Максим горький отношение к революции: Максим Горький: буревестник революции и разочаровавшийся отец «новых людей»

Содержание

Отношение к революции 1917 года М. Горького, А. Блока и наше 11 класс Сочинения на свободную тему :: Litra.RU :: Только отличные сочинения




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Сочинения / Сочинения на свободную тему / 11 класс / Отношение к революции 1917 года М. Горького, А. Блока и наше

    Что зовем мы началом,
    Часто это конец.
    Мы подходим к концу
    Начинать все сначала.
    Где конец — там начало.
    Т. Элиот

    Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов,
    И. Сталин

    В стихотворении “Народ и поэт” Блок обращается к “художнику”, то есть, видимо, к самому себе: “Тебе дано бесстрастной мерой измерить все, что видишь ты”. Я думаю, что никакое рассуждение, так же как и чувство, не может быть объективным, “бесстрастным”, но я согласна с этим утверждением, потому что человек искусства действительно способен передать не только время и события, но и заставить нас чувствовать их, ибо он рисует и внутренний мир людей. И Блок, и Горький ждали революцию: Горький как один из ее активных сторонников. Блок как человек, поддерживающий ее, но чувствующий, что это его “последний закат”, и закат закономерный. Иллюзия “шествия детей к новой жизни” в материальном мире обернулась кровью без храма. Блок сначала пытался оправдать “революционеров”, глядя на их дела как на возмездие. Впоследствии он написал в “Записке о “Двенадцати”, что “слепо отдался стихии”. Но вскоре он почувствовал, что эта стихия не возвышающая, подобно любви, творчеству, а уничтожающая. Провидение — дело не редкое, и я нашла у Блока описание метаморфозы революции еще в 1904 году, это стихотворение “Голос в тучах”, хотя я не думаю, что Блок имел в виду революцию, когда писал о завлеченных на скалы “пророческим голосом” моряках.

Горький, “буревестник революции”, еще в 1908 году написал жене, что большевистский отряд, приставленный к нему, убил 14 человек и что принять он это не может. Он был более бескомпромиссен, чем Блок, наверное потому, что действительно был буревестником: активно помогал большевикам и значительно конкретнее, бескровнее и оптимистичнее. В жизни она предстала перед ним как разгул бессмысленной жестокости, убийств, разгул “тяжкой российской глупости”, а новое правительство, его бывшие соратники — в 1917 году Горький не подтвердил свое членство в РСДРП(б) — не только не останавливают, но, наоборот, поддерживают эту звериную атмосферу. Горький обвинил Ленина и правительство в том, что они проводят “безжалостный опыт над измученным телом России, над живыми людьми, опыт, заранее обреченный на неудачу”, а их декреты не более чем фельетоны. Для него социализм был не столько экономикой, сколько понятием “социальный”, “культурный”, и он призывал отойти “от борьбы партий к культурному строительству”.
Это был не просто призыв, а действие: создание “Ассоциации положительных наук” и т. д. Горький во многом обвинял царизм, видя в происходящем зверстве его наследство, но в то же время отмечал, что тогда “была совесть, которая издохла сейчас”, и он и Блок видели “внутреннего врага”, как Горький назвал “отношение человека к другим людям, к знанию”, а у поэта это образ “старого паршивого пса” (самое страшное, что он голодный). Избавиться от него можно только через избавление от самого себя, вернее, изменение себя. Но как это трудно сделать человеку, живущему во время “Двенадцати”, когда: “Свобода, свобода! Эх, эх без креста!” Я думаю, Блок также не мог принять революцию, ибо она “зрелость гнева”, пробудила не “юность и свободу”, как он мечтал, а “черную злобу: святую злобу”. Поэма “Двенадцать” для меня — констатация происходящего и неприятие державности, бездуховности, оправдания убийства. В то же время она полна глубокого сострадания к этим людям, особенно Петьке, ко всему готовым, ничего не желающим, но и ничего не видящим.
.. Истинное творчество “приобщает человека к высшей гармонии”, и образ Христа, заканчивающий поэму и неожиданный для самого поэта, возник именно из этой гармонии. Он имеет множество смыслов и толкований: указание на крестный путь России, главенство духовного (“позади — голодный пес, впереди — Исус Христос), но, после того как я прочла “Несвоевременные мысли”, он для меня стал еще и ответом поэта публицисту: Горький пишет, что революции нужен “борец, строитель новой жизни, а не праведник, который взял бы на себя гнусненькие грешки будничных людей”.
    Христос — это Праведник и Жертва, кто более всего нужен всем людям, не только “цвету рабочего класса и демократической интеллигенции”, когда все рушится, когда ничего не видно и все звереют от этого. Обоих писателей всегда изумляло сочетание в народе жестокости и милосердия, как в калейдоскопе ежеминутно меняющихся местами. Сразу после “Двенадцати” Блок пишет “Скифов”, как бы историческое объяснение такого характера, такой судьбы. Это обращение к “старому миру”, по-моему, не только европейскому, но и русскому, чтобы он сквозь “злобное”, “скифское” увидел добро и любовь в народе и поддержал их, дабы они погасили ненависть в душах “двенадцати”.
Горький же считал, что заслуга большевиков и революции в том, что они “поколебали азиатскую косность и восточный пассивизм” и благодаря этому “Россия теперь не погибнет”, а жестокость может скоро “внушить отвращение и усталость, что означает для нее гибель”. Прогноз писателя, к несчастью, не оправдался: аппетит приходит во время еды.
    Сейчас мы по-новому узнаем историю, и меньше становится людей, абсолютно поддерживающих революцию. Все чаще название “Великая Октябрьская социалистическая революция” заменяют на “Октябрьский переворот”. Все, что произошло с нами за семьдесят три года, было гениально предсказано Бакуниным еще в середине прошлого века и сказано самому Марксу. Но что поделаешь, “из-за иллюзии человек теряет свободу”, теряет и свободу выслушивать критику.
    Христос предупреждал о лжепророках, которые придут “в овечьей шкуре, но суть волки хищные”, и “узнаете их по плодам их”. Плоды мы видим, да и сами мы, наверное, отчасти являемся плодами.
    Мне кажется, что самое сильное чувство, порожденное революцией 1917 года, — страх. Сейчас эта революция кажется прологом конца света, а когда-то таким концом казались Варфоломеевская ночь, падение Рима, нашествие Орды… Ужасно то, что ничто не смогло остановить “кровавый дождь”, не останавливает и сейчас, мы действительно “ходим по кругу”.
    Мне думается, крупные теоретики должны остерегаться власти, так как они часто используют отвлеченные понятия: массы, классы и тому подобное, и это отдаляет их от жизни. Пробуждающаяся жажда практики толкает их на эксперимент, а жизнь сумбурна, они пытаются внести в нее рационализм, но живые люди понимают его по-живому, а чаще по-животному. И то, что было справедливо в научных трудах, на деле оборачивается трагедией. А отказ от идеи, в которую вложено столько сил, смерти подобен.
    Люди, рвущиеся к власти, всегда забывают пример Макбета и Клавдия, забывают о том, что несет в себе власть на крови. Большевики избрали новый способ прикрытия преступления: узаконить его. Благое намерение — прекратить мировую войну — обернулось братоубийством, оправданным “классовой борьбой”.
А ведь еще греческие трагики говорили, что трудно утихомирить “жажду крови”, когда “в сердце царит месть”, и “горе тому, кто поддерживает ее”.
    Встряска души в революции переросла в попытку ее изъятия. Громадность, “величие” происходящего, политику противопоставили личному. Личность отодвинули на второй план (в отличие от христианства и других религий) слова, обращенные к молодым и утверждающие, что мораль — нечто “выгодное тому или иному классу”, зоологическое деление на классы само по себе — все это сломало или сгладило у многих внутренний барьер, именуемый совестью, Богом, после чего “все, стало быть, можно”. То, что происходит в душе, нельзя изменить разумом. Шок, потерянность человека, сначала рвуще-мятущие, а потом пассивные, продолжались долго, но его не лечили, а вгоняли болезнь вглубь.
    Мне революция представляется еще одной потерей. Я не спорю, что не всем жилось хорошо в России (этого не может быть вообще, чтоб абсолютно всем было хорошо), были голодные, униженные, но, несмотря на это, в России была особая душевная тонкость.
Ее, той, больше не будет, она ушла вместе с Турбиными, Живаго… Душевная тонкость возродится, я верю, но она уже будет иной.
    Люди верующие принимали революцию как Божью кару. Нам надо, я думаю, принять ее так же: это спасет нас от проклятий, Проклинать свое прошлое, как бы ужасно оно ни было, может только нехороший человек. Мы уже имели такой опыт и увидели его плоды. Надо сделать то, что мы не сделали тогда: сострадать прошлому. Даже тем, “через кого приходят грехи”. Это очень трудно, но, если задуматься, были ли они счастливы? Что вспоминали?


9803 человека просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.


/ Сочинения / Сочинения на свободную тему / 11 класс / Отношение к революции 1917 года М. Горького, А. Блока и наше


Отношение Максима Горького к революции , как Максим Горький относился к революции

Многие представители интеллигенции безусловно ждали падения монархии. После февральских событий монархия пала. Временное правительство представляло союз таких сил, которые могли продержаться вместе лишь очень короткое время. Приверженцы капитализма и буржуазии например, лидер конституционных демократов П.Н. Милюков и агитирующие простой люд за «смерть буржуям» большевики, меньшевики, эсеры принципиально расходились по своим взглядам. Идеи лидера буржуазной партии П.Н. Милюкова и противника буржуазных порядков В.И. Ленина, это друг друга взаимоисключающие идеи. Их объединяла борьба с самодержавием. Но 2 марта 1917 монархии не стало. И либерально – буржуазный лагерь объединялся с левыми социалистами лишь на короткое время. После неудач временного правительства и грамотной агитации левых партий, Ленин со своей партией — большевиками 25 октября 1917 года берут власть в свои руки, оттесняя противников.

Многие представители интеллигенции слушая и разделяя, как им казалось, модные передовые идеи (равенства, свободы, демократии) шли за новой политической силой. Сначала за критиковавшими монархию буржуазными либералами, а затем и социалистами. Но интеллигенция не задумывалась как эти идеи, лозунги, будут конкретизированы и проведены в реальную жизнь. Хотя не задумывались они до поры до времени ведь то, что последовало после событий октября 1917, вызвало у многих из них ужас. Толпы, обуреваемые страстями и безнаказанностью, выходили на улицы и начинали громить и разворовывать магазины. Без суда и следствия убивать «эксплуататоров».

Максим Горький являлся интеллигентом, проникнутым идеями демократии, социализма. Его нередко называли буревестником революции. Известны его строки в «Песне о Буревестнике»: «пусть сильнее грянет буря». М. Горький ждал бури с начала XX века. Именно в 1901 года было написано это произведение. Конечно он ждал не просто бессмысленного волнения. И тем более не бессмысленного разрушения. Он хотел, чтобы не было эксплуатации простого трудящегося человека. М. Горький желал справедливости, чтобы ценили человека. Чтобы человечности было больше. Но как раз это он и не увидел.

Отношение Максима Горького к революции

В рассказе «Отработанный пар» М. Горький пишет о своем сне, в котором кучка людей палками размешивала чье-то тело растерзанное. Среди толпы он узнает своего ученика Борисова. Тогда он Борисова спросил : «За что вы истерзали человека?» – «Это – враг!» – «Но – человек же?» –»Что-с» крикнул Борисов и палкой замахнулся на меня. – «Бей его!». Безусловно подобные картины он видел не только во сне. Как раз это ему было противно. В том же произведении «Отработанный пар» он пишет, что видит торжествующий народ наяву, но чувствует себя чужим среди него. Он посмотрел в окно. Недалеко звонил церковный колокол, который звал ко всенощному бдению. И тут же, неподалеку, в Петропавловской крепости щелкают пулеметы, солдаты или рабочие изучают технику защиты свободы. Хотя, по моему мнению, в этих строках чувствуется ностальгия по колокольному звону который зовет именно ко всенощной, где будет служба и проповедь человечности и добра. И неслучайно в следующем предложении он говорит о данности – щелкающем пулемете. Строители нового будущего сразу начали уничтожать прежние основы на которых зиждилась Россия. За считанные дни была деморализована армия, силовиков, полицию разогнали. Из тюрем были выпущены заключенные, в том числе и уголовники. Прекратили действие законы и разрушена система судопроизводства. Кто же судил ? Преступников, вина которых не требовала доказательств, «судил народ», то есть толпа уличная, которая оправдывала действия революционными соображениями.

Возможно, вам также будет интересна статья:  Увлечения Владимира Ильича Ленина

В 207-ом номере газеты«Новая Жизнь», которая вышла в печать 21 декабря 1917 г. (по новому стилю 3 января 1918 года) Максим Горький говорит об уничтожении строителями нового будущего — пролетариатом старых судов. Тогда был укреплено в мысли людей с «улицы» такое явление как право на самосуд. М. Горький говорит о нем как о «зверином праве». Тогда самосуды чуть ли не стали бытовым явлением. Причем каждый самосуд укрепляет, увеличивает жестокость толпы. В этой статье М. Горький описывает как не потерявший человечности рабочий Костин пытается защитить избиваемых. Костина тоже убили вместе с тем кого он защищал. Дальше писатель говорит, что изобьют всякого, кто будет против самосуда. Также он возмущается тем, что помимо этих зверств было распространено разграбление магазинов и просто уличное воровство. Причем, грабители стали все нахальнее. Здесь мы видим недовольство Горького строителями нового государства. Они строят его не так как он себе представлял. Известна цитата из очерка «Отработанный пар» где М. Горький сравнивает свое внутреннее состояние и личность Христофора Колумба. Он пишет, что Колумб наконец достиг берегов Америки, но Америка ему противна. По сути Максим Горький говорит, что разочаровался в такой революции.

Урок 15. «к горькому живому, нехрестоматийному…». урок по публицистическим статьям м.горького — Литература — 11 класс

Литература

11 класс

Урок № 15

«К Горькому живому, нехрестоматийному…». Урок по публицистическим статьям М. Горького.

Перечень рассматриваемых вопросов

  1. Горький и революция;
  2. «Несвоевременные мысли» писателя;
  3. Идеалы культуры Горького;
  4. Горький и Ленин.

Глоссарий

Публицистика род произведений, посвящённый актуальным проблемам и явлениям текущей жизни общества.

Статья — жанр журналистики, в котором автор ставит задачу проанализировать общественные ситуации.

Революция – коренное преобразование в какой-либо деятельности человека или государства, скачок в развитии общества, природы или познания.

Список литературы

Основная литература по теме урока

  1. Журавлёв В. П. Русский язык и литература. Литература. 11 класс. Учебник для общеобразовательных организаций. Базовый уровень. В 2 ч. Ч 1. М.: Просвещение, 2015. — 415 с.
  2. Горький М. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре. М: Сов.писатель, 1990. — 400 с.

Дополнительная литература по теме урока

1. Вайнберг И. Во имя революции и культуры: Публицистика М. Горького 1917 — 1918 гг. М.: Литературное обозрение. 1988. — № 9, 10

Теоретический материал для самостоятельного изучения

Имя писателя весь советский период истории России прочно ассоциируется с подвижничеством. Максим Горький – это «буревестник революции», который воспевает силу и волю героев. Однако его цикл заметок «Несвоевременные мысли», запрещённый более семидесяти лет, полностью меняет наше представление об авторе. В своей публицистике он критикует Ленина и, более того, предсказывает грядущие народные бедствия: «Наша революция дала полный простор всем дурным и зверским инстинктам, накопившимся под свинцовой крышей монархии, и, в то же время, она отбросила в сторону от себя все интеллектуальные силы демократии, всю моральную энергию страны … Чем отличается отношение Ленина к свободе слова от такого же отношения Столыпиных, Плеве и прочих полулюдей? Не так же ли ленинская власть хватает и тащит в тюрьму неверномыслящих, как это делала власть Романовых? … Вообразив себя Наполеонами от социализма, ленинцы рвут и мечут, довершая разрушение России».

Максим Горький считает, что смена режима по идее превращает вчерашнего раба в личность, возрождает духовность народа, он обретает «чувство родины». Но в итоге, по мнению автора, она провоцирует выброс самых тёмных «зоологических инстинктов». 

Вскоре после октябрьских событий, в статье от 7 декабря 1917 года, писатель с тревогой вопрошает: «Что же нового даст революция, как изменяет она звериный русский быт, много ли света внесёт она во тьму народной жизни?». Эти вопросы адресованы представителям пролетариата, которые официально получают управление.

 Горький указывает на столкновение его идеалов с реалиями революционной действительности. Его глубоко изумляет публикация манифеста «Особое собрание моряков Красного Флота Республики». В нём матросы-красноармейцы сообщают: «За каждую нашу голову мы возьмём по сотне голов буржуазии».  Писатель делает заявление, что главное в этом документе – «дикая идея физического возмездия» и считает, что жестокость матросов спровоцирована властями.

Статья, посвящённая «драме 4 июля» описывает разгон демонстрации в Петрограде. Вооружённые люди, «грузовик-автомобиль», гонит, точно «бешеная свинья». При звуке выстрелов начинается «паника толпы», люди ведут себя как «стадо баранов», обезумевшее от страха. Писатель объясняет происходящее отсутствием культуры. 

В статьях цикла «Несвоевременные мысли» отражён период нарастающего противоречия писателя. Он приходит к выводу, что решающую роль в формировании морали нового мира должны сыграть люди мысли: «Русская интеллигенция… должна взять на себя великий труд духовного врачевания народа». 

Однако дисбаланс в обществе становится всё больше. Максим Горький с болью указывает на растущую пропасть между народом и интеллигенцией, в своих публицистических текстах он ищет объяснение этому взаимному непониманию.

Автор видит миссию новой власти в распространении знаний среди народа. Однако этого не происходит. Россию накрывает волна анархии, разрушения, насилия. Высокая идея оборачивается разгулом жестокости, ненависти и становится угрозой для существования культуры. В «Несвоевременных мыслях» настойчиво звучит: «Граждане! Культура в опасности!»; «Если революция не способна тотчас же развить в стране напряжённое культурное строительство… тогда революция бесплодна, не имеет смысла, а мы – народ, неспособный к жизни»; «Я не знаю ничего иного, что может спасти нашу страну от гибели».

От статьи к статье более заметной становится полемика писателя с большевиками, постепенно переходящая в более открытую, резкую форму: «Я верю, что разум рабочего класса, его сознание своих исторических задач скоро откроет пролетариату глаза на всю несбыточность обещаний Ленина, на всю глубину его безумия и его Нечаевско-Бакунинский анархизм». Очевидно, что для большевиков единственный способ удержать власть – сохранение и усиление диктатуры.

Горький с ужасом следит за началом кампании безудержного красного террора: «Всё, что заключает в себе жестокость или безрассудство, всегда найдет доступ к чувствам невежды и дикаря. Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей».

Таким образом, в своих статьях писатель представляет настоящую трагедию, где происходит абсолютная подмена понятий. Культура выступает как политический инструмент классовой борьбы, где всё, что не угодно власти мгновенно блокируется и предаётся опале.

Вскоре после этих публикаций автор испытывает гонения и на себе. В ответ на его тексты газета «Правда» пишет: «Горький заговорил языком врагов рабочего класса». Всё это впоследствии послужит импульсом к развитию антигорьковской кампании.

Примеры и разборы решения заданий тренировочного модуля

Пример 1.

Выделение цветом.

Что должна изменить революция, по мнению Горького? Правильный ответ выделите цветом.

Русский быт

Систему государственного управления

Культуру

Правильный вариант:

Русский быт

Максим Горький считает, что смена режима по идее превращает вчерашнего раба в личность, возрождает духовность народа, он обретает «чувство родины». Но в итоге, по мнению автора, она провоцирует выброс самых тёмных «зоологических инстинктов».  

Пример 2.

Ввод с клавиатуры пропущенных элементов в тексте.

Восстановите текст, вставив пропущенные слова.

«Если _______ не способна тотчас же развить в стране напряжённое ________ строительство… тогда она бесплодна, не имеет смысла, а мы – ______, неспособный к жизни» (М. Горький)

Правильные варианты:

революция

культурное

народ

Автор видит миссию новой власти в распространении знаний среди народа. Однако этого не происходит. Россию накрывает волна анархии, разрушения, насилия. Высокая идея оборачивается разгулом жестокости, ненависти и становится угрозой для существования культуры. В «Несвоевременных мыслях» настойчиво звучит: «Граждане! Культура в опасности!».

Портрет М. Горького — Музей русского импрессионизма

В экспозиции представлена часть портретной галереи, созданной Юрием Анненковым, которая открывается портретами писателя Максима Горького.

Юрия Анненкова и Максима Горького связывало давнее знакомство, начавшееся в Куоккале, где писатель и его гражданская жена, актриса Мария Андреева снимали мызу Лентула по соседству с дачей Анненковых. Постепенно Юрий стал своим человеком в семье Горького, поддерживал некоторые из его начинаний, а также сделал несколько его портретов.

Снова они увидятся в 1924 году, когда Анненков вместе с женой Валентиной Мотылевой на пути из Венеции в Париж ненадолго заедет к Горькому в Сорренто. Там Юрий Анненков познакомит Горького с Петром Кончаловским.

Одним из художественных приемов Юрия Анненкова в графике является контрастное использование черного и белого пятна. Причем пятно часто ограничивается лишь тонкой контурной линией, не имеет какой-либо прорисовки в границах контура. Именно этот прием Анненков виртуозно использует в портрете Максима Горького, оставляя правую часть лица модели «не законченной», без каких-либо следов прорисовки. Еще одной особенностью его портретов является наполнение их деталями, которые имеют непосредственное отношение к моделям и позволяют объемнее раскрыть их образы. Так, художник изобразил Максима Горького в пиджаке поверх теплого свитера, что являлось вполне обычным в условиях вечного холода в годы военного коммунизма. Фигуры в толпе, несущие транспарант с надписью «Р.С.Ф.С.Р. Да здрав…», служат напоминанием о том, что Горький являлся пролетарским писателем и обладал большим доверием со стороны большевиков и лично Ленина. Китайская ваза и фигурка Будды указывают на увлечение коллекционированием, охватившее Горького после революции 1917 года. В период Гражданской войны и военного коммунизма в стране царила острая нехватка продуктов, которые можно было найти с большим трудом и по баснословным ценам. Именно тогда началась продажа произведений искусства из коллекций, сложившихся до революции. Для того, чтобы хоть как-то прокормиться коллекционеры «из бывших» оказались вынуждены обменивать антикварные вещи на еду или продавать их за бесценок на черном рынке. В свободную продажу также хлынули украденные произведения из брошенных коллекций, владельцы которых покинули страну. Именно тогда Максим Горький, демократ и идеолог пролетарской борьбы, скупал за бесценок так нравившиеся ему нефритовые фигурки и восточные реликвии. Бывая в квартире Горького, Анненков имел возможность познакомиться с этой поразительно быстро растущей коллекцией, о чем он впоследствии написал в своих мемуарах:

«В многокомнатной и удобнейшей квартире Горького не было, однако, ни в чем недостатка: друг Ленина и завсегдатай Смольного, Горький принадлежал к категории «любимых товарищей», основоположников нового привилегированного класса […] Комната Горького и его рабочий кабинет заставлены изваяниями Будды, китайским лаком, масками, китайской цветной скульптурой: Горький собирал их со страстностью. Он берет в руки бронзовую антилопу, любовно гладит ее скользящие, тонкие ноги, щелкает пальцами по животу:

— Ловкачи эти косоглазые! Если желтая опасность заключается в их искусстве, я бы раскрыл им все двери!»

Изображенные на портрете Максима Горького китайская ваза, статуэтка Будды и фигуры, олицетворяющие пролетариат на баррикадах, говорят не только об увлечениях и общественной деятельности модели, но также свидетельствуют о его двуличности. Прекрасно понимая это, художник не мог ни сделать тонкого намека. Корней Чуковский, присутствовавший на одном из выступлений Максима Горького, напишет в своем дневнике 4 января 1921 года: «Как любит Горький говорить на два фронта, – прошептал мне Анненков».

В правой части композиции фоном портрета служит изображение урбанистического пейзажа. Строящиеся коробки многоэтажных домов, диагонали подъемных кранов, которые теснят крошечные церквушки, являются аллегорией строительства нового будущего. Подобная символика в сочетании с обновленным Юрием Анненковым образом Горького оказали влияние на советских художников, вызвав появление схожих портретов писателя.

от Густава Лебона к Максиму Горькому

1

При чтении романа невозможно не обратить внимание на то, что в нем постоянно упоминаются имена модных и популярных в начале ХХ века философов, поэтов и литераторов, как отечественных, так и зарубежных. Среди них В. Брюсов, М. Арцыбашев, Н. Михайловский, Д. Мережковский, Н. Бердяев, О. Вейнингер, Ф. Ницше, Ги де Мопассан, М. Метерлинк и многие другие. Среди упомянутых имен в романе, который сам писатель первоначально называл почему-то повестью, присутствует и имя Г. Лебона. Его сочинение вместе с книгами К. Маркса и Ф. Энгельса находится у убитой Марины Зотовой, знакомой героя романа. Это французский социолог и публицист, автор нескольких работ, которые были переведены и изданы в России еще до революции (Лебон 1898), а ныне снова издаются и переиздаются (Он же 1995). По сей день трудно определенно сказать, к какому из существующих научных направлений относятся его труды, прежде всего книга «Психология народов и масс». Одни считают, что это проблематика социологии, другие – психологии. Сам он назвал новую науку «психологией масс». Сегодня точнее было бы это направление отнести к социальной психологии. Следует отдать должное французскому мыслителю. Тот тезис, который в романе Горького произносит главный герой, а именно: «Героем времени постепенно становится толпа, масса» (Горький 1934, т. 2: 459), Лебон не только первым провозгласил, но и первым обосновал, высказав и то, что отныне так будет всегда. Представив морфологию массы, он попытался прогнозировать последующую историю. Но герой Горького не просто произносит лебоновский тезис. Русский классик показал, как масса душит героя, растаптывает его и устремляется дальше, оставив после себя его труп. Все это режиссер фильма продемонстрирует в последней серии, при этом еще и снабдит изображение образами Босха, картины которого Клим Самгин когда-то видел в музее.

Появление массы в истории М. Горький изобразил как стихийное бедствие, как землетрясение, после которого становится очевидно, что все представления об истории, предшествующие русским революциям, в которых и начала проявлять себя масса, оказываются неадекватными. Но что означает утверждение, что отныне героем истории становится масса? А то, что всегда претендовавшая на эту роль элита утрачивает свое значение, уходит в тень истории. Это означает, что все предшествующие представления об истории радикально изменяются. Проблемой становится не только масса, но и элита. Процесс этот весьма болезненный. Таким он оказался для России, культуру которой невозможно представить без общественной прослойки, которая и есть интеллигенция, уникальное духовное образование, призванное утверждать такие ценности, как совесть, справедливость, порядочность, долг, ответственность, гуманность и т. д.

Пожалуй, русская интеллигенция – уникальное образование, не существующее в других странах, и без понимания того, что происходило и происходит в России с интеллигенцией по сей день, трудно вообще анализировать строение русской культуры. В этом, конечно, отдавал себе отчет и М. Горький. Будучи свидетелем того, как закончились революция и Гражданская война и каким образом в стране устанавливается диктатура Сталина, он в своем романе возвращается к исходной точке трагедии интеллигенции, трагедии российской элиты, а вообще – и трагедии страны. Его интересует момент в истории, связанный с распадом некогда мощной империи. Действие романа показывает движение к революции октября 1917 года, но сама эта революция в нем не изображается. Запомним это весьма любопытное обстоятельство. Почему писатель отказывается от изображения собственно революции в тот момент, когда литература в России в 20-е и 30-е годы ХХ века только об этом и говорит? Чуть позже мы постараемся ответить на этот вопрос. Действие романа начинается в 70-е годы ХIХ века. Все попадающие в поле зрения М. Горького люди – «ангелы революции». Они ее предчувствуют, замышляют и, рискуя своими жизнями, стараются ее приблизить, но парадокс в том, что начавшееся безумие делает целую «прослойку» лишней. Исторический процесс начинает развиваться по какой-то иррациональной и, можно сказать, по лебоновской логике. Не случайно в фильме В. Титова почти все эти «революционеры» одеты в белоснежные костюмы. Это – праведники. Но все они окажутся жертвами революции.

Режиссер знает, что по отношению к интеллигенции Горький весьма критичен. Но многое в романе возникает помимо воли автора. Да, это последнее поколение уйдет в историю, а все, что задумано его представителями, произойдет уже без них и совсем не так, как они предполагали. Катастрофа свершилась еще до главной катастрофы, т. е. революции, ведь роман заканчивается началом Февральской революции. Конечно, в романе писатель обошел непосредственно и революцию, и период после нее, когда представителей интеллигенции снова начали отправлять в эмиграцию, а позднее в лагеря и расстреливать, как расстреливали еще до революции. Иначе и быть не могло, ведь процесс, начавшийся в последних десятилетиях ХIХ века, не только не закончился, но еще и не достиг апогея, какого он достигнет уже после смерти писателя, в 1937 году. Но даже то, что он сделал, ограничиваясь предреволюционной эпохой, уже позволяет прийти к выводу: писатель отдавал себе отчет в сущности трагедии интеллигенции и, следовательно, уже в какой-то степени пророчил последующие акты трагедии.

Данный роман Горького не был востребован десятилетиями. Его плохо издавали, не экранизировали, хотя к другим произведениям писателя обращались часто. О невостребованности романа говорит, например, такой факт. Когда съемочная группа обратилась в Институт мировой литературы им. А. М. Горького, чтобы он выделил из среды филологов и горьковедов консультанта, ответ был прост: нет специалистов. В это трудно поверить. Сам Горький, однако, ситуацию предсказал, назвав среди критиков своего романа «рассерженных академиков». Сегодня причина такой невостребованности все более очевидна. В фильме В. Титова же впервые получила выражение та трактовка изображенного автором, которая до 1988 года была невозможной. Чтобы ощутить кинематографическое прочтение романа, которое вообще-то подразумевалось и самим писателем, необходимо иметь в виду не только смысл его кинематографического прочтения, но и замысел самого Горького.

Мы не случайно начали размышления с Г. Лебона, а именно с психологии массы. Ведь отношения интеллигенции, с одной стороны, с властью, а с другой – с массой становятся и в романе, и в фильме основным предметом осмысления. Но вернемся к социальной психологии. С приходом к власти И. В. Сталина социально-психологические исследования постепенно сходят на нет, ведь они диктовали необходимость фиксировать психологическое состояние общества как самостоятельного организма. Хоть большевики и утверждали, что масса есть двигатель истории, но, во-первых, они сами стремились быть подобным двигателем, будучи убеждены в том, что историю можно направлять и контролировать и не выпускать при этом руль. Во-вторых, большевики скрывали правду о революции, в частности, о поведении в революции масс, которые сдать экзамены на «двигатель истории» могли не всегда, ибо в их сознании рациональное отступало перед иррациональным, а это приводило к анархии и насилию.

В реальности революция развертывалась и как традиционный в России бунт, который иногда называли «разиновщиной», а иногда «пугачевщиной». Так, после дискуссии о драке под окнами генерал-губернатора, в которой погибли люди, Клим Самгин размышляет: «Теперь, после жалобных слов Брагина, он понял, что чувство удовлетворения, испытанное им после демонстрации, именно тем и вызвано: вождей – нет, партии социалистов никакой роли не играют в движении рабочих, интеллигенты, участники демонстрации, – благодушные люди, которым литература привила с детства любовь к народу» (Горький 1934, т. 2: 504). Некоторые отреагировали на это как на начало пугачевщины, которая, конечно же, пугала. Вот другое суждение Самгина: «Было уже довольно много людей, у которых вчерашняя “любовь к народу” заметно сменялась страхом перед народом» (Там же: 505).

В романе описан испуг Самгина, который он испытал на пристани в Нижнем Новгороде, столкнувшись с наглым грузчиком в красной рубахе. Но нечто подобное он ощутил и при встрече с пассажиром из третьего класса, а также с приказчиком на пристани в Самаре: «У всех этих людей были такие же насмешливые глаза, как у грузчика, и такая же дерзкая готовность сказать или сделать неприятное» (Там же: 235). В. Титов в фильме мимо этих персонажей не прошел. Но этот нарастающий бунт, в том числе и против «благородных», в шестой серии он выразил в образе дерзкого печника, командующего разграблением хлебного амбара в деревне, в которую приезжает Самгин. Еще немного – и такие персонажи поведут массу сжигать и уничтожать дворянские усадьбы. Апогей анархии показан в девятой серии фильма, когда на идущих с гробом Туробоева нападают уличные мятежники и завязывается драка. Друзья Туробоева – все эти «ангелы революции» – не способны защититься. Конфликт разрешается каким-то другим анархистом, который внезапно появляется на той же улице.

Не случайно страх перед пугачевщиной преследует Самгина, и он все время к этому возвращается. «Революция силами дикарей. Безумие, какого никогда не знало человечество. Казацкая мечта. Разин, Пугачев – казаки, они шли против Москвы, как государственной организации, которая стесняла их анархическое своеволие» (Горький 1934, т. 2: 413). Еще до революции 1917 года Клим Самгин размышляет: «В ХХ столетии пугачевщина едва ли возможна, даже в нашей крестьянской стране. Но всегда нужно ожидать худшего и торопиться с делом объединения всех передовых сил страны. Россия нуждается не в революции, а в реформах» (Там же: 472). Но этот здравый смысл не сработал, а разиновщина оказалась реальной. Вот ведь в чем состоит причина того, что роман не пропагандировался и оставался самым неизвестным произведением Горького. Однако, став реальностью, разиновщина вызвала к жизни и вождей, но уже иного плана, чем это представлялось, и не из той среды, к которой относятся герои романа.

Сегодня очевидно, что в революции было много иррационального, и идеализировать ее, а тем более ограничивать себя большевистской интерпретацией ее смысла, что всегда имело место, явно не приходится. Вот здесь-то еще раз приходится вспомнить суждение Г. Лебона о психологии массы, способной не только на разрушительные действия, на чем поставил акцент единомышленник Лебона С. Сигеле, автор сочинения «Преступная толпа», но и на героические действия. Те исторические процессы, что следовали за изданием этого произведения во Франции, как и за изданием его в России, лишь выявили актуальность высказанных в нем идей, подтвердив положения ученого. Какое-то время в России книга была забыта, но не потому, что выраженные в ней идеи оказались ложными, а потому, что они могли послужить ключом к пониманию происходящего в постреволюционной жизни. Запрет на психологию масс уже в «культуре Два», т. е. в сталинский период, объясняется невозможностью рассматривать общество, а следовательно, опять же массу как нечто самостоятельное по отношению к государству, что может привести к совсем крамольному выводу: раз допускаем, что общество – самостоятельная стихия, то она может проявляться и как самостоятельная и критическая по отношению к государству, власти, главе государства, что эта самая пугачевщина и демонстрирует.

Тем не менее до эпохи социалистического классицизма (терминология А. Синявского) интерес к психологии масс даже в России расширялся и можно утверждать, что имела место история становления этого научного направления. В качестве иллюстрации сошлемся на сочинение Н. Михайловского «Герои и толпа», появившееся в 1882 году (Михайловский 1998), или на опубликованную в России еще в 1920-е годы статью В. Райха, немецкого психолога, автора исследования о психологии масс в эпоху фашизма (Райх 1997). Понятие «фашизм» позднее будет наполнено тем, что возвращает нас к варварским эпохам. Горький, естественно, его не употребляет, но от его внимания не ускользает черносотенное движение в России.

Мы столь подробно обсуждаем идеи Г. Лебона потому, что в романе М. Горького не только детально описана биография героя и получила выражение его внутренняя речь, часто не совпадающая с его вербальными высказываниями (что вообще-то характерно для самого писателя, которому с рубежа 20–30-х годов приходилось в общении и в переписке тщательно выбирать слова и осторожно высказываться), но и проанализирована стихия толпы, которая то втягивает в себя героя помимо его воли на улицах столиц, то выталкивает, диктуя восприятие им себя как чужого, что становится пружиной постоянной рефлексии героя не только о происходящем, но и о себе и своих поступках. «В этот вечер тщательно, со всей доступной ему объективностью, прощупав, пересмотрев все впечатления последних лет, Самгин почувствовал себя так совершенно одиноким человеком, таким чужим всем людям, что даже испытал тоскливую боль, крепко сжавшую в нем что-то очень чувствительное» (Горький 1934, т. 1: 322). В конце концов Самгин испытывает страх перед толпой («После Ходынки и случая у манежа Самгин особенно избегал скопления людей, даже публика в фойе театров была неприятна ему: он инстинктивно держался ближе к дверям, а на улицах, видя толпу зрителей вокруг какого-то несчастья или скандала, брезгливо обходил людей стороной» (Там же: 260).

Но это то, что касается толпы. То же самое герой ощущает, оказываясь не по своей воле в центре возбужденной и рассредоточенной массы. Его окружают персонажи, придерживающиеся разных взглядов, разных партийных убеждений, а то и просто сыщики, агенты охранки (например, квартирант Митрофанов, который исповедуется Самгину, сообщая, что служит в охранке). Что касается другого агента охранки – Никоновой, то она вообще является любовницей Самгина. Каждый из окружающих втягивает его в нарастающую и расширяющуюся смуту. У Горького герой и в самом деле получился чужим и одиноким, и потому мог бы заинтересовать экзистенциалистов.

Но нам важно разгадать задуманную М. Горьким конструкцию романа, а она заслуживает самого пристального внимания. С одной стороны, писатель здесь предстает продолжателем русского классического романа ХIХ века, что предполагает: в центре повествования должен стоять именно герой, неважно, действующий он или созерцающий, или «лишний» человек. Эту традицию классик, кажется, соблюдает. Во-первых, он много внимания уделяет детству героя и его переживаниям. Юный Клим весьма честолюбив. Он хотел, чтобы его выделяли из числа сверстников, любили, но сам он сохранял дистанцию по отношению к окружающим. Ну просто психология будущего вождя по З. Фрейду! Однако следует сказать, что даже здесь, пожалуй, центральным эпизодом оказывается катастрофа – смерть его сверстника Бориса. Потом по ходу романа таких катастроф с другими друзьями детства Клима будет предостаточно. Еще ничего не свершив, они все обречены. Это и эпизод с колоколом, когда погибает крестьянин, и Ходынка, и события 1905 года. Кто-то закончит жизнь самоубийством (например, сообщается об эпидемии самоубийств в России – только в Москве покончили с собой 1422 человека), кто-то умрет в тюрьме или по дороге на каторгу, кого-то расстреляют во время революции 1905 года. Но, собственно, точно так же закончится и жизнь самого Клима Самгина. Уже в первых кадрах фильма режиссер показывает окровавленное лицо Самгина, предвосхищая финал рассказанной Горьким истории. Поэтому все изображаемое им можно выразить одной фразой героя: «Революция нужна для того, чтобы уничтожить революционеров». Но парадокс заключается в том, что это уничтожение, а точнее, жертвоприношение, в романе происходит еще до самой главной революции – революции 1917 года.

В книге не случайно иногда вспоминается традиция представлять литературного героя «лишним» человеком. В какой-то степени Клим Самгин – тоже «лишний» человек. В России «лишними» оказывались не только разночинцы, но даже дворяне и купцы. Так, знакомый Самгина Лютов, который покончит с собой в Париже, подписывается «Московский, первой гильдии, лишний человек». По этому поводу Самгин говорит Макарову: «Россия, как ты знаешь, изобилует лишними людьми. Были из дворян лишние, те каялись, вот – явились кающиеся купцы» (Горький 1947, т. 4: 36). Так что в данном случае М. Горький продолжает литературную традицию ХIХ века. Да и как не продолжать, если «лишних» людей в России на рубеже ХIХ–ХХ веков стало еще больше, что и оказывается причиной уже не индивидуального бунта, а массового взрыва. Вот, например, герой романа рассуждает о новых «лишних» людях как реальности именно ХХ века: «У него незаметно сложилось странное впечатление: в России бесчисленно много лишних людей, которые не знают, что им делать, а, может быть, не хотят ничего делать. Они сидят и лежат на пароходных пристанях, на станциях железных дорог, сидят на берегах рек и над морем, как за столом, и все они чего-то ждут» (Там же: 244). Скоро их энергия найдет применение в пугачевщине.

Конечно, все эти увиденные писателем «лишние» люди – уже не те, которых описывали классики ХIХ века. Это не отдельные личности, а масса. Масса, требующая изживания своей витальности. В какой-то степени В. Кожинов, которого цитирует П. Басинский в книге о Горьком, прав, утверждая, что российская жизнь перед революцией свидетельствовала не об угасании жизненной энергии, а о ее избыточности, и это могло быть причиной революционного взрыва. Сказанное особенно ощущается в сценах с экзальтированным купцом-анархистом Лютовым, которому, кажется, хотя он и купец, некуда приложить свою силу. В романе часто появляется отчим Самгина – предприниматель Варавка. Он постоянно при деле, устраивает сделки, строит дома, покупает и продает недвижимость. Его бурная деятельность – ничто по сравнению с революцией как роком, а он неумолим. Никакое созидание не способно противостоять нарастающей разрушительной стихии революции, которая, точно рок, подчиняет себе людей и набирает силу. С этой точки зрения роман М. Горького можно прочитать как повествование о «гибели страны, которая не справилась с избытком собственной мощи» (Басинский 2005: 69). Вместе с тем важно отметить в романе и то, чего в литературе ХIХ века, пожалуй, не было. Да, Клим Самгин, конечно, тоже «лишний» человек. Но «лишний» он потому, что возникла уже совершенно иная ситуация, когда все в истории пришло в движение. Появилось множество людей, претендующих на статус героя. Но в конечном счете мало кому удается самореализоваться. Возникает терроризм, организуются революционные кружки, происходят аресты, ссылки, обыски, каторга, убийства представителей власти, самоубийства, эмиграция. Хозяином положения становится ее величество масса. А масса, как утверждает Г. Лебон, не приемлет инакомыслящих. Самгин – не «лишний», он – инакомыслящий: ничто не может избежать его критического взгляда.

В ситуации смуты, когда личность растворяется в массе, сохранить критическое восприятие жизни невозможно. В толпе и в массе критическое восприятие в результате магнетизма толпы притупляется. Но, сохраняя критическое восприятие по отношению к мелькающим, как в калейдоскопе, событиям, Самгин перестает быть действующим лицом, становясь лишь очевидцем, зрителем, хотя ему это плохо удается. Здесь важно учесть и то, что он, кроме всего прочего, репортер, журналист, пишет для периодических журналов. В 13-й серии фильма Дронов предлагает Самгину издавать газету, и он уже представил себя главным редактором большой газеты. Вот и еще объяснение тому, почему герой все время оказывается свидетелем развертывающихся событий, просто созерцая происходящее, избегая того, чтобы ввязываться в конфликт и быть избитым.

Поскольку постоянно рефлексирующий, но не действующий Клим Самгин становится главным героем романа, причем так и не примкнувшим ни к одному движению, кружку, партии, системе идей, то это обстоятельство порождает особое отношение к роману Горького, создает его загадочную ауру, словно писатель что-то в нем зашифровал, и, следовательно, необходимо это разгадать, расшифровать. Собственно, эту неразгаданность констатируют не только критики, но и окружающие Самгина персонажи. В этом и в самом деле есть какая-то правда. Существовавшие идеологические установки не позволяли до конца расшифровать заложенные в романе смыслы. Бездеятельность героя, в частности, способствовала тому, что он постоянно получал в критике отрицательную оценку, которая за ним и закрепилась, кажется, навсегда. В соответствии с существующими установками герой должен был быть если не революционером (кстати, ему постоянно задают вопрос, не революционер ли он), чего, конечно, требовало время, то хотя бы действующим, неважно, установки какой партии он бы в своих действиях выражал. Нужно было определяться: за или против. Герой Горького выпадал из этой манихейской расстановки сил. Но то, что оказалось непривычным и не совсем ясным в романе, восполнялось читателем.

А читатель 1920-х годов, когда роман создавался, да и последующих десятилетий, чувствовал в герое что-то враждебное. Конечно, ближе к концу все чаще на страницах романа появляется имя Ленина и возникающая его положительная аура. Но это только имя, только упоминание о Ленине. Сам он в роман так и не допускается. Казалось бы, герой должен был чувствовать движение истории, как это чувствовал сам автор, нередко представая конформистом и, более того, становясь в один ряд с политическими вождями, и наконец принять большевизм. Может быть, писатель считал, что большая история все же проходит мимо героя и ему остается лишь умереть, что в финале произведения и происходит; это же случилось и с героем известного романа Б. Пастернака, тоже посвященного судьбе интеллигенции в России.

Чтобы разгадать действительно любопытный и сложный замысел Горького, нужно, видимо, иметь в виду несколько моментов, которые нуждаются в последовательном обсуждении. Сначала мы перечислим эти моменты, затем дадим более подробное разъяснение каждому из них, а также попробуем отметить, как все эти моменты получают отражение в фильме В. Титова. Первый момент касается чисто формальных особенностей построения романа и рассмотрения главного героя с «функциональной» точки зрения. Загадочность героя объясняется тем, что на первый план в произведении выходит функциональная или структурная, а не идейная или смысловая аргументация. Второй момент связан с возникновением исторической дистанции и изменением отношения к революции, что становится причиной неадекватности оценок героя в критике. То, что казалось непонятным, со временем постепенно обретает ясность.

Третий момент в прояснении загадочного образа героя связан с взаимоотношениями между героем и автором. Каким бы самостоятельным ни был главный герой по отношению к самому Горькому, в определенной степени он все же в романе предстает его двойником. Новая интерпретация героя стала возможной в связи с открытием «второго» Горького, т. е. со знакомством с материалами,
касающимися личности писателя, которые в результате действия цензуры длительное время были недоступны. Когда они были открыты, возникла возможность нового понимания и писателя, и, конечно, героя романа. Получается, что в смерти главного героя своего недописанного романа сам автор как бы изображает и свой возможный уход из жизни.

Четвертый момент снова возвращает нас к особенностям конструкции романа. Омассовление жизни на рубеже ХIХ–ХХ веков имело своим следствием «смерть» романа, конечно, психологического романа. То обстоятельство, что герой сопротивляется растворению в массе, делает произведение значимым психологическим документом эпохи, а то, что считалось недостатком книги, становится ее положительной особенностью. Последний момент связан с воссозданием омассовления, порождающего реабилитацию формы архаического социума, связанной с вождем, что является не только одной из значимых тем романа, но и вечной российской проблемой. Главный герой романа имеет к этой роли прямое отношение. Неспособность его быть лидером характеризует не только самого Самгина, но всю новую эпоху в целом.

2

До появления последнего романа в поле зрения писателя, если иметь в виду его рассказы, романы и пьесы, оказывались локальные сюжеты (скажем, семья Булычевых, Бессеменовых, Власовых, Железновых, обитатели ночлежки и т. д.). В этих произведениях действие сводилось к ограниченному числу лиц, находящихся в конфликте между собой и с миром в пределах одной семьи и связанными с этой семьей персонажами. Кажется, что и в романе все развертывается в малом времени и в узком пространстве. Но в нем число персонажей все время увеличивается. Ведь установка на хронику противостоит замыканию сюжета в границах семьи. Кстати, о жанре, а точнее, о трансформации жанра в этом романе. Представление о жанре замышляемого в 1925 году произведения, в котором должны были получить выражение мысли писателя о революции, в процессе работы изменялось. По некоторым данным, первоначально Горький обозначал жанр как повесть. Потом повествование самим писателем было обозначено как роман. Видимо, задуманный проект постепенно нарушал предполагаемые жанровые нормы. Судя по всему, радикальная трансформация касалась и героя. Число персонажей здесь по сравнению с другими сочинениями заметно увеличивалось. Показательно, что писатель предполагал закончить роман в 1926 году, но работа над ним продолжалась десять лет. Кроме того, последняя, т. е. четвертая, часть романа оказалась незаконченной. По некоторым данным, предполагалась еще одна, пятая книга.

Роман оказался чем-то вроде хроники или даже летописи, что, кстати, пытается подчеркнуть режиссер фильма. Поэтому в начале каждой серии, посвященной какому-то конкретному периоду, даются статистические сведения о происходящих в России событиях (в экономической, промышленной, военной и прочих сферах). В романе-хронике воспроизводятся события четырех десятилетий. Роман писался до самой смерти Горького в 1936 году, но так и не был закончен, что добавляет в его восприятие дополнительные загадочные черты. Конечно, начинается книга, как и все другие произведения писателя, например его известные пьесы, с изображения семьи. Кажется, все ограничивается семьей Самгиных, тремя ее поколениями, начиная с дяди Якова, народника, возвращающегося из ссылки и продолжающего свою дореволюционную деятельность, хотя жизнь уже требует иных методов борьбы, и они приходят вместе с большевизмом, который представляет Степан Кутузов. Однако не только семьей Самгиных, но и теми людьми, которые в доме Самгиных снимают комнаты. Когда же они съезжают из дома, все равно связь героя с ними сохраняется. Их судьбы становятся для писателя столь же важными, как и судьба самого Самгина. Жизнь постоянно сводит их с героем.

Но как бы ни сохранялся этот круг знакомых персонажей, он все время расширяется за счет вовлечения в пространство горьковской летописи все новых личностей. Хотя речь идет о романе-хронике, а не о психологическом романе, Горький, касаясь многих событий, все же успевает дать и множество психологических портретов. Это подхватывает и В. Титов. Поэтому в каждой серии фильма акцент ставится на знакомстве с каким-либо одним персонажем. Так следы психологического романа сохраняются в романе-хронике. Например, в шестой серии внимание режиссера уделено полковнику Попову, пытающемуся завербовать героя для службы в охранке. В девятой серии становится известно, что полковник кончает жизнь самоубийством. Судя по всему, он теряет веру в необходимость защиты империи. Да и вызов Самгина в охранку и беседа с ним прозвучали как попытки полковника самому разобраться и в чем-то утвердиться. В седьмой серии происходит знакомство с Митрофановым, признающимся герою, что он сотрудник охранки.

Кстати, такое течение повествования, которое ощущает режиссер, соответствует художественной манере писателя, которую проницательно угадывает К. Чуковский. «Горький не любит (или не умеет) слишком долго останавливаться на каком-нибудь одном человеке. Ему нужна пестрая вереница людей; ему нужно, чтобы эта вереница быстро текла по книге красно-сине-зеленой рекой, и, когда прочтешь его последние повести (“Исповедь”, “Кожемякин”, “Детство”, “По Руси”, “В людях”, “Ералаш”, “Мои университеты”) – покажется, что ты долго смотрел на какую-то неистощимую процессию людей, яркую до рези в глазах. Горькому словно надоедает писать об одном человеке, он жаждет пестроты, толчеи, ералаша. Он моменталист-портретист: изобразить во мгновение чье-нибудь мелькнувшее лицо удается ему превосходно. Это его специальность. Но изобразит – и готово. Проходи, не задерживай!» (Чуковский 1924: 54). Такая манера повествования сопротивляется перенесению ее в кино, требующее максимальной концентрации действия.

Конечно, М. Горький продолжает литературную традицию ХХ века, но продолжает, когда век психологического романа заканчивается. Под романами этого плана В. Шкловский подвел черту. В 1923 году он констатировал: «В настоящее время психологический роман кончается» (Шкловский 1923: 30). Практически приблизительно в это время Горький и задумывает писать свой роман. Такой стиль писателя как раз и объясняет трудности его экранизации. Представить на экране горьковскую летопись в фильме продолжительностью два часа невозможно. Эта конструкция летописи словно предназначена для серийного воспроизведения, для большого телевизионного формата, что точно ощутил режиссер. Конечно, это не единственная причина длительного забвения романа и его невостребованности кинематографистами, и даже не самая главная. Главное у Горького даже не отдельные сюжеты и, следовательно, отдельные судьбы, а их мозаика, позволяющая представить атмосферу предреволюционной России. Автору важно дать общую оценку движения России к революции, движения, в которое вовлечены не только разные группы интеллигенции, вообще элиты, но и масса.

Даже если согласиться с К. Чуковским, то все равно ведь не только множество судеб героев, но и множество сюжетов, связанных в романе с их жизнью, нужно было как-то сцепить. Без этого конструкция романа рассыпалась бы, как она рассыпалась в новую эпоху вообще, уступая место приему внутреннего монолога. Казалось, что романная форма возвращается к тому состоянию, в каком она появлялась на свет, т. е. к собранию новелл. Это опять же констатирует В. Б. Шкловский. «Современный роман произошел из сборников новелл, – пишет он, – путем врастания развертывающихся новелл в обрамляющую с одновременным появлением “типа”, связывающего отдельные эпизоды… Роман сейчас рассыпается на отдельные новеллы. Весьма вероятно, что роман завтрашнего дня будет состоять из рассказов, связанных единством героя» (Шкловский 1923: 30). Выражаясь языком формалистов, чтобы сцепить различные эпизоды хроники, необходим прием, с которого, как утверждали формалисты, вообще начинаются в литературе крупные литературные формы и жанры.

Таким приемом становится выбор из множества персонажей романа одного героя, который бы не действовал, а только созерцал и размышлял, комментировал тот калейдоскоп жизни, который предшествовал собственно революционной буре и ее сопровождал. Такого героя Горький находит в лице Клима Самгина. Последний не столько действует, сколько рефлексирует о тех событиях, свидетелем которых является, хотя эти события часто втягивают и его самого, делая отчасти действующим лицом. Тем не менее в силу своего характера Самгин постоянно возвращается к исходной точке и по отношению к происходящему держит дистанцию. Эта дистанция приводит к расщеплению его сознания, что становится следствием его раздвоения. Будучи втянутым в действие чаще всего не по своей воле (например, в дискуссию), Самгин может вступить в спор, поддержать разговор, возразить, высказать по поводу происходящего свои мысли. Но Клим Самгин как действующее лицо, пусть его действия часто исчерпываются вербальным высказыванием, еще не выражает всей своей сути. Подлинные оценки тому, что происходит и что он наблюдает, часто звучат в его внутреннем монологе. Внутренняя речь здесь часто не совпадает с его публичным высказыванием и даже ему противоречит. Лишь ценой этого расщепления сознания Самгин сохраняет свою способность критически оценивать происходящее, хотя событий так много, а скорость их свершения столь мгновенна, что часто огромный массив впечатлений так и остается неосмысленным и неотрефлексированным, что само по себе становится предметом размышлений героя.

Тем не менее лишь сохранение позиции наблюдателя, а не участника делает Самгина с точки зрения конструкции романа весьма удобным персонажем. Это свойство наблюдателя позволяет сцепить множество событий и создать хотя и мозаичную, но в общем целостную картину эпохи. Поэтому не следует стремиться отыскать в главном герое романа какую-то психологическую загадочность и исходить исключительно из его психологических особенностей. У Горького главный герой – это его повествовательная функция, функция обеспечения связности повествования, состоящего из многих фрагментов, которые следует как-то сцепить. Словом, ставя своей целью изобразить предреволюционные события в России в формате хроники, Горький должен был решить задачу, ставшую актуальной еще на ранних стадиях литературного развития. Отмечая это обстоятельство, мы можем сослаться на тех исследователей, которых интересовал генезис романа в истории культуры, например, на В. Б. Шкловского, обратившего внимание на то обстоятельство, что на самых ранних этапах развития роман представал в форме сборника новелл, которые каким-то образом следовало сцепить, связать хотя бы формально.

Так, например, появляется прием обрамляющей новеллы, когда в одну новеллу вставляется множество других, которые задерживают развитие действия в обрамляющей новелле. Другим приемом служат «прения сказками», когда новеллы воспроизводятся в единой конструкции для доказательства какой-то мысли. Получается, что отдельные эпизоды повествования в формате сборника единством действующих лиц еще не связаны. Да и вообще характеров действующих лиц еще не существует. Внимание концентрируется исключительно на действии. Как выражается Шкловский (1925: 65), «действователь – только игральная карта, делающая возможность проявиться сюжетной форме». В качестве примера исследователь ссылается на «Жиль-Блаза» А. Р. Лессажа. То, что он говорит об этом произведении, имеет прямое отношение к конструкции романа Горького. «Скажу сейчас, – пишет он, – пока бездоказательно, что так происходило довольно долго, еще в “Жиль-Блазе” Лессажа герой так бесхарактерен, что провоцирует критиков на мысли о том, что задачей автора явилось именно изображение среднего человека. Это неверно. Жиль-Блаз совсем не человек, это нитка, сшивающая эпизоды романа – нитка эта серая» (Там же). В этом заключается суть той функции героя, которая Горькому необходима прежде всего.

Такое ощущение, что это Шкловский говорит именно о конструкции романа Горького. Здесь тоже возникает соблазн представить главного героя средним, серым, вообще ничтожеством. Но это неправда, будто Самгин – серый, бездарный и ничтожный человек, каким он предстает с точки зрения большевистской критики. С определенной, а точнее с функциональной, точки зрения он – нитка, сшивающая события горьковской хроники. Хотя смысл сказанного не исчерпывает того, что стоит в романе за главным героем, тем не менее он существен. Известно, что литература в своем движении часто возвращается к формам, казалось бы, давно ушедшим в историю. А за ней следует и кино, преодолевая сюжетность и регрессируя к цепи развертывающихся событий, излагаемых в формах новеллы. Так, в качестве примера можно было бы напомнить о фильме братьев П. и В. Тавиани «Хаос» (1984), поставленном по четырем новеллам Л. Пиранделло «Другой сын», «Влияние луны», «Кувшин» и «Реквием». По сути, это выражение исчерпанности сюжетных построений и вообще кризиса кино в целом. В период создания романа Горького это случилось с литературой.

Применительно к методу Максима Горького это возвращение к раннему литературному формату, предстающему во всей своей очевидности в сериале, оказалось неизбежным. Горький просто нуждался в герое как в самой элементарной нитке, позволяющей сшить в его прозаических произведениях то, что, как отмечает К. Чуковский, рассыпается. Без сквозного героя, который, может быть, автору не всегда и нужен, у него не получается сцепления частей в целое. Вот как это слабое место Горького ощущает Чуковский. Он говорит, что его герои ничем между собою не связаны, они движутся «в порядке живой очереди», почти не соприкасаясь друг с другом. «Судьбы их, – пишет Чуковский, – не сплетены в один узел, как в романах Бальзака, Достоевского, Диккенса. В повестях и романах Горького – и в “Фоме Гордееве”, и в “Троих”, и в “Исповеди”, и в “В людях” и в “Детстве” – нет никакой центральной главной фабулы, которая подчинила бы себе всех этих людей и людишек. Это целая серия маленьких фабул, кое-как перетасованных на скорую руку. Эти маленькие фабулы – тоже прохожие. Одно событие не растет из другого, а просто событие идет за событием и каждое проходит бесследно: вы можете читать книгу с начала, с середины, с конца, это все равно, в ее фабуле нет ни развития, ни роста» (Чуковский 1924: 74). Конечно, такая манера не может считаться кинематографической, хотя, разумеется, современное кино тоже уже ушло от того, что обычно называли «железным» сценарием.

Знал бы Чуковский, что он у Горького нашел то, что понравится постструктуралистам, а именно ризому. Понятно, что перечисленные отличительные черты прозы Горького особенно очевидны
в его романе. Герой позволяет решить проблему сцепления многих фрагментов повествования. Но это обстоятельство сделало его героя особенным.

3

Имеет место и следующее обстоятельство объяснения непривычности, непроясненности, сопровождающих образ героя Горького. Оно связано с возникновением исторической дистанции по отношению к революции и вообще ко всей той эпохе, что попадает в поле зрения автора. Это обстоятельство и является, пожалуй, основным в интерпретации романа М. Горького в многосерийном формате. Несмотря на то, что уже в период революции стереотипы психологического романа перестают соответствовать жизни, литературные герои все еще оцениваются как «лишние» люди. Такая интерпретация, естественно, усложняла выявление глубинных смыслов романа Горького, что, конечно, усиливало его загадочность. Если Клим Самгин остается «лишним» в революционную эпоху, то виновата не эпоха, к чему склонялись классики литературы ХIХ века в объяснении поступков своих героев, а сам герой. Значит, в нем есть что-то ущербное. Значит, он заслуживает и психологического анализа, и сурового приговора критики.

В качестве примера такой критики можно сослаться на статью А. Луначарского, появившуюся сразу же после выхода романа Горького в серии «Библиотека “Огонька”». Так, Луначарский воспринимает Самгина как серого, пустого и неинтересного. Он употребляет применительно к герою даже слово «ничто». «Как мы сказали, – пишет он, – Самгин – “чертова кукла”. Это одно из проявлений пустоты. Это пустота, носящая личину призрачной жизни. Призрачность морочит не только других, но и самого Самгина. Он верит в то, что является реальностью, но не всегда; он иногда как бы догадывается, что он ничто» (Луначарский 1933: 40). Здесь Луначарский в своей оценке героя идет от первоначального названия романа – «История пустой души», от которого писатель в ходе работы над романом отказался. «Пустая душа» наполнилась смыслами, не предусмотренными в начале работы. Но эта негативная и, разумеется, вульгарная оценка героя М. Горького закрепилась на несколько десятилетий, перекочевывая из одной работы в другую.

Читатель, у которого уже выработалась привычка воспринимать психологический роман ХIХ века, естественно, не может удовлетвориться таким объяснением загадочности главного героя. Ему нужно понять психологическую подоплеку дела. Поэтому и срабатывает стереотип «лишнего» человека как распространенного в литературе ХIХ века типа героя, о чем М. Горький будет говорить с трибуны Первого съезда советских писателей. Однако проекция стереотипа литературы ХIХ века на героя Горького на протяжении десятилетий оказывалась оправданием отрицательного отношения к Климу Самгину. Аргументы для отрицательного восприятия главного действующего лица были такие. Соглашаясь с тем, что герой как «лишний» человек приемлем для литературы ХIХ века, критики эпохи большевизма не могли согласиться с тем, что героем новой литературы, т. е. литературы ХХ века, должен оставаться «лишний» человек. Он уже становится подозрительным. Если же его классик и изобразил, то, конечно, со знаком минус. Почему? Да потому, что, как многие были убеждены, новая эпоха революционных преобразований предоставляет полную свободу для самореализации человека. Для этого, собственно, и предпринимаются все революции. Хотя парадокс заключается в том, что вместо самореализации имеют место репрессии, расстрелы и уничтожение.

Конечно, такая интерпретация героя не могла не бросить тень и на самого пролетарского писателя, который, вместо того чтобы продолжать создавать образы, подобные Павлу Власову, проявляет интерес к героям, которые, можно прямо сказать, для эпохи построения социализма нетипичны. Вот и А. Луначарский недоумевал: «Почему бездарный Самгин представляет собою исключительный интерес?» (Луначарский 1933: 31). Однако то, что в романе Горького воспринималось в отрицательном свете в момент его выхода, позднее стало восприниматься совсем иначе. То обстоятельство, что герой так и не смог примкнуть ни к одной группировке или партии, в особенности к большевизму (хотя его все время спрашивают, не большевик ли он), а это непременно должно было произойти, если автор принял систему и стал ее пропагандистом и «буревестником», по прошествии времени стало восприниматься в позитивном смысле. Значит, герой все-таки не поддался искушению и, несмотря на симпатию к Степану Кутузову, представляющему в романе большевиков, все же не пришел к большевизму, сохранил независимость и в своем поведении, и в своих убеждениях. Хотя говорить об убеждениях в данном случае не приходится. Скорее, он сохраняет возможность самостоятельно размышлять над жизнью, не поддаваясь воздействию пропагандистов разных группировок.

Именно это обстоятельство и определило новый интерес к роману Горького в ситуации следующей оттепели, как можно было бы назвать недавний период в истории, что связан с именем
М. Горбачева. Так стал возможным новый взгляд на роман, как и на его главного героя.

Да, в конце романа Клим Самгин умирает, оказываясь под колесами революционного прогресса. Апокрифы сообщают разные версии смерти героя, например, в духе сюжетов 20-х и в духе сюжетов уже 30-х годов. О сущности таких версий финала романа, оставшегося неоконченным (как известно, четвертый том романа был издан уже после смерти писателя – в 1947 году), свидетельствует такое признание Луначарского. «Я слышал, – пишет он, – что Горький хотел символически заставить Самгина исчезнуть в лучах прожекторов, сиявших на броневике, на котором Ильич выехал в будущий Ленинград. Я слышал также о предположениях о пятом томе хроники, в котором был бы показан Самгин, фальшиво принявший советскую власть, Самгин – вредитель» (Луначарский 1933: 52). Предполагаемый первый вариант смерти героя напоминает пафос ранних фильмов С. Эйзенштейна. Что касается Самгина как вредителя в исторической перспективе, то это уже из атмосферы фильмов 30-х годов. Поскольку проект Горького предполагал еще один том, то это, естественно, усиливает загадочность романа. То обстоятельство, что герой так и не примкнул ни к одной из партий, даже к большевизму, могло со временем восприниматься со знаком плюс.

Значит, то, к чему хотел подвести героя Горький, показателем исторического прогресса все же не было. С этой точки зрения Самгин предстает уже не растерянным и чужим, неспособным понять ситуацию, а наоборот, у него хватило мужества противостоять влекущему массу к очередной исторической катастрофе гипнозу. Но ведь именно это и пытается в фильме В. Титова передать исполнитель роли Самгина А. Руденский. Титов делал Клима Самгина наблюдателем не совершающегося величайшего исторического акта, выводящего Россию из тупика, а совсем наоборот – движения к одной из самых ужасных катастроф ХХ века, которая настигает не только героя, но в конечном счете и самого писателя. В данном случае сохранение героем дистанции по отношению к происходящему воспринимается как сильная сторона не только героя, но и интеллигенции в целом, не утратившей способность критически оценивать ситуацию и не поддаваться гипнозу толпы. Речь идет, конечно, о либеральной, а не о революционной интеллигенции, о той, которая уже ощутила революцию как катастрофу и трагедию и в знаменитом сборнике «Вехи» пыталась объяснить это другим.

Здесь, правда, не может не возникнуть вопрос о том, предполагал ли Горький такое восприятие своего героя и романа в целом. На этот вопрос не так просто ответить. Совершенно очевидно, что всем течением повествования автор подводил к необходимости, а еще точнее, к неотвратимости революции. Хотя саму революцию он не изобразил, тем не менее в романе такая перспектива ощущается. Да и роман, повторим, остался неоконченным. Какие-то его фрагменты находили уже после смерти писателя. Можно в этом случае даже предположить, что, несмотря на замысел автора и его желание подвести повествование к революции как вхождению человечества в новую эпоху, исключительно положительного отношения к революции у классика не получалось. Знакомясь с последней (четвертой) частью романа, приходишь к выводу об отсутствии в описываемых событиях убедительности. Такое ощущение, что здесь Горький как идеолог и пропагандист революции расходится с Горьким-художником. Так, может быть, все-таки в личности писателя имели место те «две души», которые были замечены в его творчестве и раньше? К. Чуковский констатирует, что М. Горький в воспоминаниях о Л. Толстом утверждал, что у него две души, что Толстой жил во вражде с собой. Но, подхватывая эту мысль, Чуковский отмечает, что и у самого Горького две души: «…одна – тайная, другая – для всех, и одна отрицает другую» (Чуковский 1924: 52).

Раз уж у самого автора «Жизни Клима Самгина», как можно представить, к беспрекословному приятию революции не лежало сердце, то, конечно, это дает право по-новому интерпретировать роман и героя, что и происходит в сериале. Отсюда попробуем высказать суждение по поводу того, почему все же сериал стал событием, и не только художественным. Почему обсуждаемая в романе тема оказалась столь важной? Видимо, даже не потому, что хотелось представить неизвестного Горького, а потому, что важно было вернуться к теме революции как события, которое разделило историю России на старую и новую. Это событие, которое определило жизнь людей в России на весь ХХ век, а самое главное, стало основой их коллективной идентичности. Это событие, сформировавшее и утвердившее за каждым из нас наше «я», нашу идентичность, независимо от того, хотим мы этого или нет, удобно нам это или неудобно, приносит нам это радость или нет.

Революция стала Событием с большой буквы. Она стала образом на всю последующую историю, ибо совпала с бессознательным представлением народа о себе, неважно, соответствует ли это действительности или не соответствует, делает людей лучше или нет. В определенном смысле революция сделала этот народ. Представлению народа о себе, каким бы он хотел себя видеть, – а это для поддержания коллективной идентичности очень важно – революция соответствует. В этом образе есть, разумеется, нечто объективное, но еще больше в нем виртуального, привнесенного из того, как масса хотела бы видеть саму себя. Так что в определенном смысле революция есть событие виртуальное. Поскольку она оказалась в том числе и выдуманной, мы настоящей революции не знаем и, поддаваясь давлению коллективного бессознательного, всячески выдавливаем из своего сознания то негативное, что она несла с собой. А она ведь несла и то, что общество до А. Солженицына не знало или не смело знать. Иначе говоря, революция стала сакральным событием, а это означает, что никакая ее критика невозможна. Это рецепция революции на уровне религии. С этим Россия прожила несколько десятилетий, да и этот комплекс продолжает сохраняться до сих пор.

Но коль скоро имела место сакрализация революции, то возможна и десакрализация. И она, разумеется, развертывается, но медленно и охватывает скорее узкий круг людей, а не все общество. Масса же, будучи виновницей революции, остается глухой и слепой к ее настоящей реальности. Но процесс десакрализации идет, и следует отметить, что с середины 1980-х годов это все более заметно. Сакральный смысл революции связан с хилиастическими представлениями массы. Чуть позже мы расшифруем, что стоит за понятием хилиазма. Сейчас же отметим, что десакрализация происходит, когда сакральная стихия, в том числе хилиазм, ослабевает и перестает сопровождать восприятие революции. По этому поводу очень точно сказал К. Манхейм: когда «хилиазм теряет свою интенсивность и порывает с революционным движением, в мире остается лишь неприкрытая ярость масс и неодухотворенное буйство» (Манхейм 1994: 184). Останавливаясь на рассматриваемом нами фильме, мы выбрали из истории десакрализации революции одно произведение, которое как раз и демонстрирует новое восприятие революции. В. Титов относится к тем режиссерам, которые начали лишать революцию пафоса. Все, что попадает в поле его зрения, воспроизводится в соответствии с принципом остранения. Это происходящее уже не принимается безоговорочно и непременно с положительной оценкой. Оно вторгается в сознание зрителя, снабженное неким сомнением в плане оценки, не имея морального оправдания.

Отсюда и загадочность героя. Носителем этого остраненного взгляда служит Клим Самгин, человек недоверчивый и рефлектирующий, неспособный к непосредственной идентификации с происходящим. Как отзывается купец Лютов о Самгине, это аппарат, не столько мыслящий, сколько рассуждающий. Конечно, чтобы вести повествование в этом ключе, нужно было найти соответствующего актера. Он был найден режиссером в высшей степени удачно – Андрей Руденский. Это настоящая удача режиссера, ведь именно на основе остраненного взгляда героя и организуется все действие фильма.

Парадокс, однако, в том, что история десакрализации революции началась не с этого сериала. Она вообще началась не во второй половине 80-х годов прошлого века, т. е. в очередную оттепель, как может показаться. Неоценимая заслуга Титова в том, что он нашел ключ к почти забытому роману Горького. А роман-то во многих отношениях замечательный. И замечательный он именно в плане генезиса десакрализации революции. Обращаясь к первой революции 1905 года, Титов подает ее как трагическое действие. Никакой другой аргумент для высокой оценки романа не может быть более убедительным. Прибегая к приему, используемому Л. Толстым – смотреть на все изображаемое как на совершенно незнакомое, будто глазами марсианина, Горький как «буревестник» революции демонстрирует уже взгляд остраненный, с помощью которого можно видеть не виртуальное, а реальное, а значит, трагическое. Не случайно у Горького все время идут разговоры о том, что люди выдумывают себя. Если бы только себя. Вот от этого выдуманного и виртуального следовало освобождаться, иначе реальность предстанет, как у А. Шопенгауэра, только как «воля и представление» и ничего более. Да, видимо, классик читал не только Г. Лебона. Известно, что Горький много читал.

Ну, бог с ней, с его эрудицией. А вот то, что сам «буревестник» начинает десакрализацию революции и промывку мозгов в России (что, кажется, иным хотелось бы скрыть), – этот факт следует высоко оценить и еще раз подтвердить, что мы, читатели ХХI века, и в самом деле имеем дело с гением, и сомневаться в этом не приходится. Это он, Горький, уже в 20-е годы, замышляя роман, первым начинает десакрализацию революции, и его оценка революции совпадает с теми оценками Французской революции, которые когда-то ей вынесли Э. Берк и А. де Токвиль. Фильм В. Титова значителен тем, что позволяет эту интонацию десакрализации революции из романа извлечь, реконструировать адекватный взгляд гения, ощутившего уязвимое место в навязываемом мировоззрении, которое будут насильно насаждать на протяжении всего ХХ века, продолжая приносить в жертву людей, как это было и в самой революции. Это роман не о сакрализации, а о десакрализации революции. Горький хотел освободить революцию от революционного пафоса еще в 20-е годы, когда это было, кажется, невозможно, когда революция, как античный рок, только что пережила свой пик, оставив после себя множество жертв, и была готова поглощать еще новые и новые жертвы, ее «буревестник» в ней усомнился. Комплекс сомнения и порождает такую необычайную конструкцию романа, которую еще долго придется разгадывать.

4

Таким образом, в разгадке героя следовало бы учитывать еще один весьма тонкий и деликатный аспект романа, связанный с взаимоотношениями между героем и автором. Хотя литературоведы не устают утверждать, что герой – это самостоятельный и независимый от автора элемент романа, все же это не всегда так. Преодоление вульгарных трактовок и оценок главного героя книги Горького, что происходит в последние десятилетия, позволяет коснуться и этого вопроса. С некоторых пор, когда стали известны подробности из жизни писателя, появилась возможность по-новому взглянуть на проблему отношений автора и героя в романе. Такое преодоление вульгарных трактовок, конечно, опирается на материалы, связанные с биографией М. Горького, которые раньше не были доступны. Некоторые из них находились в том числе и в архивах Лубянки. Известно, как соответствующие органы контролировали все, что выходило из-под пера классика, в том числе и переписку.

Но если ознакомление с этими материалами было невозможным, то мы не знали и подлинного Горького. Если в материалах, доступных прежде исследователю и читателю, Горький представал исключительно «буревестником» революции, создателем нового строя, пропагандистом ленинского и сталинского курса, то в материалах, хранящихся в архивах и прежде недоступных для исследователя и читателя, Горький выступает критиком власти, действий правительства, иногда пытавшимся вразумить представителей власти, поправить их планы, отменить решения, как это было в случае не только с Лениным, но и со Сталиным, иногда нетерпимым и страстным борцом за справедливость, а ведь это часто касалось политических решений, политических программ и политического курса. Обратим внимание, в частности, на хранившееся до 1993 года в архивных тайниках письмо Ленину (1919 год) по поводу арестов «сгнивших интеллигентов», как назвал русских ученых В. И. Ленин. «Искоренять полуголодных стариков-ученых, засовывая их в тюрьмы, ставя под кулаки обалдевших от сознания власти своей идиотов, – писал он, – это не дело, а варварство» (цит. по: Ваксберг 1999: 89).

Осознал Горький свою участь лишь перед смертью или же он на протяжении всей жизни сохранял критическое восприятие деятельности власти? Похоже, что, разделяя убеждения большевиков, он продолжал сохранять по отношению к ним критическую дистанцию. А раз так, то этой двойственностью отношения к происходящему он не мог не наделить и своего героя, сделав его собственным двойником. Нельзя утверждать, что это произошло сознательно. Как свидетельствует приведенное признание Горького, сам писатель осознает себя одним из тех, кого сегодня называют уже не «ангелом», а «демоном» революции.

У Н. Бердяева есть глубокая работа, посвященная взаимоотношениям русской литературы и Русской революции. Она написана в 1918 году и называется «Духи русской революции». Таковыми у него выступают Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой. Именно они впервые ощутили тот сопровождающий Русскую революцию 1917 года нигилизм, иррационализм и даже демонизм и представили его в образах задолго до того, как революция начнется.

Статья Н. Бердяева начинается так: «С Россией произошла страшная катастрофа. Она ниспала в темную бездну. И многим начинает казаться, что единая и великая была лишь призраком, что не было в ней подлинной реальности» (Бердяев 1990: 83). Вот тема призрачности – это уже тема Горького. Виновниками этой катастрофы философ представил русских писателей. Но ведь в своем романе М. Горький как раз и имел в виду эту катастрофу, а точнее ту смуту, что предшествовала революции. Смуту, которая уже предстала в катастрофе первой революции 1905 года и продолжала распространяться, пока не достигая в данном романе двух последующих революций. Многие предчувствовали это, испытывая перед нею испуг, о чем свидетельствовали статьи философов, опубликованных в сборнике 1909 года «Вехи». Уже тогда начался откат от революции и пересмотр революционных идей, хотя это на последующую историю никак не повлияло.

Выявляя демонизм в литературе ХIХ века, Бердяев говорит, что писатели уже ощущали его в ментальности русского народа и что в революции он как раз и проявился. Но дело даже не в выявлении подсознательных комплексов ментальности русского человека, о чем в романе размышляют многие герои, оно и в их формировании под воздействием литературы, что, конечно, тоже имеет прямое отношение к Горькому. Иначе говоря, Н. Бердяев уже ставил вопрос о том, что пролитая в Русской революции кровь лежит на совести русских писателей. Позднее этот вопрос будет поставлен
В. Шаламовым. «Русские писатели-гуманисты второй половины ХIХ века, – пишет он, – несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменем в ХХ веке» (Шаламов 2005: 157).

Особенно серьезные в этом смысле претензии Бердяев предъявлял Л. Н. Толстому. По его мнению, он морально уготовил историческое самоубийство русскому народу. Ложь и прозрачность толстовства развернулись в Русской революции. По мнению философа, Толстой оказался выразителем антигосударственных, анархических инстинктов русского народа и этим инстинктам дал морально-религиозную санкцию. Он стал виновником разрушения русского государства, внедрив в сознание народа враждебность по отношению ко всякой культуре. Словом, писатель представлен «источником всей философии русской революции» (Бердяев 1990: 83).

Но список великих «духов» Русской революции можно было бы продолжить. В более позднее время эта эстафета была подхвачена М. Горьким, заслуживающим не меньших упреков, чем Толстой у Бердяева. То, что Горький выразил антигосударственные инстинкты русского народа и даже дал санкцию на разрушение государства (что приписывает Бердяев Толстому), очевидно. Однако был и другой Горький. Будучи «демоном», а точнее «буревестником» революции, он продолжал порицать власть, выказывая себя радикальным критиком власти. Эта раздвоенность писателя позволяет точнее понять загадочность и не до конца проясненного главного героя романа. Такая мысль возникает не случайно. Она может помочь если не окончательно распутать тот детектив, который в финале биографии пронизывает жизнь пролетарского писателя (подумать только, оказывается, среди его друзей был и знаменитый палач Г. Ягода), то хотя бы внести какие-то новые смыслы.

Они важны для понимания не только М. Горького как конкретного автора, а вообще художника, сотрудничающего с властью, причем с властью в тоталитарном государстве. Казалось бы, если нам известно, что в конце жизни Горький тиражировал идеи Сталина и даже одобрял репрессии, то сегодня он заслуживает такой же критики, какая в других странах прозвучала в адрес мыслителей и художников, сотрудничавших с тоталитарными властями. Этой участи не смог избежать даже один из самых известных философов ХХ века М. Хайдеггер, как не смогла ее избежать и знаменитый кинорежиссер Л. Рифеншталь. Горький ведь тоже заслуживает такого осуждения, и для этого имеется достаточно фактов. В качестве иллюстрации можно сослаться хотя бы на книгу А. Ваксберга (1999: 396).

Но все не так просто. Не просто потому, что здесь снова возникает старая проблема отношений лица и маски. Дело в том, что смысл нового периода в истории вспышки массовой ментальности был разгадан и использован не только И. В. Сталиным. Этот смысл старался постичь и Горький. Отправляя одобрительные послания действиям власти самому вождю, М. Горький, подобно своему герою, целиком с поклонниками политики Сталина себя не отождествлял. Даже в безвыходной ситуации он пытался сохранить дистанцию по отношению и к вождю, и к его политике. Об этом, в частности, свидетельствует догадка А. Ваксберга по поводу замышляемого Горьким отлучения Сталина от власти. Эта попытка (с участием, кстати, Ягоды, в последний момент струсившего и попытавшегося замысел отменить и замести следы) обернулась тем, что сын Горького Максим оказался новым Исааком, а отец – Авраамом, принесшим своего сына в жертву. Ведь Максим был активным участником замышляемого действия (он должен был передать пакет Кирову), и его в случае провала следовало ликвидировать, что, если верить этой догадке, и было сделано, как, впрочем, было сделано то же и с самим пролетарским писателем. Кстати, библейская история об Аврааме и Исааке в романе постоянно вспоминается и используется по отношению к жертвоприношению интеллигенции.

Реакция Горького на поворот в истории взрыва массовой вакханалии отличалась от реакции С. Есенина и В. Маяковского, которые своевременно отреагировали на него, уйдя из жизни. Смерть другого их современника, представителя Серебряного века М. Горького тоже, похоже, была запрограммирована. Но она оказалась отсроченной. Горький не был вульгарным лизоблюдом, хотя и принимал в своем доме Сталина как дорогого гостя, получая от него ценные подарки. Но эту роль он не играл и по отношению к Ленину. В его ранней публицистике присутствует полемика с первым вождем. Но эта полемика с властью продолжается и в эпоху Сталина, хотя тогда критика и несогласие стоили уже головы.

Поскольку роман писался в 30-е годы, когда появилась дистанция не только по отношению к революции, но и к ее предыстории, то Горький к этой эпохе возвращается, а она оказывается эпохой и его, пролетарского писателя, славы. Конечно, следовало понять, что же такое уязвимое проявилось не столько даже в истории революции, сколько в ее предыстории, что привело к власти таких вождей. Иначе говоря, чтó привело к катастрофе, из которой следовало выходить десятилетиями. Но ведь это продолжало быть актуальным и в 80-е годы, когда фильм В. Титова показывали по телевидению.

Есть основание полагать, что М. Горький раздваивается. Критическое восприятие старой империи, характерное для раннего романтического бунта Горького, в новой империи становится неуместным. Вот и получается, что, с одной стороны, он – «буревестник» и певец революции и нового строя, а с другой – их критик. Если одна позиция высказывалась прямо, то другая могла получать выражение лишь с помощью внутреннего монолога. Но, собственно, ведь так и выстраивается роман. Все, что нельзя или необязательно высказывать вслух, Самгин прокручивает в форме внутреннего монолога. Но ведь построение романа не сводится к монологу героя. В нем весьма активен и автор, который также ведет повествование, контролирует отношение к тому, что происходит с его героем. Однако именно такой прием, вполне приемлемый и эффективный, использует и режиссер фильма.

Имя Максима Горького в сознании массы стояло рядом с именами политических лидеров, Ленина и Сталина, к тому же возможность выезжать за границу и работать там до определенного периода позволяла сохранять такую дистанцию. Ведь Горький мог после революции оказаться эмигрантом, он мог разделить судьбу многих отечественных мыслителей и художников, того же, например, Ф. Шаляпина, с которым дружил и состоял в переписке, даже уговаривал его вернуться в Россию. В романе есть сцена с Шаляпиным. Исполнение им знаменитой «Дубинушки» воспринимается тоже в русле наступления желаемой, но и пугающей революционной бури. О таком повороте в своей творческой биографии и жизни Горький, как известно, думал серьезно. Так что дистанция по отношению к тому, что происходит в России, у Горького, часто проживавшего в Сорренто, все же могла быть, даже можно сказать больше – была. Критикуя власть, писатель нередко гневался и срывался. Но его соображения не всегда получали выражение в публичных высказываниях, выступлениях, в периодической печати. Приходилось прибегать к внутреннему монологу, который, естественно, всегда имел в качестве своей основы диалог. Но в сталинской России диалог был свернут.

Если еще в художественных произведениях и публицистических выступлениях многого нельзя было позволить, то для этого существовали устное общение и переписка. Там-то и получали выражение «внутренние монологи» Горького, но значительная часть этой переписки цензура держала в архивах. Таким образом, можно констатировать, что функциональное объяснение героя в романе Горького, т. е. то, что Самгин интересовал Горького не как характер, а как функция повествования, в этом нашем третьем объяснении загадочности получает более глубокую и несколько другую трактовку. Да, такой Самгин вызван Горьким ради конструкции, но не только. В данном случае герой оказывается двойником автора, точнее, зашифровавшим себя автором со всеми поправками в адрес литературоведов. Неприятие сталинских решений при сохранении дружбы со Сталиным позволило Горькому вернуться к годам своей молодости, к предыстории революции и увидеть в ней такое, чего он раньше не видел.

5

Следующий момент, приближающий к разгадке непроясненных смыслов и героя, и романа, касается хронологии, которой придерживается Горький. Она как раз и связана с лебоновской проблематикой. Г. Лебон изображает отступление элиты под напором «восстания масс», в каких бы формах оно ни представало, как закономерность новой истории. Создается ощущение, что М. Горький внимательно штудировал Лебона (а почему бы и нет, если его штудировал и Ленин), морфология толпы у которого описана непревзойденно. Повторю, в произведении Лебон упоминается не зря. На определенном уровне роман воспринимается как прихотливая жизнь толпы или, точнее, массы, которая вышла за границы привычного ритма истории, оказалась рассредоточенной и раздробленной, а потому и беспомощной. Она замерла в ожидании прихода лидера с железной рукой, который ее успокоит и организует. По сути, речь идет о вневременном архетипе «культурного героя», актуальность которого в иные эпохи становится очевидной. Этот архетип воспроизводит даже А. Блок.

Собственно, именно это и характеризует социальный хаос или, если воспользоваться привычным для русских историков понятием, смуту. Нет, не случайно Горький заметил книгу Лебона: сложившаяся в России в последних десятилетиях ХIХ века и в первых десятилетиях ХХ века ситуация могла быть описана лишь с помощью его выводов и терминологии. И не только потому, что Лебону как проницательному исследователю удалось открыть и впервые объяснить остававшийся длительное время латентным пласт исторического процесса, а потому, что его сочинение явилось эхом тех радикальных революционных сдвигов, что Франция переживала с конца ХVIII века. Открытию нового научного направления, т. е. психологии массы, Г. Лебон обязан веку социальных революций, или, как назвал свою книгу современный французский последователь Лебона С. Московичи, «веку толп» (Московичи 1996).

Итак, сочинение Лебона стало следствием размышлений по поводу смуты. Посвящая роман эпохе продолжавшегося разложения Российской империи и предреволюционной смуте, Горький не мог не уделить внимание самому очевидному признаку смуты – поведению массы. Не случайно после катастрофы на Ходынке Клим Самгин испытывает страх перед толпой, перед «единым, чудовищным целым», «безглавым и бесформенным черным» (Горький 1934, т. 2: 260). Он постоянно оказывается в толпе и хотя ее ненавидит, но ощущает, что она втягивает его в себя, а он бессилен ей противостоять. В конце концов его сознание раздваивается. С одной стороны, он принимает участие во всех событиях, с которыми сталкивает его судьба, рефлексирует публично по их поводу, вступая в полемику с другими героями, а с другой – в его сознании одновременно развертывается внутренний монолог, связанный с теми оценками, которые он выносит событиям, но не может их изложить публично.

Жизнь так раздробилась, что какие-то общие оценки стали невозможными. Если Лебон объявляет новую эпоху, в которой масса приходит в историю, нарушает иерархию общества, растворяет в себе личность и отодвигает на периферию творческую элиту, то Горький этот процесс понижения статуса творческой элиты, ее растерянность, ощущение ее ненужности и призрачности выражает в форме образов. Люди, попадающие в поле зрения автора, находятся в ожидании революции. Она неотвратима. Она и порождает восторг, и рождает страх. Но представление о ней совсем не совпадает с реальной революцией. Революция развязывает, высвобождает такие анархические комплексы, которые разрушают не только государство, но и культуру. Она высвобождает то анархическое и нигилистическое начало, которое, как утверждал Н. Бердяев, находя подтверждение у русских классиков, существует в ментальности русского человека.

Когда Г. Лебон дает характеристику массы, он невольно поддается существующей в социологии традиции, а именно позитивистской. А она еще не позволяет осознать, какие слои массового сознания активизируются в ситуации катастрофы. Так, Лебон совершенно обошел вопрос о способности массы воспринимать историческое событие на уровне архетипа и мифа, т. е. в соответствии с активизировавшимися в ситуации распада ранними слоями сознания. Без этого нам не объяснить природу сакрализации революции или восприятия революции как явления религиозного. Нам придется различать революцию как реальное историческое событие и восприятие революции, в процессе которого она наделяется сакральной аурой. Для ауры характерно то, что ее содержанием служат образы апокалиптики и хилиастические представления. Апокалиптика – это древнейшие представления о прошлом, настоящем и будущем, чем в наш век науки занимается философия истории.

Немаловажно для понимания апокалиптики то, что она предстает в образах фольклора, а следовательно, имеет тесную связь с сознанием массы. Апокалиптическое представление связано с концом этого мира, в котором человек сталкивается с рабством, бедностью и унижением, и наступлением иного мира, в котором все неприятное исчезает. Но этот акт перехода будет не безоблачным, а катастрофическим и болезненным. Однако все неприятное придется пережить.

Конечно, трудно ожидать, что прорыв древних образов и представлений произойдет в чистой форме. Это всегда смесь фрагментов из разных представлений и образов. Так, апокалиптика обычно активизируется вместе с хилиастическими ожиданиями. Эти ожидания связаны с наступлением тысячелетнего царства с торжеством добра на земле. Что очень важно, новый мир возникает не где-то в потустороннем, а в посюстороннем мире. Он появится на этой земле в чувственных формах. Вот эти самые апокалиптические и хилиастические представления и вторглись в восприятие революции, причем не только массой, но и интеллигенцией. То обстоятельство, что после катастрофы, т. е. революции, наступит блаженство, порождало ожидание, желание, чтобы революция осуществилась как можно скорей. А то обстоятельство, что она предстанет катастрофой, одновременно порождало и страх перед ней.

Надо сказать, что именно так революция в романе Горького и воспринимается. Она и радует, и пугает. Она радует и привлекает не только «избранный народ», под которым следует подразумевать пролетариат, но и остальные слои общества. Не случайно критически воспринимающий большевизм Самгин все же помогает большевику Степану Кутузову. Не сочувствуя революционерам, он выполняет их поручения, за что и преследуется полицией. Революции в России сочувствуют даже те, против которых она, собственно, и направит свою ненависть. Так, в романе упоминается о том, что Савва Морозов тоже помогает большевикам. Вместе с тем, посколь- ку революция – это катастрофа, она порождает страх перед убийствами, жестокостью и насилием, что уже очевидно по тому, как в России распространяется террор.

За всеми этими представлениями, во власти которых оказывается масса, стоит миф, отчасти в христианском или новозаветном, отчасти еще в старом иудейском выражении. Спрашивается, почему же в сознании массы в России возрождается миф в его древней иудейской форме и какое отношение к этому имеет Горький? В свое время С. Булгаков, отошедший от марксизма, утверждал, что К. Маркс подает руку древним анонимным апокалиптикам (Булгаков 1997: 217). Именно Булгаков диагностировал прорыв древних слоев сознания (которым, кстати, так интересовался С. Эйзенштейн) в представлениях массы о революции, утверждая, что в предреволюционной ситуации граница между историческим и эсхатологическим стирается.

Что же касается М. Горького, то совершаемый им в романе отбор событий свидетельствует, что он тоже оказывается во власти мифа, может быть, не осознавая этого. Во всяком случае, он, видимо, бессознательно воспроизводит хилиастическое представление о грядущей эпохе, эоне, приходящем на смену старому эону. Мир самым чудесным, мистическим образом мгновенно обновится, и для этого даже не следует прилагать какие-то усилия. Это произойдет само собой. Поэтому не случайно писатель отказывается от изображения наступления этого блаженного состояния и вообще революции как катастрофы, которая к этому состоянию приведет. Во всех четырех томах романа изображается исключительно ожидание грядущего события, которое должно совершиться, чтобы наступило тысячелетнее царство. Только это писатель и воспроизводит, поддаваясь активности мифа. Так, роман Горького, как детище «Галактики Гутенберга» М. Маклюэна, одновременно воспроизводит и сюжет, знакомый по устной, фольклорной словесности и, конечно, мифологии, который в определенные эпохи истории активизируется и выходит на поверхность. В романе именно это и произошло. Осознавал ли сам М. Горький, что он, воссоздавая историческое событие, следует в то же время мифологической матрице? Он скорее это эмоционально ощущал и все время искал особый уровень осознания воспроизводимых событий, отказываясь следовать позитивистской традиции.

Поскольку роман Горького вводит в эру масс, то лишней становится уже не только интеллигенция, но и ее детище – литература, какой она стала в ХIХ веке. Эра масс требует иной литературы и иного искусства. Повернув в сторону романа-хроники и отходя от традиции психологического романа, Горький как раз и демонстрирует, что он тоже ощущает эти сдвиги. Разобраться в этом поможет не только Г. Лебон, но и О. Мандельштам. В одной из статей поэт констатировал «смерть» романа, объясняя ее тем, что в ХХ веке исчезла та психологическая и социальная основа, которая питала роман ХIХ века как форму выражения индивидуального, личного начала (Мандельштам 1991: 266). Но ведь это целая традиция, которая утверждала себя на протяжении столетий. Личность, достигшая определенного уровня свободы, породила и такую литературную форму, как психологический роман. Что касается ХХ века, то основа для продолжения романной формы исчезла, а личность растворилась в массе. Эта трансформация личности в ХХ веке должна была породить новые литературные формы, что в 20-е годы было весьма актуальным для обсуждения вопросом. Слагаемым этих литературных форм явился возрождающийся миф, который так ощущал в ХХ веке Дж. Джойс.

В соответствии с новым ракурсом возможно еще одно добавление к загадочности главного героя. Неосуществленность личных амбиций Клима Самгина имеет отношение к нему как к личности, представителю элиты с сопутствующими планами и установками. Дело в том, что круто разворачивающаяся история делает из Самгина, претендующего на роль героя и как бы уже исполняющего эту роль, всего лишь человека массы, действия которого направляются установками массы, лишая его самостоятельности и самоценности. Поэтому его судьба не может служить удачной иллюстрацией к тезисам О. Мандельштама о «смерти» романа. Прежде чем такая «смерть» произойдет, должен умереть герой. «Смерти» романа предшествует смерть героя. Но даже если герою суждено умереть, это происходит не сразу. Герой умирает, но рождается антигерой. Кажется, что Клим Самгин и служит таким антигероем, конечно, с точки зрения того коллективного сознания, что сопровождало революцию. Вот, казалось бы, и вся разгадка таинственности героя у Горького. Героя из Самгина не получается, а его внутренний потенциал не реализуется. Новое время потребовало и новых героев.

Конечно, вывод О. Мандельштама о «смерти» романа был крайностью. Кстати, появление романа М. Горького можно было бы считать отчасти опровержением крайнего утверждения Мандельштама. Однако в утверждении поэта тоже была правда. Ведь не случайно же роман у Горького вместо ожидаемого прогресса демонстрировал регресс, причиной чего послужила, конечно же, масса. Регресс проявлялся в том, что психологический роман начал заметно уступать место роману авантюрному как предшествовавшей в истории литературы форме. И вот уже В. Шкловский, ощущая этот поворот, пишет: «Дюма и Стивенсон становятся классиками. По-новому увлекаются Достоевским – как уголовным романом» (Шкловский 1923: 26). Но дело не только в этом. Поскольку рождение романа в истории литературы требовало приема, который бы объединял разные новеллы в одно целое, таким приемом и оказался герой. Так что если Мандельштам и прав, высказывая тезис о «смерти» романа, то эта «смерть», видимо, сопровождалась ретроспекцией к ранним эпохам, к зарождению романной формы.

Но следует отметить, что из этого рестроспективизма М. Горький извлек значительную пользу. Об этом невозможно не сказать еще и потому, что, как проницательно формулировали критики, анализируя произведения Горького, особенность его повествования заключалась не в психологическом углублении в характеры и ситуации, а в воссоздании самых разных картин жизни, мелькающих подобно калейдоскопу. Но это только кажется, что мы имеем дело с калейдоскопом. Следующим приемом по сцеплению мозаичной структуры повествования служит миф.

Литература

Басинский, П. В. 2005. Горький. М.: Молодая гвардия.

Бердяев, Н. А. 1990. Духи русской революции. Из глубины. Сборник статей о русской интеллигенции. М.: Изд-во Моск. ун-та.

Булгаков, С. Н. 1997. Апокалиптика и социализм. В: Булгаков, С., Два града. Исследования о природе общественных идеалов. СПб.: Изд-во Русского христианского гум. ин-та.

Ваксберг, А. И. 1999. Гибель Буревестника. М. Горький: последние двадцать лет. М.: Терра-Спорт.

Горький, А. М.

   1934. Жизнь Клима Самгина: в 4 т. Т. 1–3. М.: Сов. лит-ра.

   1947. Жизнь Клима Самгина: в 4 т. Т. 4. М.: Сов. писатель.

Лебон, Г.

   1898. Психология народов и масс. СПб.: Ф. Павленков.

   1995. Психология народов и масс. СПб.: Макет.

Луначарский, А. В. 1933. Самгин. М.: Журн.-газ. объединение (Библиотека «Огонек», № 5).

Мандельштам, О. Э. 1991. Конец романа. В: Мандельштам, О. Э., Собр. соч.: в 4 т. Т. 2. М.: Терра.

Манхейм, К. 1994. Диагноз нашего времени. М.: Юрист.

Михайловский, Н. К. 1998. Избранные труды по социологии: в 2 т. Т. 2. СПб.: Алетейя.

Московичи, С. 1996. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. М.: Центр психологии и психотерапии.

Райх, В. 1997. Психология масс и фашизм. СПб.: Университетская книга.

Чуковский, К. И. 1924. Две души М. Горького. Л.: А. Ф. Маркс.

Шаламов, В. Т. 2005. Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. М.: Терра.

Шкловский, В. Б.

   1923. Литература и кинематограф. Берлин: Русское универсальное изд-во.

   1925. Строение рассказа и романа. В: Шкловский, В. Б., О теории прозы. М.: Круг, с. 56–69.

Максим Горький. Портреты революционеров

Максим Горький

Горький умер, когда ему уже ничего не оставалось сказать. Это примиряет со смертью замечательного писателя, оставившего крупный след в развитии русской интеллигенции и рабочего класса на протяжении 40 лет.

Горький начал как поэт босяка. Этот первый период был его лучшим периодом как художника. Снизу, из трущоб, Горький принес русской интеллигенции романтический дух дерзания, – отвагу людей, которым нечего терять. Интеллигенция собиралась как раз разбивать цепи царизма. Дерзость нужна была ей самой, и эту дерзость она несла в массы.

Но в событиях революции не нашлось, конечно, места живому босяку, разве что в грабежах и погромах. Пролетариат столкнулся в декабре 1905 года с той радикальной интеллигенцией, которая носила Горького на плечах, как с противником. Горький сделал честное и, в своем роде, героическое усилие – повернуться лицом к пролетариату. «Мать» остается наиболее выдающимся плодом этого поворота. Писатель теперь захватывал неизмеримо шире и копал глубже, чем в первые годы. Однако литературная школа и политическая учеба не заменили великолепной непосредственности начального периода. В босяке, крепко взявшем себя в руки, обнаружилась холодноватая рассудочность. Художник стал сбиваться на дидактизм. В годы реакции Горький раздваивался между рабочим классом, покинувшим открытую арену, и своим старым друго-врагом интеллигенцией с ее новыми религиозными исканиями. Вместе с покойным Луначарским он отдал дань волне мистики. Памятником этой духовной капитуляции осталась слабая повесть «Исповедь».

Глубже всего в этом необыкновенном самоучке сидело преклонение перед культурой: первое, запоздалое приобщение к ней как бы обожгло его на всю жизнь. Горькому не хватало ни подлинной школы мысли, ни исторической интуиции, чтоб установить между собой и культурой должную дистанцию и тем завоевать для себя необходимую свободу критической оценки. В его отношении к культуре всегда оставалось немало фетишизма и идолопоклонства.

К войне Горький подошел прежде всего с чувством страха за культурные ценности человечества. Он был не столько интернационалистом, сколько культурным космополитом, правда, русским до мозга костей. До революционного взгляда на войну он не поднялся, как и до диалектического взгляда на культуру. Но все же он был многими головами выше патриотической интеллигентской братии.

Революцию 1917 года Горький встретил с тревогой, почти как директор музея культуры: «разнузданные» солдаты и «неработающие» рабочие внушали ему прямой ужас. Бурное и хаотическое восстание в июльские дни вызвало в нем только отвращение. Он снова сошелся с левым крылом интеллигенции, которое соглашалось на революцию, но без беспорядка. Октябрьский переворот он встретил в качестве прямого врага, правда, страдательного, а не активного.

Горькому очень трудно было примириться с фактом победоносного переворота: в стране царила разруха, интеллигенция голодала и подвергалась гонениям, культура была (или казалась) в опасности. В те первые годы он выступал, преимущественно, как посредник между советской властью и старой интеллигенцией, как ходатай за нее перед революцией. Ленин, ценивший и любивший Горького, очень опасался, что тот станет жертвой своих связей и своих слабостей, и добился в конце концов его добровольного выезда за границу.

С советским режимом Горький примирился лишь после того, как прекратился «беспорядок» и началось экономическое и культурное восхождение. Он горячо ценил гигантское движение народных масс к просвещению и, в благодарность за это, задним числом благословил октябрьский переворот.

Последний период его жизни был, несомненно, периодом заката. Но и этот закат входит закономерной частью в его жизненную орбиту. Диалектизм его натуры получил теперь широкий простор. Горький неутомимо учил молодых писателей, даже школьников, учил не всегда тому, чему следует, но с искренней настойчивостью и душевной щедростью, которые с избытком искупали его слишком вместительную дружбу с бюрократией. И в этой дружбе наряду с человеческими, слишком человеческими чертами, жила и преобладала все та же забота о технике, науке, искусстве: «просвещенный абсолютизм» хорошо уживается со служением «культуре». Горький верил, что без бюрократии не было бы ни тракторов, ни пятилетних планов, ни, главное, типографских машин и запасов бумаги. Заодно он уж прощал бюрократии плохое качество бумаги и даже нестерпимо византийский характер той литературы, которая именовалась «пролетарской».

Белая эмиграция в большинстве своем относится к Горькому с ненавистью и третирует его не иначе как «изменника». Чему, собственно, изменил Горький, – остается неясным; надо все же думать – идеалам частной собственности. Ненависть к Горькому «бывших людей» бель-этажа – законная и вместе почетная дань этому большому человеку.

В советской печати едва остывшую фигуру Горького стремятся завалить горами неумеренных и фальшивых восхвалений. Его иначе не именуют как «гением» и даже «величайшим гением». Горький наверняка поморщился бы от такого рода преувеличений. Но печать бюрократической посредственности имеет свои критерии: если Сталин с Кагановичем и Микояном возведены заживо в гении, то, разумеется, Максиму Горькому никак нельзя отказать в этом эпитете после смерти. На самом деле Горький войдет в книгу русской литературы как непререкаемо ясный и убедительный пример огромного литературного таланта, которого не коснулось, однако, дуновение гениальности.

Незачем говорить, что покойного писателя изображают сейчас в Москве непреклонным революционером и твердокаменным большевиком. Все это бюрократические враки! К большевизму Горький близко подошел около 1905 года вместе с целым слоем демократических попутчиков. Вместе с ними он отошел от большевиков, не теряя, однако, личных и дружественных связей с ними. Он вступил в партию, видимо, лишь в период советского Термидора. Его вражда к большевикам в период Октябрьской революции и гражданской войны, как и его сближение с термидорианской бюрократией, слишком ясно показывают, что Горький никогда не был революционером. Но он был сателлитом революции, связанным с нею непреодолимым законом тяготения, и всю свою жизнь вокруг нее вращавшимся. Как все сателлиты, он проходил разные «фазы»: солнце революции освещало иногда его лицо, иногда спину. Но во всех своих фазах Горький оставался верен себе, своей собственной, очень богатой, простой и вместе сложной натуре. Мы провожаем его без нот интимности и без преувеличенных похвал, но с уважением и благодарностью: этот большой писатель и большой человек навсегда вошел в историю народа, прокладывающего новые исторические пути.

9 июля 1936 года.

Максим Горький

Максим Горький (наст. имя Алексей Максимович Пешков) (1868–1936) – русский писатель, прозаик, драматург.

В 1892 году был опубликован первый рассказ писателя – «Макар Чудра». Войти в литературу Горькому помог В. Г. Короленко. В 1898 году вышло трехтомное издание «Очерки и рассказы». Вскоре Горький создает такие известные произведения, как «Челкаш», «Старуха Изергиль», «Песня о буревестнике», «Песня о соколе». Появляются первые романы Горького: «Фома Гордеев» (1899), «Трое» (1900), а также принесшие писателю популярность пьесы: «Мещане» (1900), «На дне» (1901), «Дачники» (1904), «Варвары» (1905), «Дети солнца» (1905).

С 1902 по 1912 год Горький возглавлял издательство «Знание». В 1905 году писатель вступил в ряды РСДРП, был активным участником революции 1905 года. В 1906 году вышли пьеса «Враги» и роман «Мать».

С 1906 по 1913 годы Горький живет в Италии, на острове Капри. Взгляды его изменились, стали ближе к религии, что нашло отражение в повести «Исповедь» (1908). В этот период времени писатель создает пьесы «Последние» (1908) и «Васса Железнова» (1910), повести «Городок Окуров» (1909), «Жизнь Матвея Кожемякина» (1919), «Сказки об Италии» (1911–1913).

В 1913 году Горький возвращается в Россию, где пишет автобиографическую дилогию «Детство» и «В людях».

Горький с энтузиазмом отнесся к Февральской революции, но к Октябрьской у него было неоднозначное отношение. Это нашло отражение в его публицистическом цикле «Несвоевременные мысли» (1917–1918), напечатанном в газете «Новая жизнь».

Осенью 1921 года Горький вновь выехал за границу, в 1922 году им написана повесть «Мои университеты», которая стала последней частью его автобиографической трилогии. В 1931 году Горький возвращается в СССР, где создает новые журналы, серии книг – «Жизнь замечательных людей», «История Гражданской войны», «История фабрик и заводов», «Библиотека поэта». В 1934 году он являлся организатором и председателем первого Всесоюзного съезда советских писателей.

Горький о демократии – семнадцать моментов советской истории

Максим Горький, За демократию. 20 ноября 1917 г.

 

Горького, давнего друга и сторонника Ленина и других большевистских лидеров, отталкивало их частое обращение к насилию в отношениях с противником. Он использовал свою «Новую жизнь», одну из немногих независимых газет, которые оставались открытыми, чтобы ругать революционеров за их тактику. Немногие противники были опаснее, потому что Горький говорил с большевистских принципов и с авторитетом великого писателя и революционера.Большевики закрыли его газету в 1918 году, и Горький большую часть 1920-х годов провел за границей.

Первоисточник: Новая жизнь, № 174, 20 ноября 1917 г.

Министры-социалисты, выпущенные Лениным и Троцким из Петропавловской крепости, разъехались по домам, оставив своих коллег. .. и других в руках людей, не имеющих представления ни о свободе личности, ни о правах человека.

Ленин, Троцкий и их товарищи уже отравлены грязным ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и совокупности тех прав, за торжество которых боролась демократия.

Слепые фанатики и нечестные авантюристы бешено мчатся якобы по дороге к «социальной революции»; на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции.

На этом пути Ленин и его соратники считают возможным совершать всякого рода преступления, как… отмену свободы слова, бессмысленные аресты — все те мерзости, которые когда-то творили Плеве и Столыпин.

Конечно, Столыпин и Плеве пошли против демократии, против всего живого и приличного в России.За Лениным идет, однако, довольно значительная — пока — часть рабочих; но я думаю, что здравый смысл рабочего класса и сознание им своих исторических задач скоро откроют глаза пролетариату на полную невозможность осуществления ленинских обещаний, на всю глубину его безумия, на его нечаевско-бакунинское клеймо. анархизма.

Рабочий класс не может не понять, что Ленин только производит известный опыт над их кожей и над их кровью, что он стремится довести революционное настроение пролетариата до крайности и посмотреть, что из этого выйдет?

Он, конечно, не верит в возможность победы пролетариата в России при данных условиях, но, может быть, надеется на чудо.

Рабочий класс должен знать, что в реальной жизни чудес не бывает, что его ждут голод, полный развал в промышленности, нарушение транспорта, затянувшаяся кровавая анархия, за которой последует не менее кровавая и мрачная реакция.

Вот куда ведет пролетариат его нынешний вождь, и надо понять, что Ленин не всемогущий чародей, а хладнокровный обманщик, не щадящий ни чести, ни жизни пролетариата.

Рабочие не должны допустить, чтобы авантюристы и безумцы навалили на голову пролетариата позорные, бессмысленные и кровавые преступления, за которые поплатится не Ленин, а сам пролетариат.

Прошу:

  • Помнит ли русская демократия идеи, за торжество которых она боролась против деспотизма монархии?
  • Считает ли она себя способной продолжать эту борьбу сейчас?
  • Помнит ли оно, что, когда романовские жандармы бросали своих идейных вождей в тюрьмы и каторжные лагеря, оно назвало этот метод борьбы подлым?
  • Чем отличается отношение Ленина к свободе слова от такого же отношения Столыпина, Плеве и других недочеловеков?
  • Разве ленинское правительство, как и правительство Романовых, не хватает и не тащит в тюрьмы всех, кто думает иначе?
  • Почему Бернацкий, Коновалов и другие члены коалиционного правительства сидят в крепости? Являются ли они в чем-то более преступными, чем их коллеги-социалисты, освобожденные Лениным?

Единственным честным ответом на эти вопросы должно быть немедленное требование освободить арестованных министров и других невиновных людей, а также восстановить свободу слова в полном объеме.

Тогда здравомыслящие элементы демократии должны сделать дальнейшие выводы, они должны решить: путь заговорщиков и анархистов нечаевского типа и их путь?

Источник: Максим Горький, Несвоевременные мысли: очерки о революции, культуре и большевиках, 1917–1918 (Нью-Йорк: П. С. Эрикссон, 1968), 85–87.

Горький 1: Детство Максима Горького (1938) — Горький 1: Детство Максима Горького (1938) — Обзоры пользователей , упрямые, способы).Он живет с бабушкой и дедушкой в ​​окружении других родственников, так как сыновья патриарха каждый уговаривают его оставить им еще. Но зачем ему вообще это делить? Они его выпьют! Он так много работал, чтобы… конечно, ему самому все это не нужно… все же…

И здесь у нас есть одна из многих богатых тем в этом: когда один из бедных богат. Он становится жадным и параноиком, а те, кто больше всего этого хочет, превращаются из братьев в заклятых врагов. Так как их так мало, любая их куча привлечет всеобщее внимание. Не менее убедителен и символизм Христа — подкидыша, распространяющего любовь и радость, крестообразная мачта на корабле, запряженном людьми, и, пожалуй, самые богатые — это церкви. Кто в этом больше всего следует учению Иисуса, а кто лишь на словах? Его можно оценить, не веря в него. Мы видим нескольких молящихся, и это одно из многих мест, где действия, слова и отношение разных людей контрастируют с действиями, словами и отношением других. Хотя жизненно важно знать исторический контекст этого, с учетом этого его можно оценить без глубокого анализа, необходимого даже для того, чтобы не отставать от произведения Тарковского.

Читать ли это как соцреализм, как революционный романтизм (Сталин, несомненно, указывал на это как на причину покончить с царем) или как то и другое, это бесспорно навязчиво. То, как он смешивает трагическое и комическое. Его любовь к аутсайдерам (которая, действительно, восходит к титульному автору этого автобиографического произведения; хотя я не читал романов, я понимаю, что это адаптация, которая остается очень верной своему первоисточнику), увиденная в многочисленных изображения таковых: тех, кто не поддался своим жалким положениям, кто высоко держит голову, смотрит другим прямо в глаза и сохраняет свою целостность и достоинство. Кто-то из членов семьи, сосед, некоторые дети. Мой отец смотрел это в театре, в 60-х годах. С тех пор он никогда не забывал об этом. Только сейчас я его увидела и понимаю, как это может остаться с кем-то на полвека.

Каждая деталь сделана мастерски. Актерская игра и характеры потрясающие и совершенно последовательные — настолько, что вы запомните и отличите друг от друга десятки людей в нем. Кинематография и монтаж выполнены безупречно, позволяя нам следить за происходящим, вводя метафоры и тонко воздействуя на зрителя (обратите внимание, как тесно он заставляет чувствовать себя дома, в то время как открытая природа кажется бесконечной).96-минутный хронометраж пролетает незаметно, но оставляет так много интеллектуальных стимулов для дальнейшего размышления, что одновременно кажется, что это намного больше. Так много событий, таких достоверных изображений отношений, окружающей среды и работы, и все это с точки зрения ребенка. В этом нужно соединить точки и заполнить пробелы, не лишенные шероховатостей, отчасти из-за дисциплины, установленной авторитетными фигурами, и суровости их бедной жизни. Если вы не можете терпеть это иначе, постарайтесь не получить дублированную версию этого.

В этом есть какой-то жестокий тревожный контент (мало графики). Аннотированный DVD Hyperkino поставляется с большим количеством информационных (написанных!) комментариев Джереми Хикса. Я искренне рекомендую это всем. 10/10

1 из 1 нашел это полезным. Был ли этот отзыв полезен? Войдите, чтобы проголосовать.
Постоянная ссылка

Возвращение Владимира Ленина

Мало кто оказал более глубокое влияние на историю 20 го века, чем Владимир Ленин.Ленин родился в 1870 году в богатой семье среднего класса в Симбирской губернии. Путь Ленина как революционера был положен рано, когда его брат был казнен за участие в покушении на царя Александра III. Ленин изучал право в Казанском университете, где он воспринял социалистические революционные идеалы. Его дворянское происхождение (его отец был государственным чиновником, а дед — врачом) коренным образом сформировало его личность, и один летописец пишет, что оно повлияло на его «политические взгляды: его догматические взгляды и властные манеры, его нетерпимость к любой форме критики со стороны его подчиненных: и его склонность смотреть на массы не более чем как на человеческий материал, необходимый для его собственных революционных планов.[i] Русский писатель-социалист Максим Горький писал, что богатые буржуазные корни Ленина заставляли его считать себя «оправданным в проведении над русским народом жестокого эксперимента, обреченного на провал».[ii]

В итоге был исключен из Казанского университета за участие в студенческих демонстрациях. Он стал марксистским активистом и вскоре был осужден за мятеж и сослан в Сибирь. Покинув Сибирь, он уехал за границу, переехав в Западную Европу, продолжая следить за политической ситуацией в России и оставаться активным, хотя и на расстоянии, в левом большевистском движении. Лев Троцкий, другой социалист-революционер, говорил о Ленине, его жене и их друге Григории Зиновьеве, что они были «духовным центром партии». [iii] Ленин обладал несколькими чертами, которые позволяли ему выступать в качестве подставного лица. Троцкий писал: «Непревзойденная способность улавливать настроения масс была великой силой Ленина»[4]. время было подходящим для революции, и вдохновлять других следовать за ним.К апрелю 1917 года он почувствовал, что час приближается. Он считал, что мировое социалистическое восстание не за горами, и писал в своей книге «Государство и революция », что «всемирная история несомненно ведет… к «сосредоточению всех сил» пролетарской революции с целью «разрушения» государства». машины». [vi]

Германское правительство, желая посеять в России социальные волнения, стремясь подорвать военные действия на Восточном фронте, разрешило Ленину и его соотечественникам вернуться домой из Швейцарии, и они прибыли 39072-го -го апреля.Троцкий писал: «Только с этого момента большевистская партия начинает говорить громко и, что еще важнее, своим собственным голосом»[vii]. Ленин прибыл с большой помпой, и несколько тысяч рабочих и солдат были мобилизованы в чтобы встретить его на вокзале. По возвращении Ленин произнес несколько речей, все на одну и ту же тему. «Недалек тот час, когда… народы обратят оружие против своих капиталистических эксплуататоров. …Всемирная социалистическая революция уже забрезжила.[viii]

4 апреля он опубликовал свои тезисы в «Правде », которая впоследствии стала официальной газетой Коммунистической партии в Советском Союзе. В нем он занял радикальную позицию в отношении того, что он видел в качестве будущей роли партии, которую Троцкий резюмировал так: «Задача большевиков — свергнуть империалистическое правительство». ни один другой большевистский лидер не захотел подписать его своим именем. Общественные настроения вскоре повернулись против Ленина и большевиков, особенно когда стала известна роль правительства Германии в его возвращении в Петроград.Многие матросы, встретившие его на станции, опубликовали заявление с сожалением о своих действиях, а многие журналисты стали преследовать большевиков. «Арестовать Ленина», а затем «Долой большевиков» было слышно на каждом перекрестке».[x]

В это время общественные волнения оставались высокими. Продолжались демонстрации, которые были подавлены только Советом. Временное правительство, не в силах остановить беспорядки, продолжало военные действия, и на лето было запланировано новое наступление.Генерал Алексей Брусилов, который к этому времени был главой армии, видел опасность в этом шаге и предостерегал от него, но военный министр Александр Керенский был настойчив. Он путешествовал по фронту, чтобы поднять боевой дух, но был слишком слеп, чтобы увидеть усталость русских войск от войны. По мере приближения наступления все больше солдат начинало дезертировать. Файджес пишет: «Фактическое число дезертиров во время наступления было намного выше, чем официальная цифра в 170 000». подобно большевикам, поощряя солдат не умирать за «имперские интересы Великобритании и Франции».[xii]

Наступление Керенского, как его называли, началось 1 июля. Это была жалкая неудача. Многие русские массово отступили, направив оружие на своих командиров, а не на врага. Это нанесло сокрушительный удар Временному правительству и вызвало большие симпатии к большевикам, оставшимся единственной крупной партией, выступавшей за немедленное прекращение войны. Многие лидеры большевиков, хотя и не Ленин, считали, что сейчас самое время для забастовки.

Они ошиблись.

 


[i] Фигес, Орландо. Народная трагедия: русская революция 1891-1924 гг. . (Нью-Йорк: Penguin Books, 1996). стр. 144

[iii] Троцкий, Леон. Русская революция: свержение царизма и торжество Советов . Slctd и Ed Ф. В. Дюпри. (Нью-Йорк: Даблдей, 1959). стр. 219

[v] Суханов, Н. Н. Русская революция: 1917. Тр. Джоэл Кармайкл. (Лондон: издательство Оксфордского университета, 1955).стр. 280

[vi] Ленин В.И. Государство и революция. (Нью-Йорк: издательство Мартино, 2011 г.). стр. 29

[x] Суханов, Стр. 298-299

Ленинская революция будет перекрестной, или она будет напрасной | by MerriCatherine

Я пишу это эссе всего через несколько часов после того, как меня выгнали из исследовательской группы марксистов-ленинцев в Facebook за то, что я трансгендер. Мне сказали, что я присваиваю себе женственность.

Когда люди говорят о « материализме » и Сталине, мне всегда вспоминается, как большевики рекриминализовали гомосексуальность, потому что их « наука », « доказала, что » гомосексуальность является болезнью.Будущее не женское, если Сталин это допустил. Это не мои люди.

Гарри Уайт был британским коммунистом, который представил Сталину марксистскую защиту гомосексуализма, приводя доводы в пользу включения гомосексуализма в освободительную механику коммунистического принципа, и опубликовал свое письмо как публичный ответ на повторную уголовную ответственность за гомосексуальность. Хотя Сталин публично проигнорировал письмо, он все же обратился к Максиму Горькому, советскому писателю и основоположнику литературного метода соцреализма, разрешив Горькому опубликовать статью под названием «Пролетарский гуманизм», которая появилась в «Правде» и «Известиях» 23 мая. 1934:

«В стране, где мужественно (мужественно; также переводится как мужественно) и успешно правит пролетариат, гомосексуальность с его разлагающим действием на молодежь считается социальным преступлением, наказуемым по закону.Напротив, на «возделываемой земле» великих философов, ученых и музыкантов это практикуется свободно и безнаказанно. Уже есть саркастическая поговорка: «Уничтожьте гомосексуалистов — фашизм исчезнет».

Ленин тоже молчал о гомосексуализме. Многие утверждают, что он декриминализовал гомосексуальность, но сделал это пассивно, полностью отменив старые царские законы.

«В уголовных кодексах Российской Федерации 1922 и 1926 годов гомосексуальность не упоминался, хотя соответствующие законы оставались в силе в местах наибольшего распространения гомосексуализма — в исламских республиках Азербайджана, Туркмении и Узбекистане, а также в христианской Грузии ».

«Как справедливо отмечает Engelstein (1995), формальная декриминализация гомосексуализма не означает, что такое поведение неуязвимо для судебного преследования. Отсутствие официальных законов против анальных половых сношений или лесбиянства не остановило судебное преследование гомосексуального поведения как формы хулиганства.После того, как в 1922 году был опубликован Уголовный кодекс, в том же году было проведено как минимум два известных судебных процесса по обвинению в гомосексуализме. Выдающийся психиатр В. Бехтерев свидетельствовал, что «публичная демонстрация подобных побуждений… общественно вредна и недопустима» (Энгельштейн, 1995, с. 167). Официальная позиция советской медицины и права в 1920-е годы, отраженная в энциклопедической статье Серейского, заключалась в том, что гомосексуальность — это болезнь, которую трудно, а может быть, даже невозможно вылечить. Так, «признавая неправильность гомосексуального развития… наше общество сочетает профилактические и иные терапевтические меры со всеми необходимыми условиями для того, чтобы сделать конфликты, которыми страдают гомосексуалы, максимально безболезненными и разрешить их типичную отчужденность от общества внутри коллектива» (Серейский, М. (1930), Большая Советская Энциклопедия, том. 17)’»

Представление гомосексуализма как педофильной проблемы использовалось бесчисленным количеством людей, чтобы демонизировать простоту наличия сексуальных предпочтений по отношению к собственному полу. Это не мои люди, и я не педофил, и я никогда не буду защищать такой насильственный акт замалчивания и искажения фактов.

Когда говорят о материализме и Ленине, мне всегда вспоминаются слова Ленина Кларе Цеткин о « материализме », точные слова Ленина о том, что секс-работа является «буржуазным ремеслом», а также морально ошибочны:

«…вопрос о проститутках породит здесь много серьезных проблем.Верните их к продуктивному труду, вовлеките в общественное хозяйство. Это то, что мы должны сделать». — Ленин В.И.

«Мне сказали, что вопросы пола и брака — главные темы, которые обсуждаются на чтениях и дискуссионных вечерах товарищей-женщин. Они являются главным предметом интереса, политического обучения и образования. Я едва поверил своим ушам, когда услышал это. Первая страна пролетарской диктатуры, окруженная контрреволюционерами всего мира, сама обстановка в Германии требует возможно большей концентрации всех пролетарских, революционных сил для разгрома все растущей и все усиливающейся контрреволюции.Но товарищи работницы обсуждают половые проблемы и вопрос о формах брака в прошлом, настоящем и будущем. Они считают своим важнейшим долгом просвещать пролетарских женщин в этих вопросах. Я полагаю, что наиболее читаемой брошюрой является брошюра молодой венской подруги о сексуальных проблемах. Какая трата! Какая в нем правда, рабочие уже давно прочитали у Бебеля. Только написано не так скучно, не так тяжело, как в брошюре, а написано сильно, резко, агрессивно, против буржуазного общества.— В. И. Ленин

«Мне кажется, что эти цветущие половые теории, в основном гипотетические, а часто и совершенно произвольные гипотезы, вытекают из личной потребности оправдать личную ненормальность или гипертрофию половой жизни перед буржуазной моралью и умолить ее о терпении . Это замаскированное уважение к буржуазной морали кажется мне столь же отвратительным, как и возня в сексуальных вопросах. Каким бы диким и революционным ни было это поведение, оно все же остается вполне буржуазным. Это, главным образом, хобби интеллигенции и ближайших к ней слоев.Ей нет места в партии, в сознательном, борющемся пролетариате». Ленин В.И. Мне сразу же вспомнилось, как я пережила созависимость и жестокое обращение, как время, проведенное рядом с кем-то, кто «говорил мне «я»», превратило мое ощущение себя в пыль и заместило его под ковер. Ленин ставит очевидную необходимость истинно инклюзивного и на одном дыхании говорит, что в революции нужны все женщины, в типичной лицемерной манере пропагандиста для простодушных:

пролетарки с рассуждениями о том, как любят и любят, как женятся и выходят замуж? Конечно, в прошлом, настоящем и будущем, и у разных народов — то, что гордо именуется историческим материализмом! Теперь все мысли товарищей женщин, работниц должны быть обращены к пролетарской революции. Он создает основу для настоящего обновления в браке и сексуальных отношениях. В настоящее время более актуальны другие проблемы, чем формы брака маори или инцест в старину. Вопрос о Советах все еще стоит в повестке дня немецкого пролетариата. Версальский договор и его влияние на жизнь работницы — безработица, падение заработной платы, налоги и многое другое. Одним словом, я утверждаю, что такое политическое, социальное воспитание пролетарских женщин ложно, совершенно, совершенно ложно.Как ты мог об этом молчать. Вы должны использовать свою власть против этого. — Ленин В.И.

«Коммунистическое женское движение само должно быть массовым движением, частью общего массового движения. Не только пролетариата, но всех эксплуатируемых и угнетенных, всех жертв капитализма или всякого другого господства». — Ленин В.И.

Это не мой товарищ.

Использование «материализма», чтобы диктовать, кому разрешено спать, а кому нет, не помешает подругам трахнуть всех ваших приятелей-мужчин, если они захотят. На самом деле, мы все будем делать это только для того, чтобы разозлить вас, потому что ваш патриархат бесконечен. Ваш патриархат диктует, что означает телесная автономия для цис-, транс- и небинарных женщин.

Его снисхождение, столь же парадоксальное, отеческое и патриархальное:

«Изменившееся отношение молодежи к вопросам половой жизни, конечно, основано на «принципе» и теории. Многие из них называют свою позицию «революционной» и «коммунистической». И они искренне верят, что это так.Нас, стариков, это не впечатляет. Хотя я не что иное, как мрачный аскет, так называемая «новая половая жизнь» молодежи — а иногда и стариков — часто кажется мне чисто буржуазной, продолжением буржуазных борделей. Это не имеет ничего общего со свободой любви, как ее понимаем мы, коммунисты. Вы должны знать известную теорию о том, что в коммунистическом обществе удовлетворение сексуальных желаний, любви будет так же просто и неважно, как выпить стакан воды. Эта теория стакана воды свела нашу молодежь с ума, совсем с ума. Это оказалось смертельным для многих мальчиков и девочек. Ее приверженцы утверждают, что она марксистская. Но спасибо такому марксизму, который прямо и непосредственно относит все явления и изменения в идейной надстройке общества к его экономической основе! Дела обстоят не так просто. На это давно указал некий Фридрих Энгельс по отношению к историческому материализму».

Более того, ленинское презрение к «диким» женщинам позволило Сталину повторно ввести уголовную ответственность за гомосексуальность.Эффемимания — не шутка при патриархальном правлении. Патриархат — это всегда пережиток колониального общества. Женственность, пренебрежительное отношение к тому, что считается «женским», — это моя смерть.

«Расширение фрейдистских гипотез кажется «образованным», даже научным, но оно невежественно, коряво. Теория Фрейда — это современная мода. Я не доверяю сексуальным теориям статей, диссертаций, памфлетов и т. д., короче, той особой литературы, которая пышно процветает на грязной почве буржуазного общества. Я не доверяю тем, кто постоянно размышляет над несколькими вопросами, как индийский святой над своим пупком. Мне кажется, что эти цветущие половые теории, в основном гипотетические, а часто и совершенно произвольные гипотезы, вытекают из личной потребности оправдать личную ненормальность или гипертрофию половой жизни перед буржуазной моралью и умолить ее о терпении. Это замаскированное уважение к буржуазной морали кажется мне столь же отвратительным, как и возня в сексуальных вопросах. Каким бы диким и революционным ни было это поведение, оно все же остается вполне буржуазным.Это, главным образом, хобби интеллигенции и ближайших к ней слоев. Ей нет места в партии, в сознательном, борющемся пролетариате». — Ленин В.И.

В прошлый раз, когда я проверял, распутный брак был буржуазным испытанием.

Это интервью представляет собой классический случай газлайтинга. Однако, чтобы увидеть это, нужно хорошо изучить психологию. Очевидна постоянная переориентация Ленина с женской проблемы на вербовку солдат и членов партии. Но что может быть упущено, так это отсутствие необходимости его принуждения.Разве женщина не может придерживаться коммунистических убеждений, сохраняя при этом свою сексуальную автономию? Почему женщинам не позволено высказывать собственное мнение о том, как они используют свое тело? Разве им не должно быть позволено обсуждать свои тела и то, как им избежать буржуазной, патриархальной собственности на женские тела? По словам Ленина, это было так же контрреволюционно:

«Я сказал Ленину, что его слова меня очень воодушевили. Многие товарищи, и хорошие товарищи, решительно выступали против того, чтобы в партии были специальные органы для систематической работы с женщинами.
«Это не ново и не доказательство», — сказал Ленин. — Это не должно вас вводить в заблуждение. Почему у нас никогда не было столько женщин, сколько мужчин в партии, никогда в Советской России? Почему число работниц, организованных в профсоюзы, так мало? Факты дают пищу для размышлений. Отказ от необходимости отдельных органов для нашей работы среди женских масс — это концепция, родственная нашим принципиальным и наиболее радикальным друзьям из Коммунистической рабочей партии. По их мнению, должна быть только одна форма организации — рабочие союзы.Я знаю их. Многие революционные, но сбитые с толку умы обращаются к принципу «всякий раз, когда не хватает идей». То есть когда разум закрыт для трезвых фактов, с которыми надо считаться. Как такие блюстители «чистого принципа» согласовывают свои идеи с потребностями исторически навязанной нам революционной политики? Все подобные разговоры рушатся перед неумолимой необходимостью. Без миллионов женщин мы не можем осуществлять пролетарскую диктатуру, не можем строить на коммунистических началах.Мы должны найти к ним путь, мы должны изучить и попытаться найти этот путь». — К. Цеткин

Сталинские законы против гомофобии, возможно, были введены для борьбы с педофилами, но сделали это настолько безрассудно, что многие гомосексуалы также были привлечены к уголовной ответственности. Научные исследования не предоставляют никаких доказательств того, что геи или лесбиянки более склонны к растлению детей, чем гетеросексуалы. Сталин, возможно, никогда лично не убивал гомосексуалистов, но его собственное правление убивало.

Другими словами, организация женщин между собой для коммунистических прав женщины и ее автономии была контрреволюционной.Ни один пункт ленинских «Условий приема в Коммунистический Интернационал» не поощряет особую практику безопасности для женщин, чья опасность компрометируется не только легко заметным физическим вредом, но и опасностью индоктринированного патриархального мышления, которое по своей сути подчиняет их как угнетенных. -угнетатель.

Это не моя революция.

Революция будет антирасистской, антиксенофобской и, следовательно, постколониальной.

Революция против сексизма, против женственности и транс-инклюзивности, иначе рано или поздно она найдет меня мертвым в своих кровавых копытах.

Революция, грязное начало пути к коммунизму, будет поддерживать пыльные следы действительно автономных женщин, вырвавшихся из-под власти Отца, марширующих в такт своим умениям и сексуальным желаниям.

Революция будет интерсекциональной, иначе это будет чушь собачья.

Пока мы не сможем переопределить ленинский марксизм в интерсекциональное движение, на самом эгоистичном уровне моего существования, ради своей жизни и жизни других в ЛГБТК+-сообществе, я отказываюсь продавать его слова.Пока мы не сможем переосмыслить существование Ленина как одного из многих теоретиков, а не как какого-то прославленного ученого, как это изображают сегодня ученых, мы не сможем двигаться вперед как ленинцы, а для некоторых из нас — только марксисты.

Для получения дополнительной информации о советской гомофобии, пожалуйста, посетите Gay.Ru, a некоммерческая Московская группа геев, лесбиянок и трансгендеров существует с 1996 года.
http://archive.is/qVqMB

Мои университеты Максима Горького

Мои университеты Максима Горького

«Мои университеты» Максима Горького — центральный том его автобиографических произведений, повествующий о периоде его жизни, когда он жил среди изгоев общества. Его университеты — это эти изгои, бродяги и революционеры, которые научили его жизни и настоящим чувствам настоящих людей. Это была эпоха развития анархии как политического движения в русском обществе, и это оказало влияние на молодого Горького и разожгло его революционные страсти в дальнейшей жизни.

В период непосредственно перед тем, что освещал Горький в «Моих университетах», в шестидесятых и семидесятых годах, среди крестьянства и других представителей низших классов росло молчаливое негодование, но крестьяне все еще искали возмещения у царя:

Они смотрели назад во времена, когда еще не было помещиков на земле, когда леса и пастбища были бесплатными для всех, а пашня принадлежала тому, кто ее обрабатывал.Революционеры, которых теперь стало предостаточно, делали все, чтобы стимулировать эти воспоминания (Lawrence 192).

Такое отношение видно из того, что Никифорыч говорит Горькому: «Царь народу Бог!» (Горького 85). Революционные группы не имели такого отношения и боролись против царя. В 1881 году террористы совершили свой величайший переворот, убив бомбой «царя-освободителя» (Лоуренс 198).

В ту эпоху многие сироты были оставлены голодать или попрошайничать, а население во многих районах росло до такой степени, что ртов было больше, чем еды.В то время правительство препятствовало эмиграции внутри России, хотя это облегчило бы проблему и переместило людей из неплодородных районов в более плодородные (Лоуренс 202–203). Революционный пыл нарастал, и в 1880-х годах появились русские марксисты, хотя прошло некоторое время, прежде чем они стали широко организованными или эффективными (Lawrence 204).

Крестьянство, которое так романтизировали революционные группы ти…

Подробнее о книге Максима Горького «Мои университеты»…

Загрузка…

АПА МДА Чикаго

Максим Горький Мои университеты. (1969, 31 декабря). На LotsofEssays.com. Получено 04:29, 14 марта 2022 г. , с https://www.lotsofessays.com/viewpaper/1689896.html.

Много эссе. «Мои университеты» Максима Горького.LotsofEssays.com. LotsofEssays.com, (31 декабря 1969 г.). Интернет. 14 марта 2022 г.

Множество эссе, «Мои университеты Максима Горького», LotsofEssays.com, https://www.lotsofessays.com/viewpaper/1689896.html (по состоянию на 14 марта 2022 г.)

Характеристика женщины в романе Максима Горького «Мать». Марксистско-феминистская перспектива

Содержимое

Аннотация

Введение

Обзор литературы

Дебаты и обсуждения

Заключение

Ссылки

Аннотация

Максим Горький — один из великих портретистов по типизации женщин как в русской, так и в мировой литературе.Он представляет панорамную галерею женских персонажей, таких как Ниловна, Софья, Наташа, Саша и Людмила в своем вызывающем споры романе «Мать». Эти женские персонажи принадлежат к разным сословиям русской общественной формации, но обладают универсальностью в своих личностях, которых мы часто встречаем каждый день и повсюду в нашей повседневной жизни. Горький наделяет их классовым сознанием, которое позволяет им вовлекаться в революционное пролетарское движение, считая социализм единственным путем раскрепощения и освобождения женщин, а также классового освобождения.Эта статья, как правило, сосредоточена на переоценке и исследовании реалистического изображения Максимом Горьким этих женщин, чтобы определить их революционные роли в структуре его романа, а также в российской коммунистической политике и общественном становлении с марксистско-феминистской точки зрения в новом свете. и инновационный путь. Как развиваются эти женские фигуры из своей буржуазной и мелкобуржуазной классовой среды до уровня радикальных марксистских активисток и активистов. Как они освобождаются от своих запуганных, жалких и угнетенных условий жизни, в которые они были порабощены, замучены и избиты людьми.

Ключевые слова: Политическая радикализация, Угнетение и подчинение женщин, Мужское насилие, Капитализм и социализм

Введение

Алексей Пешков Максим Горький родился в Нижнем Новгороде 16 марта 1868 года. Его отец был подмастерьем-обойщиком. Он умер от холеры, и Горький осиротел в возрасте пяти лет. Бабушка воспитывала его в убогой и бедной среде. Через несколько лет от туберкулёза умерла и его мать. Его дед заставил Горького бросить школу и пойти работать.Он прошел различные ученичества в сапожном деле и иконописи. После этого он работал мелким воришкой и тряпичником. Однако он ушел из дома, скитаясь по Российской империи, меняя работу на жизнь, пока не стал журналистом на Кавказе в 1892 году. писатели-гиганты, такие как Антон Чехов, Тургенев, Лев Толстой и Федор Достоевский. В 1899 году он вступил в литературный кружок «Среда» группы писателей-реалистов, которые обсуждали в нем свою текущую работу.Вскоре он стал ведущим литератором в кружке. В 1903 редактировал сборники «Знание», где публиковал произведения членов кружка. Популярность его художественных достижений и свершений перешагнула национальные границы в последующие годы.

Горький был глубоко вовлечен в марксистскую политику, поддерживая большевиков, чтобы обеспечить им редакционное руководство в их партийном органе «Искра». После большевистской революции он способствовал спасению русского наследия искусства и культуры от беспричинного разорения, вдохновлял и руководил многими молодыми писателями.Он помогал советскому правительству наладить проекты издания произведений писателей, заботясь об их экономических нуждах, он основал множество «домов», которые обеспечивали их продовольственным пайком и кровом. Покинув Советский Союз в 1921 году, он занимался журналистикой за границей. В последние годы жизни русский народ и писатели почитали его как старейшину советского искусства и литературы. Он видел, как его родной город Нижний Новгород переименовали в его честь. Многие театры, школы, учреждения, университеты и главная улица Москвы были переименованы в его честь в бывшем Советском Союзе.Горький умер от пневмонии в Москве 18 июня 1936 года. Похоронен на Красной площади со всеми советскими почестями. Некоторые литературоведы и критики сомневались, что Горького убили его врачи, действовавшие от имени Иосифа Сталина. Как пишет Мартин Сеймур-Смит, «…он умер при загадочных обстоятельствах — вероятно, был отравлен по приказу Сталина» (Сеймур-Смит, М., 1975, с. 188). Фактически, Генрих Ягода, шеф тайной полиции, признался на собственном суде в 1938 году, что он заказал убийство Горького.Однако никаких подобных подтверждений в литературных архивах КГБ в 1990-е годы обнаружено не было.

Горький работал писателем, журналистом, издателем, редактором и политическим деятелем на протяжении всей своей жизни, в каждом жанре, романах, рассказах, пьесах, эссе, мемуарах и автобиографиях. Его известные романы — «Фома Гордеев» (1899), «Декаданс» или «Артамоновское дело» (1927). Последний его роман «Жизнь Клима Самгина» (1930-1938) остался незавершенным. Его известные пьесы: «Надин» (1902), «Васса Железнова» (1945), «Егор Булычев и другие» 1937, «Дети солнца» (1906), «Варвары» (1906), «Враги» (1945). ), «Странные люди» (1945) и «Старик» (1924).Из рассказов Максима Горького наиболее известны «Челкаш» (1895), «Мальва» (1897) и «Сказки об Италии» (1958?). Он написал автобиографические трилогии «Мое детство» (1915), «В мире» (1917) и «Мои университеты» (1923). Его воспоминания друзей-литераторов, его письма и другие документы являются бесценным достоянием литературной истории России. Его высоко оцененные критиками шедевры — это воспоминания о его друзьях-литераторах, таких как Антон Чехов, Лев Толстой, Короленко, Каронин, Коцубинский и Леонид Андреев.Кроме того, он написал множество эссе, статей и рецензий на разные литературные, социальные и политические темы.

Обзор литературы

Горький — один из зачинателей и пионеров социалистической пролетарской литературы. Он хотел изобразить горечь социально-экономических, культурных и политических условий своего времени. Обладая революционным задором, он писал во благо пролетариев и безземельных крестьян. Он установил новый социальный реализм, наиболее подходящий для его революционной миссии.Его шедевр «Мать» — поворотный пункт в литературной истории России. Это один из самых важных романов двадцатого века, написанный в (1907 г. ) в Америке, в исторический канун первой русской крестьянско-буржуазной революции 1905 г. Он изображает формирующийся сознательный революционный пролетариат в России. Он пользовался огромной популярностью и успехом и считался образцом для социалистической пролетарской фантастики до и после большевистской революции 1917 года.Русская критика приветствовала Горького как подлинного пролетарского писателя, а его роман «Мать» — как образец социалистической пролетарской литературы. Владимир Ленин отмечает, что «это книга чрезвычайной важности; многие рабочие, примкнувшие к революционному движению импульсивно, не понимая толком почему, начнут понимать после прочтения «Матери» (Горький, М., 1960, т. 29, с. 7-8). Михаил Бахтин отмечает, что «после 1905 года Горький знает, что Россия тоже стоит на пути к революции» (Бахтин, М., 1981, с. 23). Франсин Дю Плесси Грей считает роман «литературной моделью социалистического реалистического изображения женщин» (Грей, Ф. Д. П., 1989, стр. 711). Евгения Книпович написала эссе «Социалистический гуманизм Максима Горького» (1937), в котором говорила о женских характерах Горького, изображенных в его художественной литературе, что «Так же и в жизни женщин Горький обнажает их мучения. Их бьют не за одну только жестокость, а за то, что на них мужчины мстят за свои страдания — за тоску и унижение своей униженной и угнетенной жизни.Такова судьба Ниловны (Мать), Орловой (Семья Орловых), матери Никона (Лето) и т. д.». (Книпович Е., 2007, с. 20).

Кроме того, Кристина Марта Гнатов написала диссертацию под названием «Женщины в художественной прозе Горького 1892–1911» (1967), в которой она рассказала о женских персонажах Горького, изображенных в его романах и рассказах, написанных с 1992 по 1911 год. Вирджиния Беннетт написала эссе. под названием «Мать Максима Горького: учебник для повышения сознания» (1987), в котором основное внимание уделяется текстуальному анализу романа.Она констатирует, что хотя структура романа педагогически рассчитана, начиная с деления его на две части (до радикализации и после), каждая из которых содержит по 29 глав. Оно «предназначалось для чтения по нескольку страниц за раз и… предназначалось для сериализации в газетах или для распространения в виде листовок, чтобы быть легко усвоенным неподготовленным читателем за относительно короткий промежуток времени» (Bennett, V. , 1987). , стр. 86-87). Сара Элизабет Пикл написала докторскую диссертацию под названием «Форма обучения — это обучение формам: модели социалистического эстетического воспитания у Горького, Хакса и Мюллера» (2014), в которой она провела сравнительное исследование «Матери» Максима Горького. (1907), «Поэтише» Питера Хакса (1966) и «Маузер» Хайнера Мюллера (1970).Д-р Нилам Бхардвадж написала исследовательскую работу под названием «Мать Максима Горького через призму марксистско-феминизма» (2016), в которой она обсудила роман из классического марксистско-феминизма, сосредоточив внимание на марксистской парадигме, представленной в эпохальной книге Фредрика Энгельса « Происхождение семьи, частной собственности и государства». Она не упомянула современные и постмодернистские теории марксистских феминисток, а также марксистскую принадлежность к феминизму второй и третьей волн, чтобы усилить свои аргументы в своей статье.Доктор Мохаммед Хумед Мохаммед Булгайт написал исследовательскую статью под названием «Женщина как архетипическая фигура вызова и стойкости в романе Максима Горького «Мать: критическая оценка» (2014), в которой он сосредоточился на характерах женщин, изображенных в романе.

Многое написано о романе Горького «Мать» в виде книг, диссертаций и статей с различных теоретических и аналитических позиций, с акцентом на Павле, главном герое романа, социализме и сознательном революционном пролетарском классовом движении России. .Ни один исследователь не концентрируется на революционной роли женщин, воплощенных в женских образах романа с марксистско-феминистской точки зрения, и вышеупомянутые исследования по этому вопросу кажутся скудными. Таким образом, текущее исследование является попыткой восполнить пробел в исследованиях, и мы надеемся, что оно будет мотивировать ученых-исследователей по этому вопросу. Это качественное исследование, основанное на анализе текстов и характеров женщин, изображенных в исследуемом романе, на основе марксистской феминистской герменевтики.Марксистский феминизм — это теория власти и ее неравного распределения. Для марксистов-феминисток всякая социальная формация основана на классовых конфликтах интересов между буржуазией и пролетариатом, а также на гендерной дискриминации мужчин и женщин. Они хотят установить и защитить равные социально-экономические и политические права женщин. Они также считают, что конфликты и различия между мужчиной и женщиной имеют не социологический, а естественно биологический характер. Цель марксистских феминисток — преодолеть женское подчинение, порабощение, эксплуатацию, гендерную дискриминацию и патриархат, заменив капитализм социализмом.

Дебаты и обсуждение

Максим Горький был совершенным революционным автором и строителем новой советской культуры, соединившим две эпохи русской литературы. Его трубят как одного из величайших пролетарских писателей-фантастов мира. Он изображает революционное пролетарское движение против буржуазной социальной формации, потому что он травмирован, потрясен и разочарован невежеством, нищетой, страданиями пролетариев и крестьян, а также бедственным положением женщин.Он хочет установить социализм в царской русской общественной формации. Его роман «Мать» получил высокую оценку и до сих пор читается, сосредоточив внимание на рабочих демонстрациях накануне Первомая 1902 года в Сормово, промышленной зоне недалеко от родного города Горького Нижнего Новгорода (Freeborn, R. , 1982). . Роман представляет собой реалистически мрачное изображение безрадостных условий жизни и труда фабричной слободы, в которой повседневная жизнь рабочего класса была наполнена лишениями, непосильным трудом, нищетой и крепким пьянством.Пролетарии праздновали Первомай в форме массового антикапиталистического протеста. Царские власти беспощадно подавили и разогнали их демонстрацию. Шесть ее лидеров были отправлены в ссылку на казнь в Сибирь по суду. После смерти отца на фабрике начал трудиться Павел Власов, рабочий-подросток, живший с матерью Пелагеей Ниловной. Он познакомился со своими товарищами-пролетариями, которые познакомили его с политической литературой. Он начал увлекаться радикальной литературой, запрещенной при царском режиме.

Максим Горький с революционным задором и задором изображал женские образы, проецируя через них свои социалистические мысли и мечты. В реалистической манере прорисована фигура Ниловны, овдовевшей матери предводителя фабричных рабочих, прототипа героини «Матери». Роман построен главным образом вокруг всестороннего развития личности Ниловны. Ее мысли и чувства занимают центральное место в сюжете романа. Она была воплощением неграмотной крестьянки Анны Заломовой, которую автор знал лично.Молодой рабочий, Павел Заломов начал думать самостоятельно и включился в социалистическое революционное движение. Его мать, Анна, добровольно вызвавшаяся распространять политические брошюры, помогала ей в его революционной деятельности. Ниловна — вымышленный персонаж Анны, чье развитие личности началось от домашней рутины, безвестности и бедности к выходу в классовое сознание во взаимодействии революционной борьбы пролетариев, с которыми она завязала товарищеские отношения.Ее отношение и реакция на события и людей в ее жизни показывают ясную и яркую картину ее становления как женщины-революционерки.

На самом деле Ниловна вначале робкий, теневой и неопределенный персонаж. Ее личность подавляется в пользу мужа-алкоголика-хвастуна Михаила Власова, который жестоко ее избивает. После смерти мужа она принимает резкость сына так же, как принимала жестокость и жестокость мужа. Павел взял своего пьяного хама-отца и на работу, и на отдых после смерти отца.Однако чувств к мужу она не испытывает. Она любит своего сына и думает о его улучшении. Первоначальное представление о личности Ниловны дает образ Павла ее личности, основанный на воспоминаниях о его несчастном детстве, как кроткой и пассивной женщины. Как он вспоминает, «…он почти не знал о существовании матери при жизни отца, до того она была молчалива, так боялась быть побитой» (Горький, М., 1971, с. 23). Ниловна также вспоминает свою прошлую жизнь так: «Когда я думаю о своей жизни — о милосердный Иисусе! Для чего я когда-либо жил? Тяжелая работа, избиение; никогда никого не видел, кроме мужа, никогда не знал ничего, кроме страха! …..Все мои мысли и все мои заботы были об одном — накормить эту мою скотину едой, сделать ему удовольствие, не заставляя его ждать, чтобы он не сердился и не бил меня — чтобы он пожалел меня. только на один раз! Но я не помню, чтобы он когда-либо делал. Он бил меня так, как будто бьет не жену, а всех, на кого затаил обиду. Двадцать лет я так жил». (Горький, М., 1971, с. 115-116). Далее Ниловна заявила, что «однажды поздно ночью ее муж вернулся домой мертвецки пьяным.Схватив ее за руку, он стащил ее с кровати на пол и пинком втолкнул внутрь. Иди отсюда, сука! Ты мне надоел! Он кричал» (Горький, М., 1971, с. 236). Она говорила Николаю и Софье, что «развернула ленту серых дней, составлявших ее прежнюю жизнь; рассказывая о побоях, полученных от мужа, дивясь их несущественной причине и своей неспособности предотвратить их» (Горький, М., 1971, с. 239). Таково положение женщин в российской общественной формации, в которой подчинение и подчинение женщин были глубоко укоренены в их неоплачиваемой домашней работе, включая приготовление пищи, уборку, рождение детей, уход за престарелыми и больными.Эти жалкие условия жизни женщин мало чем отличаются от тех, что преобладают в других частях мира. Как отмечает Кристин Дельфи, «все современные «развитые» общества… зависят от неоплачиваемого труда женщин по дому и воспитанию детей» (Delphy, C., 1984, стр. 60).

[…]

Максим Горький. В.И. Ленин

Биографию Максима Горького см. ниже

Посмотреть фотографии и другую информацию о Ленине и Максиме Горьком можно по ссылке в музей Ленина

Владимир Ленин умер.
Даже в стане его врагов есть такие, кто честно признается: в Ленина мир потерял личность, «которая гениальнее воплощала поразительно, чем любой другой великий человек своего времени».
…То, что я написал о нем вскоре после его смерти, было написано в состояние депрессии, поспешно и плохо. Были некоторые вещи, которые были бы тактичны. не позвольте мне упомянуть; и я надеюсь, что это будет полностью понято. Этот человек был дальновидным и мудрым, и «в великой мудрости есть и великая печаль».
Он видел далеко вперед, и когда думал и говорил о людях в 1919-1921 гг. он часто точно предсказывал, какими они будут через несколько лет. В его пророчества не всегда хотелось верить, ибо они не были нечасто обескураживающими, но, увы, многие из них соответствовали его скептическому характеристики. Мои воспоминания о нем, кроме плохого написано, не хватало последовательности и имел некоторые прискорбные пробелы.мне следует иметь началось с Лондонского конгресса, с тех дней, когда Владимир Ильич предстал передо мной, ясно озаренный сомнением и недоверием. одних и явная враждебность и даже ненависть других.


Отсылка к Пятой (Лондон) съезд РСДРП (1907), на котором Максим Горький принял участие в качестве делегата с правом голоса, но без права голоса.


До сих пор вижу голые стены до смешного обшарпанной деревянной церкви в пригороде Лондона стрельчатые окна маленького узкого зала намного как класс бедной школы. Это было только снаружи, здание напоминало церковь. Внутри было полное отсутствие религиозные атрибуты и даже низкий амвон стояли не в глубине зал, но прямо между двумя дверями.
Я никогда не встречался с Лениным до того года и даже не читал ему столько, сколько я должен был сделать. Меня, однако, сильно тянуло к нему, судя по тому, что я читал о его сочинениях, и особенно от восторженных рассказы людей, которые были с ним лично знакомы.Когда мы были представился, он крепко сжал мою руку, исследовал меня своим проницательным взглядом, и сказал шутливым тоном старого друга:
— Я рад, что вы пришли. Любите драться, не так ли? быть здесь большим ломом.»


В Максиме Горьком ошибка счет здесь, на который он впоследствии указал сам. См. биографическая заметка Максима Горького о его первой встрече с Лениным.



Я представлял его другим. Я что-то упустил в нем. У него было это артикуляция с невнятным звуком «р» и манера засовывать большие пальцы в проймы его жилета, что придавало ему дерзкий вид. Он был слишком зауряден, в нем не было ничего «лидерского». Я писатель, и моя работа заключается в том, чтобы обращать внимание на детали. Это стало привычка, иногда раздражающая.
Когда меня представили Г. В. Плеханову, он стоял глядя на меня сурово, сложа руки, с несколько скучающим выражением уставшего учителя, смотрящего на еще одного нового ученика. И он сказал Самая условная вещь: «Я поклонник твоего таланта». Отдельно из этого он не сказал ничего, за что могла бы уцепиться моя память. На протяжении всего Конгресса ни у него, ни у меня не было ни малейшего желания иметь «по душам» чат.


Плеханов Георгий Валентинович (1856-1918)-русский революционер; в 1883 году организовал в Женеве первый русский марксистский группа «Освобождение труда». В 1900 г. редактор «Искры». автор многих важных работ по марксистской теории. Примкнул к меньшевикам. после 1903 г.


Итак, лысый, невнятно говорящий, сильный, коренастый мужчина, который постоянно тер Сократовская бровь одной рукой и покачивание моей руки другой начали заговорить тотчас же, с добрым огоньком в его удивительно зорких глазах, о недостатков моей книги «Мать», которую он, как оказалось, читал в рукопись заимствована у И.П. Ладыжников. Я сказал ему, что был в торопился писать книгу, но прежде чем я успел объяснить почему, Ленин кивнул и сам объяснил причину: хорошо, что я поторопился, потому что это была очень нужная книга. Многие рабочие присоединились к революционной двигаться импульсивно, спонтанно, и теперь находил чтение Матери очень полезно.
«Очень своевременная книга!» Это была вся похвала, которую он мне дал, но это было чрезвычайно ценно для меня. После этого он по-деловому спросил тон, была ли Мать переведена на какие-либо иностранные языки и какой ущерб нанесли ему российские и американские цензоры. Когда я сказал ему, что автор должен предстать перед судом, он нахмурился, затем бросил запрокинул голову, закрыл глаза и разразился потрясающим смехом…
Владимир Ильич поспешно поднялся на трибуну. Его невнятное «р» заставило его казался плохим оратором, но через минуту я был полностью поглощен как и все остальные.Я никогда не знал, что можно говорить о самых запутанных политические вопросы так просто. Этот оратор не был изобретателем красивых фраз, каждое слово он представлял на ладони, как бы раскрывая его точное значение с удивительной легкостью. Необыкновенное впечатление он создал очень трудно описать.
Протянув и слегка приподняв руку, он, казалось, взвешивал каждую слово, просеивая фразы своих противников, и выдвигая весомые аргументы, доказывающие, что это право и обязанность рабочего класса идти своей дорогой, а не в тылу и даже в ряду либеральных буржуазия. Все это было в высшей степени необыкновенно, и такое впечатление, что он действительно говорил по велению истории, а не только от себя. Сжатость, откровенность и сила его речи, все о он, когда он стоял на трибуне, был произведением искусства. классического искусства. Там было ничего лишнего, никаких прикрас, а если бы и были, то могли бы не было замечено, потому что его фигуры речи были столь же естественны и необходимы как пара глаз к лицу или пять пальцев к руке.
Он говорил меньше, чем те, кто был до него, но впечатление было гораздо сильнее. Это чувствовал не один я, ибо позади меня слышался восхищенный шепот:
«Это было аккуратно сказано!»
Так оно и было, ибо каждый его аргумент развивался естественным образом, собственной внутренней силы.
Меньшевики4 не постеснялись показать, что нашли речь Ленина неприятен, а его личность тем более. Чем убедительнее он доказывал потребность партии подняться на высоты революционной теории, чтобы подвергать практике тщательному испытанию, тем более злобно они прерывали его речь:
«На этом съезде не место философствовать!»
«Не пытайся нас учить! Мы же не школьники!»
Худшим из этих крикунов был крупный бородатый парень с лицом лавочник. Подпрыгивая со своего места, он кричал, заикаясь:
«Конс-с-спираторы… конс-с-спириты я-ваша г-игра! Б-бланкисты!»
Роза Люксембург одобрительно кивнула на слова Ленина, и в один из заседаниях она отчитывала меньшевиков:
«Вы не стоите на марксистских позициях, вы сидите на них, даже полежать на них.»


Меньшевики — оппортунистическое меньшинство РСДРП, образованная на II съезде партии в 1903 г. в Лондоне; в отличие от большевиков, меньшевики отрицали принцип партийности. дисциплинированность и обязательное участие в работе партийных организаций; в 1912 году они были исключены из РСДРП и были замаскированными социал-шовинистами с 1914 г.; стали открытыми контрреволюционерами после Октябрьского Революция.


Горячий гневный порыв раздражения, иронии и ненависти пронесся по залу. Сотни глаз были устремлены на Владимира Ильича Ленина, видя его в разных огни. Враждебные вылазки, казалось, его не смущали, он говорил горячо, но он не был взволнован. Чего стоило ему это внешнее хладнокровие? узнать через несколько дней. Было и странно, и больно видеть, что это враждебность была вызвана той самоочевидной истиной, что только от высоты теории, чтобы партия могла ясно видеть причины своего различия.У меня росло впечатление, что каждый день Конгресса давал Владимиру Ильичу все больше и больше сил, вселяя бодрость и уверенность; с каждым днем ​​его речи крепли, и весь большевистский часть съезда свидетельствовала о более решительном настроении. я был почти так же тронута великолепной резкой речью Розы Люксембург против меньшевики.
Все свободное время Ленин проводил среди рабочих, расспрашивая их о мельчайшие подробности их существования.
— А женщины? Домашняя работа не слишком утомительна? пора учиться или читать?»
В Гайд-парке несколько рабочих, никогда не видевших Ленина до съезда. обменялись впечатлениями. Характерно, что один из них заметил:
— Не знаю… Может быть, у рабочих здесь, в Европе, есть кто-нибудь? такой же умный, как он — Бебель или кто-то в этом роде. Но я не верю туда это еще один, кого я хотел бы, как этот, с первого взгляда!»
К чему еще добавил, улыбаясь:
«Он один из нас!»
«Так и Плеханов!» кто-то возразил.
«Плеханов — учитель, начальник, а Ленин — товарищ и вождь!» — последовала остроумная реплика.
— Плехановский сюртук немного смущает, — заметил молодой чувак хитро.
Однажды по дороге в ресторан к Владимиру Ильичу подошел рабочий. меньшевик, который хотел его о чем-то спросить. Ленин замедлил шаг, отставая от остальной группы, и через некоторое время добрался до ресторана. пять минут спустя.
«Странно, что такой наивный парень оказался на вечеринке. конгрессе! — сказал он, нахмурившись. — Он хотел знать настоящую Причина наших разногласий. — Ну, — сказал я, — ваши товарищи хотят сесть в парламенте, тогда как мы считаем, что рабочий класс должен готовиться к битве». Думаю, он меня понял…»
Мы были небольшой компанией и обедали, как всегда, в одном и том же дешевом ресторанчике. Владимир Ильич, я заметил, ел мало: два-три яйца с кусочком бекона и кружка густого темного пива.Он явно не беспокоился о себя, хотя забота его о рабочих была поразительна. М. Ф. Андреева отвечала за их кормление, и он все время спрашивал ее:
«Думаешь, наши товарищи наелись? Никто не голодает? Хм… Может быть, тебе лучше сделать еще бутербродов?»
Навещая меня в гостинице, он с беспокойством начал ощупывать мою постель.
«Что делаешь?»
«Убедиться, что простыни не влажные.Вы должны заботиться о Ваше здоровье.»
Осенью 1918 года я спросил Дмитрия Павлова, сормовского рабочего, что в по его мнению, было выдающейся чертой Ленина.
— Простота! Он прост, как правда, — ответил он, нерешительность, как бы констатируя давно установленный факт.
Подчиненные человека обычно являются его самыми суровыми критиками, но шофер Ленина Гил, человек, повидавший в свое время многое, имел следующие сказать:
«Ленин — он особенный.Нет никого похожего на него. Однажды я ехал в плотном потоке на Мясницкой, мы еле двигались, и я продолжал трубить в свой рог, боясь, что кто-нибудь ударит нас. мне было ужасно нервный. Он открыл заднюю дверь, встал рядом со мной на подножку рискуя быть сбитым с толку, и говорил со мной успокаивающе: «Вот, Гил, пожалуйста, не волнуйся, — сказал он. «Просто продолжай, как все!» Я старый водитель и знаю, что никто другой не сделал бы такого.»
Было бы трудно описать естественность и гибкость с в котором все ленинские впечатления сходились в едином потоке мысли.
Как стрелка компаса, его мысль всегда указывала на класс интересы трудящихся. Однажды вечером в Лондоне, когда у нас ничего не было специально для этого группа из нас пошла посмотреть шоу в маленьком, демократичном театр. Владимир Ильич от души посмеялся над клоунами и комическим номера, равнодушно смотрел на большинство остальных и зорко следил за сцена, где пара лесорубов из Британской Колумбии срубила дерево.На сцене был лесопильный завод, и эти два крепких парня за минуту прорубил ствол дерева толщиной более ярда.
«Это только для публики, конечно. В реальной жизни они не могут работать так быстро, — заметил Владимир Ильич. — Впрочем, видно, что там тоже используют топоры, превращая много хорошего дерева в бесполезное чипсы. Вот вам культурные британцы!»
Он говорил об анархии производства при капиталистической системе, об огромном проценте растраченного сырья, и заключил с выражение сожаления, что никто еще не догадался написать книгу об этом. Идея была мне не совсем ясна, но прежде чем я успел спросить какие-либо вопросы по поводу «эксцентричности», как особый вид театрального искусства.
«Это сатирическое или скептическое отношение к общепринятому, стремление вывернуть наизнанку, немного скрутить и раскрыть то, что нелогично в обычном. Это сложно и интересно.»
Обсуждение утопического романа с А. А. Богдановым-Малиновским на Капри два лет спустя он заметил:
«Надо бы написать для рабочих роман о том, как капиталист хищники разорили Землю, растратив всю ее нефть, железо, древесину, и уголь.Это была бы очень полезная книга, синьор махист!»
Прощаясь с нами в Лондоне, он заверил меня, что приедет на Капри. на праздники.


Махисты-последователи австрийской буржуазный философ Эрнст Мах (1838-1916), основоположник субъективистско-идеалистического философская школа «чистого опыта». Махисты отрицал объективную реальность материального мира.В их доктрине идеализм принял особенно утонченную и видоизмененную форму.
В своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин полностью разоблачил Махизм как реакционная философия.


Но прежде чем он приехал на Капри, я видел его в Париже, в двухкомнатной студенческой плоский; это была студенческая квартира только по размеру, впрочем, и не в идеальном порядок, в котором она хранилась.Надежда Константиновна приготовила чай для нас и вышел, оставив нас двоих поговорить. Издательство «Знание» Дом тогда сворачивался, и я пришел поговорить с Владимиром Ильичем о организовать новое издательство, которое могло бы объединить всех наших писателей. я предложили Владимиру Ильичу, В. В. Воровскому и еще кому-нибудь быть редакторов за границей, а В. А. Десницкий-Строев представляет их в России.
Я считал необходимым написать серию книг по истории западной и русской литературы, а также по истории культуры, которая предоставит рабочим богатый фактический материал для их самообразование и пропаганда.
Владимир Ильич отменил этот план, однако, ввиду цензуры. и трудность организации людей; большинство из них занимались практической партийной работе, и писать было некогда. Его главная и наиболее убедительная Аргументом было то, что сейчас не время для громоздких книг: потребитель громоздких книгами была интеллигенция, явно отходившая от социализма и переходя к либерализму, и мы не могли сдвинуть его с избранного дорожка.Нам нужны были газета, брошюры. Хорошо бы возобновить издание серии «Знание», но в России это было невозможно из-за цензуры, а тут из соображений транспортировки. Нам пришлось раздать людям сотни тысяч листовок, но таких количество не может быть ввезено в страну нелегально.


Ссылка на «Дешевую библиотеку» издательства «Знание», которым фактически руководил Горький. с 1902 года.В библиотеке были работы Маркса, Энгельса, Бебеля и Лафарг.


Так что пришлось отложить организацию издательства до лучшие времена.
Ленин с поразительной живостью и ясностью начал говорить о Думу кадетов, уклонявшихся от принимают за октябристов, отмечая, что «единственный путь перед ними вел вправо».Затем он привел ряд аргументов, показывающих что война была близко, и «наверное не одна война, а целый ряд войн». Этот прогноз вскоре подтвердился на Балканах.


Конституционные демократы ( кадеты) — партия либерально-монархической буржуазии, Создание конституционной монархии в России.
Октябристы — контрреволюционная партия крупного промышленного буржуазии и помещиков, всецело поддерживали политику царского правительства.


Он встал, приняв обычную позу, засунув большие пальцы в проймы рук жилета и стал медленно ходить по маленькой комнате, глаза его блестели через суженные веки.
«Война грядет. Это неизбежно. Капиталистический мир достиг состояние гнилостного брожения, и люди уже поражены ядом шовинизма и национализма. Думаю, мы еще станем свидетелями общеевропейского война.Пролетариат? Вряд ли пролетариат найдет в себе силы для предотвращения кровавой бани. Как это можно сделать? Всеобщей забастовкой на протяжении Европа? Рабочие недостаточно организованы для этого, недостаточно сознательны. достаточно. Такая забастовка была бы началом гражданской войны, и мы, будучи реалистичные политики, не могут рассчитывать на такое».
Остановившись в шагах, он угрюмо добавил: «Пролетариат пострадает ужасно, конечно, такова, увы, судьба его до поры до времени.Но это враги будут ослаблять друг друга; это тоже неизбежно.»
Он подошел ко мне. «Только подумай об этом!» сказал он с видом удивление, тихо, но сильно. «Подумай, что гонят сытые жаждущие убивать друг друга? Можете ли вы думать о преступлении больше идиотский, более отвратительный? Рабочие заплатят за это страшную цену, но в конце концов победит; такова воля истории».
Хотя он часто говорил об истории, я никогда не слышал, чтобы он говорил что-либо, указывающее на что он преклонялся перед его волей и силой, как перед фетишем.
Явно взволнованный, он сел за стол, вытер лоб, взял глоток холодного чая и вдруг спросил:
«Почему в Америке подняли о тебе всю эту шумиху? Я читал об этом в газетах, а что было на самом деле?»
Я кратко рассказал ему о своем приключении.
Я никогда не встречал никого, кто мог бы смеяться так заразительно, как Владимир Ильич. Было действительно странно видеть, что этот суровый реалист, так ясно видевший и чувствовал неизбежность больших социальных трагедий, человек, несгибаемый и непримиримый в своей ненависти к капиталистическому миру, мог смеяться с такое детское ликование, что слезы выступили у него на глазах.Какой сильный, здоровый и здоровый духом мужчина должен был так смеяться!
«Ты юморист, не так ли!» — выдохнул он сквозь смех. «Это то, чего я никогда не ожидал. Это ужасно смешно…» .
Вытерев глаза, он мягко улыбнулся и серьезно заметил:
«Хорошо, что ты видишь смешную сторону своих неудач. Юмор — прекрасное, здоровое качество. Я очень ценю юмор, хотя у меня нет к этому таланта.Юмора наверное столько же жизнь как печаль, не меньше, я уверен.» Я должен был снова зайти к нему два дней спустя, но погода изменилась в худшую сторону и у меня появилось кровохарканье нападение, которое вынудило меня покинуть город на следующий день.
После Парижа мы снова встретились на Капри. Там у меня осталось странное впечатление что Ленин был там дважды и в резко разных кадрах ума.
Владимир Ильич, которого я спустился встречать на пристань, тотчас сказал мне самым решительным тоном:
— Я знаю, Алексей Максимович, что вы надеетесь примирение с махистами, хотя мое письмо предупреждало вас, что это невозможно.Так что, пожалуйста, не пытайтесь!»
По пути к себе и после того, как мы прибыли туда, я пытался объяснить что он не совсем прав, что я не намерен мириться философские разногласия, которых я, кстати, не понял ни слишком хорошо. Кроме того, я с подозрением относился ко всей философии от моей юности, так как это противоречило моему «субъективному» опыту: мир как раз «приходил в форму», насколько я мог судить, а философия сковывала его своими неумелыми и несвоевременными вопросами: «Куда ты идешь? Зачем? Зачем? И зачем?» Некоторые философы действительно коротко скомандовал: «Стой!»
Кроме того, я уже осознавал, что философия, как и женщина, может быть очень некрасивой, даже некрасивой, но так хитро и убедительно наряженной чтобы она могла сойти за красавицу. Это рассмешило Владимира Ильича.
«Это юмор», — сказал он. «Но мир только приближается в форме» — это хорошо! Подумай серьезно и начни с там ты попадешь туда, куда давно должен был попасть.»
Я тогда заметил, что А. А. Богданов, А. В. Луначарский и В. А. Базаров были в моих глазах крупными людьми, людьми превосходно всесторонне образованными. я имел не встречал себе равных в партии. «Возможно.И что следует из это?» «В конечном счете я считаю их людьми с та же цель, и та же цель, принятая всем сердцем, должна устранить философские разногласия…»
— Значит, ты все еще надеешься на примирение? Это бесполезно! он сказал. «Прогони эту надежду, вот мой дружеский совет! Плеханов, тоже человек с той же целью, по-вашему, но — и получите это остаются между нами — я думаю, что он преследует совсем другую цель, при всем том он материалист, а не метафизик.»
На этом наша беседа закончилась. Вряд ли нужно добавлять, что я не устанавливал дословно, не дословно, но могу поручиться за смысл Это.
Я видел теперь еще более твердого, еще более несгибаемого Владимира Ильича Ленина. чем он был на Лондонском конгрессе. Но там он был обеспокоен; бывали моменты, когда можно было ясно видеть, что раскол в партии сильно повлияло на него.
Здесь он был безмятежен, хладнокровен и насмешлив, наотрез отказываясь говорить о философских темы, бдительный и осторожный. А. А. Богданов, милейший и нежнейший человек, хотя и немного самоуверенный, должен был прислушиваться к некоторым резким, резкие замечания Ленина, которым он был очень увлечен.
«Шопенгауэр сказал: «Тот, кто ясно мыслит, ясно излагает вещи». Я думаю, это лучшее, что он когда-либо сказал. Но вы, товарищ Богданов, излагать вещи непонятно.Скажи мне в двух-трех предложениях, что ты «замещение» предлагает рабочий класс и почему махизм более революционен чем марксизм?»
Богданов пытался объяснить, но действительно был слишком многословен и туманен.
«Брось это!» посоветовал Владимир Ильич. «Кто-то, я думаю, было
Жорес однажды сказал: «Я лучше скажу правду, чем стану министром»; я бы добавить: ‘или махист’».
После чего он сыграл с Богдановым в шахматы и рассердился, когда он проиграл, даже по-детски дуясь.Это было необыкновенно: как его удивительный смех, его детская угрюмость не портили монолитного цельность его характера.
Но был на Капри и другой Ленин — прекрасный товарищ, веселый человек с живым неослабевающим интересом ко всему на свете, и удивительно доброе отношение к людям.
Однажды поздно вечером, когда все разошлись погулять, он сказал М. Ф.Андреева и я тоном горестным и глубоко сожалеющим:
«Они умные, талантливые люди, они очень много сделали для партии они могли бы сделать в десять раз больше, но с нами не пойдут! Они не могут. Десятки и сотни подобных им разбиты и искалечены этим уголовной системы. »
В другой раз он заметил:
«Луначарский вернется в партию, он менее индивидуалист чем те двое.Он человек редкого дарования. У меня «слабость» к нему — что? глупые слова, блин! «Слабость для кого-то»! я люблю его, ты знаете, он отличный товарищ! Есть некий французский блеск в нем. Легкомыслие его тоже французское, легкомыслие его эстетизма». Он тщательно наводил справки о жизни каприйских рыбаков, хотел знать, чем они зарабатывали, в какой степени на них влияли священники; он спросил о школах, в которые они посылают своих детей.я был поражен круг его интересов. Рассказал, что один из священников был сыном бедного крестьянина, он сразу захотел узнать, как часто крестьяне присылали своих детей в религиозные школы, и вернулись ли они в служат священниками в своих родных деревнях.
«Понимаете? Если это не случайность, то, должно быть, это политика Ватикана… Тоже очень хитрая политика!»
Я не могу представить себе другого человека, который возвышался бы так высоко над всеми, но смог устоять перед соблазнами честолюбия и сохранить жизненный интересы «простых людей».
У него было притягательное качество, которое завоевало сердца и симпатии рабочих. люди. Он не говорил по-итальянски, но каприйские рыбаки, видел Шаляпина и немало других выдающихся русских, интуитивно приписываемых ему особое место. В его смехе было большое очарование — искренний смех человека, который, хотя и был способен оценить неуклюжесть человеческого глупость и коварство ума, мог бы насладиться в детской простоте «бесхитростного сердца».
— Так смеяться может только честный человек, — заметил старик. рыбак Джованни Спадаро.
Качаясь в своей лодке на волнах, голубых и прозрачных, как небо, Ленин пытался научиться ловить рыбу «на палец», т.е. леска, но без стержня. Рыбаки велели ему ухватиться за леску. мгновенно его палец почувствовал малейшую вибрацию.
«Стоимость: дрин-дрин. Каписки», — сказали они.
В этот момент он подцепил рыбу и вытащил ее, крича восторг ребенка и азарт охотника:
«Ага! Дрин-дрин!»
Рыбаки хохотали, как дети, и звали его синьор Дрин-Дрин.
Еще долго после ухода Ленина спрашивали:
— Как поживает синьор Дрин-Дрин? Ты уверен, что царь его не поймает?
…В голодный, трудный 1919 год Ленину стыдно было есть продовольствия присылали ему его товарищи, а также солдаты и крестьяне из провинции. Когда в его строгую квартиру принесли посылки, он сразу получил муку, сахар и масло раздавали больным товарищам. или ослабеть от недоедания.Пригласив меня однажды на ужин, он сказал:
— Могу угостить копченой рыбой, присланной из Астрахани.
Наморщив сократический лоб и глядя в сторону всевидящими глазами, он добавил:
«Они продолжают присылать вещи, как будто я их повелитель! это выключено? Если я откажусь принять это, я задену их чувства. И у всех кругом голодные.»
Человек простых привычек, чуждый пьянству и курению, он был занят за своей трудной и сложной работой с утра до ночи и хотя совершенно неспособный заботиться о своих нуждах, он зорко следил за благополучием из его товарищей. Однажды я пришел к нему и обнаружил, что он занят написанием что-то на его столе.
— Привет, как дела? сказал он, его ручка не отрывалась от листа бумаги. — Я сейчас закончу. Товарищ в провинциям кто надоел, видимо устал. Мы должны подбодрить его. Настроение у человека не мелочь!»
Однажды, когда я заехал к нему в Москву, он спросил:
. «Ты обедал?»
«Да.»
«Ты не выдумываешь это?»
— У меня есть свидетели — я обедал в Кремлевской столовой.
«Я слышал, что там готовят тухло».
«Не гнилой, но могло быть и лучше.»
После чего он начал узко расспрашивать меня: почему еда была плохой? Как можно ли его улучшить?
— Что с ними? — возмутился он. «Неужели они не могут найти достойный повар? Люди работают до мозга костей; они получили чтобы их кормили вкусной едой, чтобы они ели больше.я знаю, что нет достаточно, а еда скудная, и поэтому им нужен толковый повар». Затем он процитировал какого-то диетолога о важности вкусного гарнира. для пищеварения.
«Как вы находите время для таких вещей?» Я попросил.
«Для рационального питания?» — возразил он, его тон указывал на то, что мой вопрос был неуместным.
Мой старый знакомый, П. А. Скороходов, такой же сормовец, как и я, был мягкосердечным человеком и однажды пожаловался мне на напряжение работы в ЧК.На что я заметил:
«Думаю, эта работа не для тебя. Ты для нее не создан».
«Совершенно верно!» — печально согласился он. «Я не создан для этого совсем.» Но, немного подумав, он продолжал: «Все же, когда я помните, что и Ильичу, вероятно, очень часто приходится насиловать свое сердце, Я стыжусь своей слабости.»
Я знал немало рабочих, которым приходилось сжимать зубы и «насиловать сердца» — фактически выражая свой «социальный идеализм» в ужасном напряжении — во имя торжества дела, которому они служили.
Приходилось ли Ленину когда-нибудь «насиловать свое сердце»?
Он слишком мало заботился о себе, чтобы говорить с кем-либо о таких вещи, и никто не умел лучше хранить в тайне бури, бушующие в его душа. Только однажды, лаская чьих-то детей в Горках, он сказал:
«Их жизнь будет лучше нашей; многое из того, что было в нашей жизни, они не будут испытывать. Их жизнь будет менее жестокой.»
Глядя на холмы, где приютилась деревня, он задумчиво добавил:
«Хотя я им не завидую.Нашему поколению удалось работа поразительной исторической важности. Жестокость нашей жизни, вынужденная на нас условиями, будут поняты и оправданы. Все это будет все понял!»
Он погладил детей нежно, легким заботливым прикосновением.
Однажды, зайдя к нему, я увидел у него на столе том «Войны и мира».
— Верно, Толстой! Я хотел прочитать сцену охоты, но потом вспомнил, что надо было написать товарищу. у меня совсем нет времени читать. Я только вчера вечером читал вашу книгу о Толстом». Улыбаясь и щурясь, он роскошно потянулся в кресле. и, понизив голос, продолжал быстро:
— Что за скала, а? Какой великан! Это, друг мой, художник… И знаете, что еще меня поражает? В литературе не было настоящего мужика до этого появился граф».
Он обратил на меня мерцающие глаза:
«Кто в Европе мог бы с ним сравниться?»
Сам ответил на вопрос:
«Никто.»
Потирая руки, он рассмеялся, явно довольный.
Я часто замечал его гордость за Россию, за русских, за русское искусство. Эта черта казалась Ленину чуждой и даже наивной, но потом я узнал различить в нем обертоны его глубоко укоренившейся радостной любви к рабочий народ.
Наблюдая, как рыбаки на Капри осторожно вытаскивают порванные сети и запутавшись в акуле, он заметил:
«Наши люди более активны на работе. »
Когда я высказал свои сомнения, он раздраженно сказал:
— Гм… Ты же не забываешь Россию, живешь на этом пригорке?
…Прослушивание сонат Бетховена в исполнении Исая Добровейна дома Ю. П. Пешковой в Москве однажды вечером Ленин заметил:
«Я не знаю ничего лучше Аппассионаты и мог бы слушать к нему каждый день. Какая удивительная, сверхчеловеческая музыка! Это всегда заставляет меня гордо, может быть, наивно думать, что люди могут творить такие чудеса!»
Сморщив глаза, он довольно грустно улыбнулся, добавив:
«Но я не могу слушать музыку очень часто, это действует на мои нервы.я хочется говорить милые, глупые вещи и гладить по головкам людей, которые, живя в поганом аду, может сотворить такую ​​красоту. никого нельзя погладить по головы в наши дни, они могут откусить вам руку. Их надо бить по голове, бьют нещадно, хотя в идеале мы против того, чтобы делать любое насилие над людьми. Гм-какая адски трудная работа!»
Хотя сам он был в плохом состоянии и совершенно истощен, он написал следующее: записка мне от 9 августа 1921 г.:
«Я отправил ваше письмо Л.Б. Каменев. Я так устал, что Я ничего не могу сделать. Только подумай, ты плевался кровью, но отказаться идти!! Это поистине бесстыдно и неразумно с вашей стороны. В хорошем санатории Европы вы получите лечение, а также сделаете в три раза больше полезной работы. Действительно и по-настоящему. Здесь у вас есть ни лечения, ни работы — только суета. Обычная пустая суета. Идти прочь и выздоравливай. Умоляю вас, не упрямьтесь!
«Ваш Ленин»
Больше года он с поразительной настойчивостью убеждал мне покинуть Россию, и я не мог не задаться вопросом, как он, так полностью был поглощен своим делом, мог вспомнить, что кто-то где-то болел и нужен отдых?
Он писал письма, подобные только что приведенным, разным людям, вероятно, десятки их.
Я уже упоминал о его исключительной заботе о своих товарищах, о его внимание к ним, его живой интерес даже к неприятным, мелким деталям их жизни. Я никогда не мог обнаружить в этом беспокойстве его своекорыстная забота, проявляемая иногда умным хозяином по отношению к его способные и честные работники.
Это было поистине искреннее внимание настоящего товарища, привязанность равный для равных.Я знаю, что Владимиру Ленину не было равных даже среди виднейших людей его партии, но он, казалось, не замечал таким, вернее — не хотел быть. Он был резким с людьми, когда спорил с ними, смеясь над ними и даже подвергая их язвительным насмешкам. Это все очень верно.
Тем не менее, снова и снова, когда он говорил о людях, которых он ругал и распинал накануне я отчетливо услышал ноту искреннего удивления их талант и моральные устои, уважение к их тяжелым, неустанным усилиям в адских условиях 1918-1921 годов, когда работали в окружении шпионами всех стран и всех политических партий, среди заговоров что созрели, как гноящиеся фурункулы, на теле изнуренной войной страны. Они работали без отдыха, ели мало и скудно, жили в состояние постоянной тревоги.
Сам Ленин как будто не чувствовал тяжести этих условий, тревоги жизни, потрясенной до основания кровавой бурей гражданских беспорядков. Лишь однажды, во время разговора с М. Ф. Андреевой, сделал что-либо вроде жалоба, или то, что она приняла за жалобу, вырвалось у него:
— Но что же нам делать, милая моя Марья Федоровна? бой.Мы должны! Конечно, нам тяжело. Ты думаешь, я не находите вещи трудными, иногда? Очень тяжело, я вам скажу! Но посмотрите на Дзержинского. Посмотрите, как изможденный он выглядит! Но ничего за это нет. Неважно, если это сурово с нами, лишь бы мы победили!»
Что касается меня, я слышал, как он жаловался только один раз:
«Как жаль, — сказал он, — что Мартова нет с нами! замечательный товарищ, какое чистое сердце!»
Помню, как долго и от души он смеялся, прочитав где-то, что Мартов сказал: «В России есть только два коммуниста, Ленин и Коллонтай. »
Оправившись от смеха, он добавил со вздохом:
. «Какой он умный! Ну что ж…»
Проводив экономиста до дверей его кабинета, он сказал: то же уважение и удивление:
— Давно ли вы его знаете? Он мог бы возглавить кабинет в любой европейской страна.»
Потирая руки, он добавил:
. «Европа беднее талантами, чем мы».
Я предложил ему посетить со мной Главный артиллерийский штаб, чтобы посмотрите на изобретение бывшего артиллериста-большевика.Это было устройство для корректировки зенитного огня.

«Что я знаю о таких вещах?» сказал он, но пошел со мной все равно. В темной комнате мы нашли семерых мрачных генералов, все седые, усатые и эрудированные, сидящие вокруг стола, на котором устройство было настроено. Скромная штатская фигура Ленина как будто затерялась среди них. Изобретатель приступил к объяснению конструкции. Слушаю минуту два, Ленин одобрительно произнес «Гм» и стал расспрашивать человека так легко, как если бы он подвергал его экзамену на политические проблемы:
«Как механизм наведения справляется с двойной задачей? угол наклона стволов пушек автоматически синхронизируется с выводами механизма?»
Еще он спросил про эффективное поле удара и некоторые другие вещи, получение ответов от изобретателя и генералов.
«Я сказал своим генералам, что вы едете с товарищем, но не сказал им, кто этот товарищ», — сказал мне впоследствии изобретатель. «Они не узнали Ильича и, вероятно, не могли представить себе он появился так тихо, без церемоний и без охраны. ‘Он техник, профессор? они спросили. «Ленин!» Они потеряли дар речи. — И как ему удалось так хорошо знать нашу область? Вопросы — спросил он, производя впечатление технической компетентности.«Они были озадачены. Я не думаю, что они действительно верят, что он был Ленин…»
Возвращаясь из Артиллерийского штаба, Ленин все смеялся, высказывание изобретателя:
— Как можно ошибиться, оценивая человека! Я знал, что он старый добрый товарищ, но вряд ли блестящий. И это именно то, что он оказался быть хорошим для. Отличный чел! Вы видели, как ощетиниваются эти генералы, когда Я выразил сомнение в практической ценности устройства? я сделал это на Цель — узнать, что они на самом деле думают об этом его умном приспособлении.»
Он снова засмеялся и спросил:
— Вы говорите, что у него есть еще одно изобретение? Это? Он должен быть занят ничем другим. Ах, если бы мы могли дать все у тех техников идеальные условия труда! Россия была бы самой передовой страна в мире через двадцать пять лет!»
Я часто слышал, как он хвалит людей. Он мог так говорить даже о тех, кого было сказано, что он не любил, отдавая дань уважения их энергия.
…Он относился ко мне как к строгому наставнику и доброму «заботливому друг».
«Ты загадка», — сказал он мне однажды, посмеиваясь. «Ты кажутся хорошим реалистом в литературе, но романтиком там, где люди обеспокоены. Вы думаете, что все являются жертвами истории, не так ли? Мы знаем историю и говорим жертвенным жертвам:
«Опрокините алтари, разрушьте храмы и изгоните богов!» Все же вы хотите убедить меня, что боевая партия рабочего класса обязана прежде всего обеспечить комфорт интеллигенции.»
Я могу ошибаться, но я чувствовал, что Владимир Ильич любил обсуждать вещи со мной, и почти всегда просил меня звонить ему, когда я приходил.
В другой раз он заметил:
«Обсуждать с тобой вещи всегда интересно с твоим более широким и больший диапазон впечатлений.»
Он с особым напряжением спросил меня о настроениях интеллигенции. об ученых: А. Б. Халатов и я в то время работали с Комиссия по благосостоянию ученых.А еще его интересовала пролетарская литература.
— Ты чего-нибудь от него ждешь?
Я сказал, что ожидаю многого, но считаю необходимым организовать литературный колледж с отделениями филологии, западной и восточной языки, фольклор, история мировой литературы и отдельный отдел по истории русской литературы.
— Хм, — пробормотал он, щурясь и посмеиваясь.»Это очень амбициозный и ослепительный! Я не против того, чтобы быть амбициозным, но будет ли это ослепительно? У нас нет своих профессоров в этой области. Что касается буржуазные профессора, вы можете себе представить, какую историю они дайте нам… Нет, это больше, чем мы можем сейчас решить… Нам придется подождать еще три, а может быть, и пять лет».
Он жалобно продолжал:
«Мне совсем некогда читать!..Вы не находите, что это ужасно много стихов пишется нынче? Их там целые страницы журналы и новые коллекции появляются каждый день.»
Я сказал, что стремление молодых людей к песне было естественным в такие времена, и что посредственные стихи, на мой взгляд, писать легче, чем хорошую прозу. Я заметил, что на написание стихов уходит меньше времени, и, кроме того, у нас было много хороших учителя стихосложения.
«О нет, я не могу поверить, что стихи писать легче, чем прозу! Я не могу представить себе такое. Я не мог написать и двух строчек стихов, даже если бы ты угрожал содрать с меня шкуру. Он продолжил, нахмурившись. всю старую революционную литературу, столько, сколько у нас есть и как в Европе, должны быть доступны массам».
Он был русским, который долгое время жил вдали от России и был внимательно осматривая свою страну, она казалась более живописной и красочно издалека.Он правильно оценил ее потенциальную силу, т. исключительная одаренность народа, еще слабо выраженная, непробужденная по истории, тяжелой и тоскливой; но везде был талант, стоящий яркими золотыми звездами на мрачном фоне фантастических Русская жизнь.
Ушел из жизни большой, настоящий светский человек Владимир Ленин. Его смерть это болезненный удар для всех, кто его знал, очень болезненный удар!
Но черная линия смерти только подчеркнет его значимость в глазами всего мира — важность лидера мировой рабочей люди.
Если тучи ненависти к нему, тучи лжи и клеветы сплелись вокруг него были еще плотнее не беда, ибо нет такой силы как мог бы погасить факел, который он зажёг в душной тьме мира сошел с ума.
Никогда не было человека, который заслуживает большего, чтобы его помнили вечно. всем миром.
Владимир Ленин умер. Но те, кому он завещал свою мудрость и его воля живая.Они живы и работают успешнее, чем кто-нибудь на Земле когда-либо работал раньше.


Максим Горький

Максим Горький (1868-1936) — основоположник советской литературы и писатель всемирно известных произведений, таких как «Мать», «Детство», «Мое ученичество», «Мои университеты», «Жизнь Клима Самгина» и множество пьес, рассказов и публицистические статьи.
В 1905 году состоялась первая встреча Ленина, вождя русской революции, и великий пролетарский писатель состоялся в Петербурге.Петербург. Максим Горький ближе познакомился с Лениным в 1907 году на Лондонском партийном съезде. которого он дает нам подробное описание в эссе, опубликованном в этот объем. Этих двух мужчин связывала настоящая дружба и глубокое взаимное уважение. Ленин высоко оценил работу Максима Горького. «Там можно не сомневаться, — писал он в 1917 г.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.