Логика гегеля кратко и понятно: Философия Гегеля – кратко — Русская историческая библиотека

Содержание

Краткий обзор науки логики | логика

Единство и цикличность философского мышления у Гегеля

В науке логики, как и в целом в системе спекулятивной философии, знание и предмет изначально находятся в единстве, именно поэтому метод философии или логики и ее содержание или сама система неотрывны друг от друга, о расхождении и тем более противопоставлении системы и метода философии Гегеля говорить не приходится. Абсолютное мышление представляет само себя как начало и одновременно должно вернуться к самому себе же в конце как абсолютная идея. «Главное для науки не столько то, что началом служит нечто исключительно непосредственное, а то, что вся наука в целом есть в самой себе круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее — также и первым»(2: 1, 128). Это мышление не противостоит своему предмету, а развертывает его из самого себя таким образом, что непосредственное и опосредованное в процессе мышления взаимно подталкивают друг друга к развитию. В этом специфика гегелевского философского мышления, которое предстает «в абсолютном смысле как мышление бесконечное, не обремененное конечностью сознания.

.. мышление как таковое» (2: 1, 118). Только так мышление может быть представлено научным образом во всей полноте и взаимосвязи его форм. В отличие от содержательной логики Гегеля традиционная аристотелевская формальная логика, по его мнению, «может притязать самое большее на значение естественно-исторического описания явлений мышления в том виде, в каком они имеются налицо» (2: 3, 30).

Три формы филсофского мышления

Логическое мышление у Гегеля выступает в трех формах: рассудочной, диалектической и спекулятивной, каждая из которых выражает одну из сторон мышления: первая — абстрактное мышление в конечных категориях рассудка, вторая — диалектическое мышление, обнаруживающее противоречивость категорий рассудка и отрицающее их ограниченность, и, наконец, третья — спекулятивное мышление, удваивающее отрицание и производящее в мышлении некий положительный результат. Движение в науке логики, как и в феноменологии духа, происходит через двойное отрицание, или Aufhebung, как называет этот процесс Гегель, т.

е. преодоление одной формы другой, вырастающей из отрицания первой.

Бытие

Свое движение по категориям мышления гегелевская логика начинает с непосредственного бытия. Понятие бытия представлено как, с одной стороны, непосредственное начало и самый простой предмет мышления, а с другой стороны, оно уже содержит в себе как понятие внутреннее противоречие и отрицательность, опосредованность рефлексией, которое даст толчок всему последующему развитию. Рефлексия показывает нам это непосредственное бытие в отношении к его отрицанию как определенному, качественному бытию, но тем самым неопределенность самого бытия становится его качеством, следовательно, оно — определенное в себе — и есть наличное, конечное бытие. Внутри бытия неопределенного и чистого разыгрывается та же игра между ним самим и его отрицанием в виде ничто, чистое бытие переходит в ничто. На стадии бытия движение категорий осуществляется за счет «перехода в другое»(7: 1, 215), ибо каждая определенность есть в то же время нечто сущее, а их взаимная отрицательность выступает как нечто внешнее по отношению к ним.

Бытие и ничто, переходя друг в друга, снимаются оба в становлении, но, в свою очередь, и становление снимает себя и переходит в ставшее, в «некоторый спокойный результат», который открывается как сущее, т. е. происходит возвращение в бытие. Результат повторного перехода или отрицания, — не ничто, а именно наличное бытие. Для наличного бытия существенными оказываются его развертывание через категории конечного и бесконечного. Поскольку в наличном бытии определенность, или качество, соединилась с самим бытием в результате предшествующего движения, то отрицательность теперь присуща самому наличному бытию. Наличное бытие как конечное нечто имеет границу в себе, в его конечности вновь проявляет себя отрицательность ничто, и поэтому нечто преходяще, оно уничтожается, а не просто изменяется. Конечное преодолевает себя постоянно и тем самым переходит в бесконечное, которое, в свою очередь, остается тем не менее конечным также, ибо удерживается конечным и все время восстанавливает уже преодоленное конечное, переступает границу и вновь ее воссоздает.
Так в мышлении образуется то, что Гегель называет дурная, или отрицательная, бесконечность. «Удерживая бесконечное чистым от конечного и вдали от него, мы его лишь оконечиваем»(2: 1, 201), иными словами: «Убегающий еще не свободен, потому что он в своем бегстве все еще обусловливается тем, от чего он убегает»(7: 1, 233).
Избавление от дурной бесконечности достигается вместе с избавлением от внешней рефлексии, когда переход в другое означает переход в другое как в такое же нечто, следовательно, есть и возвращение в себя нечто и одновременно его самопреодоление, вхождение рефлексии в само бытие. Наличное бытие превращается в бесконечное отношение бытия с самим собой, в для-себя бытие, простейшую форму сознательности или понятия как сущего. «Сознание уже как таковое содержит в себе определение для-себя бытия» (2: 1, 224), тогда как «самосознание есть для-себя-бытие как исполненное и положенное… ближайший пример наличия бесконечности» (2: 1, 225). Наличное бытие снимается в отрицании и обнаруживает конечность как идеальное, а не реальное, с другой стороны, здесь же выступает и реальность идеального, но только через истинную бесконечность в самосознании, или в для-себя-бытии.
«Эта идеальность конечного есть основное положение философии, и каждое подлинно философское учение есть поэтому идеализм» (7: 1, 236).
Для-себя бытие выступает через категории одно (оно отрицает отношение с другим, поскольку само есть это другое), но тем не менее как одно в отношении многих, поэтому дальнейшее развертывание отрицательности и идеальности бытия связано уже с категорией количества. «Количество есть качество, ставшее уже отрицательным; величина есть определенность, которая больше не едина с бытием, а уже отлична от него, она снятое, ставшее безразличным качество» (2: 1, 137). «Число есть мысль, но оно есть мысль как некое совершенно внешнее самому себе бытие»(7: 1, 251).
Если качество переходит в количество (через отрицание в логическом мышлении), то и количество переходит к качеству (как единству с качеством через повторное отрицание) путем меры как качественно определенного количества. Узловая линия мер, представляющая это движение перехода количества в качество, выражает в себе сущность или истину бытия.

Сущность — истина бытия

«Бытие, или непосредственность, которая через отрицание самой себя опосредствует себя собой и приходит в отношение с самой собой и которая следовательно, есть также опосредование, снимающее себя, приводящее себя к отношению с собой, к непосредственности, есть сущность.»(7: 1, 262). Рефлексия теперь не просто внешним образом проникает в само бытие, а позволяет себе снять или отрицать бытие ради проникновения в сущность.
«В сущности нет больше перехода, а есть только отношение. Форма отношения есть в бытии лишь наша рефлексия; напротив, в сущности отношение есть ее собственное определение» (7: 1, 262). Сущность низводит непосредственное бытие к видимости, а с другой стороны, заключает бытие в себе как отношение к самой себе. «Сущность и далее внутреннее находят свое подтверждение единственно лишь в том, как они выступают в явлении»(7: 1, 268). «В ней все положено как бытие рефлексии, бытие, которое светится видимостью в другом и в котором светится видимостью другое.

Она поэтому есть также сфера положенного противоречия, которое в сфере бытия остается лишь в себе» (7: 1, 269).
Противоречия мышления обнаруживаются на уровне сущности как раз в явном виде и также необходимо преодолеваются в самой сущности. Поэтому, как заявляет Гегель, «противоречие — вот, что на деле движет миром, и смешно говорить, что противоречие нельзя мыслить. Правильно в этом утверждении лишь то, что противоречием дело не может закончиться и что оно (противоречие) снимает себя через само себя. Но снятое противоречие не есть абстрактное тождество, ибо последнее само есть лишь одна сторона противоположности. Ближайший результат положенной как противоречие противоположности есть основание, которое содержит в себе как снятые и низведенные лишь к идеальным моментам и тождество и различие»(7: 1, 280). Тождество и различие, содержание и форма, сущность и явление, необходимость и случайность, действительность и возможность все эти категории преодолевают себя и отражаются, или «светятся видимостью», в своей противоположности за счет собственной рефлексии, тем самым они оказываются связанными с друг другом и демонстрируют вместо своей противоположности свое единство в процессе мышления.
Сущность есть сторона явления, но и явление в равной мере существенно. Через субстанциальное отношение (необходимость), причинное отношение и взаимодействие раскрывается категория действительности, пронизанная логическими отношениями, что демонстрирует нам разумный характер самой действительности.
«В отличие от голого явления действительность как прежде всего единство внутреннего и внешнего так мало противостоит разуму, что она, наоборот, насквозь разумна, и то, что неразумно, именно поэтому не должно рассматриваться как действительное»(7: 1, 314). Для логики это означает, что действительность снимает себя в логической форме понятия.

Понятие

Начавшись с понятия бытия, теперь само понятие снимает противоречие бытия и сущности и выходит на поверхность в чистом виде. Это не то же, что понятие в формальной логике, — простая форма общего. «Понятие здесь следует рассматривать не как акт сознающего себя рассудка, не как субъективный рассудок, а как понятие в себе и для себя, образующее ступень и природы, и духа» (2: 3, 20). «Понятие есть истинно первое, и вещи суть то, что они суть благодаря деятельности присущего им и открывающегося в них понятия. Мысль, или, точнее говоря, понятие, есть та бесконечная форма или свободная творческая деятельность, которая для своей реализации не нуждается в находящемся вне ее материале» (7: 1, 347).

На этой ступени движение происходит как развитие, развертывание реальности понятия из него самого и проходит следующие стадии: субъективное понятие (заключающее в себе гегелевское учение о традиционных формах мышления: понятии, суждении и умозаключении), объективное понятие, разворачивающееся в области естествознания в виде механизма, химизма и телеологизма, и абсолютная идея, раскрывающая себя через жизнь и познание. «Понятие, которое сначала только субъективно, соответственно своей собственной деятельности, не нуждаясь для этого ни в каком внешнем материале или веществе, приходит к тому, чтобы объективировать себя, и точно так же объект не есть нечто неподвижное, нечто, в чем не совершается никакого процесса; его развитие состоит в том, что он обнаруживает себя одновременно и как субъективное, которое образует дальнейшее движение к идее»(7: 1, 384).
Сама абсолютная идея складывается как единство полностью развитой действительности как жизни и всей полноты форм и содержания познания. И поэтому «единственно лишь абсолютная идея есть бытие, непреходящая жизнь, знающая себя истина и вся истина» (2: 3, 288). Этим заканчивается развертывание Абсолюта на уровне чистого объективного мышления, но продолжается его развитие как переход абсолютной идеи в инобытие, в природу. Абсолютное мышление не может остановиться или ограничиться чистым самим собой, а вынуждается реализовать внутреннюю отрицательность, накопленную в ходе логического движения, против самого себя и предстать уже как нечто объективированное и внешнее, как природа.

Георг Гегель — Энциклопедия философских наук. Часть первая. Логика читать онлайн

В ноябре 1931 г. исполнится сто лет со дня смерти великого немецкого мыслителя Георга-Вильгельма-Фридриха Гегеля. Значение Гегеля для нас, марксистов, определяется его влиянием на Маркса и Энгельса, которые построили свое учение при помощи заимствованного у Гегеля и в то же время материалистически ими переработанного диалектического метода. Гегель велик прежде всего тем, что он создал «энциклопедию диалектики». Но его диалектика органически связана с его идеалистической системой, которая естественно, в свою очередь, должна была повести к извращению самого метода. Отсюда вытекала историческая и логическая необходимость преодоления гегельянства, что и было выполнено Марксом и Энгельсом, создавшими свою философию диалектического материализма.

В своей «Науке логики», равно как и в так называемой «Малой логике», Гегель разработал во всех подробностях систему диалектической логики, подвергнув критике логику формальную и подняв тем самым наше научное мышление на новую, более высокую ступень.

Но Гегель не ограничился созданием логики. Он поставил себе целью при помощи нового метода переработать чуть ли не все области человеческого знания.

Гегелевская философия, говорит Энгельс, захватила несравненно более широкую область, чем какая бы то ни было прежняя система.

Ему удалось развить во многих областях изумительное богатство идей. «Феноменология духа (которую можно было бы назвать параллелью эмбриологии и палеонтологии духа, — развитием индивидуального сознания на различных его ступенях, рассматриваемых как сокращенное воспроизведение ступеней, исторически пройденных человеческим сознанием), логика, философия природы, философия духа, разработанная в ее отдельных исторических подразделениях: философия истории, права, религии, история философии, VI эстетика и т. д., — в каждой из этих различных исторических областей Гегель старается найти и указать проходящую через нее нить развития. А так как он обладал не только творческим гением, но и всесторонней ученостью, то его появление везде составило эпоху. Само собою понятно, — продолжает Энгельс, — что нужды «системы» довольно часто заставляли его прибегать к тем насильственным теоретическим построениями, по поводу которых до сих пор так ужасно кричат его ничтожные противники. Но эти построения служат у него только рамками работы, лесами возводимого им здания. Кто, не останавливаясь около них, проникает в самое здание, тот находит там бесчисленные сокровища, до настоящего времени сохранившие свою полную ценность» *).

Таким образом, мы в произведениях Гегеля находим бесчисленные сокровища и изумительное богатство идей, как выражается Энгельс. Если принять во внимание, что Гегель с необычайной последовательностью во всех своих произведениях применяет разработанный им диалектический метод к конкретным областям действительности и знания, то легко понять, какой огромный интерес для марксистов представляет изучение основных произведений Гегеля. При этом надо помнить, что в деле изучения генезиса марксизма работы Гегеля имеют также огромное значение. В целом ряде вопросов Маркс и Энгельс примыкают непосредственно к Гегелю, развивая зачатки высказанных им идей в целостную концепцию на чисто материалистической основе.

«Феноменология духа», «Логика», «Философия природы», «Философия права», «Философия истории», «История философии» и «Эстетика» — вот те основные сочинения Гегеля, которые так или иначе влияли на Маркса и Энгельса и которые действительно поражают богатством содержания. Лекции по истории философии Энгельс по справедливости считает «одним из гениальнейших произведений». От гегелевой Философии права и ее критики Маркс отправлялся при выработке им собственных историко-материалистических взглядов. Даже Философия природы, которая во многих частях несомненно является, в сравнении с другими произведениями мыслителя, наиболее слабым, заслужила большую похвалу со стороны Энгельса, считающего, что Гегель «своим синтезом и рациональной группировкой естествознания» сделал большое дело, Та же, если не еще более положительная, *) Ф. Энгельс, Людвиг Фейербах, изд. Института К. Маркса и Ф. Энгельса, 1928 г., стр. 36.

VII оценка дается основоположниками и классиками марксизма Феноменологии духа, Философии истории и Эстетике.

За последние десять лет выросли совершенно новые кадры чита- телой из трудящихся масс. В старину такие серьезные труды, как сочинения Гегеля, изучались очень ограниченным кругом интеллигенции, ее верхушкой, которая рекрутировалась по преимуществу из аристократических и богатых буржуазных слоев населения. Ныне, когда марксизм занял у нас господствующее положение в области идеологии, когда, в связи с необходимостью углубленного изучения марксизма, диктуемого потребностями нашей эпохи и всей практической жизни, вопрос об изучении корней и философских основ нашего миросозерцания встал во всю ширь, интерес к Гегелю необычайно повысился. Сочинения Гегеля уже не являются предметом «роскоши», объектом изучения для тесного кружка любителей философии. Произведения Гегеля стали у нас предметом «широкого потребления».

Гегель стал у нас из всех классиков философии самым популярным.

Естественно, что при таких условиях необходимость издания избранных сочинений Гегеля на русском языке не требует особого обоснования.

К сожалению, на русском языке до сих пор не имеется ни «Философии права», ни «Философии истории», ни «Истории философии».

Другие произведения Гегеля были, правда, переведены на русский язык, но и с ними дело обстоит далеко не благополучно.

Большую услугу делу распространения идей Гегеля в России оказал В. Чижов, который в 60-х годах прошлого столетия перевел на русский язык так называемую большую «Энциклопедию философских наук». Несмотря на то, что чижовский перевод является в настоящее время библиографической редкостью, другого перевода «Энциклопедии» у нас до сих пор нет. Особой популярностью пользуется у нас чижовский перевод «Малой логики». Это пока единственная книга, по которой широкие круги учащихся изучают диалектику Гегеля, ибо «Наука логики» несравненно труднее для понимания и требует большей подготовки. Чижовский перевод «Энциклопедии» отличается одновременно и большими достоинствами, и большими недостатками.

К достоинствам этого перевода следует отнести легкость изложения.

Мысль Гегеля чаще всего передается переводчиком в виде пересказа или изложения, что делает ее доступной для читателя. Но этим именно определяются недостатки перевода, так как переводчик не особенно заботился о точтой передаче мысли Гегеля. Помимо этого, VIII переводчиком в некоторых частях «Энциклопедий» сделаны большие купюры (в «Философии природы», напр., выпущен весь отдел «Органики»). Стало быть, в этом виде «Энциклопедия» уже не может удовлетворить современного читателя, и мы вынуждены были дать новый перевод. Что касается других произведений Гегеля, то наиболее тщательно сделан перевод «Науки логики» (изд. 1916 г.). Н. Г. Деболь- ский потратил много времени и труда, чтобы дать русскому читателю, по возможности, совершенный перевод главного сочинения Гегеля.

Читать дальше

а) Бытие. Гегель

а) Бытие

Как известно, «Феноменология духа» является введением к гегелевской философии в целом. В результате анализа «являющегося», «феноменологического знания» Гегель приходит к выводу, что основой мира является абсолютная идея. Она развивается по принципу триады тезис, антитезис и синтез, выступая сперва в виде чистых логических сущностей, затем в форме инобытия идеи, или природы, и, наконец, в различных формах конкретного духа. Соответственно получается три части системы: логика, философия природы и философия духа.

Логическое учение излагается Гегелем в «Науке логики» (так называемая «Большая логика»), первой части «Энциклопедии философских наук» (так называемая «Малая логика») и популярно в «Философской пропедевтике» (так назывался тот лекционный курс Гегеля, который он читал для гимназистов в Нюрнберге). Первый набросок логического учения содержится в так называемой Иенской логике.

Изложению философии природы посвящена вторая часть «Энциклопедии философских наук» («Философия природы»), а философия духа получила воплощение в целом ряде произведений и лекций Гегеля: в «Философии права», третьей части «Энциклопедии философских наук» («Философия духа»), в лекциях по эстетике, философии религии, философии истории и по истории философии, дошедших до нас в виде конспектов самого Гегеля или записей его слушателей и изданных учениками философа после его смерти.

Центральное место в системе Гегеля занимает логика. И это понятно: ее предметом является сама абсолютная идея как система саморазвивающихся категорий, составляющая основу всей действительности. Чистые логические сущности логически, а не во времени первичны по отношению к действительности, в своей совокупности являются ее демиургом.

В корне ложный идеалистический принцип тождества мышления и бытия как исходная предпосылка логики лежит в основе всех искусственных построений Гегеля. Вместе с тем этот же принцип служил ему базой для преодоления агностицизма Канта, дал ему возможность рассмотреть категории как содержательные понятия и толковать их с позиций историзма, т. е. в плане единства логического и исторического, хотя это единство понимается в искаженном виде: логическое объявляется первичным по отношению к историческому. На этой базе Гегель поставил проблему единства логики, диалектики и теории познания.

Логические категории Гегель рассматривал не изолированно друг от друга, не в застывшем виде, а как всесторонне связанные, переходящие друг в друга, как «текучие». И поскольку в этом диалектическом развитии категорий «угадывается» действительная диалектика вещей, то идеалистическая диалектика Гегеля, систематически изложенная в логическом учении в виде саморазвития понятий, приобретает глубокий рациональный смысл.

Логика Гегеля распадается на учение о бытии, учение о сущности и учение о понятии. Каждый раздел в свою очередь расчленяется по принципу триады. В первых двух частях, составляющих «объективную» логику, содержатся определения объективных отношений, третья часть — это субъективная логика.

Логика начинается с характеристики самых абстрактных категорий бытия. Вначале предмет, если мы отвлечемся от всех его определений, только есть, и мы знаем о нем только то, что он есть. Поэтому началом движения логических категорий будет чистое бытие. Оно лишено всяких определений, представляет собой чистую отвлеченность и поэтому равно ничто, ибо ничто есть то же самое отсутствие определений (см. 8, I, стр. 145–146). Истиной бытия и ничто является их взаимопереход, движение исчезновения друг в друге, или становление.

В становлении бытие и ничто содержатся как снятые моменты.

Таким образом, выявляются три необходимых момента бытия: бытие (тезис), ничто (антитезис), становление (синтез). Принцип триады мы встречаем уже в таблицах категорий Канта, где каждая третья категория является синтезом двух предшествующих, например категории качества образуют следующую триаду — реальность, отрицание, ограничение, категории количества — единство, множество, целокупность. Более определенно принцип триады выражен в «Основоположениях» другого представителя классической немецкой философии Фихте.

Уже с самого начала Гегель делает попытку рассмотреть понятия как находящиеся в движении и изменении, причем сам диалектический принцип всеобщего движения обосновывается философом не только в специальной категории, а именно в категории становления, но и при анализе других категорий, а также при рассмотрении различных явлений.

Как идеалист Гегель считает принцип становления применимым лишь к царству духа; природа же не развивается во времени, а лишь разнообразится в пространстве. Применительно же к истории и познанию принцип становления трактуется телеологически, что неизбежно приводит к возвещению «конца» истории и абсолютного завершения знания. Принцип всеобщей изменчивости распространяется Гегелем лишь на явления духа, к тому же относящиеся к прошлому, вследствие чего гегелевская диалектика приобретает ретроспективный характер.

Подавляющее большинство мыслителей прошлого исходит из идеи завершенности исторического процесса и абсолютного знания.

В связи с характеристикой категории становления Гегель дал разъяснение категории «снятие» (Aufheben). Снятие «означает сберечь, сохранить и вместе с тем прекратить, положить конец» (8, V, стр. 99). Таким путем Гегель формирует мысль о диалектическом характере отрицания, являющегося, по его мнению, моментом связи, моментом развития. Триада и диалектическое отрицание составляют содержание одного из законов диалектики — закона отрицания отрицания. Этот закон у Гегеля используется при построении всей его системы.

В качестве результата становления выступает наличное бытие как бытие с некоей определенностью. Это бытие конечное и ограниченное. Его определенность есть сущая определенность, качество. Своеобразие качественной определенности заключается, по Гегелю, в том, что оно «едино с бытием».

Среди категорий качества Гегель различает нечто и другое, для-себя-бытие. Из последней категории Гегель выводит категории притяжения и отталкивания. Через понятие для-себя-бытия Гегель приходит к категории количества. Количественная определенность в отличие от качественной не тождественна с бытием и при изменении в известных пределах не ведет к изменению качества. Дальнейший анализ количества ведется таким образом, чтобы показать, как количество получает качественную характеристику и возвращается к качеству.

Единство качества и количества образует меру. Эти три категории составляют основное содержание учения о бытии.

Поскольку качество и количество связаны, то количественные изменения приводят к изменениям качества. Этот переход от количественных изменений к качественным на основе изменения количества осуществляется, по Гегелю, путем скачка.

Процесс меры, который непременно оказывается то только изменением количества, то переходом количества в качество, Гегель образно называет узловой линией отношений меры. Философ критикует метафизический способ мышления, который понимает возникновение или прехождение как постепенный процесс увеличения или уменьшения.

В таком случае возникающее или преходящее мыслятся уже готовыми. И следовательно, ничего нового не возникает. Согласно Гегелю, «всякое рождение и всякая смерть вместо того, чтобы быть продолжающейся постепенностью, есть, наоборот, перерыв такой постепенности и скачок из количественного изменения в качественное» (8, V, стр. 434). Для пояснения закона о переходе количественных изменений в качественные Гегель приводит различные примеры (арифметические отношения, химические соединения, агрегатные состояния воды в зависимости от температуры и т. д.).

Формулировка закона перехода количественных изменений в качественные является одной из громадных заслуг Гегеля. Здесь ярко проявился революционный дух гегелевской идеалистической диалектики. Учение о закономерности скачка — это обоснование закономерности революции.

Качество, количество, мера, согласно Гегелю, представляют собой различные состояния некоторого субстрата. Например, лед, вода, пар суть состояния одного и того же вещества. Вот этот субстрат, пребывающее и есть не что иное, как сущность. Так обозначает Гегель переход от бытия к сущности.

Система и метод философии Гегеля

Поможем написать любую работу на аналогичную тему

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту

Узнать стоимость

Наиболее полное завершение немецкая классическая философия получила у Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770 – 1831). Он отверг кантовское учение о непознаваемости «вещи в себе». Рисуя картину мира, Гегель полагал, что ни материя, ни сознание человека не могут рассматриваться как первичное, ибо сознание невозможно логически вывести из материи, а последняя также не выводима из человеческого сознания, которое само должно быть понято как результат всего предшествующего развития некоего абсолютного первоначала.

Субстанциональную основу мира, по Гегелю, образует тождество бытия и мышления, т.е. понимание реального мира как проявления идеи, понятия, духа. Это тождество Гегель рассматривал как исторически развивающийся процесс самопознания идеи самой себя. В основе всех явлений природы и общества лежит абсолют, духовное и разумное начало – «абсолютная идея», «мировой разум» или «мировой дух». Это начало активно и деятельно, причём деятельность его состоит в самопознании. Абсолютная идея проходит в своём развитии 3 этапа:

  • Развитие идеи в её собственном лоне, в «стихии чистого мышления». Идея раскрывает своё содержание в системе связанных и переходящих друг в друга логических категорий. Закономерное движение категорий, выражающих содержание абсолютной идеи, представлено в Логике.
  • Развитие идеи в форме «инобытия» как акт отчуждения, отпадения от самой себя, т.е. деградация. Это означает порождение природы. Природа не развивается, а служит лишь внешним проявлением саморазвития логических категорий, составляющих её духовную сущность. Проявлениями абсолютной идеи в природе Гегель считал механику, физику, органику.
  • Переход от чуждой для идеи природы в область развития духа, развитие идеи в мышлении и истории. На этом этапе абсолютная идея как бы пробуждается и находит свое выражение в абсолютном духе и постигает своё содержание в различных видах человеческого сознания и деятельности, в различных формах отношений людей. С достижением этой стадии развитие прекращается.

Философские взгляды Гегеля пронизаны идеей развития. Он считал, что невозможно понять явление, не уяснив всего пути, который оно совершило в своем развитии, что развитие происходит не по замкнутому кругу, а поступательно от низших форм к высшим, что в этом процессе совершается переход количественных изменений в качественные, что источником развития являются противоречия: противоречие движет миром, оно есть «корень всякого движения и жизненности», составляет принцип всякого самодвижения. Тем самым были сформулированы три закона диалектики: 1) закон перехода количественных отношений в качественные; 2) закон направления развития; 3) закон единства и борьбы противоположностей.

Философской системе гегелевского идеализма присущи некоторые особенности. Во-первых, божественная мысль витает не где-то в небесах, она пронизывает весь мир, составляя сущность каждой, даже самой малой вещи. Во-вторых, объективное божественное мышление строго логично. В-третьих, разрабатывая свою систему и показывая, как абсолютная идея порождает своё содержание, а затем и материальный мир – природу и общество, тем самым, представив мир в развитии и раскрыв содержание основных законов диалектики.

В диалектике понятий, в их взаимосвязи, взаимопереходах Гегель выразил, диалектику вещей. Однако он был непоследователен в проведении того или иного диалектического принципа, так как диалектика разрабатывалась в рамках идеалистической системы. Удовлетворяя требованиям своей объективно-идеалистической системы, Гегель вынужден был изменять диалектическому методу. Его метод был направлен на бесконечность познания, а идеалистическая система его ограничивала. Противоречие между методом и системой Гегеля – это противоречие между конечным и бесконечным. Тем не менее, Гегель поднял на новый уровень разработку диалектического метода и осуществлял с его помощью анализ познания, исторического процесса, человеческой деятельности. Общим выводом философии Гегеля является признание разумности мира.

 

Внимание!

Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

Гегель и современность: Русская философия : Руниверс

200-летие со дня рождения выдающегося немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770‑1831) отмечается научной общественностью всех цивилизованных стран. Это понятно – без имени Гегеля так же невозможно представить себе историю мышления, историю логики, как развитие музыки – без Бетховена или мировую литературу – без Льва Толстого и Достоевского.

Многое отделяет нас от эпохи, схваченной мыслью Гегеля и выраженной в понятиях его системы, но вокруг научного наследия философа до сих пор не утихают жаркие споры. Диалектика, с историей которой неразрывно сплетено имя Гегеля, представляет собой слишком драгоценное оружие в борьбе идей, чтобы остаться в этой борьбе бесхозяйной, и каждая из партий в философии, борющихся ныне за влияние на умы людей, стремится сделать Гегеля своим союзником, использовать его славу и авторитет в своих целях.

Неогегельянцы и неопозитивисты, томисты-католики и экзистенциалисты, феноменологи и иррационалисты – все предлагают миру свои интерпретации гегелевской мысли, рисуя свой образ мыслителя, по-своему располагая свет и тени на его юбилейном портрете. Вплетаются в этот хор и голоса некоторых новейших путаников-ревизионистов, по недоразумению считающих себя марксистами.

Уже поэтому вопрос о подлинном отношении марксистской философии к Гегелю заслуживает и в наши дни самого серьезного и принципиального разговора.

Не менее, а, может быть, более важным основанием для этого является и то обстоятельство, что правильное, Марксом, Энгельсом и Лениным  установленное, отношение к гегелевской философии органически входит в состав самого марксизма, а критически-материалистическое усвоение гегелевской диалектики остается одним из необходимых условий подлинно глубокого и серьезного марксистского образования. «Нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его 1‑й главы, не проштудировав и не поняв всей Логики Гегеля», – категорически утверждал Ленин (Полное собрание сочинений, т. 29, с. 162).

Маркс, Энгельс и Ленин ясно показали как исторические заслуги Гегеля, так и исторически обусловленную ограниченность его научных завоеваний, четко прочертив границы, через которые гегелевская диалектика перешагнуть не смогла, те иллюзии, власть которых она одолеть не была в состоянии, несмотря на всю силу ума ее создателя. Величие Гегеля, как и его ограниченность, целиком определяется тем, что он исчерпал до конца возможность разработки диалектики на базе идеализма, в рамках тех аксиом, которые идеализм навязывает научному мышлению. Гегель, независимо от своих намерений, показал как на ладони, что идеализм приводит мышление в роковые тупики и обрекает даже диалектически просвещенную, даже до артистического уровня вышколенную в отношении диалектики мысль на безвыходное круговращение внутри себя, на бесконечную процедуру «самовыражения», «самосознания», на своеобразный – логический – нарциссизм. Для Гегеля (и именно потому, что он наиболее последовательный и нелицемерный идеалист, раскрывающий тем самым тайну всякого другого, недоношенного и незавершенного, идеализма) «бытие», то есть вне и независимо от мышления существующий мир природы и истории, неизбежно превращается лишь в повод для демонстрации логического искусства, лишь в неисчерпаемый резервуар «примеров», подтверждающих снова и снова все одни и те же школьные схемы и категории логики. Как ядовито заметил молодой Маркс, «дело логики» загораживает от Гегеля «логику дела», и потому и прусский монарх, и вошь в голове этого монарха одинаково хорошо могут служить идеалисту-диалектику как «примеры», иллюстрирующие категорию «в-себе-и-для-себя сущей единичности».

И кипящий чайник, и Великая французская революция тоже превращаются таким подходом лишь в «примеры», иллюстрирующие соотношение категорий качества и количества. Но тем самым любая попавшая на глаза эмпирическая реальность, – какой бы скверной и случайной она сама по себе ни была, – превращается тут во «внешнее воплощение абсолютного разума», в одну из необходимых диалектических ступеней его саморазличения…

Этот порок гегелевской диалектики прямо связан с идеализмом, благодаря которому диалектика легко превращается в способ тонкой, логически изощренной апологетики всего существующего.

После того, что сделал Гегель, двигаться вперед можно было только в одном-единственном направлении – по пути к материализму, по пути к ясному пониманию того факта, что все диалектические схемы и категории, выявленные в мышлении Гегелем, представляют собою вовсе не изначально свойственные самому по себе «чистому духу» принципы его деятельности, его работы. Это лишь отраженные коллективным сознанием человечества в ходе его многовекового развития и прошедшие горнило практической проверки универсальные формы и законы развития внешнего, вне и независимо от мышления существующего, реального мира. К такому – материалистическому переосмыслению гегелевской диалектики и приступили уже в начале 40-х годов прошлого столетия Маркс и Энгельс, а материалистически переосмысленная гегелевская диалектика выполнила для них роль логики развития материалистического мировоззрения.

Превращение гегелевской диалектики в подлинно научный метод мышления могло совершиться только на одном пути – в ходе ее применения к исследованию материальных условий жизни общества. Этот путь, пройденный Марксом и Энгельсом, и по сей день остается единственно возможным выходом из мрака «гегельянщины» на свет научного понимания как внешнего мира, так и самого мышления. Любой другой путь обрекает даже диалектически грамотное мышление на бесплодное верчение в заколдованном кругу канонических категорий. Ортодоксальное гегельянство именно поэтому и не играет во всей последующей идейной борьбе сколько-нибудь самостоятельной роли, а всегда примыкает к той или иной партии и всегда в конце концов «оправдывает» те социальные силы, которые на сегодняшний день почему-либо выглядят шумно торжествующими. В начале 30‑х годов немецкое неогегельянство логически обосновывало доктрину фашизма, объявляя ее очередным воплощением «абсолютного разума». С таким же успехом неогегельянцы направляют свою философию и в русло ультралевых настроений. Примером тому может служить деятельность Герберта Маркузе, с неотразимым логическим искусством обосновывающего анархически-хулиганские выходки Кон-Бендита и его шальных друзей… Диалектические категории превращаются этим их употреблением просто в термины языка демагогии или апологетики. Аналогичное использование диалектических категорий можно легко обнаружить и в сочинениях официальных «диалектиков» нынешней «китайской школы».

Рациональное зерно гегелевской философии – диалектика как логика и теория научного познания современного материализма – живет ныне только в одном образе – в ее марксистско-ленинской интерпретации и применении к познанию окружающего мира, к научному отражению объективных законов материального мира и перспектив его собственного, независимого от желаний и фантазий людей, развития. Именно разработкой диалектики, – при всех перекосах и недомолвках, при всей той абстрактности и «шелухе», в оболочке которой совершался процесс ее утробного созревания в лоне гегелевской философии, – Гегель обеспечил себе бессмертие в благодарной памяти человечества, в пантеоне героев духа. Диалектика и есть то самое, что соединяет Гегеля с нашей современностью, с вечно живым духом прогресса и с отражающим основные тенденции прогресса учением Маркса – Энгельса – Ленина.

«Диалектика и есть теория познания (Гегеля и) марксизма: вот на какую “сторону” дела (это не “сторона” дела, а суть дела) не обратил внимания Плеханов…» – подчеркивал Ленин (т. 29, с. 321). Гегелевская диалектика, по оценке Ленина, – это прежде всего наиболее глубокое и всестороннее «обобщение истории мысли» (т. 29, с. 298), – правда, только и исключительно мысли, – в чем и заключается ее связанная с идеализмом ограниченность.

В.И. Ленин настоятельно рекомендовал современным естествоиспытателям «организовать систематическое изучение диалектики Гегеля с материалистической точки зрения. ..» и выражал убеждение, что они «найдут (если сумеют искать и если мы научимся помогать им) в материалистически истолкованной диалектике Гегеля ряд ответов на те философские вопросы, которые ставятся революцией в естествознании и на которых “сбиваются” в реакцию интеллигентские поклонники буржуазной моды» (т. 45, с. 30‑31). Совет не устарел: и до сих пор материалистически понимаемый Гегель – лучшее лекарство от модных недомоганий неопозитивистского и экзистенциалистского толка.

Гегель не мог ответить на роковой для всякого идеализма вопрос: откуда же берется самое мышление и чем определяется его диалектическое развитие? Объявляя мышление «божественным», Гегель просто уходит от этого вопроса, выдает отсутствие ответа на него за единственно философский «ответ». То же самое, только не употребляя всуе имя божие, делают и современные противники теории отражения из югославского журнала «Праксис». Объявляя «диалектику» исключительно формой «самосознания человеческой субъективности», они тем самым и выдают ее за ничем извне не обусловленную («абсолютную») схему всякого познания и практики. Гегель «обожествил» все же не что-нибудь, а именно диалектику человеческого мышления. Но, мистифицируя эту диалектику, Гегель ее выявлял в реальной истории мышления, описывая и систематизируя ее формы и законы с такой глубиной и основательностью, как никто из логиков-профессионалов ни до, ни после него. В этом – колоссальное превосходство гегелевской «Науки Логики» над претенциозной «логикой науки», конструируемой неопозитивистами. Фыркая на Гегеля, неопозитивисты сами беспардоннейшим образом абсолютизируют (обожествляют) известные формы мышления. Только обожествлению в данном случае подвергаются тощие постулаты и аксиомы формальной логики. И этому худосочному «богу» хотят заставить молиться всю современную научную мысль…

Буржуазная философия заимствует из Гегеля все смертное и преходящее – его мистику обожествления мышления, его склонность к компромиссу с силами «существующего», с «богом» и религией, – и, наоборот, вот уже более ста лет старается дискредитировать, объявить «несовременным» и «вредным» все то, что в его философии вело и ведет в тенденции к марксизму. Начало этому положили Шопенгауэр и кантианцы с их лозунгом «Назад к Канту!», либералы типа Р. Гайма и ранние позитивисты вроде Е. Дюринга и примкнувшего к ним Эд. Бернштейна. Все они видели в Гегеле прежде всего «духовного отца Маркса» и потому старались «уничтожить зло уже в зародыше». Этим мотивом и до сих пор определяется все отношение буржуазной философии к Гегелю. По сути дела буржуазная философия давно открестилась от самого великого из своих сынов, от всего ценного и прогрессивного в нем и ценит в нем лишь его слабости, те самые слабости, которые тот разделяет со всем идеализмом. Но в этих слабостях как раз ничего специально гегелевского и нет, стало быть, нет и Гегеля как такового, как конкретного мыслителя.

Подлинный, конкретный и живой Гегель со всеми его противоречиями принадлежит ныне лишь марксизму, сумевшему сделать все выводы из его диалектики. Жив ныне лишь материалистически переосмысленный, критически усвоенный Гегель. Такой Гегель принадлежит будущему. Его бессмертие – в том, что его философия сыграла роль одного из важнейших теоретических источников марксизма-ленинизма.

Э. Ильенков.
Доктор философских наук

«Правда», 23 августа 1970

Гегель | Отзывы | Философские обзоры Нотр-Дама

Из всех предисловий к Гегелю введение Дж. М. Фрицмана, пожалуй, на сегодняшний день является наиболее доступным. Он написан специально для студентов, практически не знакомых с посткантианской философией, и ему удается не только пролить свет на многие заведомо неясные идеи Гегеля, но и объяснить, почему они все еще актуальны сегодня. Это введение позволит начинающим исследователям Гегеля хорошо подготовиться к пониманию целей и методов, аргументов и неудач Гегеля, в то же время давая им ресурсы, которые им понадобятся, чтобы компетентно поместить их в исторически широкий контекст, изощренно связать их с одним другой, а иногда даже связывать их с современными дебатами.

Хотя введение Фрицмана, недавнее дополнение к серии предисловий к «классическим мыслителям» издательства Polity Press, организовано вокруг книг и лекций Гегеля, оно сразу же начинается с информативного и краткого обзора их общей систематической согласованности, подчеркивая тесную связь среди различных сочинений Гегеля. Он разделен на девять глав: «Введение», главу, озаглавленную «Жизнь и влияние Гегеля», и шесть глав, посвященных одному или нескольким основным произведениям Гегеля, каждая из которых служит полезным первым знакомством с: Феноменологией духа, Наука Логики , Философия Природы и Философия Духа вместе взятые, Философия Права , Философия Истории и Лекции по Философии 90 и Религии.Книга завершается небольшой главой «После Гегеля».

Этот общий акцент на основных работах Гегеля выбран удачно. Две предварительные главы дают ясное и убедительное объяснение того, почему различные сочинения Гегеля следует понимать не как отдельные проекты, а как части более фундаментального интеллектуального стремления, которое само по себе должно быть помещено в более широкий контекст теоретических интересов немецкого Идеализм. Последняя глава прекрасно дополняет этот подход, помещая Гегеля в более широкий исторический горизонт.В то время как некоторые другие введения предлагают конкретную интерпретацию системы Гегеля и ее структуры, Фрицман старается, насколько это возможно, свести к минимуму любой навязчивый интерпретативный элемент и вместо этого стремится подготовить читателя к ее или его собственному взаимодействию с произведениями Гегеля. Ему удается удивительно хорошо дипломатически сбалансировать различные ведущие интерпретации, учитывая очевидные трудности и пределы любой такой попытки предложить текстуально «нейтральный» взгляд на Гегеля.

Одним из центральных аспектов философии Гегеля, как неоднократно указывает Фрицман, является аспект примирения: мы не отчуждены ни от природы, ни от общества, и задача философии состоит в том, чтобы продемонстрировать, что мы всегда можем оказаться «дома» в обоих случаях. их.Этот аспект философии Гегеля был убедительно аргументирован Майклом Хардимоном, и его важность остается в значительной степени бесспорной в современных исследованиях Гегеля. Тем не менее я обнаружил, что этот важнейший аспект был бы разработан гораздо яснее, если бы Фрицман подробно остановился на необходимости примирения, которая обязательно им движет. Примирение, безусловно, предполагает какое-то отчуждение, чтобы проект обрел смысл, но почему мы вообще должны думать, что мы отчуждены от природы или общества?

Как справедливо подчеркивает Фрицман, философское примирение подчеркивает рациональность, а это означает, по Гегелю, что оно происходит посредством диалектического рассуждения, то есть процесса обоснования категорий и понятий в их логическом и историческом контексте. Введение Фрицмана состоит из краткого и ясного изложения гегелевской диалектики. Это дает четкое понимание того, почему философию Гегеля следует понимать как изложение исторических генеалогий и логико-систематических структур одновременно. Таким образом, мы получаем хорошее представление о двух сторонах Гегеля, а именно как системообразователя и диагноста своего времени. Эти два аспекта, в свою очередь, отражены в философии Гегеля для Фрицмана: индивидуальное знание зависит от критериев знания, данных в обществе (что здесь означает исторически сложившийся эпистемологический контекст), посредством чего можно сказать, что само человечество обладает более богатым знанием, чем любой индивидуум, поскольку индивидуум как когнитивный агент участвует в чем-то большем, чем он сам.Иными словами, мы встречаемся с гегелевской идеей общинного духа, который раскрывается сам собой.

Следующая глава, «Жизнь и влияние Гегеля», в основном посвящена философскому влиянию на гегелевскую систему — или, скорее, ряду позиций, которым Гегель может осмысленно противопоставляться или сравниваться в традиции — от Парменида до Шеллинга в разнообразии и исторической широте. Возможно, наиболее примечательным является развернутое и даже освежающее обсуждение Фрицманом античной философии.Такого рода рассуждения не встречаются во многих других введениях, которые слишком часто представляют диалектику Гегеля только как ответ на эпистемологические проблемы, поставленные Кантом, и игнорируют более широкий охват его философии.

Остальные главы посвящены опубликованным трудам и лекциям Гегеля. Это далеко не просто резюме, каждое из них содержит краткое руководство, помогающее читателю увидеть, как структурированы гегелевские аргументы, как мы можем понять мотивирующий их контекст, общую цель и объем соответствующей части гегелевской системы, с которой они имеют дело, и что основные альтернативные интерпретации были предложены во вторичной литературе.Наиболее примечательная черта книги становится наиболее прозрачной в этих главах: насколько хорошо Фритцману удается сформулировать основные положения философии Гегеля, не используя открыто собственный идиосинкразический язык Гегеля. Это позволяет Фрицману дать краткое, но верное объяснение основных положений Гегеля, а не просто перефразировать Гегеля в его собственных терминах, говоря «гегелевски», как называет это Фрицман (стр. 50).

Главу о Феноменологии Духа , занимающую более 40 страниц, можно легко считать ядром книги.Фрицман сначала вводит ряд основных понятий, так сказать, «базовые гегелевские понятия», такие как гегелевское понимание самой философии, диалектики, истины, разума, духа и знаменитых отрывков, таких как диалектика господина-раба. После этого он следует общей структуре Феноменологии , переходя от сознания к самосознанию, разуму и, наконец, духу. Он следует интерпретации Майкла Форстера, согласно которой мы должны понимать Феноменологию как три различных точки зрения на историю западной мысли: индивидуальные формы сознания, социальные контексты, которые делают их возможными, и Абсолют.Общим знаменателем этих точек зрения является то, что само знание определяется как таковое только в определенном контексте, который развивается исторически, но тем не менее систематически. Это не «проспективная» история, объясняющая отдельные моменты развития во времени, а скорее «ретроспективная», показывающая, как разные моменты целого необходимы для существования целого.

Глава о Логике Гегеля рассматривает первую часть Энциклопедии и Науку Логики как единое целое.Еще раз, прежде чем перейти к деталям основных разделов, Фрицман касается общей цели и философского охвата гегелевской логики, включая обсуждение различных конкурирующих интерпретаций логики как идеалистической теории категорий или вариации реалистической метафизики. . Он утверждает, что мы должны понимать логику как и то, и другое, точно так же, как мы должны понимать ее одновременно как эмпирическую психологию и нормативную эпистемологию. Далее Фрицман утверждает, что его диалектический анализ взаимосвязи понятий включает, подобно «Феноменологии» , историческую перспективу: как последовательность логических моментов это одновременно история западной мысли, на этот раз рассказанная через перспективу понятий. В оставшейся части главы он очень кратко разъясняет основные переходы и подразделения логики.

Поскольку логика Гегеля завершается переходом к природе, в следующей главе подробно рассматриваются Философия природы и Философия духа . Следуя своей обычной процедуре, Фрицман обсуждает две расходящиеся господствующие интерпретации, а именно, попытку понять философию природы как априорное исследование метафизической структуры природы и попытку увидеть ее как историческую перспективу развития мысли.Поскольку сама природа имеет рациональную структуру, которая раскрывается исторически лишь средствами науки и философии, обе интерпретации должны диалектически дополнять друг друга, а не противопоставляться друг другу.

Философия природы показывает, что «Дух возникает из природы, где природа является домом для Духа» (стр. 97), так что у нас нет причин ощущать себя отчужденными от нее. Но поскольку и Гегель, и Фрицман подчеркивают, что природа не развивается во времени, мы должны быть осторожны, чтобы правильно понять, как именно происходит это примирение, т. е., через признание того, что «Природа обеспечивает материальную поддержку, физические условия возможности Духа» и, следовательно, не является Другим (стр. 97). «Возникновение» и переход моментов в природе могут быть поняты только ретроспективно, а не как реальный процесс во времени.

Отсюда возникает царство духа, существо, способное наконец реализовать свободу в отличие от всего остального, что существует целиком в природном царстве как царство необходимости. Фрицман фокусируется в основном на субъективном духе, первой части Философии Духа , сущности или основании того, что Гегель называет антропологией, психологией и феноменологией.Фрицман проходит всю траекторию основных концепций Гегеля, начиная от концепций физической и чувствующей души, различных аспектов психической неустойчивости, привычности в антропологии, к собственному сознанию в форме феноменологии, заканчивая описанием воображения в психологии. , память, смысл и философия. Это довольно воодушевляет видеть, потому что эти аспекты Гегеля слишком часто преуменьшаются или игнорируются, особенно во введениях.

Хотя субъективный дух возникает из природы, его не следует понимать как продукт природы.Его можно понять только ретроспективно, с точки зрения той роли, которую он играет в целом духе: Гегель всегда исходит из перспективы вполне развитого абсолютного духа, поскольку это единственный момент, когда дух достаточно понял себя и, таким образом, способен дать рассказ о собственном генезисе. В этом отношении дух оказывается не чем-то найденным, а фактически свободно положенным. Как поясняет Фрицман, поскольку субъективный дух может быть понят только с точки зрения целого духа, дух не поддается никакому научному исследованию или концепциям природы и может быть понят только с помощью «инструментов, подходящих для понимания общества, политики, истории и культуры». п.105).

Философия права разделена на главы, посвященные семье, гражданскому обществу и государству. В то время как семья состоит из любви и ответственности, гражданское общество основано на потребностях и экономических отношениях. Государство включает в себя судебную и исполнительную части, законодательную власть и монархию. Фрицман дает грубый обзор философии права Гегеля, но он дополняется некоторыми довольно информативными замечаниями о позиции Гегеля в отношении роли женщин, администрации, цензуры, войны и колонизации, которые смягчают эту проблему.Но следует подчеркнуть, что задача Гегеля состоит в том, чтобы описать свое время в противоположность своим рациональным идеалам.

Подхватывая эту тему, Философия истории затем пытается показать, что сама история следует рациональной структуре, которую мы можем знать, и она сочетается с имплицитным призывом к действию, обращенным к современникам Гегеля, для реализации рациональной структуры. скрыто в их еще несовершенных обществах. В то время как история есть реализация свободы во времени, свобода еще не полностью реализована на уровне общества.Фрицман также обсуждает несколько концепций свободы и дает краткую критику стоящих за ними европоцентристских предрассудков, что помогает читателям более полно понять философские мотивы, выходящие за рамки гегелевской теории объективного духа.

Следующая глава называется «Лекции Гегеля по философии и религии», но в ней также рассматривается эстетика Гегеля. Он начинается с утверждения Гегеля о том, что каждое понятие — или, используя собственные слова Фрицмана, каждая «история, которую мы рассказываем себе о нашем мире, как социальном, так и природном, и о нашем месте в нем» (с.127) — могут быть адекватно осознаны только в области философии. Религия и искусство могут быть двумя формами артикуляции понятий, которые еще не достигли достаточно рефлексивного уровня философского выражения, но это никоим образом не мешает им иметь внутреннюю ценность. Различные формы искусства могут выражать концепции множеством способов, которые относительно прозрачны сами по себе, но тем не менее в своей высшей точке искусство переходит в религию как высшее концептуальное средство.Аналогичное допущение справедливо и для религии, которая достигает своей высшей точки в протестантском христианстве, прежде чем оно станет самой философией.

В последней главе «После Гегеля» Фрицман приводит широкий спектр очень кратких отчетов о влиянии Гегеля, включая даже Мартина Лютера Кинга среди широкого круга философов. Конечно, ничто из этого не претендует на исчерпывающую или глубоко проницательную историю гегельянства и его превратностей, а скорее предназначено для того, чтобы стать отправной точкой для собственного взаимодействия со многими «потомками» Гегеля.Книга заканчивается полезным списком первичных и вторичных источников и рекомендациями по чтению.

В общем, Фрицман представляет собой очень полезное введение, которое не только приятно читать, но и часто умудряется быть интеллектуально захватывающим. Важно подчеркнуть, как ему удается сокращать технические термины, в то же время (и я не могу не подчеркнуть этого) делая доступными сложные амбивалентности и взаимозависимости в диалектической аргументации Гегеля, которые слишком часто кажутся многим противоречивыми, нелогичными или совершенно произвольными. читатели.

Даже если продвинутый ученый может обнаружить, что другие введения дают более четкое представление о Гегеле, введение Фрицмана побуждает к чтению и даже развлекает. Даже если его книга явно не предназначена для тех, кто уже хорошо укоренился в исследованиях Гегеля или немецкого идеализма, Фрицман серьезно относится к задаче создания всестороннего и читабельного введения для «безобидных» студентов и превосходно выполняет ее.

Хотя отсутствие «гегелевской» терминологии делает книгу легкой для чтения и очень доступной, очевидным недостатком такого подхода (особенно с учетом предназначенной для нее аудитории) является то, что некоторым учащимся будет трудно сразу перейти от этого легко читаемого текста к Своеобразные и, по общему признанию, часто неясные тексты Гегеля.В этом отношении, хотя введение Фритцмана может быть только первым шагом к прочтению Гегеля и, возможно, его нужно будет дополнить другими средствами, тем не менее оно остается ценным первым шагом. Для тех, кто просто хочет получить общее представление о том, что такое Гегель, эта книга как нельзя лучше подходит. Я без колебаний порекомендую ее своим ученикам, но, поскольку им также нужно будет самим понять сочинения Гегеля, это будет не единственная книга, которую я рекомендую. Это, однако, систематическая проблема подобных вступлений и не вина автора, которому так блестяще удалось наметить, почему следует не только читать , но и изучать Гегеля.

Мифы и легенды Гегеля

Источник: Мифы и легенды Гегеля, изд. Джон Стюарт; Опубликовано: North-Western University Press, 1996. Из Hegel Pages Энди Бландена в MIA (Спасибо!)

Введение

Когда кто-то ищет статью «Гегель» в стандартном справочнике, вполне вероятно, что он найдет что-то вроде следующей характеристики: «тройственный процесс от тезиса через антитезис к синтезу… оказывается существенным для философии Гегеля. .Точно так же и такие справочники или вводные тексты сообщают нам нередко, что, по Гегелю, «в истории все происходит согласно разуму». Эти формулы часто закрепляются на вводных занятиях, где обычные временные ограничения и уровень сложности текстов Гегеля делают практически невозможным внимательное и ответственное отношение к его мысли. В результате несколько ключевых понятий или лозунгов стали ассоциироваться с Гегелем и его философией таким образом, что, например, знаменитая фраза «Я мыслю, следовательно, я существую» стала рассматриваться как представитель духа. всей мысли Декарта.

Такого рода лозунги не обязательно вредны сами по себе. Такие фразы или крылатые словечки можно найти практически у каждого известного философа, и можно даже утверждать, что они выполняют какую-то рудиментарную педагогическую функцию. Однако у Гегеля лозунги или анекдоты гораздо более многочисленны и обычно гораздо более злонамеренны, чем у других философов. Действительно, репутация ни одного другого крупного философа не подвергалась такому всеобщему осуждению по столь широкому спектру вопросов, как репутация Гегеля.Например, в отношении политической философии Гегеля в неспециализированных справочниках далеко не типичен следующий взгляд: «Принимая за образец для своего рационального анализа прусское государство периода Реставрации, в котором он жил, более склонен идеализировать прусскую монархию. То, что он говорил о государстве вообще, как о проявлении божественной воли, казалось, относилось и к этому частному состоянию». Негативные заблуждения, подобные этому, служат только предубеждению учащегося по отношению к философии Гегеля еще до того, как он или она приступит к ее серьезному изучению.Даже, возможно, нейтральные или благожелательные лозунги, такие как триада тезис-антитезис-синтез, отрицательно сказываются на правильном понимании идей Гегеля. Эти лозунги превратились в то, что специалисты назвали «гегелевскими мифами» или «легендами». Под этими заголовками подпадают различные заблуждения или искажения, популярные или нет, относительно философии Гегеля.

Проблема, представленная этими неправильными представлениями, усугубляется чрезвычайно сложным характером собственных текстов Гегеля.Его сложная философская система, изложенная на неестественном, абстрактном и идиосинкразическом языке, безусловно, была одной из основных причин расхождений во мнениях. Там, где одни видят в неясности глубину и оригинальность, другие видят просто тарабарщину и бессмыслицу. Результатом непрозрачного стиля письма Гегеля и неологической лексики является то, что его работы остаются в значительной степени недоступными для неспециалистов. Следовательно, к основному тексту редко обращаются, чтобы подтвердить или опровергнуть законность данной легенды, а когда обращаются к тексту, кажется, что он не во всех случаях дает однозначный ответ.Следовательно, мифы живут и возрождаются в отсутствие доступного стандарта судебного разбирательства.

Раскол между народным пониманием философии Гегеля, как это часто бывает предвзято из различных мифов и легенд, и специализированным пониманием профессионального философа создает сложную ситуацию в классе. Ученики приходят к Гегелю, как к немногим другим философам, полным заблуждений и предрассудков. Преподаватель Гегеля, с другой стороны, неизменно имеет свою собственную педагогическую программу, которую нужно выполнять в соответствии с целями данного класса.Проблема в том, что вопросы студентов, возникающие из различных мифов, имеют тенденцию отходить от целей и предмета большинства курсов. Настоящий сборник направлен, среди прочего, на устранение трудностей такого рода. Он стремится выполнить прежде всего негативную функцию разуверить студента и обычного читателя в этих различных гегелевских мифах таким образом, чтобы расчистить почву для серьезного изучения его философии. Он также стремится привлечь внимание неосторожных к проблемным местам в текстах Гегеля, которые до сих пор вызывают споры среди экспертов по Гегелю.Таким образом, цель этой антологии состоит не только в том, чтобы исправить исторические факты и очистить имя Гегеля от несправедливых обвинений, но и в том, чтобы помочь в и без того сложной задаче обучения Гегеля.

В чрезвычайно полезном эссе о педагогике Гегеля Роберт Соломон предлагает начинать курс о Гегеле с того, что очищает студентов от любых неправильных представлений, которые они могли слышать о нем и его философии. Это также стратегия ряда книг о Гегеле, которые посвящают введение или первую главу именно этой задаче.Эта работа по избавлению учащегося от общих предубеждений в отношении Гегеля может быть эффективно выполнена с помощью настоящего сборника. Простое составление каталога различных мифов о Гегеле для студентов и сообщение им, что они не более чем мифы, мало что изменит в укоренившихся заблуждениях. Однако в собранных здесь очерках, помимо точного изложения собственной мысли Гегеля, учащийся найдет подробные отчеты о происхождении и развитии этих заблуждений. Как только обнажается их начало, различные мифы сразу же теряют свою достоверность.Эти эссе содержат исторические отчеты о восприятии философии Гегеля и распространении различных неправильных названий. Есть надежда, что эссе послужат полезным педагогическим инструментом и избавят преподавателя от ряда досадных окольных путей в классе.

Как видно из содержания этого сборника, современные исследователи немецкого идеализма, в противоположность общепринятому пониманию, достигли необычайного консенсуса в отношении большинства этих известных ложных истолкований работ Гегеля.Те, кто сделал изучение Гегеля своей специализацией, единодушно отвергли различные гегелевские мифы, так что они в большинстве случаев перестали быть предметом настоящих академических дебатов. Большинство этих экзотических верований, названных Кроче «наполовину комичными, наполовину отвратительными», не имеют никакого разумного основания в самих текстах Гегеля. Хотя существует ряд вопиющих гегелевских мифов, которым ни один респектабельный ученый не поверил бы, есть и другие заблуждения, которые постепенно переходят в область законных споров.Например, в области политической философии Гегеля и его взглядов на войну до сих пор существуют живые проблемы интерпретации важных гегелевских легенд. Настоящий сборник преследует двоякую цель: во-первых, раз и навсегда разоблачить и исправить самый вопиющий из гегелевских мифов; и, во-вторых, когда проблема менее ясна, отделить мифическую версию от сферы оправданных разногласий в области легитимной гегелевской интерпретации.

Проблемная рецепция философии Гегеля

Философия Гегеля с самого начала была источником ожесточенных споров.В свое время Гегель уже стал настолько противоречивой фигурой, что его репутация достигла обеих крайностей. С одной стороны, его глубоко почитали ученики, и многие считали его гением своего времени. Например, его британский поклонник Дж. Г. Стерлинг провозгласил его «современным Аристотелем». С другой стороны, его открыто высмеивали как софиста и шарлатана некоторые его соперники и коллеги, такие как Шопенгауэр и поздний Шеллинг. С тех пор Гегель прочно зарекомендовал себя как одна из важнейших фигур в истории европейской литературы.Его философия, знаменующая перекресток современной интеллектуальной традиции, породила практически все основные школы современной мысли: феноменологию, экзистенциализм, марксизм, критическую теорию, структурализм, прагматизм, герменевтику и т. д. Однако до самого последнего времени его влияние ограничивалось почти исключительно кругами континентальной философии. Одной из причин этого были различные мифы и легенды, окружающие его философию, которые до сих пор продолжают пользоваться широким распространением, прежде всего в англоязычном мире.Чтобы понять развитие и распространение этих заблуждений, мы должны бросить краткий взгляд на историческую рецепцию философии Гегеля.

Существует удивительно давняя традиция гегельянства в Соединенных Штатах, которая началась с двух основных центров в Сент-Луисе и Цинциннати. Среди наиболее важных членов школы Сент-Луиса были Генри Конрад Брокмейер (1826–1906) и Уильям Торри Харрис (1835–1909). Последний был редактором знаменитого «Журнала спекулятивной философии», , который в то время служил главным органом для распространения классической греческой и немецкой философии в Америке.Группа Цинциннати, в которую входили Август Виллих (1810–1878), Джон Бернард Сталло (1823–1900) и Мокур Д. Конвей (1832–1907), представляла гегелевскую левую на американском континенте. Это соответствие можно увидеть, например, в социалистических политических взглядах Виллиха или в неортодоксальных религиозных убеждениях Конвея. Эта американская традиция гегельянства, хотя и имеющая большое значение для многих аспектов изучения Гегеля и американской культурной жизни, была, однако, менее важна для развития гегелевских мифов и легенд в англоязычном мире, чем история исследований Гегеля в Великобритании. .

Восприятие Гегеля в британской философии было особенно сложным и проблематичным, поскольку именно там Гегель нашел как своих самых ярых союзников, так и своих самых враждебных критиков. Первыми важными толкователями гегелевской философии в Великобритании были Т. Х. Грин (1836–1882) и Эдвард Кэрд (1835–1908). Грин использовал идеалистические аргументы против некоторых классиков британской философии, таких как эмпиризм Локка и Юма. Его основная работа, Пролегомены к Этике , осталась незаконченной после его смерти.Напротив, Эдвард Кэрд, более систематический мыслитель и динамичный толкователь, чем его давний друг Грин, за свою жизнь создал обширный философский корпус. Его ранние работы включают «Критический обзор философии Канта» и Гегеля. Две другие его значительные работы, «Эволюция религии» и «Эволюция теологии у греческих философов», , сильно отражают гегелевскую методологию в их попытке проследить концептуальное движение теологических идей через их разнообразные исторические формы. Он, как и Гегель, стремился соединить давние пары противоположностей философской традиции, такие как свобода и необходимость, субъект и объект, разум и страсть.

Второе поколение ученых-гегелевцев в Великобритании составляли, в частности, Ф. Х. Брэдли (1846–1924) и Бернар Бозанке (1848–1923). Влиятельное исследование Брэдли, Ethical S studies, показывает заметное влияние моральной теории Гегеля. В этой работе он исследует различные аспекты гегелевской концепции Sittlichkeit или этической жизни.Затем он использует это описание места расположения моральных принципов в исторических сообществах для критики абстрактного индивидуализма утилитаризма и классического либерализма. С другой стороны, влиятельное эссе Бозанке «Логика как наука познания» (1883 г.) выдает влияние логической и метафизической теории Гегеля. Там Бозанке критикует жесткое различие между суждением и выводом, а также между дедукцией и индукцией. Кроме того, он пытается в гегелевском духе показать систематическое единство различных логических положений. Из этого поколения ученых-гегелевцев вышли учителя будущих основателей аналитической философии, таких как Рассел, Мур и другие.

Дж. М. Э. Мак-Таггарт (1866-1925) разработал в духе Гегеля свою собственную теорию идеализма, которая послужила готовой мишенью для зарождающейся аналитической философии. После своих ранних экзегетических работ о Гегеле, таких как «Исследования гегелевской диалектики» (1896 г.), «Исследования гегелевской космологии » (1901 г.) и « комментарий к логике Гегеля » (1911 г.), Мактаггарт применил гегелевскую методологию для построения своей собственной философской теории. системы в его опусе magnum , The Nature of Existence (vol.1, 1921; об. 2, 1927). Там он разработал теорию конечной духовной реальности, которую он понимал как овеществленную совокупность индивидуальных умов. Экстравагантная метафизическая форма гегельянства Мактаггарта сделала его предпочтительным объектом критики ранних философов-аналитиков, и именно его взгляды для многих стали синонимами взглядов самого Гегеля.

Рождение логического позитивизма и британской аналитической философии на рубеже веков было проанализировано в основном историками-интеллектуалами в результате отказа от поколения британских ученых-гегелевцев, в том числе Брэдли и МакТаггарта, в пользу более «строгого философский метод, предпочитающий анализ и многое другое в соответствии с математикой или лингвистикой.И Рассел, и Мур в ранние годы были убежденными идеалистами, и это юношеское убеждение, как это часто бывает, в зрелости стало объектом самой страстной критики. Этот интеллектуальный переход отмечен публикацией эссе Мура «Опровержение идеализма» в 1903 году. По мере того, как аналитическая философия росла и обретала самостоятельность, различия между, с одной стороны, различными школами континентальной философии, которые восходят к истокам, ужесточались. Гегелю, а с другой — новой аналитической философии, категорически отвергавшей Гегеля и его последователей.

Вдобавок к причинам философского значения, таким как эти, позже был ряд исторических и, возможно, менее рациональных причин, связанных с неприятием гегелевской философии в Англии и Америке. Во время мировых войн популярность Гегеля, как и многих немецких мыслителей, в англоязычном мире падала. Сначала в антипатичной книге Л. Т. Хобхауса « Метафизическая теория государства» «злая доктрина» Гегеля была возложена на ответственность за беды Первой мировой войны.Позже Карл Поппер продолжил то, на чем остановился Хобхаус, и выполнил ту же функцию, взвалив на Гегеля жестокости Второй мировой войны. Он активизировал и без того негативное отношение к Гегелю и распространил его за пределы всех предыдущих измерений своей известной книгой «Открытое общество и его враги ». Во втором томе этой работы Поппер в довольно несдержанном тоне утверждает, что политическая философия Гегеля представляет собой не что иное, как прямой тоталитаризм, имеющий определенное сходство с нацистской Германией.Таким образом, Гегеля, как и Ницше, постигла участь заклеймить как предшественника немецкого национал-социализма, и эта неудачная ассоциация оказала глубокое влияние в конкретный исторический момент. Это справедливо раскритикованное прочтение было, несмотря на его научные недостатки, некритически воспринято многими учеными по обе стороны Атлантики.

Мороз между аналитической и континентальной философией постепенно начал таять, во многом, но непреднамеренно, благодаря работе П.Стросон. Своей книгой The Bounds of Sense, он оказал услугу, сделав небольшую часть европейской философии уважаемой в англоязычном мире. В этой книге Стросон проанализировал классическую работу Канта «Критика чистого разума », и показал, как Кант на самом деле занимался рядом эпистемологических вопросов, которые имели отношение к исследовательской программе аналитической философии того времени. Поскольку сам Стросон уже заработал солидную репутацию в аналитическом лагере, его имя помогло продвинуть работу Канта в мейнстрим обсуждения аналитической традиции.Кант стал философски законной темой в Америке и Англии, и рядом с уже существующей немецкой литературой возник второй, независимый корпус исследований Канта на английском языке. В то время как Кант наслаждался этим своего рода возвращением в круги аналитической философии, Гегель оставался в тени. Ни один авторитетный философ-аналитик не писал о его философии и не пытался привлечь его к аналитической работе. В это время предубеждения против него продолжали расти, и он редко был представлен в классе или в профессиональных журналах.

Хотя репутация Гегеля наиболее заметно пострадала в англоязычном мире, тем не менее его работа по некоторым вопросам едва ли получила более справедливое признание на самом континенте. В Германии публикация книги Рудольфа Хайма « Hegel und seine Zeit » в 1857 году стала, пожалуй, самым важным событием в восприятии философии Гегеля за несколько последующих лет. Хайм, яростный критик Гегеля, выступал в первую очередь против политической теории философа и философии истории, утверждая, что Гегель написал свою теорию государства, чтобы оправдать и узаконить репрессивный прусский политический порядок того времени.Согласно Хейму, утверждение Гегеля о том, что действительное есть рациональное, было не чем иным, как прямой апологией реакционного прусского статус-кво. С этой точки зрения Гегель, получивший в Берлине выдающуюся и удобную профессуру после трудной карьеры со скромным началом, просто пожертвовал своей философской честностью и отдал свои интеллектуальные способности на службу прусским властям в щекотливый период политической агитации, последовавший за Конгрессом. Вены.Хотя тезис Хайма часто и решительно опровергался более точными философскими и историческими анализами, тем не менее взгляд на Гегеля как на официального философа прусского государства пользовался широким признанием в Германии до того, как стал известен в англоязычном мире. Мнение о том, что Гегель был политическим реакционером, и по сей день находит сторонников в немецком академическом мире.

После работы Хайма берлинские лекции Шеллинга в 1840-х годах следует рассматривать как одно из самых решающих негативных влияний на восприятие философии Гегеля в Германии.Хотя Гегель и Шеллинг были друзьями юности, вместе учились теологии в Тюбингене, а затем сотрудничали в Critical Journal of Philosophy в качестве коллег в Йене, со временем они постепенно отдалились друг от друга, и их взаимная критика становилась все менее и менее завуалированной. В 1841 году, через десять лет после смерти Гегеля, Шеллинг, бывший когда-то вундеркиндом, который был свидетелем того, как его собственное влияние решительно ослабевало по мере роста влияния Гегеля, получил в Берлине выдающуюся профессуру.В своих берлинских лекциях, на которых присутствовали, в частности, Маркс и Кьеркегор, Шеллинг беспощадно критиковал и карикатурно изображал различные стороны мысли Гегеля. Многие гегелевские мифы, зародившиеся в ожесточении Шеллинга, быстро распространились под влиянием его знаменитых учеников. Как выразился один писатель, «через Кьеркегора легионы читателей двадцатого века, едва знакомых с именем Шеллинга, стали считать само собой разумеющимся его злобную карикатуру на Гегеля как исторически достоверную».

Во Франции лекции в Сорбонне в 1930-е годы, прочитанные русским эмигрантом Александром Кожевом, представляют собой, без сомнения, ключевое событие во французском гегелеведении.Провокационная, но порой совершенно ошибочная интерпретация Кожева была главным источником информации о философии Гегеля для всего послевоенного поколения французских интеллектуалов. Ключевые фигуры французской феноменологии, экзистенциализма и марксизма, такие как Раймон Арон, Морис Мерло-Понти, Жорж Батай и Жак Лакан, присутствовали на лекциях Кожева и позже развили ту интерпретацию Гегеля, которую они там получили, в различных направлениях. в соответствии с собственными исследовательскими программами.Эти лекции, которые впоследствии были собраны и опубликованы Раймоном Кено в 1947 году, оставались влиятельными для будущих поколений французских ученых еще долго после смерти Кожева. Интерпретация, предложенная Кожевом, не была враждебной Гегелю, как Хайм, Шопенгауэр и поздний Шеллинг, но была довольно идиосинкразической и содержала философскую повестку дня, чуждую гегелевской. Чтение Кожева почти полностью сосредоточилось на Феноменологии и на обнаруженной там диалектике «господства-рабства», что во многом сделало и этот текст, и эту главу известными.Кожев, по-видимому, много заимствовал из работ своего товарища-эмигранта Александра Койре, прежде всего в том, что касается акцента последнего на предполагаемых заявлениях Гегеля о конце истории. Эти утверждения нашли явное сходство с телеологией марксистской теории, в которой Кожев чувствовал себя как дома. Мнение, что Гегель видел конец истории в свое время или в своей собственной философской системе, получило наиболее широкое распространение во Франции благодаря влиянию этих двух людей. Хотя в литературе эти проблематичные взгляды уже давно были исправлены и пересмотрены более основательными французскими учеными-гегелистами, такими как Ипполит и Лабарьер1, тем не менее в массовом сознании они все еще широко распространены.

Мифы и легенды Гегеля

В результате некоторых исторических факторов и влиятельных карикатур и неправильных толкований, о которых я говорил, возник ряд так называемых мифов или легенд о философии Гегеля, которые нашли благодатную почву, чтобы укорениться и расцвести. Со временем они превратились в своего рода общие знания среди студентов и неспециалистов. Я не могу здесь претендовать на то, чтобы исчерпывающе перечислить все прискорбные заблуждения, отравляющие восприятие философии Гегеля; однако в дальнейшем, представляя эссе, включенные в этот сборник, я перечисляю наиболее распространенные карикатуры на Гегеля и его философию.

Миф о рациональном и реальном

часто утверждают, что Гегель, действуя в духе Лейбница, был крайним оптимистом или чем-то вроде немецкого Кандида, верившего, что все существующее есть добро. Этот миф обычно восходит к утверждению Гегеля в предисловии к «Философии права» и во введении к «Энциклопедии» , что рациональное есть действительное, а действительное — рациональное. Эта спорная фраза, вызывавшая споры даже во времена Гегеля, перекликается с рядом других гегелевских легенд, в частности, в области его политической философии.Проблемный отрывок, касающийся актуального и рационального, непосредственно рассматривается и интерпретируется тремя разными комментаторами в настоящем сборнике.

Во-первых, статья М. Дж. Джексона, предоставляя чрезвычайно полезный обзор литературы и различных позиций по этому вопросу, предлагает интерпретацию и защиту заявления Гегеля в его политическом контексте. Джексон стремится прежде всего опровергнуть ошибочные интерпретации, предлагаемые Поппером и другими представителями англо-американской философской традиции. Таким образом, его эссе служит полезным и доступным введением в этот вопрос и предвещает следующий раздел этого сборника, посвященный основным мифам и легендам, касающимся политической философии Гегеля.

Йирмиаху Йовель, автор ряда работ о Канте и Гегеле, интерпретирует идиому Гегеля в онтологической манере. Йовель, настаивая на собственной гегелевской иерархии, ставящей философское знание выше религиозного знания, пытается осмыслить оспариваемое изречение посредством интерпретации значения категорий из Логики Гегеля, таких как Sein, Dasein, Existenz, Wirklichkeit, и так далее.Эта статья прекрасно дополняет окончательный вклад Эмиля Факенхайма в этот раздел, поскольку представляет собой разработку того, что можно было бы назвать светской версией некоторых выводов Факенхайма.

Факенхайм, автор влиятельного исследования Религиозное измерение в мысли Гегеля, интерпретирует известное изречение в религиозном контексте. По его мнению, рациональное становится для Гегеля действительным в ходе истории с возникновением и распространением христианства. Требуется еще светское философское осмысление этого всемирно-исторического события. Таким образом, для Факенхайма правильная интерпретация утверждения Гегеля — это та, которая улавливает как его религиозный, так и философский смысл.

Миф о Гегеле как теоретике тоталитаризма или прусском апологете

Из всех аспектов многогранной мысли Гегеля именно его политическая теория вызвала наиболее ядовитую критику. Его политическую философию, как указано выше, упрекали за ее предполагаемое согласие с прусскими властями, за ее имплицитный немецкий или прусский национализм и за ее роль предшественника современного тоталитаризма или фашизма.Сюда включено несколько статей, каждая из которых посвящена опровержению одного или нескольких мифов о политической философии Гегеля.

Немецкий ученый Хеннинг Оттман, известный своими амбициозными интерпретационными исследованиями Гегеля, прослеживает историю восприятия политической философии Гегеля на протяжении веков. Он поучительно показывает, как каждое поколение и каждое новое политическое движение пытались изобразить Гегеля как союзника своего особого вероучения. Результатом стала неоправданная ассоциация имени Гегеля с рядом сомнительных политических дел, о многих из которых он сам никогда не слышал.Рассказ Оттмана представляет собой чрезвычайно полезный обзор множества легенд о политической мысли Гегеля.

Как мы видели выше, во многом благодаря влиянию интерпретации Хайма, Гегель считался официальным придворным философом прусского государства, который не только поддерживал его реакционный и репрессивный режим, но и служил его философским идеологом. Т. М. Нокс, известный своим превосходным английским переводом «Философии права », , рассматривает вопрос о примирении Гегеля с прусскими властями, с одной стороны, помещая развитие политической философии Гегеля в соответствующий исторический контекст, а с другой — с другой стороны, путем тщательного анализа ряда спорных мест в тексте Гегеля.Его эссе задумано в основном как ответ на резкое осуждение Гегеля Э. Ф. Кэрриттом в « Морали и политике» . Нокс убедительно показывает, что рациональное государство, очерченное Гегелем в « философии правых», имеет мало общего с современным прусским политическим порядком.

Едкое отношение Карла Поппера к Гегелю, о котором говорилось выше, во многом запятнало репутацию философа в англо-американском мире. Самый сильный и устойчивый ответ на интерпретацию Гегеля Поппера исходит от Вальтера Кауфмана.Помимо своей известной работы о Ницше, Кауфман был также автором влиятельной и очень читаемой книги о Гегеле. Хотя это исследование не может сравниться с более поздними работами с точки зрения научной строгости, тем не менее, оно во многом сделало Гегеля уважаемым в англо-американском мире в то время, когда аналитическая философия была в своем зените. В выбранном здесь эссе Кауфман прямо обращается к оскорбительному вкладу Поппера в политические легенды и убедительно опровергает его, красноречиво разоблачая искажения Поппером взглядов Гегеля.

Согласно одному апокрифическому взгляду, гегелевская теория государства сводится к простому тоталитаризму, в котором индивиды раздавлены и не имеют смысла сами по себе. Франц Грегуар, автор « гегельянских этюдов », был важным, но малоизвестным толкователем философии Гегеля во франкоязычном мире. В своем первом вкладе в этот сборник он отвечает на утверждение французского философа-католика Жака Маритена о том, что государство Гегеля представляет собой тоталитаризм, который не признает никаких внутренних прав или ценностей за человеком и чья власть абсолютна и неограниченна.Грегуар отвечает на первое обвинение, обрисовывая гегелевскую концепцию государства как организма, в котором индивидуум и государство находятся во взаимных отношениях, где каждый термин является фундаментальным и необходимым для целого. Второе обвинение также отвергается, когда Грегуар напоминает нам, что власть гегелевского государства во многих отношениях ограничена тем, что оно обязано признавать субъективные свободы своих граждан.

Несмотря на огромное количество биографических свидетельств обратного, часто утверждалось, что Гегель был предшественником немецкого национализма.Эта точка зрения, конечно, лишь в нескольких шагах от интерпретаций, которые рассматривают Гегеля либо как прусского апологета, либо как предшественника нацистской Германии. К этой легенде обращается Шломо Авинери, который был признан ведущим авторитетом в области политической философии Гегеля в англоязычном мире с момента публикации его ставшего уже стандартным исследования « Гегелевская теория современного государства». Его статья эффективно отвечает на миф о том, что Гегель был националистом, тщательно прослеживая и разоблачая развитие этого мифа от его происхождения.Вместе эти статьи представляют собой наилучшие ответы на центральные политические мифы, окружавшие философию Гегеля.

Миф о том, что Гегель прославлял войну

Один из наиболее тонких вопросов, связанных с политической мыслью Гегеля, связан с действительно двусмысленными взглядами философа на войну. Те, кто считает Гегеля тоталитарным теоретиком или фашистским идеологом, утверждают, что его взгляды были фундаментально милитаристскими и что он прославлял войну как человеческое достижение. Хотя эта карикатура была повсеместно отвергнута, все еще остается много места для законных дебатов по вопросу интерпретации того, как именно Гегель занимает позицию по вопросу о войне и международных отношениях. Ввиду тонкости вопроса и серьезности обвинения ответу на этот вопрос посвящен отдельный раздел в данном сборнике. По этому вопросу имеется обширная литература, и в этом сборнике отобраны четыре лучшие статьи, каждая из которых посвящена ключевым местам «Философии права», где Гегель дает философский анализ феномена войны. Авторы тщательно отделяют миф от области достоверной интерпретации, и в сфере последней выдвигается и аргументируется несколько различных точек зрения.

Ясный вклад Авинери в этот выпуск прекрасно дополняет его первое эссе в сборнике. Здесь он развивает свою интерпретацию гегелевского государства, утверждая, что оно в своих основных принципах согласуется с либеральной демократией. Его вывод по рассматриваемому вопросу состоит в том, что взгляды Гегеля на войну нельзя с полным правом истолковывать как милитаристские или как обеспечивающие идеологическую поддержку экспансионистской или империалистической внешней политики. На самом деле, поскольку Гегеля интересует понятие войны как такового, а не какая-либо конкретная война, его взгляды нельзя справедливо ставить на службу конкретным политическим причинам, таким как национализм. Авинери показывает, как Гегель, в отличие от многих своих современников, отвергал различие между справедливыми и несправедливыми войнами и тем самым устранял само понятие первой.

Д. П. Верен, известный, среди прочего, своим исследованием « Феноменологии» и своим сборником по политической теории Гегеля, утверждает, что нужно выйти за рамки изложения политической философии Гегеля и обратиться к общей системе и общей методологии Гегеля, чтобы понять утверждения философа о войне, которые сами по себе оказываются неубедительными.Он пытается избежать традиционных линий интерпретации и сопутствующей им полемики, понимая методологию Гегеля как идущую по третьему пути, избегая как чисто предписывающего, так и чисто описательного описания войны.

В своем удивительно сжатом и прямолинейном эссе Эррол Э. Харрис прослеживает взгляды Гегеля на войну до описания суверенитета государств, которое Гегель дает в Философии права. Анализ Харриса начинается с убедительного опровержения язвительной интерпретации Поппера, согласно которой Гегель отождествлял национальный суверенитет с личностью монарха и, таким образом, защищал простой деспотизм. Далее он показывает, как взгляд Гегеля на суверенитет государств ведет к трезвому взгляду на международные отношения и войну. Далекий от того, чтобы прославлять войну, Гегель, по мнению Харриса, дал разочарованное философское описание войны, которое далеко не устарело, но все же в значительной степени точно отражает многие неблагоприятные политические реалии наших дней.

Характерной чертой подхода Стивена Уолта к трактовке войны Гегелем является его попытка занять промежуточную позицию между, с одной стороны, резко негативными взглядами, такими как взгляды Поппера, согласно которым война является для Гегеля благом сама по себе, и, с одной стороны, с другой стороны, то, что он считает безоговорочно положительными взглядами, такими как взгляд Авинери, утверждающий, что Гегель фактически осуждал войну.Уэйт утверждает, что, хотя Гегель никогда не прославлял и не превозносил войну, как утверждает Поппер, тем не менее он видит в ней нечто необходимое, что непосредственно следует из его описания отношения индивидов к государству и из его взглядов на суверенитет отдельных государств.

Миф о конце истории

Благодаря влиянию Кожева и Койре, особенно во французских исследованиях Гегеля, широко распространено убеждение, что Гегель верил, что время остановится и история придет к концу, или что он видел конец истории в своей собственной философской системе. .Еще одним фактором, способствовавшим возникновению этой гегелевской легенды, была шутка Ницше о том, что Гегель в припадке тщеславия полагал, что история достигла своей конечной точки в тот момент, когда он получил долгожданную профессуру в Берлине. Новая популярная книга снова привлекла внимание общественности к этому гегелевскому мифу, попытавшись защитить утверждение Гегеля о конце истории в свете политических революций в Европе 1989 года и того, что он считает достижением совершенства либерально-демократического государства. .43 В настоящем сборнике мифу о конце истории посвящены три разные статьи признанных ученых-гегелевцев.

Вклад Филипа Т. Гриера посвящен популярным заблуждениям о конце истории, которые недавно были распространены благодаря работе Фукуямы. Он показывает, как Фукуяма некритически принимает идиосинкразическую интерпретацию, предложенную Кожевом, как точное изложение взглядов Гегеля на историю. В своем опровержении Фукуямы Гриер дает нам превосходный обзор этой традиции неправильного толкования Гегеля, которая начинается с Койре и Кожева.

Выдающийся немецкий исследователь Гегеля Рейнхарт Клеменс Маурер посвятил большую часть своей философской карьеры именно этому вопросу. Подробное эссе, включенное здесь, является, пожалуй, наиболее кратким изложением выводов Маурера, которые получили свое полное изложение в его книге Hegel und das Ende der Geschichte. В своем эссе Маурер тщательно выделяет различные значения понятия «конец истории», бывшие в обращении, а затем пытается определить, можно ли правильно приписать какое-либо из этих значений Гегелю.

Наконец, известный исследователь Гегеля Г. С. Харрис, прославившийся своими тщательными и подробными исследованиями философии Гегеля, приведшими к «Феноменологии , », предлагает другую точку зрения на этот вопрос. Харрис начинает с демонстрации того, что большую часть гегелевской философии истории можно рассматривать как развитие кантовского понятия всеобщей истории. Помещая гегелевскую концепцию конца истории в кантианский контекст, эссе Харриса служит полезным дополнением к двум предыдущим исследованиям.Как и Гриер, Харрис также не согласен с предвзятой интерпретацией Фукуямы Гегеля. Он эффективно демонстрирует скудость описания Фукуямы и показывает, что то, что Гегель имеет в виду под «концом истории», никоим образом не согласуется с безоговорочным восхвалением Фукуямы западной либеральной демократии. Эссе Харриса особенно читабельно и провокационно из-за интеграции текущих политических событий и проблем в его анализ теории Гегеля.

Миф об отрицании Гегелем закона противоречия

В англо-американской традиции, которая гордится своей методологической строгостью и уважением к формальной логике, часто утверждается, что Гегель глупо отрицал закон противоречия.Некоторые философы-аналитики, такие как Бертран Рассел, пришли к этому заключению из-за ошибочной интерпретации диалектического метода Гегеля, который, как они утверждают, разрешает все дуализмы и оппозиции, просто не признавая противоречия, заключенного в простых утверждениях, таких как «П, а не К». Подразумевается, что Гегель с треском провалил бы курс вводной логики.Эта легенда о Гегеле рассматривается в двух разных эссе в этом сборнике.

Роберт Пиппин, получивший известность, среди прочего, благодаря своему фундаментальному исследованию Hegel’s Idealism: The Satisfactions of Self-Consciousness, пересказывает этот миф и фокусируется на понятии противоречия как логической категории в гегелевской «Логике ». В своем анализе Wesenslogik , где появляется оспариваемая доктрина Гегеля, Пиппин пытается раскрыть некоторые из самых неясных философских терминов Гегеля, такие как «определенное отрицание» и « Aufhebung». На основании этого он предлагает корректирующую интерпретацию понятия противоречия согласно диалектическому воззрению Гегеля.

В своем эссе Роберт Ханна дополняет сделанный Пиппином анализ гегелевской доктрины противоречия. Ханна указывает на разные концептуальные уровни логики по Гегелю, что позволяет ему осмыслить гегелевскую критику логики его предшественников. Далекая от отрицания каких-либо логических принципов как таковых, гегелевская критика сводится к их переинтерпретации с более высокой точки зрения. Ханна тщательно анализирует гегелевскую трактовку суждения, силлогизма и противоречия и опровергает точку зрения, согласно которой Гегель отвергал закон противоречия.

Разные мифы

Помимо обсуждавшихся до сих пор гегелевских мифов и легенд, которые поддаются некоторой категоризации, существует ряд неправильных представлений о философии Гегеля, которые стоят сами по себе и требуют индивидуального рассмотрения.Последний раздел этого сборника посвящен этим разнообразным гегелевским мифам.

Общее игнорирование натурфилософии Гегеля в инаугурационной диссертации De Orbitis Planetarum, и во второй книге Энциклопедии философских наук привело к некоторым влиятельным неверным толкованиям. Его теория естественных наук приобрела особую дурную славу из-за предполагаемой попытки продемонстрировать априори существование только семи планет, что оказалось особенно неловким, учитывая открытие Урана в 1781 году, о котором Гегель, по-видимому, не знал. Таким образом, считается, что в парадигмальном случае взбесившегося рационализма Гегель, работая с чисто неэмпирическим методом, ошибочно вывел необходимость количества планет в солнечной системе. Этот миф кратко трактуется Бертраном Бомоном, который показывает, что он не имеет никакого основания в текстах Гегеля.

Одной из легенд, затрагивающих сразу и гегелевскую политическую теорию, и его метафизику, и его философию религии, является мнение, что Гегель обожествлял государство и видел в нем Бога на земле.Этот миф, как и некоторые из рассмотренных выше, кажется, приписывает Гегелю форму политического тоталитаризма. Второе эссе Франца Грегуара предлагает двойную атаку на этот миф о божественности государства. Во-первых, используя то, что он называет «филологическим методом», Грегуар анализирует сложный язык Гегеля и приходит к выводу, что то, что Гегель имеет в виду под «божественным» в рассматриваемом контексте, имеет мало общего со стандартным употреблением. Вместо этого «божественное» для Гегеля — это термин, применяемый ко всему, что проявляет некоторую форму рациональности, например, к людям, истории, природе и так далее. Во-вторых, Грегуар обсуждает гегелевскую систему в целом и выделяет в ней гегелевскую теорию государства и его понимание религии. Определяя роли, которые играют различные члены системы, Грегуар заключает здесь, как и в своем первом эссе, что индивидуум и государство находятся во взаимной органической связи друг с другом и, таким образом, индивид имеет необходимую и фундаментальную ценность. который стоит на равных с государством.

Далее, даже некоторые восторженные сторонники Гегеля, такие как Мактаггарт и Стейс, утверждают, что диалектический метод аргументации Гегеля принимает форму триады тезис-антитезис-синтез.Это один из самых известных гегелевских мифов, и, как мы уже видели, его до сих пор легко найти в энциклопедиях и справочниках по философии. Если студенты «знают» что-то о Гегеле, обычно это именно она. В своем эссе Густав Мюллер, автор ряда работ о Гегеле, неопровержимо разоблачает эту легенду, прослеживая прискорбное распространение этого взгляда до Маркса, который унаследовал его от некоего Генриха Морица Халибоса, долго давно забытый толкователь философии Канта и Гегеля.

Наконец, существует широко распространенное мнение, что Гегель был архирационалистом. Согласно этому неверному истолкованию, он рассматривается как последний вздох рационализма перед появлением так называемых иррационалистов, таких как Шопенгауэр, Фрейд, и экзистенциалистов, таких как Кьеркегор и Ницше. Согласно этой точке зрения, Гегель рассматривается как наивный продукт Просвещения, верившего, что разум может победить все и что все в истории в конечном счете рационально. Это, в свою очередь, порождает неправильное определение, что, как выразился один писатель, «Гегель — антипод экзистенциализма.«Миф о разуме у Гегеля» пытается искоренить эту гегелевскую легенду, указывая на определенную преемственность между Гегелем и иррационалистической или экзистенциалистской традицией, которая демонстрирует избавленное от заблуждений осознание Гегелем отрицательной и деструктивной стороны разума.

В последние несколько десятилетий в мире англо-американской философии появилось огромное количество литературы о Гегеле. Так называемый ренессанс Гегеля действительно в самом разгаре, особенно в Америке. Однако перед лицом возрождения интереса к Гегелю сохраняется ряд тех же непримиримых предрассудков.Новые комментаторы Гегеля сталкиваются с читающей аудиторией, которая мало знает о Гегеле и до сих пор страдает от многочисленных заблуждений, проистекающих из различных мифов и легенд. Настало время исправить эти давние предрассудки раз и навсегда, и в настоящее время в нашем распоряжении есть средства для этого.

Introduction_To_Philosophy_Dallas_M_Roark_ch_1

Что такое Философия?

Часть I. Определения

Дать определение философии так же сложно, как попытаться дать определение любви.Слово философия не очень помогает. Философия — это сочетание двух греческих слов: philein sophia , что означает любящий мудрость. В древности любитель мудрость может быть связана с любой областью, где проявляется интеллект. Этот может быть в бизнесе, политике, человеческих отношениях или столярном деле и других навыки и умения. Философия имела «целостный» подход к жизни в древности . В отличие от этого, некоторые современные определения ограничивают философию тем, что может быть известным науке или анализу языка.

В современном мире очень популярно слово философия. Философия — это термин, применимый практически к любой сфере жизни. Некоторые вопросы могут выразить это общее отношение: какова ваша философия бизнеса? банковское дело? водить машину? или ваша философия использования денег? Если это популярно злоупотребление этим словом преобладало, можно признать, что любой, кто думает серьезно относится к любому предмету является философом. Если мы делаем это, мы игнорируем академические дисциплины или изучение философии.Если это очень общее определение принимается, каждый становится философом. Это становится правдой, как это ни парадоксально, когда каждый является философом, никто не является философом. Это становится настолько расплывчатым определением, что философия становится бессмысленной как определение. Если бы это определение превалировало, это означало бы, что философ тот, кто говорит, что он философ. Из-за этой неадекватности становится очевидным, что мы должны искать в другом месте определение философия.

Потому что изначальное значение слова философия не дает нам а для конкретного содержания обратимся к описательным определениям.А Описательное определение философии заключается в том, что она стремится описать свою функции, цели и причины существования. На следующих страницах ряд из этих определений будут изложены и рассмотрены.

Предостережение начинающему изучать философию. То новичок может отчаяться из-за различных определений. Студенты, приехавшие из научного фона часто ожидают краткого, ясного и универсального принятые определения. Это не будет верно в философии, и это не так. универсально верно в отношении всех вопросов в любой науке или ненаучных учеба или дисциплина.Разнообразие мнений в философии становится источником смущения новичка, когда его просят объяснить родителям или не зная, друзья, что такое курс философии. Это может быть ожидалось, что одна из старейших дисциплин или предметов в академических кругах должна достичь некоторого единообразия или мнения, но это не так.

Тем не менее, несмотря на разнообразие, философия важна. Платон заявил, что философия — это дар, которым боги наградили смертных. 1 Это может отражают способность человека рассуждать о мире, а также жизнь человека внутри Это.Знаменитое высказывание Сократа «Познай самого себя» отражает эту цель философия. Платон также предостерегал от пренебрежения философией. Он написал что «наземные животные произошли от людей, которым не нужна философия…». 2 В свете этого было бы полезно пригрозить читателю предупреждением: если ты не воспринимаешь философию всерьез, ты превратишься в тыкву! Но больше серьезно, люди живут философией. Какой из них будет?

Перейдем теперь к рассмотрению нескольких определений философии.Это будет включают исторический подход, философию как критику, философию как анализ языка, философия как программа изменений, философия как совокупность вопросов и ответов и философии как мировоззрения. По пути мы также проанализирует определения и попытается сделать некоторые выводы об этом анализе.

A. Исторический подход

Помните наш вопрос: что такое философия? Согласно этому подходу философия на самом деле является изучением исторических деятелей, которых считают философы.Можно встретить имена Сократа, Платона, Аристотеля, Августин, Фалес, Филон, Плотин, Фома Аквинский, Кант, Эригена, Юм, Маркс, Гегель, Рассел, Витгенштейн и многие другие. Все считаются философами. Что удерживает их вместе, если они так различны во многих своих взглядах? Один из ответов заключается в их общем наборе проблем и забот. Многие были интересующихся проблемами Вселенной, ее происхождением, чем она является в своем природа, вопрос существования человека, добро и зло, политика и др. темы.(Это может служить ссылкой на другое определение, которое следует рассматривать позже.)

Аргументом в пользу исторического подхода является то, что нет реального понимания философия может быть достигнута только в том случае, если человек понимает прошлое. Философия была бы беднеет, если теряет какое-либо из названных выше имен. Некоторые утверждают, что зная история философии необходима для положительного понимания философии, и необходимо, если кто-то хочет внести творческий вклад в развитие философия.

У этого определения философии есть свои проблемы: (l) оно стремится ограничить философии великим умам прошлого и делает ее элитарным движением, (2) она ограничивает философию исследованием прошлых вопросов и ответов только, (3) это не очень отличается от изучения истории идей.Это сделало бы философию частью истории. (4) Это определение не описать работы тех философов (логических эмпириков), которые считают философия прошлого как мусор, который нужно отвергнуть.

Ценность исторического подхода в том, что он знакомит учащегося с великие умы прошлого и конфронтация с философскими проблемы, которые поднимаются мыслящими людьми всех возрастов. это желательно сама по себе, хотя это и не лучшее определение философии.

B. Философия как анализ языка

Это одно из самых крайних определений философии. Этот определение началось как акцент в философии примерно на рубеже век. Нарастало восстание против метафизических систем в философия. Метафизические системы в философии объясняли все с точки зрения такой великой идеи, как «разум» или «дух». Реакция был прежде всего против философии идеализма, являющейся высокоразвитой метафизическая философия.Подробнее об этом будет в пятом определение. Анализ-языкового-акцента отвергал метафизику и принял простой, но полезный современный стандарт научной проверки. Их центральный тезис заключается в том, что только истины логики и эмпирически проверяемые высказывания имеют смысл. Что означает научная проверка в этом контекст? Если вы можете проверить или воспроизвести эксперимент или что-то еще, вы можете сказать, что это правда. Если нет возможности воспроизвести или подтвердить эксперимент в контексте науки тогда не было претензий на истину.
Как проверка и язык работают вместе? Попробуйте этот пример. Как ты знаете, когда принять утверждение как относящееся к факту? Мы можем использовать три предложения: (1) Бог есть любовь, (2) Диснейленд находится в Калифорнии и (3) изнасилование неправильно. Эти предложения строятся по схожему принципу. Но только один фактическим, то есть его можно научно проверить. Тысячи людей идут ежегодно в Диснейленд, и любой, кто сомневается, может пойти посмотреть сам. Но ты не может научно подтвердить, что изнасилование — это неправильно и что Бог есть любовь.я могу фактически сказать, что человек был изнасилован, и может даже стать свидетелем этого события как факт, но как я могу проверить слово «неправильно»? Бога не видно и любви нет видел с научной точки зрения. Имеют ли смысл эти утверждения?

Платон, ок. 428-348. Одно из величайших имен в философии, родился в Афинах, знал Сократа юношей и желал заниматься политикой вплоть до смерти Сократа. Платон основал Академию в Афины, которые можно назвать первым европейским университетом. Диалоги Платона являются классическими как образец простоты философского выражения.

Вывод, к которому приходят философы-аналитики, заключается в том, что все, что не проверяемый — ерунда. Все системы прошлого, выходящие за рамки проверки должны быть отвергнуты как бессмыслица. Это означает, что область ценности, религия, эстетика и большая часть философии рассматриваются только как эмоциональные высказывания. Эмоциональное высказывание отражает только то, что человек «чувствует». о теме. Объявить, что изнасилование — это неправильно, означает только заявить, что я чувствую это неверно.Я могу добиваться вашего согласия по этому вопросу, но опять же, это не объективная истина, но два «чувства» вместе взятые.

Другие философы-аналитики вышли за рамки принцип верификации к пониманию самого языка. Вместо говоря о мире и о том, существуют ли вещи в мире, они говорят о словах, которые используются для описания мира. Это упражнение в «семантическое восхождение» можно увидеть в противопоставлении разговоров о милях, расстояниях, точки и т. д., с разговором о слове «миля» и о том, как оно используется. Язык такие философы, как Куайн, посвящают целые трактаты природе языка, синтаксис, синонимичные термины, понятия абстракций, перевод терминов, расплывчатость и другие особенности языка. Это философия о язык, а не интересоваться большими проблемами, которые часто возмутило более широкую философскую традицию.

Языковой анализ как определение философии меняет философию с быть предметом вопрос в инструмент для работы с другими предметы.Это становится методом без содержания.

Это определение столь же односторонне, как и определение, которое оно отвергло. То Анализ языка был важной частью философии со времен Сократа и других до наших дней. Но язык, связанный с проверка и ограничение по этому принципу налагает большие ограничения на области, которые философия часто считала важными. Это ограничение особенно в области морали и этики. Мораль не может быть проверено научным путем.Но кажется очевидным, что мы можем обсудить действия и принять некоторые средства объективной оценки с точки зрения разума. Более того, не кажется очевидным, что некоторые моральные различия просто «эмоциональные чувства». Это представляется вполне разумным и приемлемым для большинства людей, что есть большая разница между греблей ребенка обеспокоенный родитель, и родитель, жестоко обращающийся с детьми, чья дисциплина убивает беспомощный ребенок. Если для утверждения требуется проверка — оно неверно убить ребенка — тогда всем моральным нормам приходит конец, и философия превратилось в глупость.

C. Философия — это программа перемен

Карл Маркс заявил, что роль философии не в том, чтобы думать о мире, но на изменить его. Философия не должна быть башней из слоновой кости предприятие без отношения к миру человеческих условий. А современный марксист спросил:

Какой смысл в тонком эпистемологическое исследование, когда наука и техника, не слишком беспокоятся об основах своих знаний, ежедневно приумножают свои овладение природой и человеком? В чем смысл лингвистического анализа, который избегает превращения языка (обычного языка!) инструмент политического контроля? Какой смысл в философских размышления о значении добра и зла, когда Освенцим, индонезийский массовых убийств, а война во Вьетнаме дает определение, которое душит все обсуждение этики? И какой смысл в дальнейших философских занятия Разумом и Свободой, когда ресурсы и особенности рациональное общество и потребность в освобождении слишком ясны, и проблема не в их концепции, а в политической практике их реализация. 3

Критика Маркузе язвительна. Но вопрос об изменении не является вопросом философии per se . Философия нет встроенного требования, чтобы изменение было конечным продуктом мышления. Это кажется естественным, что тот, кто серьезно думает о проблемах человека что один ищет хорошие решения. Кажется естественным также, что человек, имеющий хорошее решения должны стремиться к их выполнению. Но также возможно, что один иметь хорошие решения и только созерцать их без каких-либо действий.Есть в философии нет неотъемлемого мандата на программу действий, хотя она может молчаливо предполагалось, что произойдет какое-то хорошее действие.

Философия в целом противоположна такому движению, как христианство, которое имеет встроенную мотивацию изменить мир путем обращения людей к его причине. Традиционная философия больше интересовалась академической вопросы. Но есть основное предположение: если вы знаете, что правильно и хорошо, вы продолжите делать это.

Другой взгляд на философию с упором на действие или изменение состоит в том, что Алана Уоттса. Уоттс описывает философию с точки зрения созерцание и медитация. Он начинает с заключения языка философы: все слова о философии бессмысленны. Если это правда, тогда философия должна молчать и учиться практиковать восточную мистику которое характеризуется как «безидейное созерцание». 4 Цель медитация — это достижение Основы Бытия.Что такое Основа Бытия? В простым способом его можно описать как всепроникающий Дух, который является только основная реальность мира. Каждый является частью Великого Духа. То цель философии не мыслить, а достичь единения с Великим Дух.

Представление об изменении у Маркузе и Уоттса разное. Марксист Идея перемен состоит в том, чтобы изменить материальный мир, и человек станет лучше. Взгляд Уатта на изменения заключается в том, чтобы отказаться от социальных изменений, поскольку все изменения бесполезны.Настоящая перемена заключается в достижении единства с безличной мировой душой. То мир материи преходящ и видимый мир не реален Мир. Даже Основа Бытия или Великий Всепроникающий Дух меняется и проявляясь в различных формах. Есть тонкое противоречие в Философия Уатта. Основа Бытия продолжает производить людей, которые должны постоянно отрицать свое собственное бытие, чтобы иметь возможность вернуться на Землю Существование. Это отрицание собственного бытия отражает тот факт, что Основание Бытие постоянно создает что-то плохое.

Еще одна вариация на тему мистического созерцания — попытка достичь единства с Богом — это видно в мысли таких людей, как Экхарт или Плотин. Их философия поощряет созерцательную роль. Хотя Экхарт или Плотина мотивированы религиозными или квазирелигиозными мотивами, такими как Уоттс, они не способствуют революционным социальным изменениям, за которые выступает марксисты.

D. Философия — это набор вопросов и ответов

Философия имеет длинный список тем, которыми она интересовалась.Некоторые из они более интересны и актуальны, чем другие. Мир одного или несколько веществ? Это материя, ум или что-то другое? Разве человек только тело? Он, или у него есть душа? Существует ли Бог? Можно было бы задать много других вопросов включены здесь. Некоторые вопросы имеют несколько вариантов решения. Это верно в попытке ответить, какова природа человека. Другие вопросы не могут отвечать решительно. Существует ли Бог? можно ответить только с точки зрения вероятностная ситуация. Ни одно научное доказательство не может решить этот вопрос. способ.На некоторые вопросы были даны ответы к удовлетворению многих философов в течение длительного периода времени только для того, чтобы воскреснуть. Один пример это старый вопрос времен Сократа о том, что человек рождается с знание, называемое врожденным знанием. На протяжении веков это признавалось разнообразие людей. Но Джон Локк, кажется, решил вопрос для многих. философы, что человеку не даются врожденные идеи при рождении. Следовательно, он должен получить свои знания через опыт.

Теперь в современной мысли Ноам Хомский снова поднял вопрос предлагая то, что он называет «генеративной грамматикой».«Он отвергает точку зрения Локк, что язык изучается эмпирическим путем. Когда мы изучаем язык, мы способны понимать и формулировать все типы предложений, которые мы никогда не слышал раньше. Эта способность иметь дело с языком рассматривается Хомским как врожденное, то, что мы унаследовали генетически. Таким образом, проблема возникает снова. 5

Но другие вопросы не встречались с таким же успехом в течение столь долгого времени. период времени. Подводя итог, можно сказать, что определение философии как совокупности вопросов и ответов ни в коем случае не уникальна.Другие дисциплины или Исследования также могут быть определены вопросами, на которые они пытаются ответить. Если это определение принимается как единственное определение, необходимо изложить определенные виды вопросов, которые ограничиваются философией. Очевидно ответы на проблему загрязнения — это не те вопросы, которые занимается в философии. Но отношение тела человека к его разуму одно вопросов, которые философы считали своими.

Э.Философия — это мировоззрение (Weltanschaung)

Ранние философы пытались описать мир в его простом устройстве. Фалес утверждал, что вода, а Анаксимен утверждал, что воздух есть важные материалы Вселенной. Многие другие предложения поступили от другие философы. Но главный вопрос касается природы Вселенной. Мировоззрение, или Weltanschaung , как его называют немцы, включает в себя больше, чем вопросы Вселенной. Мировоззрение есть попытка прийти к общему взгляду на вселенную в том, что касается строения материи, человека, Бог, право, природа политики, ценности, эстетика и любые другие элемент в космосе, что важно.

Такого определения придерживался Уильям Джеймс, который сказал:

Принципы объяснения которые лежат в основе всех вещей без исключения, элементы, общие для богов и люди и животные и камень, первые откуда и последние куда всей космической процессии, условий всякого познания и наиболее общие правила человеческого действия — они доставляют проблемы, обычно философский по преимуществу; а философ — это человек, который находит больше всего о них можно сказать. 6

Несмотря на это определение, Джеймс не является одним из лучшие примеры философа, продолжившего развитие системное мировоззрение.

Если мы примем это определение философии, мы не будем заранее подготовленные выводы. Существует множество мировоззрений, противоречащих друг друга. Посмотрите на следующие краткие примеры: (l) Лукреций в своем сочинение о природе, разработал мировоззрение, основанное на атомарной природе всего вещи. 7 Все, что есть, атомарно. Даже души людей и боги состоят из атомов. Когда атомы распадаются, вещи, души и боги также распадаться. Постоянны только атомы. Лукреций имел дело со многими другими факты существования, но все они связаны с атомарной природой вещей. (2) В противоположность простому атомизму Лукреция философия Гегеля, рассматривающего всю действительность с точки зрения духа, или Абсолюта. Дух. 8 Дух — единственная реальность.То, что похоже на материю действительно подразделение Духа. Гегель интерпретировал политику, мир и человека с единственной точки зрения Духа или Разума. (3) Средняя точка зрения или Гибридным примером может служить философия реализма, утверждающая, что разум и материя одинаково реальны. Материя — это не разум, и разум — не просто материя в иной форме. Книга Сэмюэля Александера «Пространство, время и Божество, , приводят пример этой третьей точки зрения. 9

Приведенные выше три примера являются попытками мировоззрения.Ни один пример не совместим с другим. Ни один из мыслителей не принял бы точку зрения другого. Но все ищут объяснения человеческого существования, которые приводят к мировоззрения.

Современная эпоха философии — с начала века — видела значительный отказ от мировоззренческого определения философии. Несмотря этого отказа, за ним стоит освященная веками традиция. Аристотель широко цитируемое предложение об этом акценте:

Есть наука, которая исследует бытие как бытие и атрибуты, принадлежащие этому в силу собственной природы.Теперь это не то же самое, что любой из так называемых специальные науки, ибо ни одна из них не трактует универсально о бытии как о бытии. Они отрезают часть бытия и исследуют атрибут этой части. 10

Взгляд на вселенную в целом вызывает вопросы которые нельзя игнорировать. Вопросы не должны быть изолированы от одного другой, но должны быть объединены в единое целое или полное взгляд на мир. Именно эта интеграция делает это определение философия лучше предыдущей или вопросы и ответы.

Это определение философии понравится учащимся, стремящимся за последовательность и последовательность в его подходе к мышлению. Роль образование неявно приводит к такому выводу. Если верить в соц. планирования, как это отстаивается в Walden Two , эта вера потребует соответствующее снижение притязаний на свободу и ответственность человека. Точно так же, если человек верит в Бога и серьезно относится к Нему, должна быть заботой о правах человека, равенстве, справедливости и заботой о целостность человека как тела, так и духа.Что-то не так, когда человек утверждает веру в Бога как Творца, а затем рассматривает определенные категории людей как недочеловеков.

Мировоззрение будет включать взгляды на человека, социальные обязанности и политика соответствует мировоззрению человека. Любая дисциплина или исследование, имеющее отношение к смыслу человека будет иметь отношение к мировоззрению. Этот будет включать биологию, антропологию, психологию, социологию, теологию и другие смежные дисциплины. Мировоззрение – это попытка связно мыслить о мире во всей его полноте.

Определение философии как мировоззрения звучит хорошо, но и здесь есть проблемы. Одна из основных критических замечаний заключается в том, что системы философов — Лукреция, Гегеля, и другие — были ограничены основным мотивом или руководящим принципом, который принимается. Этот принцип слишком ограничен, и при его применении издевательство над некоторыми сферами человеческого бытия. Например, Лукреций. материализм или атомизм в какой-то мере верны, но они превращают разум и несовместим со свободой или отрицает ее.Существуют и другие ограничения в других мировоззрениях. Положительно говоря, мировоззрение должно основываться на наилучшие возможные модели, принципы или мотивы. Их следует изложить условно, а не догматически.

F. Философия есть критика

Идея философии как «критики» нуждается в объяснении. Ан понимания можно достичь, взглянув на одного из философов, воплотил это определение. Сократ одним из первых начал заниматься философская критика.Для Сократа критика относилась к критическому мышлению. вовлечение диалектики в разговор. Диалектика, надо соблюдать в виду, это непрекращающиеся дебаты с претензиями, встречными претензиями, оговорками, поправки и компромиссы в искренней надежде понять концепция. Это можно кратко увидеть в платоновской «Республике » (книга I). Сократ спросил Кефала, в чем заключалось его величайшее благословение — богатство. Кефал ответил, что от него исходило чувство справедливости.Сократ тогда спросил: что такое справедливость? В разговоре участвовало несколько человек включая Фрасимаха, который утверждал, что правосудие было простой уловкой сильным, чтобы держать слабых в узде. Сократ отверг теорию тирана как иррационально, и диалектика продолжила поиски вопроса: что такое справедливость?

Критика есть попытка расчистить убогое мышление и установить понятия с большей точностью и смыслом. В этом смысле Джон Дьюи отмечал что

философия по своей сути критика, занимающая особое положение среди различных способов критики в своей общности; критика критики, так сказать.Критика различающее суждение, тщательная оценка и суждение должным образом называется критикой, когда предмет дискриминации касается товары или ценности. 11

Другим примером критики является философская движение, связанное с именем Эдмунда Гуссерля, отца феноменология. Феноменология – метод критики, направленный на исследование сущность чего бы то ни было. Сущность любви, справедливости, мужества и любых другая идея может быть подвергнута критическому анализу и сделан предварительный вывод.Такая критика жизненно важна как для философии, так и для других дисциплин.

Критику нельзя смешивать со скептицизмом. Критика продолжается для стремления к более чистому или лучшему знанию. Иногда скептицизм может быть рассматривается как ступенька к знаниям. К сожалению, скептицизм часто вырождается в безответственный негативизм. Когда это произойдет, скептицизм становится преднамеренной, корыстной игрой, а не погоней за знание.

Критика как деятельность философии была достаточно популярна в современная сцена.Роберт Пол Вольф описывает философию как деятельность тщательного рассуждения с ясностью и логической строгостью, контролирующей его. Такой деятельность имеет сильную веру в силу разума, и это деятельность в какой разум ведет к истине. 12

Точно так же Шерер, Фасионе, Аттиг и Миллер в своем Введении к Философии , описывают философию как начинающуюся с позиции задаваться вопросом. Философское удивление «ведет к серьезным размышлениям о более фундаментальные или более общие вопросы, возникающие в ряде конкретных случаи. 13 Это чувство чуда ведет к действиям, в которых человек поднимает вопросы о значении терминов, попытка мыслить вещи через систематически и всесторонне, чтобы иметь хорошие рассуждения в процессе мысли, а затем оценивать различные варианты.

Джозеф Марголис предполагает, что заниматься философией — это искусство, и философы заниматься творчеством по-разному. Изучение основных умов прошлое делается с целью анализа способов, которыми они стремились справиться с философские проблемы.Следовательно, нет преобладающего способа работы, которым более или менее привержены профессионалы во всем мире. 14

Милтон К. Муниц предполагает, что «философия — это поиск точки зрения на мир и место человека в нем, которое достигается и поддерживается в критически и логично.» 15

Последний пример этого определения можно найти в следующем:

. . . философия является радикальным критическое исследование фундаментальных предположений любой области исследования, включая себя.Мы не только способны иметь философию религии, но также философия образования, философия искусства (эстетика), психология, математика, язык и так далее. Мы также можем применить критическая направленность философии на любую человеческую заботу. Может быть философия власти, сексуальности, свободы, общности, революции — даже философия спортивный. Наконец, философия может размышлять о самой себе; то есть мы можем сделать философия философии. Таким образом, философия может исследовать свою собственную предпосылки, собственные обязательства. 16

Критика как определение философии также может быть критиковал. Философия должна быть критической, но она, кажется, превращает философию в метод думать, а не содержание предмета. Критика поможет приобрести философию жизни, но критика не есть сама философия. Обычно, когда кто-то спрашивает о философии намерение относится к предмету, а не к методу подход. Это сделало бы возможным для всех критически мыслящих людей в любой критической темой считать себя занимающимися философией.

Часть II. Заключительные замечания

Вдумчивый читатель, вероятно, уже пришел к заключению: определение философии невозможно. Другой может сказать: почему нельзя всем их можно использовать для определения? Идея объединения лучших элементов каждого определение, известное как эклектизм, имеет определенную привлекательность для новичка, но не очень нравится философам. Однако есть доля правды в Эклектический подход к определению философии. Философия не будет прежней без критики.Ни один достойный философ не стал бы считать важным обсуждение, не прибегая к анализу языка. Ни то, ни другое странно видеть философа, пытающегося применить свои убеждения на практике ни в классе, ни за его пределами. Чего философ не чувствует хорошо с несколькими обращенными на его платформу? Несмотря на то, что мировоззрение определение было отвергнуто некоторыми философами, третьи стремятся понять всю вселенную.

Часть III. Разделы философии
Философия охватывает множество предметов и акцентов.Следующие подразделения важное значение в рассмотрении предмета философии.

А. Эпистемология . Эпистемология — греческое слово, переведенное как теория познания. Эпистемология является фундаментальной областью для других областей науки. философия. Эпистемология включает в себя три основные области: (1) источник или пути к знаниям. Откуда мы знаем то, что, как мы утверждаем, знаем? Откуда мы знаем определенные виды вещей? (2) Природа знания. Что мы имеем в виду, когда говорим, что мы знать что-то? Если я заявляю, что знаю булавочный дуб, знаю ли я это напрямую? или косвенно? (3) Достоверность знания.В этом вопросе истины или фальшь считается. Как я утверждаю, что знаю, что что-то истинно? Почему одно утверждение считается истинным или ложным? Эти три вопроса будут рассмотрены в следующих четырех главах.

Б. Метафизика . Метафизика — еще одно греческое слово, обозначающее попытка описать природу реальности. Он включает в себя множество вопросов такие как природа и состав вселенной, является ли мир целесообразно или нет, свободен ли человек, вечен ли мир или создано и многие другие вопросы.Мы рассмотрим некоторые из этих вопросов в главы 6-8. Другие метафизические проблемы будут изложены в главах, посвященных различные типы философий (главы 9-15).

С. Логика . Логика – это термин, используемый для описания различных типов структуры рассуждений, взаимосвязь идей, дедукция и умозаключение, и в современности. символическая логика, которая становится вполне математической. Логика слишком технический, чтобы рассматривать его в рамках общего введения в философия.Есть много прекрасных текстов, к которым можно обратиться за консультацией. общий взгляд на логику.

Д. Аксиология . Axios , греческое слово «стоимость», связано с две разные области ценности. Во-первых, моральная ценность или этика. Этика — это дисциплина, касающаяся нравственного поведения человека и поднимающая вопросы правильно или неправильно. Этика обычно была наукой или дисциплина о том, каким должно быть человеческое поведение в отличие от такая дисциплина, как социология, изучающая человеческое поведение .Вторая область, эстетика, связана с прекрасным. Что такое красивое произведение искусства? Музыка? скульптура? Что делает женщину красивой? а красавчик? некрасивый? Эстетика пытается дать некоторые ответы на эти вопросы. вопросы. Этика будет рассмотрена в главе 16. Общая область ценностей также будет частично рассмотрен в главах 9-15.

E. «Философии» . Другая категория философии называется «философии» из-за того, что этот термин связан с различными другими предметы или дисциплины.Например:

философия искусства
философия биологии
философия истории
философия права
философия философии
философия физики
философия естественных наук
философия религии
философия социологии
философия науки

«Философия» есть в основном применение метафизических и гносеологические вопросы к определенной предметной области. Это касается основные структуры дисциплины и предпосылки, необходимые для исследование.Если меняется философия дисциплины, меняется результат дисциплины. Например, как писать историю? Если написан вокруг темы конфликта, делается определенный акцент; если она написана вокруг темы «великого человека», она сделает другой акцент и интерпретация. Если история пишется с марксистской точки зрения, она придет иначе, чем с капиталистической точки зрения. Смотрите на науку как на другую пример. Сегодня биологическая наука основывается на идее униформизм — идея о том, что изменения были медленными и постепенными по своей природе.В науке катастрофизм был основной философией. катастрофизм означает, что изменения в природе произошли внезапно и связаны с Творением и массовое наводнение. Униформизм приводит к выводу, что космос очень старый. Катастрофизм может привести к выводу, что мир очень молодой. Дело вот в чем: если вы измените философию или структуру дисциплины вы можете изменить результат, но в обоих случаях вы используете одно и то же факты.

Эти два примера, история и биология, указывают на важность философия, стоящая за дисциплиной.Вполне можно задать вопрос: как следует ли заниматься психологией или социологией? это последовательные вопросы для любого исследования. Если студент знает философию дисциплины, т.е. как это работает, каковы его методы и предпосылки, он находится в лучшем положении, чтобы оценивать и критиковать дисциплину. Очевидно, что «философия каждой дисциплины слишком сложны для включения в общую введение. Тем не менее, будет некоторое участие этих идей в глава пятая, Знание и метод в науке, философии и религии.

Мы рассмотрели шесть предложенных определений вместе с некоторыми оценки их. Кроме того, мы кратко ознакомились с подразделения философии. Теперь мы можем обратиться к первому вопросу в эпистемология.

Сноски

1 Транс. HDP Lee, Timaeus , Балтимор: Penguin Books, 1965, с. 64.

2 Там же ., с. 121.

3 Герберт Маркузе, «Актуальность реальности», в «Сова Минервы» , под редакцией Чарльза Дж.Бонтемпт и С. Джек Оделл, Нью-Йорк: книга McGraw-Hill. Ко., 1975.

4 Алан Уоттс, «Философия за пределами слов», в «Сова Минервы» , с. 197.

5 См. Ноам Хомский, Language and Responsibility , пер. Джон Виртель, Нью-Йорк: Книги Пантеона, 1979.

.

6 Некоторые вопросы философии , Новый Йорк: Лонгман, Грин и Ко., 1911, с. 5.

7 Лукреций, Природа Вселенной , Балтимор: Penguin Books, 1951.

8 См. Гегель, Феноменология разума , Нью-Йорк: Harper Torchbook, 1967.

9 См. Нью-Йорк: Dover Publications, 1966, 2 тома.

10 Аристотель, Метафизика , 1003а 18-25.

11 Джон Дьюи, Experience and Nature , p. 398.

12 Введение в философию , Энглвуд Клиффс, Нью-Джерси: Прентис-Холл, 1979.

.

13 Дональд Шерер, Питер А.Фасионе, Томас Аттиг и Фред Д. Миллер, 90 285 Введение в философию , Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1979, с. 8.

14 Джозеф Марголис, Ан Введение в философское исследование , Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1968, п. 8.

15 Пути философии , Новый Йорк: Макмиллан, 1979, с. 10.

16 Паула Струл и Карстен Струл, Philosophy Now , Нью-Йорк: Random Хаус, 1972, с.5.

 

Энциклопедия философских наук 1 с Zusätze Георга Вильгельма Фридриха Гегеля

Я бегло прочитал (или, скорее, прослушал) это, а не внимательно изучил. Противоречивый отзыв ниже!

Многие люди говорят о нем много положительного или о важности его идей для влияния на другие вещи. Это помогло мне почувствовать вкус, достаточно, чтобы заставить меня думать, что а) я хотел бы читать больше его вещей, более внимательно, в какой-то момент, б) нет необходимости понимать Гегеля, чтобы быть хорошим марксистом.

Трудно, во многом потому, что плохо написано, а в значительной части из-за его духовного наполнения. Мне казалось, что одну четверть я понял и нашел интересной, а одну четверть понял, но с ней не согласился. Из интересного многое — но не все — можно почерпнуть из более поздних мыслителей или из общего понимания. Из оставшейся половины, возможно, одну треть я чувствовал, что не могу понять, потому что я недостаточно внимательно изучил и это сложно, одну треть потому, что она невероятно плохо или расплывчато написана, а треть потому, что он просто не прав.

Я понимаю, почему о нем такие разные мнения.


Друг попросил меня выбрать мои любимые цитаты. Я пытался найти хоть что-нибудь краткое, но хоть какое-нибудь:
(1) С положительным мы возвращаемся к тождеству, но в его высшей истине как к тождественному отношению к себе, и в то же время с примечанием, что оно не есть отрицательное. Отрицательное само по себе есть то же самое, что и само различие. Тождественное как таковое есть прежде всего еще не охарактеризованное; положительное же есть то, что тождественно самому себе, но с отметкой антитезы другому.А отрицательное есть различие как таковое, характеризуемое как не тождество. Это различие различия внутри самого себя.

Положительное и отрицательное должны выражать абсолютную разницу. Однако в основе своей они одинаковы: имя одного может быть перенесено на другое. Так, например, долги и активы не являются двумя отдельными, самостоятельными видами собственности. Что отрицательно для должника, положительно для кредитора. Путь на восток — это и путь на запад.Положительное и отрицательное поэтому внутренне обусловлены друг другом и находятся только в отношении друг к другу. Северный полюс магнита не может быть без южного полюса, и наоборот. Если мы разрежем магнит пополам, у нас не будет северного полюса в одной части и южного полюса в другой. Точно так же и в электричестве положительное и отрицательное не являются двумя разными и независимыми флюидами. В оппозиции иному противостоит не какое-либо другое, а свое иное. Обычно мы рассматриваем разные вещи как не зависящие друг от друга.Так мы говорим: я человек, и вокруг меня воздух, вода, животные и всякие вещи. Таким образом, все ставится вне всякого другого. Но цель философии состоит в том, чтобы изгнать безразличие и установить необходимость вещей. Благодаря этому другой видится противостоящим своему другому. Так, например, неорганическую природу следует рассматривать не просто как нечто иное, чем органическая природа, а как необходимую противоположность ей. Оба находятся в существенном отношении друг к другу; и одно из двух существует лишь постольку, поскольку оно исключает из себя другое и таким образом соотносится с ним….

(2) Вместо того, чтобы говорить максимой Исключенного Середины (которая является максимой абстрактного понимания), мы должны скорее сказать: Все противоположно.

Механизм, первая форма объективности, есть и та категория, которая прежде всего предлагает себя рефлексии, рассматривающей объективный мир. Это также та категория, за пределы которой редко выходит рефлексия. Однако это неглубокий и поверхностный способ наблюдения, который не может провести нас в связи с Природой и еще менее в связи с миром Разума.В природе только самые абстрактные отношения материи в ее косных массах подчиняются закону механизма. Напротив, явления и действия области, к которой применяется термин «физический» в его более узком смысле, такие как явления света, тепла, магнетизма и электричества, не могут быть объяснены какими-либо чисто механическими процессами, такими как давление. , удар, смещение деталей и тому подобное. Еще менее удовлетворительно переносить эти категории и применять их в области органической природы; по крайней мере, если наша цель состоит в том, чтобы понять специфические особенности этой области, такие как рост и питание растений или, может быть, даже ощущения животных.Во всяком случае, очень глубоко укоренившийся и, может быть, главный недостаток современных исследований природы состоит в том, что даже там, где действуют другие и более высокие категории, чем категории простого механизма, они все же упрямо придерживаются механических законов; хотя таким образом они противоречат свидетельству беспристрастного восприятия и закрывают врата к адекватному познанию природы. Но даже при рассмотрении образований в мире Разума механическая теория неоднократно наделялась авторитетом, на который она не имеет права.


Ничто, если оно таким образом непосредственно и равно себе, есть и обратно то же самое, что и Бытие. Соответственно, истина Бытия и Ничто есть единство того и другого: и это единство есть Становление. ..

Философское знание, несомненно, отличается по своему характеру от способа познания, наиболее известного в обыденной жизни, а также от того, что господствует в других науках. Но если не иметь понятия просто означает, что мы не можем представить в воображении единство Бытия и Ничто, то это утверждение далеко от истины; ибо у каждого есть бесчисленные способы предвидеть это единство.Сказать, что у нас нет такого понятия, может означать только то, что ни в одном из этих образов мы не узнаем рассматриваемого понятия и что мы не осознаем, что они его экземплифицируют. Самый быстрый пример этого — Становление; У каждого есть ментальная идея Становления, и он даже допустит, что это одна идея: он далее допустит, что, когда она анализируется, она включает в себя атрибут Бытия, а также то, что является самой противоположностью Бытия. , а именно Ничто: и что эти два атрибута неразделимы в одной идее, так что Становление есть единство Бытия и Ничто.— Другой достаточно простой пример — «Начало». В своем начале вещь еще не есть, но она больше, чем просто ничто, ибо ее бытие уже находится в начале. Начало само по себе является случаем Становления; только первый термин употребляется с прицелом на дальнейшее развитие. Если бы мы приспособили логику к более обычному методу наук, мы могли бы начать с представления о Начале как абстрактно мыслимом или с Начала как такового, и затем проанализируйте это представление, и, может быть, люди с большей готовностью допустят в результате этого анализа, что Бытие и Ничто предстают неразделимыми в единстве.

Но когда диалектический принцип используется рассудком отдельно и независимо, особенно в его приложении к философским теориям, диалектика становится скептицизмом; в котором результат, вытекающий из его действия, представлен как простое отрицание… Диалектика отлична от «Рефлексии». …

Мы говорим, например, что человек смертен, и, кажется, думаем, что причина его смерти только во внешних обстоятельствах; так что, если бы этот взгляд был правильным, человек обладал бы двумя особыми свойствами: жизненной силой и — также — смертностью. Но истинный взгляд на этот вопрос состоит в том, что жизнь как жизнь включает в себя зародыш смерти и что конечное, будучи в корне противоречивым, включает в себя свое собственное самоподавление.

Диалектику опять-таки нельзя смешивать с простой софистикой. Сущность софистики заключается в придании авторитета частному и абстрактному принципу в его изоляции, которая может соответствовать интересам и конкретной ситуации человека в данный момент. Например, забота о моем существовании и о наличии у меня средств к существованию является жизненно важным мотивом поведения, но если я подчеркиваю исключительно это соображение или мотив моего благополучия и делаю вывод, что могу украсть или предать свою страну, мы имеем дело с софистикой….

Возьмем в качестве иллюстрации движение небесных тел. В этот момент планета стоит в этом месте, но имплицитно это возможность находиться в другом месте; и эту возможность быть иначе планета порождает своим движением. Точно так же и «физические» элементы оказываются диалектическими. Процесс метеорологического действия есть проявление их Диалектики. Это та же самая динамика, которая лежит в основе всякого другого природного процесса и как бы вытесняет природу из самой себя…. Всякому известно, как крайности боли и удовольствия переходят друг в друга: переполненное радостью сердце ищет облегчения в слезах, и глубочайшая меланхолия временами выдает свое присутствие улыбкой.

(2) Скептицизм не следует рассматривать просто как доктрину сомнения. Правильнее было бы сказать, что скептик не сомневается в своей точке зрения, состоящей в ничтожности всего конечного существования. Тот, кто только сомневается, все же цепляется за надежду, что его сомнение может быть разрешено и что то или иное из определенных взглядов, между которыми он колеблется, окажется твердым и верным.Собственно говоря, скептицизм — это совсем другое дело: это полная безнадежность в отношении всего того, что разумение считает устойчивым, и чувство, которое он порождает, есть чувство нерушимого спокойствия и внутреннего покоя. .. Только конечная мысль абстрактного разумения должен бояться скептицизма, потому что не в силах противостоять ему: философия включает скептический принцип как свою собственную подчиненную функцию, в форме диалектики… Скептик ошибается в истинной ценности своего результата, когда он полагает, что он не более чем чистое и простое отрицание.Ибо отрицательное, возникающее в результате диалектики, есть, потому что результат, в то же время и положительное: оно содержит в себе то, из чего оно вытекает, поглощается собой и составляет часть своей собственной природы. Однако в таком понимании диалектическая стадия имеет черты, характеризующие третью степень логической истины, спекулятивную форму или форму положительного разума.

В эмпиризме лежит великий принцип, согласно которому все, что истинно, должно быть в действительном мире и присутствовать в ощущении. Этот принцип противоречит тому «должно быть», в силу которого «рефлексия» достаточно тщеславна, чтобы с презрением относиться к действительному настоящему и указывать на потустороннюю сцену — сцену, которая, как предполагается, имеет место и бытие только в понимании тех, кто об этом говорит. Не в меньшей степени, чем эмпиризм, философия (§ 7) признает только то, что есть, и не имеет ничего общего с тем, что только должно быть и что таким образом признается несуществующим. С субъективной стороны также правильно отметить ценный принцип свободы, заключенный в эмпиризме. Ибо главный урок эмпиризма состоит в том, что человек должен сам увидеть и почувствовать, что он присутствует в каждом факте знания, который он должен принять.

Доведенный до своих законных последствий, эмпиризм, будучи в своих фактах ограниченным конечной сферой, отрицает сверхчувственное вообще или, по крайней мере, любое знание о нем, которое определяло бы его природу; она не оставляет мысли никаких сил, кроме абстракции, формальной всеобщности и тождества.Но во всяком научном эмпиризме есть фундаментальное заблуждение. Он использует метафизические категории материи, силы, одного, многих, общности, бесконечности и т. д.; следуя подсказке, данной этими категориями, он делает выводы и тем самым предполагает и применяет силлогистическую форму. И при этом оно не сознает, что в нем есть метафизика, — владея которой, оно пользуется этими категориями и их сочетаниями в стиле совершенно бездумном и некритическом…

Для того, чтобы сформировать опыт, Эмпиризм особенно использует форму Анализа.В чувственном впечатлении мы имеем бетон из многих элементов, несколько атрибутов которых мы должны снимать один за другим, как кожуру лука. При таком расчленении вещи понимается, что мы расчленяем и расчленяем эти сросшиеся атрибуты и не добавляем ничего, кроме нашего собственного акта распада. Между тем анализ есть процесс от непосредственности ощущения к мышлению: те признаки, которые анализируемый предмет содержит в союзе, приобретают форму всеобщности, отделяясь.Поэтому эмпиризм впадает в заблуждение, если он полагает, что, анализируя предметы, оставляет их такими, какими они были: он действительно превращает конкретное в абстрактное. И вследствие этого изменения погибает живое: жизнь может существовать только в конкретном и едином. Не то чтобы мы могли обойтись без этого разделения, если мы хотим понять. Ум сам по себе является врожденным разделением. Ошибка состоит в том, что забывают, что это только половина дела, а главное — воссоединение разъединенного.

Гегель: Философия за час

Философия для занятых людей. Послушайте краткий рассказ о философии Гегеля всего за один час.

С Гегелем философия действительно стала очень трудной — даже сам великий человек признавал, что «только один человек меня понимает, и даже он не понимает». жизненно важным элементом является диалектика тезиса, антитезиса и синтеза.Этот метод возник из стремления Гегеля преодолеть недостатки логики и подняться к Разуму как высшей реальности. Его взгляд на историю как на процесс самореализации человечества в конечном итоге вдохновил Маркса на синтез его философии диалектического материализма.

Эта аудиокнига представляет собой экспертный отчет о жизни и философских идеях Гегеля. Она написана занимательно и ее легко слушать. Также включены отрывки из работ Гегеля, рекомендации для дальнейшего чтения и хронологии, которые помещают Гегеля в контекст более широкой схемы философии.

Пол Стратерн читал лекции по философии и математике, а сейчас живет и пишет в Лондоне. Лауреат премии Сомерсета Моэма, он также является автором книг по истории и путешествиям, а также пяти романов. Его статьи публиковались во многих изданиях, включая Observer (Лондон) и Irish Times. Его собственная степень по философии была получена в Тринити-колледже в Дублине.

  • ‘Хорошо написанные, ясные и информированные, у них остроумие. . «Мне трудно перестать читать». New York Times
  • «Остроумно, ярко и благословенно лаконично» Wall Street Journal
  • «Каждая из этих книжечек остроумна и драматична, создает ощущение времени, места и характера.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.