением заработной платы, в котором создается прибавочная стоимость, что подразумевает, что отношение между боссом и брендом включает в себя обмен эквивалентными ценностями, либо отношение между боссом и рабочим является истинным. отношение заработной платы, но тогда мелкого хозяина нельзя считать капиталистом, и мы не можем объяснить, как он накапливает стоимость.(Маркс отчасти осознавал эти проблемы и пытался решить их в III томе « Капитала », но он сделал это для себя невозможным, замкнув свою теорию прибавочной стоимости в начале I тома.)

Если эксплуатация и создание прибавочной стоимости происходят как в сферах производственного обращения, так и в самом различии. Если производство определить как весь процесс образования потребительной стоимости, готовой к потреблению, то обращение промежуточных продуктов между фирмами является важнейшей частью производства.И когда мы следуем за Марксом в сфере производства, он фактически анализирует обращение людей и товаров внутри рабочего места. С другой стороны, всю экономику можно рассматривать как один сложный производственный процесс или как одну расширенную циркуляционную сеть, при этом эксплуатация происходит одновременно во многих различных масштабах.

И нет веских оснований говорить, что отношения внутри рабочего места являются производственными отношениями, тогда как отношения между этими единицами были бы отношениями обращения.

2. Координация

Какое понятие тогда могло бы заменить понятие производства в качестве центрального понятия критической политической экономии? Я предлагаю ответ, вдохновленный многими политическими экономистами, в частности специалистом по сравнительной теории Яношем Корнаи и специалистом в области права Саньюктой Полом: координация. Чтобы проверить эту гипотезу, нам нужно сопоставить эту концепцию не только с коммерческими сетями, но и с традиционными строительными блоками капитализма: частной собственностью на средства производства, производством для получения прибыли, превращением рабочей силы в товар и силой капитала внутри. рабочее место.Я утверждаю, что каждый из них выполняет, хотя частично и неполноценно, координационную функцию. Частная собственность на средства производства представляет собой отношение взаимного исключения между собственниками, предохраняющее их от нарушения координации, известного как трагедия общин. Модели прибыльности формируют поток инвестиций, тем самым определяя распределение средств производства между фирмами и отраслями. Существование рынка труда – это способ распределения рабочей силы. т. е. решить проблему координации, которую Маркс называет «общественным разделением труда».Наконец, иерархическая власть капитала на рабочем месте — это способ управления разделением труда в производстве, что также является проблемой координации. Как говорит Маркс, внутри рабочего места капиталист выполняет функцию дирижера оркестра.

Эксплуатация и господство заложены в координирующей функции этих отношений. Частная собственность закрепляет асимметричное право одних исключать других из доступа к определенным товарам и услугам. Промышленная прибыль является архетипической формой эксплуатации в марксистском смысле.Существование рынка труда открывает возможность безработицы. А координирующая функция дирижера оркестра — это самый корень деспотизма капитала, красноречиво описанного Марксом, — новая версия связи между координацией и вертикалью власти, которую Гоббс теоретизировал в чистом виде.

Определяя капитализм как способ координации, мы, следовательно, можем объяснить как эксплуатацию и господство, подразумеваемые строительными блоками капитализма, как они традиционно определяются, так и косвенные, коммерческие или финансовые формы эксплуатации и господства.Он также может объяснить аспекты капитализма, которые анализировали другие критические школы мысли и которые всегда вызывали затруднения у марксизма, в частности, кейнсианскую проблему координации между совокупным предложением и совокупным спросом, а также роль, которую здесь играют деньги, средство платежа. координация по преимуществу в условиях рыночной экономики. Посткейнсианцы предположили, что эту проблему следует рассматривать как структурную характеристику капитализма, и что она тесно связана с господством класса капиталистов.

3. Политика

Как насчет политических последствий этой концептуальной установки? Первая часть моего ответа состоит в том, чтобы напомнить, что марксизм всегда признавал, что капитализм действительно выполняет некоторые полезные социальные функции, пусть и несовершенно. Как утверждают его апологеты, капитализм расширяет производственные возможности общества по производству необходимых товаров и услуг. Но марксизм отвечает, что капиталистическая система производства есть одновременно система эксплуатации и господства, и что в какой-то исторический момент становится возможной заменить ее другим способом производства, лишенным систематической эксплуатации.

Координация долгое время была любимой темой либеральных мыслителей, в частности Хайека и Уильямсона, которые защищали капиталистическое общество во имя координации. Эти мыслители правы в том, что капиталистические институты действительно выполняют важные координирующие функции, но они не в состоянии отследить их недостатки, особенно их эксплуататорские аспекты.

Я думаю, что в этой концептуальной структуре можно определить три различные политические позиции (с континуумом возможностей между ними).Капиталистическая консервативная позиция, позиция Хайека и Уильямсона, считает капиталистическую координацию непревзойденной: любое институциональное изменение, направленное против господства, приведет к потере координации, что в конечном итоге нанесет ущерб всем. Капиталистическая прогрессивная позиция, которая кажется более или менее сознательной основой экономической теории неравенства, утверждает, что координационная функция капиталистических институтов может быть сохранена при устранении их эффектов господства, т.е. фискальным перераспределением.Возможна и социалистическая позиция, разделяющая консервативный анализ господства и координации как двух сторон одной медали — капиталистический способ координации, — но верящая в возможность перекроить сами наши координационные отношения, ввести новые, которые были бы не менее или более эффективным и лишенным системного доминирования.

Интеллектуальная защита социалистической позиции требует тщательного теоретического и эмпирического изучения альтернативных способов координации в масштабах рабочих мест, отраслей (здравоохранения и образования во многих европейских странах), национальной экономики в целом и международных экономических отношений. связи.Я не в состоянии выдвигать оригинальные позиции по этим вопросам, и я хотел бы только подчеркнуть, что мы выигрываем от того, что дебаты о социализме оформляются как дебаты о координации. Маркс и Энгельс понимали коммунизм как примирение социальной тотальности с самой собой, чему способствовала бы присущая капитализму тенденция к социализации. Логическим следствием этого является то, что коммунизм мог и должен был обойтись без права, которое предполагает и воспроизводит разделение общества между различными индивидами и образованиями.С точки зрения, предложенной выше, это бессмысленно; проблема координации является существенной экономической проблемой, а так называемая имманентная социализация была лишь переходом от одних координационных отношений к другим. Общество останется множеством разнородных частей, и именно преобразующая политика должна упорядочить их наилучшим образом.

Марксистская политическая экономия

Ключевая информация

  • Код модуля:

    5ССПП248

  • Уровень:

    5

  • Семестр:
  • Стоимость кредита:

    15

Вступительные требования:

Запрещенная комбинация с 5AAOB204 (Международная политическая экономия)

Описание модуля

«Марксизм» сыграл огромную роль в формировании истории ХХ века. Но во что на самом деле верил Маркс и как его «критика политической экономии» может помочь нам понять историческое развитие капитализма и его современную динамику? Каковы основные проблемы, с которыми сталкивается марксистская политическая экономия? В этом модуле мы рассмотрим материалистическую теорию человеческой истории Маркса, его критику капитализма и то, в какой степени его концептуальные инструменты предлагают нам полезную основу для понимания глобальных социально-экономических изменений и преемственности сегодня по сравнению с другими социальными научными методами.

Детали оценки

‘Будет установлен соответствующий шаблон оценки, который может включать, но не ограничиваться одним или несколькими из следующих действий; Письменная курсовая работа, групповая работа, незапланированные экзамены, участие и т. д.

Образовательные цели и задачи

В этом модуле представлен особый подход Карла Маркса к политической экономии, основанный на его материалистическом понимании истории человечества и социально-экономического развития:

  • Дайте учащимся глубокие знания о политической экономии Маркса и ее проблемах.
  • Оцените объяснительную силу анализа Марксом ключевых этапов исторических изменений.
  • Разработайте критический и синтетический подход к изучению ключевых текстов политической экономии, связанных с Марксом и марксизмом.

Результаты обучения

К концу модуля студенты должны уметь:

  • Продемонстрировать точное понимание философского подхода Маркса к политической экономии, его теории стоимости, анализа классов, капитализма и глобальных социально-экономических изменений
  • Применять концептуальные инструменты марксистской политической экономии для анализа, объяснения и прогнозирования политико-экономических явлений.
  • Аргументированный сравнительный анализ марксистской политической экономии с конкурирующими подходами.
  • Развитие передаваемых навыков критического мышления и решения проблем в отношении политико-экономических концепций и случаев

Марксизм — обзор | ScienceDirect Topics

Неравномерное развитие как географический двигатель капитализма

Поскольку марксизм стал движущей силой гуманитарной географии в целом и экономической географии в частности в конце 1970-х и начале 1980-х годов, концепция неравномерного развития стала центральной. Работа Дэвида Харви и Нила Смита была и остается основополагающей (Дик Пит был еще одним важным ранним участником). Оба — и особенно Смит — стремились теоретизировать неравномерность географического развития на макро-, абстрактном уровне и явно в терминах основных условностей марксистской экономической теории. При этом, как не раз указывал Смит, сам Маркс мало говорил о неравномерности географического развития (хотя он, конечно, писал о многих других аспектах неравномерности капиталистического развития).Именно в работах Владимира Ленина и Розы Люксембург, и особенно в их работах об империализме, экономико-географы нашли прямое вдохновение для теоретизирования этого явления.

Самая полная такая теоретизация была предложена и впоследствии уточнена Смитом (хотя и он, и совсем недавно Харви настаивали на том, что теория остается в стадии разработки и неизбежно будет продолжать развиваться по мере развития капитализма). Смит утверждает, что в основе капитализма лежат противоречивые географические тенденции к «дифференциации» и «уравнению». Видно, что географическая дифференциация происходит на уровне как отдельных капиталов, так и отдельных секторов экономики; между тем капитал, как это ни парадоксально, является еще и «уравнителем», стремящимся уравнять в пространстве условия производства и уровень развития производительных сил. Для Смита эти две противоположные тенденции и противоречие между ними являются причиной неравномерного развития.

Однако Смит подчеркивает, что этот процесс по своей природе динамичен; другими словами, это не приводит к статическому неравенству в уровнях географического развития.Вместо этого места, которые в какой-то момент были «отстающими» в развитии, в более поздний момент могут вырваться вперед. Это происходит потому, что при развитии одного места капитал создает там многие из тех самых условий, которые препятствуют дальнейшему развитию, выражающемуся в падении нормы прибыли, и наоборот для мест отсталости. Таким образом, сформулировав теорию неравномерного развития, Смит утверждает, что капитал склонен географически колебаться (или «качаться») из развитых районов в неосвоенные, а затем, позже (когда условия изменились), обратно. Но он признает, что такие «качели» на практике ограничены целым рядом факторов, в том числе уровнем мобильности капитала. Таким образом, колебания весьма очевидны в городском масштабе, в меньшей степени в национальном масштабе и едва ли вообще в международном масштабе (хотя опыт так называемых «новых индустриальных стран», возможно, является примером таких международных колебаний, происходящих в мире). ).

Эти последние ссылки на масштаб выдвигают на передний план важнейший компонент концепции неравномерного развития, которую Смит конкретизировал различными способами с момента разработки своей первоначальной теоретической архитектуры.Дело в том, что неравномерное развитие происходит не только в различных масштабах, но и само тесно связано с производством и воспроизводством в географическом масштабе. Таким образом, зарождающуюся «литературу о масштабах» гуманитарной географии за последние два десятилетия можно частично проследить до концептуализации неравномерного развития в марксистской экономической географии. Неравномерное развитие в этой традиции влечет за собой коренную перестройку географических масштабов, которые обрамляют — и обрамляют — производство и обращение прибавочной стоимости.В частности, утверждается, что в последние десятилетия наблюдается эрозия материальности национального государства как шкалы экономического влияния, при этом на передний план все больше выходит сложная взаимосвязь глобального и локального масштабов. Другие, пишущие в той же политико-теоретической традиции, что и Смит, например, Эрик Свингедоу, стремились теоретизировать и исследовать это масштабирование и его связи с процессами неравномерного развития более подробно.

Эта высокоуровневая марксистская теория неравномерного географического развития оказала большое влияние как на человеческую географию, так и за ее пределы.Однако не обошлось и без критиков. Джон Броуэтт, который также резко критиковал теорию зависимости Франка, предположил, что Смит преувеличивает степень неравномерности развития, присущую капитализму и систематически вплетенную в его ткань; условные силы — и особенно, по его мнению, «стартовые» условия на разных территориях — могут служить достаточным объяснением развития экономико-географических неравенств. Гордон Кларк не менее критически относился к модели «необходимости» капиталистического регионального неравенства.Между тем Джиллиан Роуз с совершенно иной теоретической и политической точки зрения выступила с феминистской критикой марксистской теории неравномерного развития.

Несмотря на эту критику, работа Смита и Харви оказала влияние на большое количество экономико-географов, пытавшихся объяснить закономерности неравномерного развития во всех географических масштабах. Некоторые из этих работ стремились придать более точную аналитическую форму тому, что было в широком смысле теоретическим утверждением — Майкл Уэббер и Дэвид Ригби оба провели исследования в этой области, предложив количественный пространственный анализ, в частности, норм прибыли и промышленного развития, чтобы подкрепить ключевые элементы тезиса о неравномерном развитии.Другие работы были менее математически ориентированы, но в равной степени были посвящены пониманию и объяснению неравномерного развития в его историко-географических особенностях. Иногда это исследование сохранило и даже углубило теоретическую изощренность, обнаруженную у Харви и Смита (в первую очередь работа Патрика Бонда о неравномерном развитии в Зимбабве). Чаще всего он брал теорию и стремился исследовать степень, в которой она подтверждается — или нет — в конкретных эмпирических ситуациях. Например, было проведено большое количество географических работ по региональному экономическому развитию в Европе, на которые в той или иной степени повлияла марксистская теория неравномерного развития.Мик Данфорд, Костис Хаджимичалис, Рэй Хадсон, Андрес Родригес-Пос и Адриан Смит внесли активный вклад в эту область.

Помимо работы с теориями неравномерного развития в конкретных историко-географических контекстах, экономико-географы, наконец, попытались построить то, что лучше всего можно назвать теоретическими «мостами» среднего уровня между обобщенной теорией и этими реальными историческими географиями. Обоснование таких усилий заключалось в том, что мышление Маркса (и, в свою очередь, Смита и Харви), хотя и чрезвычайно многообещающее, одновременно слишком абстрактно и слишком жестко, чтобы обеспечить адекватную основу для проведения подробных эмпирических исследований и понимания значения конкретных эмпирических данных. (Смит, в свою очередь, предполагает, что эти другие «теории» часто полностью теряют теоретическую ценность и силу, слишком далеко и исключительно отклоняясь в сторону частностей.) развития, особенно в контексте Великобритании (ее первые выводы были опубликованы за несколько лет до того, как Смит впервые написала о неравномерном развитии). Хотя Мэсси также уходит своими корнями в марксистскую политэкономию, работа Мэсси использует другую терминологию — она предпочитает «пространственное разделение труда» — и она прямо заявляет, что не рассматривает это как объяснительную концепцию.Обсуждая региональные различия в Великобритании (и, в частности, сосредоточение функций экономического контроля на юго-востоке, в то время как непосредственная производственная деятельность встречается пропорционально больше в других местах), она использует эту фразу в отношении пространственной организации производственных отношений и указывает на важность из трех взаимосвязанных комплексов изменений: изменения в национальном разделении труда; изменение отношения экономики Великобритании к международному разделению труда; и изменения в способах технической и промышленной организации. Основные аргументы Мэсси заключаются в том, что причины неравномерного развития меняются во времени и пространстве и что разные секторы экономики используют географическую неравномерность по-разному, тем самым (вос)порождая различные виды неравномерного развития. Сторпер и Дик Уокер сделали схожие заявления (хотя и с большим упором на динамику роста): их модель «географической индустриализации» в равной степени обязана Марксу, в равной степени основана на производственных отношениях и в равной степени настаивает на «соединении» абстрактной теории и теории. гайки и болты эмпирики.

Последнее важное направление, принятое экономико-географами в отношении политической экономии неравномерного развития, заключалось в том, чтобы попытаться включить идеи теории регулирования, среди прочих, Мишеля Альетты. Добавление нюансов именно к типу теоретической структуры, построенной Харви и Смитом, снова было главной целью здесь. Джейми Пек и Адам Тикелл пошли по этому пути, анализируя усиление региональных различий в Великобритании при тэтчеризме. Для них теория регулирования — с ее двойным акцентом на исторической специфике институциональных форм капитализма и на роли процессов социального регулирования в предотвращении кризисных тенденций — помогает нам лучше понять временную эволюцию капитализма.Они признают, однако, что в своей первоначальной форме теория регулирования не начинает затрагивать пространственные сложности неравномерного географического развития. Таким образом, интегрируя анализ регионального неравномерного развития в рамках регламента, Пек и Тикелл стремились соединить марксистскую теорию высокого уровня с региональными особенностями исторической географии Великобритании. Они продолжали эту работу по-разному вплоть до сегодняшнего дня, сосредоточив внимание в последние годы на изменении внутригородских моделей неравномерного развития Великобритании (региональный пример «качелей» Смита), особенно в контексте политической экономии Великобритании. неолиберализм.

Введение марксизма в теорию международных отношений

Это выдержка из Теория международных отношений — учебника E-IR Foundations для начинающих. Загрузите бесплатную копию здесь.

Марксизм — это одновременно и критический подход, который всегда ставит под сомнение господствующие политические подходы к теории международных отношений, и классический подход, основанный на философской и социологической традиции его тезки, философа Карла Маркса (1818–1883).По сути, марксизм — единственное теоретическое направление в МО, названное в честь человека. Из всех доступных нам великих мыслителей Маркс не может автоматически считаться самым «интернационалистом». На самом деле, большая часть работ Маркса (а иногда и его соавтора Фридриха Энгельса) не была в первую очередь посвящена формированию государств или даже взаимодействиям между ними. Что связывало их интересы с МО, так это промышленная революция, поскольку это событие, в конечном счете, было тем, свидетелем которого был и пытался понять Маркс.Вместе с Энгельсом он разработал революционный подход и изложил ряд концепций, преодолевающих национальные различия, а также дал практические советы о том, как создать транснациональное движение людей. Рабочие с заводов по всему миру — пролетариата — должны были организоваться в политическое революционное движение, чтобы противостоять эксплуататорским и неравным эффектам капитализма, которые были ускорены и расширены промышленной революцией. Это видение потенциальной связи между большей частью человечества как глобального пролетариата показывает, где и как марксизм входит в МО с точки зрения, отличной от других теорий.

Основы марксизма

Все марксистские концепции связаны общей целью внести свой вклад в то, что они считают высшим благом человечества и окружающей его среды. Если позаимствовать слова Эдриэнн Рич (2002, 65), теория равна

.

видение узоров, показывающих как лес, так и деревья – теория может быть росой, которая поднимается с земли, собирается в дождевом облаке и снова и снова возвращается на землю. А если не пахнет землей, то нехорошо для земли.

Другими словами, марксисты должны оставаться информированными и размышлять об основных и наиболее общих аспектах общества и окружающей его среды. Это также означает, что если промышленная революция (и капитализм в целом) пахнет горящим углем, переполненными фабриками и выхлопами бензина, то запах следующей революции должен быть менее смертоносным, менее загрязняющим и более защищающим землю. Чтобы понять марксизм, нам необходимо понять основные элементы нововведений Маркса в отношении происхождения и функционирования капитализма.Кроме того, мы должны понимать, что эти истоки и функционирование могут происходить одновременно на внутреннем и международном уровне. Объединение этих задач приводит к, пожалуй, самому важному вкладу марксизма в МО: капиталистический способ производства и современная система суверенных государств (возникшая примерно в одно и то же время) не являются естественными или неизбежными событиями. Они являются взаимозависимыми продуктами конкретных исторических условий и социальных отношений. Работа марксистов состоит в том, чтобы нанести на карту и проследить эти условия и социальные отношения, а также выяснить, как возникли капиталистический способ производства и система суверенных государств — как две стороны одной медали, как разные монеты или, может быть, как разные валюты. Споры о степени взаимозависимости между этими двумя главными историческими феноменами могут продолжаться, но достижение марксизма в области международных отношений состоит в том, что мы не можем думать о них по отдельности. Марксизм также советует, чтобы концепции не только помогали нам понять мир — они также должны помогать нам изменять его.

Чтобы объяснить марксизм в МО, нам нужно начать с основной теории Маркса о развитии капитализма: исторического материализма. Проще говоря, исторический материализм утверждает, что человеческие существа, включая их отношения друг с другом и с окружающей их средой, определяются материальными условиями, в которых они могут выживать и размножаться.Поэтому марксизм утверждает, что материальные условия могут быть изменены действиями людей, а также событиями — подумайте, например, об изменении климата, которое зависит как от физических явлений, так и от человеческого поведения. Другими словами, эти материальные условия историчны, они меняются в пространстве и во времени. Но они также всегда зависят от процессов и идей, которые им предшествовали, и часто им мешают, поскольку прошлое давит на настоящее. Марксист подчеркнет, что МО касается не только внешней политики государств или поведения политиков, но и выживания (или, шире, жизни), воспроизводства, технологий и труда.Если это верно, то разделение между политическим и экономическим, или общественным и частным, проблематично, потому что эти категории скрывают способы, которыми государства и внешняя политика определяются социальными отношениями и структурами глобальной экономики, такими как многонациональные корпорации или международные финансовые институты. Иными словами, марксизм ставит под сомнение то, что такое «интернациональное» в МО. Будь то анархия для реалистов или международное общество для английской школы, марксисты утверждают, что такие концепции проблематичны, потому что они заставляют нас верить в иллюзии или мифы о мире.Например, концепция анархии создает иллюзию того, что государства являются автономными агентами, рациональное поведение которых можно предсказать. Однако при этом игнорируются устойчивость регионального неравенства и структурные и исторические связи между государствами, насилием и ключевыми акторами глобальной политической экономии.

Первое применение марксистских идей для объяснения международных процессов было сделано коммунистами и революционерами начала двадцатого века, такими как Роза Люксембург, Рудольф Гильфердинг и Владимир Ленин.Эти авторы разработали то, что мы сейчас называем классическими теориями империализма, чтобы понять, как капитализм расширился и приспособился к миру межимперского соперничества, приведшего к Первой мировой войне и медленному распаду европейских империй.

В 1974 году Иммануил Валлерстайн разработал «теорию мировых систем», чтобы учесть изменения конца двадцатого века и противодействовать тому, как традиционные подходы имели тенденцию понимать империализм как процесс, управляемый государством. В подходе Валлерстайна использовались различные единицы анализа, и он рассматривал историю государств и их взаимодействия в более долгосрочной перспективе. Он выделил три группы государств или регионов: ядро, полупериферию и периферию. Цель состояла в том, чтобы понять, как государства развивались с шестнадцатого века по отношению друг к другу, тем самым создавая отношения зависимости между различными группами государств в зависимости от конкретных типов экономики и отраслей, в которых они специализировались. Следовательно, эти отношения зависимости и групп требовалось, чтобы мы понимали мир через более широкие единицы, чем государства. Эти единицы — или мировые системы — помогли решить дилемму, почему все государства стали капиталистическими, хотя и очень неравными и разными способами.Основная группа государств (например, в Западной Европе и Северной Америке) относится к демократическим правительствам, обеспечивающим высокую заработную плату и поощряющим высокий уровень инвестиций и социальных услуг. Полупериферийные государства (например, в Латинской Америке) являются авторитарными правительствами, которые обеспечивают своим гражданам низкую заработную плату и плохое социальное обеспечение. Государства периферии (например, страны к югу от Сахары и Центральная Африка, Южная Азия) относятся к недемократическим правительствам, где работники в основном могут рассчитывать на заработную плату ниже прожиточного минимума и где нет социальных служб.

Ядро способно производить высокодоходные потребительские товары для себя, а также для полупериферийных и периферийных рынков, потому что периферия поставляет дешевую рабочую силу и сырье для ядра и полупериферии, необходимые для производства этих высокодоходных потребительские товары. Другими словами, хотя исторически некоторые государства меняли свою группу (например, с периферии на полупериферию), капитализму всегда нужен периферийный регион, который предоставляет центру средства для поддержания высокого уровня потребления и безопасности.Таким образом, отношения зависимости и неравенства необходимы для капитализма и не могут быть значительно уменьшены.

Другим влиятельным обновлением классических теорий империализма является неограмшианское направление марксизма. Некоторые считают, что концепция гегемонии Антонио Грамши (1891–1937) сегодня более полезна, чем концепция империализма. Он подчеркивает две вещи. Во-первых, доминирование одних групп индивидов (или групп государств) над другими группами также зависит от идеологических факторов.Другими словами, капитализм по-разному переживается исторически и по всему миру, потому что люди понимают его — и, следовательно, соглашаются с ним или сопротивляются ему — по-разному. Во-вторых, отношения зависимости и типы групп (или единиц), используемые для понимания этих отношений, более разнообразны и подвижны, чем теория мировых систем. Следовательно, капитализм доминирует в наших социальных отношениях, потому что он воспроизводится принудительными и согласованными средствами. Эта концепция использовалась для объяснения того, почему образованные и организованные рабочие в Западной Европе не «объединились», чтобы «сбросить свои цепи», как предсказывали Маркс и Энгельс.Неограмсианская концепция гегемонии фокусируется на согласованных способах, которыми транснациональные классы, организации и международное право воспроизводят капитализм и его неравенство. Класс транснациональных капиталистов, в котором доминируют великие державы, формирует «глобальное гражданское общество», которое универсализирует либеральные идеалы, а не навязывает себя через более принудительные процессы классического империализма и колонизации, как это было в прежние времена.

Например, Сингапур, Гонконг, Южная Корея и Тайвань были известны как четыре азиатских тигра из-за их быстрой индустриализации и высоких темпов роста с 1960-х по 1990-е годы.В этих странах сильная правящая элита согласилась на особый тип финансовой экономики, часто называемый «неолиберальной» моделью, которая в той или иной степени распространилась по всему миру, поскольку другие государства стремились подражать этому «успеху». Однако огромное неравенство и нарушения прав человека растут во многих обществах и внутри них, несмотря на глобальное господство неолиберализма. Это показывает, что, хотя неолиберальная гегемония далека от того успеха, на который она изначально рассчитывала, этот предполагаемый успех остается одним из главных двигателей капитализма, поскольку он убеждает людей соглашаться с капитализмом без угрозы силой.

Более поздняя тенденция марксизма в МО — историческая социология — возвращается к некоторым из более классических проблем МО. В частности, он рассматривает развитие современной государственной системы в связи с переходом (ами) к капитализму и различными моментами колониальной и имперской экспансии. В нем более подробно рассматривается то, что произошло внутри Европы, а также за ее пределами. В частности, он оспаривает зарождение системы суверенных государств после Вестфальского договора 1648 года и вместо этого фокусируется на социально-экономических процессах девятнадцатого века, чтобы определить ключевые сдвиги в современных международных отношениях.Это подчеркивает, как ученые рассматривают историю за пределами Европы, чтобы обратиться к европоцентристским предположениям, содержащимся в марксизме и в более широкой дисциплине МО.

Таким образом, марксизм характеризуется взаимозависимостью. Марксистский термин для этого — диалектика , что лежит в основе того, как все предыдущие концепции, рассмотренные в этой главе, соотносятся друг с другом. Для марксизма все понятия отражают социальные отношения, но категории живут собственной жизнью и часто скрывают эти социальные отношения.Легко усложнить или злоупотребить этой концепцией. Тем не менее, это важнейшая отправная точка для понимания мира в целом, а не только его отдельных частей, поскольку «диалектика — это способ мышления, который фокусирует весь спектр изменений и взаимодействий, происходящих в мире» (Оллман). 2003, 12).

Марксизм, мигранты и границы

Марксистский подход МО к миграции показывает важность исторического материализма как подхода к МО. Во-первых, марксисты критически относятся к фиксированному аспекту границ, потому что они создают отношения зависимости и неравенства между людьми, ограничивая и контролируя их доступ к ресурсам и рабочей силе.Некоторые марксисты утверждают, что нам нужна глобальная концепция гражданства, чтобы противостоять тому, как государства лишают неграждан льгот и доступа к труду и ресурсам. Ведь с марксистской точки зрения народы всех наций едины в своем угнетении капитализмом и современной государственной системой, которая их разъединяет и противопоставляет друг другу, поэтому люди должны быть освобождены (или эмансипированы) от этого статуса. Следовательно, марксисты видят в границах приспособления, несправедливо определяющие отношения зависимости и неравенства — или, другими словами, кто на что имеет право.Во-вторых, нам нужно подумать о том, кто решает, кто является мигрантом и что влечет за собой эта категория. Например, быть мигрантом, который покидает страну из-за преследований, является необходимым условием в соответствии с международным правом для подачи заявления о предоставлении убежища и получения статуса беженца в принимающем государстве. Большинство государств подписали Конвенцию о беженцах 1951 года и согласились с этим определением. Следовательно, реальность того, чтобы быть этим конкретным типом мигрантов, зависит от конкретного договора и воли государств дать согласие на него.Другими словами, категория преследуемого мигранта или беженца относительна – она не реальна в том смысле, что цвет ваших глаз реален и не может быть определен кем-то другим.

Людей, спасающихся от бедности, вызванной конфликтами, изменением климата или отсутствием работы, часто называют экономическими мигрантами. Их статус не зависит от столь же четкого определения, как статус беженца, и это также не приводит к тем же правам и возможностям. Многие люди переезжают в Европу, потому что она предлагает больше экономических возможностей и относительно более безопасную политическую среду.Однако решения на европейском и государственном уровне все чаще приводят к укреплению (или закрытию) границ, поскольку некоторые считают, что экономическая миграция не является достаточным основанием для свободного въезда человека. Напротив, быть экономическим мигрантом, обладающим особыми навыками, необходимыми принимающей стране , считается законным. Другими словами, «реальность» того, чтобы быть «хорошим» экономическим мигрантом, которому разрешено перемещаться между странами, зависит от факторов, которые часто не зависят от мигрирующего лица.

Марксизм дает нам оригинальный угол зрения, который заставляет нас переосмыслить миграцию и показывает, почему закрытие границ является социологически и политически слепой политикой по отношению к системе, в которой мы все живем. По сути, капитализм запустил одновременный процесс территориальных границ и социальных изменений. посредством наемного труда. Мейнстрим IR исторически и теоретически разделяет эти процессы, принимая разделение между внутренним и международным как фиксированное и реальное. Марксизм утверждает, что это приводит к затемнению социальных отношений и процессов, связывающих движения людей и создание границ.Иными словами, разграничение внутреннего и международного уровней приводит к мысли, что быть мигрантом — это резерв определенных людей, а не условие, которому мы все подвержены. Важно отметить, что это оправдывает отношение к мигрантам как к людям второго сорта и, следовательно, ведет к дальнейшему расовому и социальному неравенству.

Перемещение народов произошло задолго до капитализма, но капитализм формирует эти движения в связи с созданием границ и экономической производительностью. Процесс огораживания в начале капитализма привел к тому, что люди ушли с земель, на которых они охотились, собирали и выращивали пищу. В процессе землевладельцы закрывали или огораживали общие земли   , чтобы пасти овец и развивать более интенсивные методы ведения сельского хозяйства. Это постепенно трансформировало социальные отношения — способы выживания и размножения людей. Без земли, на которой можно было бы выжить, людям пришлось начать продавать свою способность работать — то, что марксисты называют рабочей силой, — и часто приходилось работать вдали от дома. Хотя люди переезжают по разным причинам, наиболее знакомой является необходимость переехать, чтобы продать свой труд.Это может включать перевод из сельской местности в городской центр в пределах штата или из одного штата в другой. Другими словами, это тот же императив работы, который делает этот шаг возможным, независимо от того, пересекает ли он международную границу или нет. В капиталистической системе трудно выжить без работы, а работа подразумевает переезд или готовность к переезду. Другими словами, мы все теоретически мигранты. Признание этого означает, что закрытие границ, предполагающее фиксирование статуса людей как «хороших» или «плохих» экономических мигрантов, основано на двух иллюзиях, раскрытых марксизмом, и поэтому должно быть подвергнуто сомнению и пересмотру. Во-первых, это различие между внутренним и международным. Капитализм представляет собой расширяющуюся международную систему и допускает внутренние границы только в той мере, в какой он может выйти за них экономически. Вторая иллюзия — это различение категорий людей как реальных и фиксированных. Капитализм позволяет элите преодолевать границы экономически, но также дает возможность закрыть их политически. Таким образом, это позволяет некоторым людям (самым богатым) решить, что другие (наименее богатые) не могут пытаться изменить свое положение.

Заключение

Роль теорий и знаний в более общем плане состоит в том, чтобы выявить, что реально, а что иллюзия. Исторический материализм — теория, которая движет марксизмом, — пытается применить этот совет, обосновывая понимание международных отношений способами, которыми люди преобразовывают землю, производят на ней вещи и в конечном итоге зависят от ее ресурсов для формирования политических институтов, таких как государственные и международные организации. Марксизм сделал несколько прорывов в развитии дисциплины МО, будучи по существу озабочен тем, как люди — и группы — взаимодействуют и производят вещи через границы, а также как они организуются через институты для управления и борьбы с производством и производством. распределение вещей по миру. В частности, утверждается, что построение современных границ определяется или различными способами связано с развитием капитализма. Следовательно, это заставляет нас усомниться в естественном или неизбежном характере, который мы склонны приписывать нашим экономическим и политическим системам.Другими словами, если система не так реальна и неизменна, как мы сначала думали, потому что она имеет особую и относительно короткую историю в более широком ходе человечества, тогда нам становится намного легче представить себе различные способы, которыми она подвергается сомнению и изменениям. как его можно преобразовать в систему, которая, как надеются марксисты, будет лучше перераспределять мировое богатство. Сам Маркс писал, что философия часто слишком занята интерпретацией мира, когда на самом деле цель состоит в том, чтобы изменить его. Марксизм как теория МО, безусловно, ответил на этот призыв, и, независимо от вариаций внутри семейства теорий, быть марксистом всегда означает бросать вызов своим представлениям о мире.


Узнайте больше об этой и многих других теориях международных отношений с помощью ряда мультимедийных ресурсов, собранных E-IR .

Полные ссылки для цитирования можно найти в версии PDF, ссылка на которую находится вверху этой страницы.

Дополнительная литература по электронным международным отношениям

Почему марксизм снова на подъеме | Коммунизм

Классовый конфликт когда-то казался таким простым. Маркс и Энгельс писали во втором бестселлере всех времен «Коммунистический манифест»: «То, что буржуазия производит прежде всего, это ее собственные могильщики.Ее падение и победа пролетариата одинаково неизбежны». (Кстати, самой продаваемой книгой всех времен является Библия — только кажется, что это «50 оттенков серого».)

Сегодня, 164 года после Маркса и Энгельса писал про могильщиков,правда почти с точностью до наоборот.Пролетариат не только не хоронит капитализм,а держит его на жизнеобеспечении.Переутомленные,малооплачиваемые рабочие,освобожденные якобы крупнейшей социалистической революцией в истории(китайской)доведены до грани самоубийств, чтобы заставить жителей Запада играть со своими iPad.Китайские деньги финансируют обанкротившуюся Америку.

Ирония почти не тратится на ведущих марксистских мыслителей. «Глобальное господство капитализма сегодня зависит от существования китайской коммунистической партии, которая дает делокализованным капиталистическим предприятиям дешевую рабочую силу по более низким ценам и лишает рабочих права на самоорганизацию», — говорит Жак Рансьер, французский мыслитель-марксист и профессор. философии в Парижском университете VIII. «К счастью, можно надеяться на мир менее абсурдный и более справедливый, чем сегодняшний.

Эта надежда, возможно, объясняет еще одну невероятную истину наших экономически катастрофических времен — возрождение интереса к Марксу и марксистской мысли. Продажи «Капитала», шедевра политической экономии Маркса, взлетели с 2008 года, как и продажи The «Коммунистический манифест» и «Grundrisse» (или, если дать ему английское название, «Очерки критики политической экономии») Их продажи росли, когда британские рабочие спасали банки, чтобы поддерживать деградировавшую систему и поддерживать рыла богатых в своих корытах. в то время как остальные борются с долгами, неуверенностью в работе или чем-то похуже.Есть даже китайский театральный режиссер по имени Хе Нянь, который воспользовался ренессансом Das Kapital, чтобы создать поющий и танцующий мюзикл.

И, возможно, самым прекрасным поворотом судьбы пышнобородого теоретика-революционера стало то, что Карл Маркс был недавно выбран из списка 10 претендентов на участие в новом выпуске MasterCard клиентами немецкого банка Sparkasse в Хемнице. В коммунистической Восточной Германии с 1953 по 1990 год Хемниц был известен как Карл Маркс Штадт. Ясно, что спустя более чем два десятилетия после падения Берлинской стены бывшая Восточная Германия не ретушировала свое марксистское прошлое.В 2008 году, как сообщает Reuters, опрос восточных немцев показал, что 52% считают рыночную экономику «неподходящей», а 43% заявили, что хотят вернуть социализм. Карл Маркс может быть мертв и похоронен на Хайгейтском кладбище, но он жив и здоров среди жадных до кредитов немцев. Оценил бы Маркс иронию в том, что его изображение было развернуто на карте, чтобы еще больше затянуть немцев в долги? Вы бы подумали.

Позднее на этой неделе в Лондоне несколько тысяч человек примут участие в пятидневном фестивале «Марксизм 2012», организованном Социалистической рабочей партией.Это ежегодное мероприятие, но его организатора Джозефа Чунара поражает то, что в последние годы многие его участники стали молодыми. «Возрождение интереса к марксизму, особенно среди молодежи, происходит потому, что он предоставляет инструменты для анализа капитализма, и особенно капиталистических кризисов, таких как тот, в котором мы сейчас находимся», — говорит Чунара.

Было избыток книг, трубящих об актуальности марксизма. Профессор английской литературы Терри Иглтон в прошлом году опубликовал книгу под названием «Почему Маркс был прав».Французский философ-маоист Ален Бадью опубликовал маленькую красную книжку под названием «Коммунистическая гипотеза» с красной звездой на обложке (очень Мао, прямо сейчас), в которой он сплотил верующих, чтобы возвестить третью эру коммунистической идеи (предыдущие две ушли в прошлое). от основания Французской республики в 1792 г. до резни парижских коммунаров в 1871 г. и с 1917 г. до краха Культурной революции Мао в 1976 г.). Не является ли все это заблуждением?

Разве почтенные идеи Маркса не так же полезны для нас, как ручной ткацкий станок, для укрепления репутации Apple в области инноваций? Разве мечта о социалистической революции и коммунистическом обществе не имеет значения в 2012 году? В конце концов, говорю я Рансьеру, буржуазия не смогла создать своих могильщиков.Рансьер отказывается быть мрачным: «Буржуазия научилась заставлять эксплуатируемых расплачиваться за свой кризис и использовать их для разоружения своих противников. Но мы не должны переворачивать идею исторической необходимости и делать вывод, что нынешняя ситуация вечна. Могильщики все еще здесь, в виде рабочих в нестабильных условиях, таких как чрезмерно эксплуатируемые рабочие фабрик на Дальнем Востоке.И сегодняшние народные движения — в Греции или где-либо еще — также указывают на то, что есть новая воля не позволить нашим правительствам и нашим банкирам причинить им вред. кризис на людях.

Протестующие на конференции консерваторов в прошлом году. Фото: KeystoneUSA-ZUMA / Rex Features

Такова, по крайней мере, точка зрения семидесятилетнего профессора-марксиста. А как насчет молодых людей марксистского склада ума? 22-летняя студентка английского и драматического искусства в Голдсмитс-колледже в Лондоне, которая только что закончила курс бакалавриата по английскому языку и драме, почему она считает, что марксистская мысль все еще актуальна. «Дело в том, что молодых людей не было, когда Тэтчер была у власти. или когда марксизм ассоциировался с Советским Союзом», — говорит она. «Мы склонны рассматривать это скорее как способ понять, через что мы проходим сейчас. Подумайте о том, что происходит в Египте. Когда Мубарак пал, это было так вдохновляюще. люди будут бороться в мусульманском мире. Это оправдывает революцию как процесс, а не как событие. Итак, в Египте была революция, контрреволюция и контрреволюция. Из этого мы узнали, что важно организация».

Это, несомненно, является ключом к пониманию возрождения марксизма на Западе: для молодежи он не запятнан ассоциациями со сталинскими ГУЛАГами.Для молодых людей триумфализм Фрэнсиса Фукуямы в его книге 1992 года «Конец истории», в которой капитализм казался неопровержимым, а его свержение невозможным, действует на их воображение в меньшей степени, чем на воображение их старших.

В четверг Блэквелл-Пэл будет говорить о Че Геваре и кубинской революции на фестивале марксизма. «Это будет первый раз, когда я буду говорить о марксизме», — нервно говорит она. Но какой смысл думать о Геваре и Кастро в наше время? Разве насильственная социалистическая революция не имеет отношения к борьбе рабочих сегодня? «Нисколько!» она отвечает. «То, что происходит в Британии, довольно интересно. У нас очень, очень слабое правительство, погрязшее в борьбе. Я думаю, что если мы действительно сможем организоваться, мы сможем их свергнуть». Могла ли Британия иметь свою площадь Тахрир, аналог Движения 26 июля Кастро? Пусть мечтает молодая женщина. После прошлогодних беспорядков и сегодня, когда большая часть Британии отчуждена от богачей в кабинете ее правительства, только глупец может это исключить.

Для того, чтобы взглянуть с другой точки зрения, я догоняю Оуэна Джонса, 27-летнего мальчика с плаката новых левых и автора бестселлера о политике 2011 года Чавс: Демонизация рабочего класса.Он на поезде в Брайтон, чтобы выступить на конференции Unite. «В Британии не будет кровавой революции, но есть надежда на общество трудящихся и для трудящихся», — советует он.

В самом деле, говорит он, в 1860-х годах поздний Маркс представлял такое посткапиталистическое общество завоеванным другими средствами, а не насильственной революцией. «Он смотрел на расширение избирательного права и другие мирные средства достижения социалистического общества. Сегодня даже троцкисты не призывают к вооруженной революции.Левые радикалы сказали бы, что разрыв с капитализмом может быть достигнут только демократией и организацией трудящихся для создания и удержания этого справедливого общества против сил, которые его разрушат». 1970-х годов, придерживался энтеронистской идеи обеспечить избрание лейбористского правительства, а затем организовать рабочих, чтобы убедиться, что правительство работает. «Я думаю, что это модель», — говорит он.Тем не менее, после нашего разговора Джонс пишет мне, чтобы дать понять, что он не сторонник боевиков и не троцкист. Скорее, он хочет, чтобы у власти было лейбористское правительство, которое будет проводить радикальную политическую программу. Он имеет в виду слова предвыборного манифеста лейбористов от февраля 1974 года, в которых выражалось намерение «осуществить фундаментальный и необратимый сдвиг в балансе власти и богатства в пользу трудящихся и их семей». Пусть молодой человек мечтает.

Что поразительно в литературном успехе Джонса, так это то, что он основан на возрождении интереса к классовой политике, которая является краеугольным камнем анализа индустриального общества Марксом и Энгельсом.«Если бы я написал его четырьмя годами раньше, его бы отвергли как классовую концепцию 1960-х», — говорит Джонс. «Но класс вернулся в нашу реальность, потому что экономический кризис по-разному влияет на людей, и потому что мантра Коалиции «Мы все вместе» оскорбительна и смехотворна. Сейчас невозможно спорить, как утверждали в 1990-х годах, что мы «Это все средний класс. Реформы этого правительства основаны на классе. Повышение НДС непропорционально влияет на трудящихся, например.

«Это открытая классовая война», — говорит он.«Людям рабочего класса в 2016 году будет хуже, чем в начале века. Но вас обвинят в том, что вы классовый воин, если вы заступаетесь за 30% населения, которое страдает таким образом».

Это перекликается с тем, что сказал мне Рансьер. Профессор утверждал, что «одна вещь в марксистской мысли, которая остается твердой, — это классовая борьба. Исчезновение наших заводов, то есть деиндустриализация наших стран и перенос промышленного труда на аутсорсинг в страны, где рабочая сила дешевле и послушнее, что это, как не акт классовой борьбы со стороны господствующей буржуазии?»

Есть еще одна причина, по которой марксизм может чему-то научить нас, когда мы боремся с экономической депрессией, помимо анализа классовой борьбы.Именно в его анализе экономического кризиса. В своем потрясающем новом томе «Меньше, чем ничего: Гегель и тень диалектического материализма» Славой Жижек пытается применить марксистскую мысль об экономических кризисах к тому, что мы переживаем прямо сейчас. Жижек считает, что основной классовый антагонизм находится между «потребительной стоимостью» и «меновой стоимостью».

В чем разница между ними? Он объясняет, что каждый товар имеет потребительную стоимость, измеряемую его полезностью для удовлетворения потребностей и желаний. Меновая стоимость товара, напротив, традиционно измеряется количеством труда, затраченного на его изготовление.Жижек утверждает, что при современном капитализме меновая стоимость становится автономной. «Он превращается в призрак самодвижущегося капитала, который использует производительные способности и потребности реальных людей только как свое временное одноразовое воплощение. Маркс вывел свое понятие экономического кризиса именно из этого пробела: кризис наступает, когда действительность догоняет реальность. иллюзорный самовоспроизводящийся мираж денег, порождающих еще больше денег — это спекулятивное безумие не может продолжаться бесконечно, оно должно вылиться в еще более серьезные кризисы.Конечным корнем кризиса для Маркса является разрыв между потребительной и меновой стоимостью: логика меновой стоимости идет своим собственным путем, своим собственным танцем, независимо от реальных потребностей реальных людей». кого лучше читать, чем Карла Маркса, величайшего теоретика-катастрофиста в истории человечества? И все же возрождение интереса к марксизму было заклеймено как апология сталинского тоталитаризма. В недавнем блоге о «новом коммунизме» для журнала World Affairs Алан Джонсон, профессор демократической теории и практики в Университете Эдж-Хилл в Ланкашире, писал: «Мировоззрение, недавно ставшее источником огромных страданий и страданий и ответственное за большее количество смертей, чем фашизм и нацизм, возвращается; новая форма левого тоталитаризма, пользующаяся интеллектуальной известностью, но стремящаяся к политической власти.

«Новый коммунизм имеет значение не из-за его интеллектуальных достоинств, а потому, что он все еще может влиять на слои молодых европейцев в контексте истощенной социал-демократии, жесткой экономии и ненавидящей себя интеллектуальной культуры», — писал Джонсон. «Как бы заманчиво это ни было, мы не можем позволить себе просто покачать головой и пройти мимо».

Это страх: что эти противные старые левые пердуны, такие как Жижек, Бадью, Рансьер и Иглтон, развратят умы невинной молодежи. Но означает ли чтение критики капитализма Марксом и Энгельсом, что вы таким образом принимаете мировоззрение, ответственное за большее количество смертей, чем нацисты? Наверняка нет прямой связи между «Коммунистическим манифестом» и ГУЛАГом, и нет причин, по которым молодые левши должны безоговорочно усыновлять Бадью в его самые пугающие моменты. В предисловии к новому изданию «Коммунистического манифеста» профессор Эрик Хобсбаум полагает, что Маркс был прав, утверждая, что «противоречия рыночной системы, основанные не на какой-либо иной связи между людьми, кроме голого личного интереса, а не на бездушной оплате наличными ‘, система эксплуатации и «бесконечного накопления» никогда не может быть преодолена: что в какой-то момент в ряду преобразований и перестроек развитие этой по существу дестабилизирующей системы приведет к положению дел, которое уже нельзя будет назвать капитализмом. «.

Это посткапиталистическое общество, о котором мечтали марксисты. Но на что это было бы похоже? «Крайне маловероятно, чтобы такое «посткапиталистическое общество» отвечало традиционным моделям социализма и тем более «реально существующим» социализмам советской эпохи», — утверждает Хобсбаум, добавляя, что оно, однако, обязательно будет включать переход от частного присвоения к общественному управлению в глобальном масштабе. «Какие формы оно могло бы принять и насколько далеко оно воплотило бы гуманистические ценности коммунизма Маркса и Энгельса, будет зависеть от политического действия, посредством которого произошло это изменение.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.