Левиафан гоббса: Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского | Гоббс Томас

Содержание

«Левиафан» Томаса Гоббса и его значение в истории культуры

[110]

«Левиафан» занимает уникальное место в истории мировой культуры именно потому, что в этом сочинении Томас Гоббс опередил свое время во многих областях, а его оригинальные суждения сразу после публикации трактата в 1651 г. вызвали ненависть церковников всех религиозных взглядов и деятелей всех политических партий. Гоббс в одиночку сражался с многочисленными противниками, проявляя талант полемиста и ученого. В период эмиграции роялисты восстановили против него наследного принца, который впоследствии стал королем Карлом II, и Гоббс вернулся в Англию и признал власть парламента без короля и палаты лордов. Впоследствии во время реставрации «Левиафан» был публично сожжен, а епископы требовали отправить на костер автора. Спасло его покровительство влиятельных роялистов и личное расположение короля к бывшему учителю математики. При жизни Гоббса почти все отклики были резко отрицательными, но в последующие века признано влияние сочинения «Левиафан» на взгляды Спинозы, Бентама, Лейбница, Руссо и Дидро, на философов и экономистов XIX-XX веков.

Первый раздел трактата «О человеке» посвящен анализу и классификации самых различных страстей и интересов, свойственных природе человека. Нельзя согласиться с суждениями оппонентов автора, воспринимающих эту часть трактата как признание изначально эгоистической природы человека. Гоббс ищет естественные причины, порождающие те или иные страсти, как добрые, так и дурные, при этом анализирует стремления, порожденные отношениями в обществе, — честолюбие, достоинство, честь, уважение, — используя методы физиологии и лингвистики, особенно в главах, где исследует причины, порождающие религиозные культы. Если в исследовании психологии Гоббс явился предшественником позднейших теорий, например, когда объясняет понятия «одержимости» естественными причинами, как и явление гипноза, то в анализе религиозных страстей Гоббс исходит из истории науки — с древнейших времен люди искали первопричины вещей (

Hobbes Th. Leviathan, with an introd. by A.D. Lindsay. L.-N.-Y., [1920?]. XI, pp. 52-55). Неизвестность порождала страх, а Бог — первопричина, о которой люди не имеют знаний. Однако наука доказывает, что мироздание вечное и бесконечное, а, следовательно, мир не был создан, отсюда обычные определения сущности бога выражены в словах вечный, [111] всемогущий, бесконечный, непостижимый — это попытки человека понять сущность мироздания. На основе тщательного филологического исследования текста Ветхого завета Гоббс доказывает, что нигде «бог» не имеет облика, единственное определение «Я есть». Главная мысль Гоббса в анализе текста Библии сводится к выводу, что везде с древнейших времен ссылки на волю бога служили Аврааму, Моисею, пророкам и царям иудеев для укрепления их власти над народом и эту свою светскую власть они защищали самыми суровыми мерами.

В изучении текста Библии Томас Гоббс явился предшественником ученых XIX и ХХ вв., которые доказывали, что текст библейских книг Книги судей, Руфь, Книги Самуила написаны спустя долгое время после событий, любопытно, что Иова Гоббс считал реальным лицом.

Книга Иова написана как трактат на тему: почему порочные люди благоденствуют, а праведники бедствуют, а ссылки невидимого бога на Левиафана символизируют могущество природы и призваны укрепить покорность человека.

Во многих наблюдениях о влиянии языческих верований и обрядов на христианские обряды Гоббс также явился предшественником позднейших научных теорий. Для церковников всех сект еретическими казались не только рассуждения автора о необходимости подчинения церкви государственной власти, но и доказательства, что в Священных текстах нет обязательных обрядов. Гоббс признает ненужными крещение, венчание, соборование, ритуал «изгнания бесов», идолопоклонство, канонизацию святых, процессии с иконами, горящими факелами и свечами. Это остатки языческих обрядов, но они выгодны церкви. Церковники, подобно сказочным феям, лишают массы людей разума. Какого рода деньги в царстве фей, сказки не говорят. Церковники берут те же деньги, что и мы, но расплачиваются канонизациями, индульгенциями и обеднями.

Подобные сатирические выпады вызвали такую ненависть, что, следуя инстинкту самосохранения, Гоббс в латинском издании трактата убрал некоторые резкие суждения о церкви.

В критических работах достаточно изучено суждение Гоббса о том. что в силу человеческой природы в обществе возникает «война всех против всех». Однако некоторые пояснения необходимо добавить. Этот тезис приводится и доказывается во второй части трактата, озаглавленной «О государстве», — именно эта часть и привела к тому, что «Левиафан», это библейское чудовище, воспринимается как символ сильной государственной власти. Многочисленные оппоненты Гоббса обвиняли его в искажении природы человека.

Между тем этот тезис не имеет у Гоббса абсолютного значения. Он неоднократно говорит о том, что состояние «войны всех против всех» возникает в те периоды, когда нет государственной власти, где нарушен порядок, например, в эпохи революций и гражданских войн: тогда каждый вынужден защищать свои интересы собственными силами, поскольку он лишен защиты со стороны власти. Вывод о борьбе интересов не предстает как признание изначальной порочности природы, а является закономерным [112] результатом состояния общества в моменты общественных катастроф. И Гоббс не видит в этом преступлений — жестокость при защите своих интересов может быть грехом, но только нарушение закона делает ее преступлением. Между тем бывают периоды, когда законов нет или они не выполняются при слабой государственной власти — исчезают понятия «справедливости» и «права» — подобное состояние общества до появления трактата Гоббса описал Шекспир в знаменитой речи Улисса в драме «Троил и Крессида»: «аппетит», т.е. эгоистические страсти и насилие, заменят прав, исчезнут понятия добра и зла.

Гоббс несколько раз поясняет, что в такие периоды, когда начинается «война всех против всех», люди следуют естественному неотчуждаемому инстинкту самосохранения: неуверенность в будущем, опасение за собственность и жизнь, упадок хозяйства, земледелия, торговли, мореплавания, науки, искусства — жизнь человека — одинокая, грубая, краткая (XII, рр. 63-65). Спасение возможно только в сильной государственной власти. Многие критики воспринимали трактат «Левиафан» как защиту монархии. Между тем, Гоббс утверждал, что при любой форме правления — монархии, олигархии или демократии — может быть сильная государственная власть, если «договор» между властью и народом соблюдается и власть вовремя пресекает и религиозную, и политическую деятельность, если она ослабляет государство. Только единая прочная государственная власть сохраняет государство, обеспечивает мир и безопасность подданных — в этом отношении Гоббс выступал последовательным противником разделения властей и имел немало сторонников в последующие века.

Политическая позиция Гоббса раскрыта более всего в сочинении «Бегемот», где Гоббс, следуя методу Фукидида, анализирует реальные причины возникновения английской революции, ее победу, успехи Оливера Кромвеля, а после его смерти реставрацию монархии. Многие положения трактатов Гоббса восприняли энциклопедисты, его учение о верховной власти государства над церковью разделяли многие политики, а критическое исследование текста Библии нашло подтверждение в ХХ веке.

Отечество истинное и мнимое, или Мнение еще одного зрителя

Текст, приведенный ниже, написан был в феврале этого года, когда только начался прокат фильма «Левиафан» в России. Я не стал публиковать его тогда, решил, что нужно предоставить зрителю возможность составить собственное представление об увиденном. Теперь, по прошествии времени и вычерпав всё высказанное публикой вслух и приватно, я вдруг подумал, что бы увидел в этом фильме я сам, будь я его зрителем. Как известно, любое произведение можно интерпретировать по-разному, и именно потому, что в произведении искусства множество смысловых токов, часто их трудно увязать в каком-то едином высказывании. Тут я хотел бы остановиться именно на одной из его главных тем. Только на одной.

Берешься за новый фильм и невольно ищешь параллели и связи твоего замысла с вечными сюжетами. Так и здесь: когда возникла идея рассказать историю столкновения одинокого человека с бездушным молохом системы, вспомнилась новелла фон Клейста «Михаэль Кольхаас», очень сходная по своему напряжению с историей Марвина Джона Химеера, несчастного сварщика из штата Колорадо. Именно бунт Химеера стал первым толчком к созданию истории «Левиафана». Вскоре проявились и аллюзии на Книгу Иова.

Все сюжеты повторяются во времени. У нас не было намерения иллюстрировать новеллу Клейста, притчу об Иове или следовать документальному пересказу истории американского сварщика. Зачем? Первую историю можно найти в библиотеках, вторую – прочесть в Библии, третью – отыскать в YouTube. Все они просто явились той питательной средой, метафизической глиной, из которой было вылеплено совершенно самостоятельное авторское сочинение, где главный материал – это многолетнее созерцание странностей и прелестей российской жизни. И имя ему «Левиафан».

Сельский священник отец Василий в конце второй трети фильма отсылает зрителя к финальной части Книги Иова, когда к праведнику является Сам Господь. В этом месте Ветхого Завета Господь и упоминает Левиафана – страшное морское чудовище, совершенно неуязвимое и созданное Им Самим, как и все под солнцем. Но только этой параллели с образами Ветхого Завета было бы очень мало для решимости назвать наш фильм столь серьезным именем. Морское чудище, кит, еще никак не связан с машиной насилия, созданной самим человеком. И такое употребление имени Левиафан – не моя заслуга. Задолго до нас сама история вгляделась в притчу об Иове и уточнила смысл цитат: я имею в виду трактат английского философа ХVII в. Томаса Гоббса «Левиафан. Материя, Форма и Власть государства церковного и гражданского».

Великий кит, страшное чудовище – это государство, идол, созданный человеком для собственной безопасности, для спасения себя от самого себя. Государство, по Гоббсу, идеальный выход из состояния «войны всех против всех», или, согласно известной поговорке, состояния «человек человеку волк». Чтобы уйти от этой тупиковой ветви развития, человечество придумало государство, систему отношений, в которой есть место «общественному договору». Суверен предлагает подданным различные институты власти, которые, в свою очередь, гарантируют рядовому гражданину безопасность: полицию, суды, законотворческие собрания, одним словом, вместо «войны всех со всеми» – административно-бюрократическая система регулирования взаимоотношений людей друг с другом. Решение проблемы? Да. Вот только чтобы получить эту безопасность, человек должен отдать суверену свою свободу.

Когда я ознакомился с идеями Гоббса, мне сразу показалось очевидным несоответствие теории и практики. Это же ясно, особенно в нашем случае: подданный, отдавая свои свободы государству, полагает, что в обмен может получить обязательства его защищать. Но это лишь мнимые обязательства и иллюзия защищенности; по Гоббсу, суверен никому ничем не обязан. Получается, что на деле человек оказывается в системе лицемерного рабства, когда «война всех со всеми» принимает еще более страшные формы, потому что прикрывается этим лицемерием. Отдавая свою свободу, человек фактически подписывает контракт с дьяволом. По мне, так это и есть Гоббсов Левиафан не на бумаге, а в жизни. Страшно и то, что глубокий аналитик устройства жизни – Гоббс видит и Церковь как форму власти над человеком, как одну из опор Левиафана. Правда, в своем мировидении Гоббс предпочел бы отдать ей пред лицом суверена роль подчиненную. Это было бы на благо и самой Церкви. Возможно, не случайно Церковь предлагает человеку мыслить себя «рабом» – и Божьим, и государевым, – а также всегда помнить, какое скромное место в мире он занимает, как мало личной ответственности несет.

И на этом месте перед человеком встает фундаментальный вопрос веры. Кто же я на самом деле – раб Божий или Его сын? Ответ, кажется, должен быть очевиден. Раб продает свою свободу за чашку похлебки, из страха за свою участь, за свое будущее, за благополучие своих детей… Одним словом, чем бы он ни оправдывал добровольное рабство, вверяя собственную судьбу третьим лицам, должен же он сознавать, что в обмен на мнимое отдал свой главный дар, свою настоящую собственность – свободу воли.

И вот в ответ на этот торг пришел в мир бесстрашный и жертвенный Сын Человеческий и предложил людям освобождение. Его распяли, присвоили позже и понемногу Его победу, соткав из ее остатков новые путы, но голос этот живет и говорит с нами сквозь время. «Вы – братья мои», – говорит Он нам через своих апостолов. А если Он и вправду Сын Божий, а мы братья Его, то со всей неизбежностью выходит так, что и мы – сыны Божьи.

Мне жаль, что политика и временное изменение духовного климата в стране не дают многим зрителям услышать простую мысль: своим фильмом я выступаю за уникальность человеческой жизни как за единственную подлинную ценность, как за единственную правду. Никакие большие слова – Родина, Бог, Закон – не дают нам право уничтожать жизнь другого. Неуважение к человеку, к самоценности его личности есть русская катастрофа, которая уже и насчитывает сотни лет и не иссякнет еще долго, возможно, до тех пор, пока мы не осознаем, что эта холопская черта – презирать личность другого – губительна для всякой цивилизации. Так уж случилось с человеком, что каждый день мы выбираем, какому «царству» принадлежим и чьи мы сыны – Божьи или Левиафановы. А родина – это не только пригорки, березки и ручейки. Родина человека – это то, чего больше всего жаждет его душа. Родина – это Великий Океан, большой и далекий круг мироздания и малый круг близкого обитания – твои родные, близкие по духу друзья. Все это вместе, а не лозунги и президенты, не парламенты и оружие, не священники и пропагандисты составляет достояние человека. Свет домашнего очага, свет разума и познания и, наконец, свет самого Бога – все это вместе и есть наше настоящее Отечество.

В каком бы обществе мы с вами ни жили, в самом развитом или самом архаичном, все мы обязательно будем поставлены перед этим выбором – поступать как рабы или как свободные люди. И кто бы мы ни были – верующие или атеисты, – от этого испытания мы никуда не уйдем. Если мы полагаем наивно, что какой-нибудь тип государственного правления нас от этого выбора освободит, мы глубоко заблуждаемся: в жизни гражданина любой страны наступает час, когда он вынужден встретиться лицом к лицу с этим выбором – чей ты, кто ты. И именно потому, что еще возможно ставить эти страшные вопросы перед зрителем, а также потому, что можно еще найти в наших пределах трагического героя или «сына Божьего», моя родина и не потеряна для меня.

Автор – кинорежиссер

между ужасом и признанием — Вестник Европы

Автор:  Филиппов Александр
Темы:  Культура / Философия
17. 05.2016

Обложка книги Томаса Гоббса «Левиафан». Изд. 1651 г., Лондон

В нынешних разговорах о «Левиафане», будь то фильм А. Звягинцева, книга Томаса Гоббса или (реже, много реже) книга Карла Шмитта о Томасе Гоббсе (а про не столь уж давнюю повесть Б. Акунина с тем же названием, кажется, и вовсе забыли), или собственно чудовище, упомянутое в Библии, примечательно вот что. Вряд ли Ветхий Завет, да хотя бы одна только Книга Иова, стали настолько массовым и повседневным чтением, чтобы все могли помнить контекст библейских высказываний о левиафане. Кажется, и Гоббса читают не так часто, как он того заслуживает. А между тем, название фильма не вызвало никаких трудностей. Никто не требовал публичных пояснений хотя бы в этой части. Каким-то неочевидным образом, множеством разных способов имя «Левиафан» прочно утвердилось у нас в сознании, так же как оно утвердилось в сознании любого образованного европейца. Пытаясь припомнить, когда я сам узнал это слово, я копаюсь в детских впечатлениях.

Чуть менее полувека назад я уже мог осмысленно произнести его, но от кого и при каких обстоятельствах услышал? — Так или иначе, Левиафан — это все знают — огромное морское животное, ветхозаветное и мифическое. О нем, при желании, нетрудно, конечно, выведать и больше подробностей. Доступные источники сообщают, например, что сотворен был левиафан Богом в пару с сухопутным чудовищем — бегемотом, что было поначалу два левиафана — самец и самка, но самку Господь убил, чтобы они не размножались, засолил ее мясо и кормит им в раю праведных. А по другой версии, Бог регулярно играет с левиафаном, и только после конца света мясо его будет подано праведникам на пиру. Размеры его, если исчислить их в современных мерах, около пятисот километров в длину, и каждый день он съедает одного кита… Все это, конечно, имеет лишь ограниченное значение и способно раздразнить культурологическое любопытство, но не поразить воображение. Мифологические детали ушли из живой традиции, и только немногое задержалось: левиафан огромен и опасен.

А еще левиафан — образ государства. Мифология неодолимой мощи и конструкция сильного государства почти пятьсот лет назад соединились в учении Томаса Гоббса, который то ли сознательно, то ли серьезно просчитавшись, пробудил самые древние, первозданные страхи европейцев, которым в образе левиафана представился не столько любимец Господа и победитель злых, сколько первозданный неукротимый змей, опасный своей неодолимостью. Об этом идут нескончаемые споры, как и обо всей философии Гоббcа, которая удивительным образом не теряет актуальности.

«Левиафан» — самое большое и самое известное сочинение Гоббса. Иногда говорят, что это чуть ли не единственное великое политико-философское сочинение, созданное на английском языке. Такая точка зрения, впрочем, достаточно нова.

А поначалу книга оказалась скандальной и в некотором роде роковой для репутации автора. Трактат был написан в основном в 1650 г. в эмиграции и опубликован в Англии в 1651 г. Гоббс уже несколько лет жил во Франции, спасаясь от ужасов Английской революции, там же находился и королевский двор: королева, ее дети и придворные. Король Карл I был обезглавлен в 1649 г.; его наследнику, будущему королю Карлу I, Гоббс преподавал во Франции математику. В дар принцу Гоббс преподнес роскошное издание своего труда. Но его надежды на благосклонность ученика не оправдались. Ни могущественные придворные, ни влиятельные клирики не приняли его книгу, официально его дар был отвергнут, Гоббс потерял свое влияние, и только много позже, по возвращении в Англию, когда была восстановлена монархия и когда нападки на престарелого философа стали всерьез угрожать его свободе и жизни, король Карл II взял под защиту своего бывшего воспитателя. Но и широкого признания образованной публики, на которое мог бы рассчитывать автор, сознательно выпускающий свою книгу на родном языке, а не на ученой латыни (латинская версия вышла шестнадцатью годами позже, в Голландии), Гоббс не завоевал.

Конечно, он был известен. Впоследствии его высоко ценили выдающиеся умы, будь то Локк, Спиноза или Руссо, но замысел его состоял совсем не в том, чтобы добиться известности и, как мы бы теперь сказали, «внести вклад в науку». Гоббс придумал обширную, тщательно продуманную систему, в которую включалось переосмысление начал философии (в первую очередь той, что преподавалась в университетах), богословия, педагогики, а самое главное — новое обоснование государственной власти. Именно этот проект в целом потерпел поражение. Без Гоббса, конечно, немыслимы все последующие теории общественного договора, вся политическая мысль континентальной Европы и классическая социология. Но не менее поучительно и то, что в теории отпугнуло всех читателей, что оказалось неприемлемым. И снова мы произносим это имя — «Левиафан».

О реконструкции не то что всей философии или только политической философии Гоббса, но даже одной только его позиции в «Левиафане», здесь не может быть речи: столь обширный предмет не следует освещать на нескольких страницах. Ключевая же идея его труда кажется давно и хорошо известной, но нередко в существенных частностях представляется некорректно. Сформулируем это «общее место» сжатым образом. Люди, говорит Гоббс, обладают разумом и страстями. Разум подсказывает им, что жить надо вместе, договариваться и держать обещания, не быть надменными и неблагодарными, не проявлять малодушия и тщеславия, и много чего еще. Если следовать всем этим правилам (по традиции он называет их естественными законами), можно будет рассчитывать на успешное выполнение главного естественного закона, говорящего каждому человеку о необходимости делать все для сохранения мира как условия самосохранения. Но основать мирную совместную жизнь на принципах разума, продолжает Гоббс, совершенно невозможно. Разум позволяет нам рассчитать правильное расположение любой точки на чертеже, любые площади, углы и объемы. Но в реальном мире мы никогда не можем быть уверены в том, что обстоятельства фактически сложатся так, как нам требуется. Мирные отношения с другими людьми установились бы, если бы все они приходили к одному и тому же результату, размышляя над тем, что было бы им выгодно. Однако именно это и невозможно! Если бы геометрические аксиомы затрагивали интересы людей, то и они бы опровергались, что уж говорить о принципах общежития! Поэтому неизбежно недоверие людей друг к другу, из-за недоверия — война, то есть не обязательно боевые действия, но именно постоянная враждебность, готовность к таким действиям. И преодолеть эту враждебность, остановить войну одними только соглашениями нельзя. Соглашения без карающего меча суть просто слова. Вот почему для установления мира нужен не просто договор, а договор, устанавливающий государство, то есть договор о взаимном согласии уступить некоторые важные права репрезентативному лицу, суверену, который только и будет решать, что есть право, а что — неправо, что такое справедливость и т.п. С сувереном никто не договаривается, он гарантирует все договоры. Суверена никто не избирает, и вообще, может статься, не было никогда той войны всех против всех, которая окончилась бы общественным договором.

Да. Именно так. У Гоббса нет исторических аргументов, хотя он, между прочим, прекрасно владеет несколькими древними и новыми языками и в начале своей публичной карьеры выпускает перевод «Истории» Фукидида, изучил риторические приемы и то и дело приводит занимательные исторические примеры. Но — именно примеры. Он не ищет ни доказательств того, что война всех против всех когда-то, до образования государств, происходила, ни того, что общественный договор как историческое событие действительно состоялся. Естественное состояние, при ближайшем рассмотрении, оказывается не состоянием, исторически предшествующим государственному, а скорее, оборотной стороной последнего. Естественное состояние — это не исторически изначальное состояние человека, но то, что получается, если множество людей лишить искусственной личности государства, которому они по общественному договору доверили вершить суд и расправу. Естественным становится состояние при разрушении государства. Но и в обычной жизни в государственном состоянии естественность дает о себе знать. Даже в государствах нет полной безопасности. Это значит, что никогда человек не может быть полностью спокоен, никогда не сможет избавиться от ужаса. Государство не означает избавления от ужаса[1], но ужас естественного состояния непереносим.

Не уточняя исторические обстоятельства, Гоббс, скорее, готов предположить, что настоящие войны ведутся не между отдельными людьми, а между государствами (которые всегда находятся в естественном состоянии, а примиряющего их мирового суверена нет), и когда одно из них побеждает, граждане побежденного присоединяются к общественному договору победителей, признавая над собой власть нового суверена. Точно так же при законном наследовании престола не требуется перезаключение договора, для устройства жизни с новым сувереном. Требуется лишь лояльность ему, обещанная еще при жизни старого и на основании законов, изданных старым. Точно так же новые и новые поколения подданных, вступающие в жизнь, не обязаны перезаключать договор: довольно и того, что старый договор уничтожает возможность заключения нового, делает его недействительным. В старом договоре не было указаний на то, что его надо перезаключать или можно расторгнуть, да и как бы это сделалось? Даже в обычных, повседневных делах мы знаем, что нельзя прийти к новому владельцу дома, которым когда-то владели твои предки, с требованием признать недействительным старый договор, просто в силу желания заключить новый или вселиться в этот дом самому. А с общественным договором даже и такое рассуждение никуда не годилось бы, так как договора с сувереном никто не заключал. Договаривались люди (Гоббс использует привычное для того времени и только недавно снова вошедшее в оборот слово «множество» — «multitude») между собой, значит, каждый из них по отдельности ничего от суверена требовать не может. Но нельзя объявить недействительным и договор общественный, потому что для заключения его нужно иметь все права, которые есть у человека лишь в естественном состоянии, но которых нет у подданного. Востребовать назад свои права отдельный человек может лишь как враг государства: бунтарь или беглец. Но в первом случае он не политический противник, а преступник, на которого обрушится вся мощь суверена, а во втором он враг, с которым возможны не договоры, а только война. Да и кто бы вернул ему эти права? Общее собрание подданных? — Но и в этом собрании таких прав больше нет, они уже переданы суверену, значит, и собрание такое было бы неправомочным. Права суверену отданы навсегда.

Какой же смысл тогда имеет рассуждение об общественном договоре и войне? Не получается ли, что сложным и абстрактным образом Гоббс описывает лишь то, что и так имело место: всевластие короля? Конечно, до известной степени так оно и было. Устав от ужасов революции, свержения монархии, английские публицисты стали предлагать достаточно смелое по тем временам решение: считать сувереном не того, у кого есть на то подлинные (наследственные, священные) права, а того, кто de facto им является. Некоторые исследователи в наши дни полагают, что таким вот теоретиков фактического суверенитета был и Гоббс, разве что стиль его был заметно ярче, а философские основания аргументов — куда внушительнее, чем у прочих. Понятно, что такое отношение к суверенитету могло понравиться Кромвелю (который звал Гоббса вернуться в Англию), но не могло в буквальном смысле прийтись ко двору в окружении изгнанного наследника. Однако сводить дело только к этому — значит упростить все донельзя: и проблему, которую ставит Гоббс, и решение, которое он находит. А книгу про то, что подчиняться надо всякий раз тому, у кого власть, уж точно не требовалось называть «Левиафан».

 

C левиафаном в «Левиафане» все непросто. Можно было бы ожидать, что многообещающее название себя оправдает и ученый автор блеснет эрудицией. К тому же «Левиафан» — это «книжка с картинкой», сложным рисунком на фронтисписе, технически исполненным, скорее всего, одним из самых известных графиков того времени, Абрахамом Боссом, но в точном соответствии с замыслом самого Гоббса. Однако на фронтисписе диковинного зверя нет, а есть огромный мужчина в короне, который портретно, говорят, напоминал будущего короля Карла II, со знаками королевского и епископского достоинства (мечом и посохом) в руках, соединяющими небо и землю. Он возвышается над  местностью, где есть и город, и прилегающие земли с разными строениями. Тело его составлено из отдельных маленьких человечков, снизу — справа и слева — несколько небольших картинок с изображениями символов власти светской (вроде конницы и пушек) и церковной (храм и церковный суд и т.п.), а на самом верху — латинский стих из Книги Иова: «Non est potestas super terram, quae comparetur ei» («Нет на земле сравнимой с ним силы»). Кроме титульного листа, по имени левиафан назван лишь несколько раз во всей книге, но нигде Гоббс не рассказывает об ужасном змее или подобном огромному киту существе, и только в одном месте замечает, что, пожалуй, более почтительно государство следовало бы именовать не левиафаном, а «смертным богом». Спорам о том, следует ли понимать это «более почтительно» в том смысле, что слово «Левиафан» означает отсутствие почтения, или же так, что почтение есть всегда, но в одном случае оно больше, чем в другом, — спорам этим нет конца.

Однако название и цитата из книги Иова дают точное указание читателю, который, как это было обычно в те годы, держит Библию всегда под рукой и читает ее по нескольку раз в день всю сознательную жизнь. «Нет на земле власти» — это про него, про левиафана. Власть, сила, мощь, могущество — вот что означает слово «potestas». Только оно совсем не случайно здесь появилось и многое значит, куда больше, чем может заподозрить сегодняшний читатель.

Мы читаем Библию в русском переводе и знаем это место в следующей версии: «Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным; на всё высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости». Современникам и соотечественникам Гоббс дает отсылку к латинской Библии, Вульгате. Дочитаем этот стих до конца: «Non est super terram potestas quae comparetur ei qui factus est ut nullum timeret» («Нет на земле силы, сравнимой с ним, кто сотворен, чтобы никого не бояться»). Ко времени публикации трактата Гоббса прошло уже больше ста лет с тех пор, как впервые появился одобренный Церковью английский перевод Библии (1535 г. ) и даже третий, самый знаменитый перевод, так называемая «Библия короля Якова» («King James Bible»), был завершен и полностью опубликован в 1611 г. Здесь, по-английски этот стих звучит так: «Upon earth there is not his like: who is made without feare». (Именно английскую Библию цитирует Гоббс в тексте книги, так что латинская, а не английская цитата для эпиграфа выбрана не случайно.) Таким образом, даже если не принимать в расчет специфических конструкций латинского языка, именно в Вульгате появляется слово «potestas», важнейшее понятие средневековой политической мысли, унаследованное от римлян. Ни видом, ни размерами, ни нравом, но именно мощью несравним ни с кем левиафан, говорит Вульгата. К важному понятию мощи мы еще вернемся.

Итак, бесстрашным, никого не боящимся сотворен левиафан, он «царь над сынами гордости», «rex super universos filios superbiae», «a king ouer all the children of pride». Гордости Гоббс посвящает подробные рассуждения. В восьмой главе «Левиафана» он говорит о тщеславии человека. Тщеславие, в общем, может быть истолковано следующим образом. Человек не всегда действует, не всегда вступает в фактическую конкуренцию с другими людьми, не всегда борется и побеждает. Он желает, однако, вступив в борьбу и победив противников, сохранить ее результаты. Позже Ж.-Ж. Руссо в «Происхождении неравенства» поставит это в упрек Гоббсу: какое может быть подчинение одного человека другому в естественном состоянии? Допустим, кто-то решил завладеть некоторой вещью. Как он будет ею владеть? Постоянно охранять? Это невозможно. Объявлять своей? Но права собственности в естественном состоянии еще нет. То же самое и с порабощением одного человека другим. Более сильный может непосредственно принудить более слабого совершить некие действия. Но может ли он контролировать его поведение постоянно? Нет, конечно, как не может он всегда охранять вещь, которой он якобы завладел.

Забота о славе — это забота о продлении силы за пределы чисто фактического отношения. Битвы миновали, доказательства силы не требуются, если известно, что человек достаточно силен, чтобы принудить других к тому, что ему выгодно. Ему подчиняются, его право уважают, даже если нет фактического принуждения и фактической борьбы. В некотором роде все люди, хотя бы потенциально, — «сыны гордости».

К гордости ведет избыток тщеславия, гордость делает человека подверженным гневу и ярости, сродни безумцам. У безумца нет добродетелей, которые традиционно называются интеллектуальными, он не готов судить о вещах рассудительно, на основании опыта и разумного рассуждения. Можно ли рассчитывать, что такой человек поймет все будущие выгоды мира и не поддастся страстям? Можно ли надеяться на мир между людьми, каждый из которых, по природе своей, не превосходит другого так, чтобы гарантированно одолеть его в борьбе? Конечно, можно себе представить «необоримую мощь» («power irresistible»), говорит Гоббс в тридцать первой главе. Если бы кто-то из людей обладал ею, то он по природе был бы господином над всеми остальными. Но всемогущ один лишь Бог, люди же способны объединиться против того, кто сильнее каждого из них, и побороть его, так что никакое обычное превосходство здесь не поможет. В пятнадцатой главе Гоббс перечисляет необходимые для сохранения мира естественные законы. Девятый из них — «против гордости»: даже если люди не равны от природы, они вступят в договор только на условиях равенства. А десятый закон — против надменности и в пользу скромности, он заставляет при заключении договора не требовать для себя особых привилегий.

В гипотетическом естественном состоянии слава ненадежна. Каждый человек обладает тем, что Гоббс называет «power»: силой, властью и просто способностью что-либо сделать. Если человеку удается сделать то, чего он хочет, он доволен. Но счастлив ли он? Нет. Цель достигнута, удовольствие получено. Новое удовольствие последует за удовлетворением нового желания. Постоянное достижение желаемого — вот что такое счастье. «Power» — это способность добиваться желаемого, но пределы этой способности ставит другой человек. Никогда нельзя знать заранее: не начнется ли конфликт в ходе осуществления целей? Не придется ли уступить? Сознание своей силы важно. Она внушает уверенность в том, что любая цель будет достигнута. Не страх перед отдельной неудачей, но постоянная угроза небытия открывается в возможности любого неуспеха. Война не позволяет строить расчеты, вкладываться в будущее, не только быть счастливым, но и надеяться на счастье. Счастье возможно там, где есть мир. Для этого и требуется государство, левиафан, замена страха друг перед другом страхом перед сувереном. Перед лицом суверена исчезает не просто способность к сопротивлению, но и способность к действию. Этот основополагающий ужас делает возможным ограниченное, однако возможное в государстве счастье.

Что такое государство? Это множество людей, соединенных вместе. Откуда же они знают, что составляют единство, если общественный договор был заключен неведомо когда и как? Для этого, говорит Гоббс, нужно, чтобы единство было наглядным, реальным. Это «не просто согласие или единодушие» людей, но реальное единство, которое персонифицировано, то есть представлено (репрезентировано) лицом суверена. Множество людей становится народом и осознает себя как единство, глядя в лицо суверена, как это и показано на картинке. Левиафан, говорит Гоббс, — это государство, искусственный, то есть построенный людьми человек, а суверенитет — его «искусственная душа, дающая жизнь и движение всему телу». Левиафан, как мы видели, обладает могуществом, potestas. Термин «potestas» (буквально означающий именно мощь как способность) присутствует в старой латинской формуле, идущей от Цицерона: «Cum potestas in populo, auctoritas in senatu sit» («Если власть-могущество у народа, то власть-авторитет — у сената»). В Средние века использование этих терминов усложнилось. Если поначалу речь шла о том, что власть-могущество есть власть царская, а власть-авторитет — церковная, то впоследствии уточнений и дистинкций стало куда больше. Но само различение могущества и авторитета сохранилось. Называя государство левиафаном, Гоббс утверждает его могущество. Но он еще добавляет к могуществу авторитет, утверждая, что власть у его государства не только гражданская, но и церковная, не только подавляющая мощью, но и определяющая различения справедливого и несправедливого. Могущество вызывает ужас. Авторитет добавляет к ужасу почтение. К сожалению, в русском переводе сильно испорчено то важное место у Гоббса, где говорится об основании государства и о том, благодаря чему оно возможно. Переводчик не исказил основной смысл, но не смог передать игру слов, а без нее многое непонятно.

Гоббс различает, если использовать его собственные термины, «author’а» и «actor’а», которых в русском переводе называют «доверитель» и «доверенное лицо». Но «author» как «доверитель» — это специальный юридический термин, который хотя и был в ходу в те годы, однако отнюдь не вытеснил другие значения. Слово «author», как считается, произошло от латинского «auctor», а оно, в свою очередь, от глагола «augere» — «умножать», «увеличивать», «содействовать». Из латыни оно перекочевало во французский, а оттуда, с изменением написания, — в английский. Уже с XIV в. известно и современное значение этого слова. В XII главе Гоббс говорит об «авторах» языческих религий, имея в виду, конечно, их основателей, а в главе XVI — о «persons, authors and things personated». Персона, говорит Гоббс, — это маска, личина. Персонифицировать — это представлять кого-либо или что-либо «на сцене и в жизни». Гоббс умело обыгрывает два смысла: в одном смысле речь идет о сценическом представлении, когда актер надевает на себя личину и говорит не от себя, но от автора; в другом смысле речь идет о юридическом отношении. Author — доверитель, actor — доверенное лицо, которое действует от имени того, кто авторизовал его действия. Это ключевое понятие философии Гоббса: «авторизация». Действующий по поручению своего «автора» персонифицирует его, то есть воплощает в своем лице. Общественный договор — это именно поручение персонифицировать всех, кто его заключил. Действия суверена невозможно оспорить, потому что он действует не от имени себя самого как естественного лица. Левиафан — это искусственное тело государства, репрезентативное лицо получило доверенность, его нельзя остановить, его нельзя оспорить, потому что ему коллективно переданы те самые полномочия, которые только и могли бы сделать спор возможным. Авторы потеряли контроль над актером (хотя Гоббс, наверное, никогда не согласился бы с такой чисто театральной интерпретацией), а суверен приобрел возможность, так сказать, вторичной авторизации тех, кто действует по его поручению. Но только все права забрать свое поручение обратно от министров, военных, губернаторов у него сохранились. Тот, кто вздумал бы выступать против него, выступил бы не просто против физического лица, чье самоуправство ему претит или кажется опасным, а в буквальном смысле слова оказался бы врагом народа. В государстве Гоббса невозможна политика, потому что народ консолидирован как единство, и единство это держится как страхом перед могуществом, так и преклонением перед авторитетом суверена, выступающего как высший религиозный авторитет. Не забудем только о том, что ужас и почтение должны блокировать склонности человека к наслаждению своими способностями, наслаждению той мощью, которую дала ему природа.

Для запуганного существа, ищущего спасения и мира, политический ужас есть неизбежное зло: он позволяет государству запугать себя, чтобы не стать жертвой себе подобных. Но для человека, наслаждающегося игрой своих сил, ищущего славы и готового соперничать, счастливого движением, а не результатом, политический ужас выглядит по-другому. Смертный бог — левиафан — трансцендентен, как говорят философы, множеству индивидов. В этом множестве, словно бы против внятно заявленного намерения Гоббса, обнаруживаются сильные, выдающиеся, славные и энергичные, ищущие знания причин люди (лишь человек из всех живых существ заинтересован в познании причин, говорит Гоббс, но не уточняет, как относиться к тем из людей, кто не ищет причины). Но и скромным, и надменным государство внушает ужас (не страх, fear, но именно ужас, awe). Его насилие делает ничтожным любое сопротивление, любое притязание. Никто не может сравниться с ним, и если от него не может быть неправды и несправедливости, то потому лишь, что правду и справедливость оно определяет само. Неодолимым его делает сочетание высшей мощи и высшего права, а ужасным — то обстоятельство, что его невозможно «впустить внутрь».

Это требует небольшого пояснения. Индивид может признать, что у государства — свои резоны, он может согласиться считать резоны государства своими резонами, но постичь резоны государства в полной мере он не способен. Не так они устроены, чтобы их можно было постигнуть без остатка. Если мы переведем слова «резон государства» на иностранный язык… да хотя бы на английский! Получим «reason of state». По-итальянски — “ragion di stato” — знаменитая в те годы формула, которой сам Гоббс, правда, не пользуется, но не в этом дело! Живет он как раз тогда, когда разговор о разуме государства становятся широко распространенными. Мы-то, из-за череды удивительных превращений, происходящих с терминами, пожалуй, даже и не догадываемся, что эти слова означают в наше время «государственный (или национальный) интерес». В точности в год рождения Гоббса (1588) итальянский автор Джованни Ботеро написал книгу «О величии городов», в которой объяснял принципы правильного управления, а уже в следующем он завершил книгу «Della ragion di Stato», первую, где это понятие было вынесено на обложку, хотя говорили о нем к этому времени не менее полувека. Ботеро гневно упрекал за неправильную трактовку «разума» государства знаменитого (в те годы — уже проклятого, пресловутого) флорентийца Никколо Макьявелли (у которого, заметим попутно, этого понятия еще нет, но которому его введение приписывают). Макьявелли был уверен, что успех властителя может и должен быть достигнут, даже если придется обмануть косный народ и вести его к величию хитростью и силой, потому что главная задача правителя — сохранение государства, а не добродетель граждан. Ботеро же считал, что сам властитель должен быть добродетелен и вызывать у граждан привязанность и восхищение. Гоббс, конечно, знал об этих спорах. Ему была понятна их оборотная сторона. Свободные города вызывают его ненависть. Он призывает не путать свободу городов от внешнего принуждения со свободой граждан внутри городов. Города, где граждане свободны и сами определяют характер власти, — это республики. Гоббс против республик, он за новую форму организации политической жизни, ту самую, которую итальянцы называют «stato», англичане же — «state». Государство-stato не дает гражданам полноценной возможности сочувствовать, со-мыслить с ним, соучаствовать в нем. В интересах государства может быть совершено, что не сможет оправдать для себя добродетельный гражданин, пекущийся о спасении души. Для эффективного управления публичность не требуется, резоны действий государства не должны быть объявлены. Гражданин обладает способностью различать доброе и злое, но откуда он берет критерии? Его разум, говорит традиция, позволяет эти критерии найти и применить. Этот разум — «правый», то есть правильный, прямой, здравый, «recta ratio». Но в государстве Гоббса разум самого государства есть правый разум. А как же быть человеку, который захочет своим разумом испытать государство?  — Никак.

В тридцать первой главе Гоббс вспоминает о книге Иова и объясняет: «А как горько упрекает Бога Иов за обрушившиеся на него многочисленные несчастья, несмотря на его непорочность. В случае с Иовом Бог сам решает этот вопрос, руководствуясь не грехом Иова, а своим собственным могуществом». Иначе говоря, всемогущество Бога есть источник права, а не право — источник всемогущества. Необходимо почитание Бога, то есть внутренняя мысль о его доброте, но источником этой мысли должно стать сознание его могущества. Вопрос о том, возможно ли такое почитание государства — самый болезненный для философии Гоббса. Государство признается как источник права и справедливости, высший судья во всех делах, включая вопросы веры, действующий, однако, всякий раз декларируемым, но оттого не более понятным причинам. Высшее, лучшее в человеке приходит при этом в соприкосновение и столкновение с мощью левиафана. Мир, который должен был быть собран в этой конструкции, раскалывается. Человек, ищущий причины, наталкивается на разум государства и, не постигая его решений, склоняется пред его мощью. Человек, ищущий справедливости, наталкивается в лице суверена на высшего судью и интерпретатора вечных законов. Он склоняется перед ним.

Гоббсовским вопросом социологи часто называют вопрос о том, как возможен социальный порядок, то есть возможен ли он вообще. Вывернув его наизнанку, мы получаем вопрос о том, может ли быть насилие вписано в порядок политического мироздания или, еще точнее: возможна ли практическая, непрерывно возобновляемая теодицея смертного бога, постоянно творящего насилие и мир в постоянно творимом, полном насилия социальном мире.

Это делает Гоббса необыкновенно актуальным мыслителем. Это объясняет, почему «Левиафан» издают и переиздают, почему многие годы выходит специальный журнал, посвященный исследованию философии Гоббса, почему новые книги и статьи во всем большем количестве появляются в разных странах каждый год. Гоббс предложил конструкцию государства столь же, на первый взгляд, простую, сколь и загадочную. В основании авторитарного, полицейского государства Гоббса лежит вполне современный принцип демократического равноправия. Источником государственной власти является, по сути, народ, а народ возникает из множества разрозненных индивидов лишь тогда, когда отдельные люди внятно, недвусмысленно, словами или другими знаками выражают готовность быть вместе. Эту свою совместность в лице суверенного властителя (причем таким властителем может быть не только король, но и парламент или даже демократическая ассамблея большинства, хотя об этом Гоббс пишет крайне глухо) они опознают как единство. Поскольку никакого общественного договора, кроме явного подтверждения лояльности, в реальности не бывает, государство держится как своей силой, внушающей всем страх, так и поддержкой граждан, которые видят именно в нем, в государстве, защитника и благодетеля. При этом в их частную жизнь оно не залезает и дает возможность, если только человек не покушается на мир и порядок, каждому гражданину действовать эгоистически, себе во благо. Это — в высшей степени либеральная конструкция, которая — в том-то и таится подвох — держится лишь постольку, поскольку гражданин считает, что у государства действительно есть высший разум и высшее право. Мы повторяемся, мы ходим по кругу? Не совсем так. Ведь в государстве, которому он лоялен, народ, а значит, и каждый человек, опознает себя самого. В воле государства — свою собственную готовность передоверить ему, государству, все решения и всю защиту. Обосновывая лояльность, Гоббс напоминает об авторизации, которая, исторически, неизвестно, была ли, и которую, фактически, надо подтверждать лояльностью. Конструкция шатается. Лояльность — это авторизация, а необходимость лояльности обосновывается ссылками на авторизацию. Спасти конструкцию может лишь ужас: страх войны и страх перед террором государства.

Современное государство, казалось бы, нашло выход из этого круга, причем нашло его очень давно. Что такое демократические выборы представительной власти, как не авторизация, совершающаяся достаточно регулярно, чтобы каждый гражданин мог и должен был сказать: это не захватчики, не посторонние силы управляют мною. То, что у меня теперь такие правители, — это была моя воля. Это я согласился считать своим решением все, что они совершают. Это я отказался от исследования главных вопросов справедливости и права…

Впрочем, нет. Мы-то знаем, что современная демократия устроена совершенно по-другому! Даже в перерывах между выборами граждане находят возможность критиковать правительство, воздействовать на его решения, апеллировать к принципам, которые важнее правительственных решений, наконец, досрочно, если уж совсем невмоготу, смещать правителей и даже заменять целые системы правления. Хорошо, если при этом обходится без гражданской войны, без партизанщины (в том числе «городской герильи»), без террора. Если же нет, многим вспоминаются важные слова Гоббса, сказанные им в завершение своего труда: «Вся моя задача состояла в том, чтобы показать связь между защитой и повиновением». Государство всегда готово предложить защиту — в обмен на повиновение. В этом и состоит страшная тайна «Левиафана».

Примечание

  1.  Ср. у Л. Фуано: «Гоббс не утверждает здесь, будто существования государства достаточно, чтобы рассеять страх и недоверие в отношениях между людьми; он также не утверждает, что страх, в себе и для себя, делает недействительными договоры. Прежде всего, государство не рассеивает страх, потому что оно само есть источник другого, специфического страха, называемого «terrour» (ужасом), который берет начало в его исключительно праве выносить приговоры и осуществлять наказания» (Foisneau L. Leviathan’s Theory of Justice // Leviathan after 350 Years / Ed. By Sorell T., Foisneau L. Oxford: Oxford University Press, 2004. P. 108).

 

© Текст: Александр Филиппов


Гоббс — Департамент философии

«Левиафан» Гоббса

(Рассел Б. История западной философии. Кн. 3, ч. 1, Глава VIII)

 

…В противоположность Платону Гоббс считал, что разум не является врожденным, а развит трудолюбием.

Затем он переходит к рассмотрению страстей. „Усилие» может быть определено как малое начало движения, когда усилие направлено в сторону чего-нибудь — это желание, когда же оно идет в противо­положную сторону от чего-нибудь — это отвращение. Любовь — то же самое, что и желание, а ненависть — то же, что и отвращение. Мы называем вещь „хорошей», когда она является объектом желания, и плохой, когда она является объектом отвращения. (Нужно заметить, что эти определения не дают объективных оснований „хорошему» и „плохому»; и когда желания людей расходятся, то не имеется теоре­тического метода, чтобы урегулировать их расхождения.) Определения различных страстей большей частью основаны на сталкивающихся концепциях жизни. Например, смех — это внезапный триумф. Страх перед невидимой силой, если он допущен публично, — это религия, если не допущен — суеверие. Таким образом, решение относительно того, что является религией и что суеверием, остается на усмотрение законодателя. Счастье включает в себя постоянный прогресс; оно состоит в преуспевании, а не в том, что успех уже достигнут; нет такой вещи, как постоянное счастье, за исключением, конечно, не­бесного блаженства, которое превосходит наше понимание.

Воля — это не что иное, как окончательное желание или отвра­щение, оставшееся в результате обдумывания. Иными словами, воля не есть нечто отличное от желания и отвращения, а просто сильнейшая сторона в случае противоречия между ними. Очевидно, что это связано с отрицанием свободы воли у Гоббса.

В отличие от большинства защитников деспотического правитель­ства, Гоббс считает, что все люди равны от природы. Но в естественном состоянии, до того как появляется какая-либо власть, каждый человек хочет не только сохранить свою собственную свободу, но и приобрести господство над другими; оба этих желания диктуются инстинктом самосохранения. Из их противоречий возникает война всех против всех, что делает жизнь „беспросветной, звериной и короткой» в естественном состоянии нет собственности, нет справедливости или несправедливости, есть только война, а „сила и коварство являютсяна войне двумя кардинальными добродетелями».

512

 

Вторая часть книги рассказывает о том, как люди избегают этих бед объединившись в общины с подчинением каждой из них цент-ральной власти. Все это представлено как результат действия обще-ственного договора. Предполагается, что ряд людей собрались и сог-ласились выбрать правителя или верховный орган, который будет пользоваться правами власти над ними и положит конец всеобщей войне. Я не думаю, чтобы этот „завет» (как его обычно называет Гоббс) мыслился как определенное историческое событие; полагание такового вовсе не является существенным для аргумента. Это объяс-няющий миф, употребленный для объяснения того, почему человек подчиняется и должен подчиняться ограничениям личной свободы, пришедшим вслед за подчинением власти. Целью обуздания, которое люди возложили на себя, говорит Гоббс, является самосохранение от всеобщей войны, проистекающей из нашей любви к свободе для себя и к господству над другими.

Гоббс рассматривает также вопрос о том, почему невозможно сотрудничество, подобное тому, которое есть у муравьев и пчел. Пчелы, находясь в одном и том же улье, не конкурируют между собой, у них нет желания достичь почета, и они не используют разум для того, чтобы критиковать правительство. Их соглашение естест-венно, но завет людей может быть только искусственным. Договор должен даровать власть одному человеку или собранию лиц, так как иначе он не сможет принуждать к повиновению. „Завет без содействия меча суть лишь слова». (Президент Вильсон, к несчастью, это забыл.) Договор происходит не между гражданами и правящей властью, как впоследствии было у Локка и Руссо, — это договор, заключенный гражданами между собой, о том, чтобы повиноваться такой правящей власти, которую изберет большинство. Избранием этой власти их политические полномочия заканчиваются. Меньшинство связано так же крепко повиновением государству, как и большинство, так как договор обязывает повиноваться правительству, избранному большин-ством. Когда правительство избрано, граждане теряют все права, за исключением тех, которые сочтет целесообразным предоставить им правительство. Отрицается право восстания, потому что правитель не связан никаким договором, тогда как его подданные связаны.

Объединенное таким образом множество людей называется госу- ‘ дарством. Это — „Левиафан», смертное божество.

Гоббс предпочитает монархию другим формам правления, но все егo абстрактные доводы равно применимы и ко всем другим формам правления, в которых есть одна верховная власть, не ограниченная юридическими правами других органов власти. Он может примириться только с парламентом, но не с системой, в которой правительственная власть разделена между королем и парламентом. Это прямой антитезис взглядам Локка и Монтескье. Гоббс говорит, что английская граж-данская война произошла потому, что власть была разделена между

королем, палатой лордов и палатой общин.

Верховная власть, будь то человек или собрание лиц, называется сувереном. Власть суверена в системе Гоббса — неограниченна. Он имеет право цензуры над всяким выражением общественного мнения.

                                                                               513

Полагают, что его главный интерес заключается в сохранении внут_ реннего мира, и что поэтому он не использует право цензуры, чтобы замалчивать правду, так как доктрина, противоречащая миру, Не может быть истиной (безусловно прагматистсккий взгляд). Законы собственности должны быть полностью подчинены суверену, так как в естественном состоянии нет собственности, и поэтому собственность создана правительством, которое может контролировать свое творение как ему угодно.

Допускается, что суверен может быть деспотичным, но даже худший деспотизм лучше, чем анархия. Кроме того, интересы суверена во многих отношениях совпадают с интересами его подданных. Он богаче, если богаче они, он в большей безопасности, если они послушны законам, и т. д. Восстание неправильно и потому, что оно обычно неудачно, и потому, что, если оно удачно, оно дает плохой пример и учит восставать других. Аристотелевское различие между тиранией и монархией отвергается, „тирания», согласно Гоббсу, — это просто монархия, которую употребляющий это слово не любит.

Далее даются различные обоснования того, что правительство мо­нарха предпочтительнее правительства собрания. Допускается, что монарх будет обычно следовать своим личным интересам, когда они сталкиваются с интересами народа, то так же может действовать и собрание. Монарх может иметь фаворитов, но они могут быть и у каждого члена собрания; поэтому общее число фаворитов при мо­нархии, вероятно, должно быть меньше. Монарх может слушать советы от кого-нибудь и секретно, а собрание может слушать только советы от своих собственных членов и публично. Случайное отсутствие не­которых членов в собрании может быть причиной того, что другая партия получит большинство и, таким образом, произведет изменение политики. Кроме того, если собрание разделится на враждебные партии, результатом может быть гражданская война. На основании всего этого Гоббс заключает, что монархия является наилучшей формой прав­ления.

Во всем „Левиафане» Гоббс нигде не рассматривает возможность влияния периодических выборов для обузданий стремлений собрания пожертвовать общественными интересами ради личных интересов своих членов. По-видимому, он в действительности думает не о демок­ратически избираемых парламентах, а об органах, подобных Большому совету в Венеции или палате лордов в Англии. Он представляет демократию наподобие античной, предполагающей непосредственное участие каждого гражданина в законодательной и исполнительной власти; по крайней мере таким был его взгляд.

Участие народа, согласно системе Гоббса, полностью исчерпывается первым избранием монарха. Престолонаследование должно опреде­ляться монархом, как это практиковалось в Римской империи, когда этому не мешали мятежи. Допускается, что монарх обычно изберет одного из своих детей или ближайшего родственника, если он не имеет детей, но считается, что не должно существовать таких законов, которые мешали бы ему сделать иной выбор.

514

Есть глава о свободе подданных, которая начинается исключительно точным определением: свобода — это отсутствие внешних препятствий к движению. В этом смысле свобода совместна с необходимостью, например, вода необходимо течет вниз по холму, когда ее движению лет препятствий и когда поэтому, согласно определению, она свободна. Человек свободен делать то, что он хочет, но вынужден делать, что желает Бог. Все наши воления имеют причины и в этом смысле необходимы. Что касается свободы подданных, они свободны там, куда не распространяется действие законов; это не является ограничением верховной власти, так как действие законов могло бы быть распро­странено, если бы этого захотел суверен. Подданные не имеют прав в отношении монарха, за исключением тех, которые суверен уступит добровольно. Когда Давид присудил Урию к смерти, он не оскорбил его, так как Урия был его подданным, но он оскорбил Бога, потому что он был подданным Бога и не повиновался закону Бога.

Древние авторы своими похвалами свободе привели людей, согласно Гоббсу, к тому, чтобы они стали одобрять бунты и мятежи. Он утверждает, что если их правильно истолковать, то свобода, которую они хвалили, была свободой для суверенов, то есть свободой от иностранного господства. Внутреннее сопротивление правителям он осуждает даже тогда, когда оно, кажется, возможно наиболее оправ­данным. Например, он считает, что св. Амвросий не имел права отлучать от церкви императора Феодосия после резни в Фессалониках. И он яростно осуждает папу Захария за его помощь в низложении с престола последнего из Меровингов в пользу Пипина.

Он, однако, в одном отношении ограничивает обязанность под­чиняться суверенам. Он рассматривает право самосохранения как абсолютное: подданные имеют право самозащиты даже против монар­хов. Это логично, так как самосохранение является у него лейтмотивом в учреждении правительства. На этой основе он считает (хотя и с оговорками), что человек имеет право отказаться сражаться, когда к этому призывает правительство. Это то право, которое ни одно сов­ременное правительство не признает. Лю0опытным результатом его эгоистической этики является утверждение, что сопротивление прави­тельству оправдано только в случае самозащиты, сопротивление же с целью защиты другого всегда преступно. Есть еще другое совершенно логичное исключение: человек не имеет обязанностей перед правителем, у которого нет силы защитить его. Это оправдывало подчинение Гоббса Кромвелю в то время, когда Карл II находился в ссылке.

Конечно, таких органов, как политические партии, или того, что мы назвали бы сегодня тред-юнионами, быть не должно. Все учителя Должны быть исполнителями воли суверена и должны учить только тому, что считает полезным суверен. Права собственности имеют силу только в отношении других подданных, но не в отношении суверена. Суверен имеет право регулировать внешнюю торговлю. Он не подчиня­ется гражданскому праву. Его право наказывать исходит не из ка­кой-либо концепции справедливости, но потому, что он сохранил свободу, которой все люди обладали в естественном состоянии, когда ни один человек не мог быть наказан за нанесение обид другим.

                                                                                                      515

Интересен перечень причин (не считая иностранного завоевания), вызывающих распад государства. Это — предоставление суверену слишком малой власти; разрешение личных суждений подданным; теория о том, что все, что против совести, является грехом; вера во вдохновение; доктрина о том, что суверен должен подчиняться граж­данским законам; признание абсолютного права частной собственности; разделение верховной власти; подражание грекам и римлянам; отде­ление светской власти от духовной; отказ суверену в праве на нало­гообложение; популярность могущественных подданных и свобода спо­ра с сувереном. Всему этому было множество примеров в тогдашней истории Англии и Франции.

Гоббс считает, что не должно быть большой трудности в том, чтобы научить людей верить в права суверена, так как не были лг они обучены верить в христианство и даже в пресуществление, что является противоречащим разуму? Нужно выделить дни для изучения обязанностей подчинения. Обучение народа зависит от права обучения в университетах, за которыми поэтому должен быть тщательный  надзор. Должно быть единообразие вероисповедания: религия уста­навливается сувереном.

Вторая часть заканчивается надеждой, что какой-нибудь суверен  прочтет книгу и сделает себя абсолютным монархом, — надежда менее  химерическая, чем надежда Платона, что короли превратятся в фи-  лософов. Монархов уверяют, что книга легко читается и очень инте-  ресна.

Третья часть,  „О христианском государстве», объясняет, что не  существует никакой общей церкви, потому что церковь должна зави-  сеть от гражданского правительства. В каждой стране король должен  быть главой церкви. Господство и непогрешимость папы не могут быть  допущены. Она, как можно было ожидать, допускает, что христианин, который является подданным нехристианского правителя, внешне должен подчиниться:  разве не подчинялся Нееман,  когда поклонялся капищу Риммона?

„Четвертая часть, „О царстве тьмы», связана главным образом с критикой римской церкви, которую Гоббс ненавидел потому, что она ставит духовную власть над светской. Остальная часть этого раздела представляет собой нападки на  „пустую философию», под которой обычно подразумевается Аристотель.

Теперь попытаемся высказать свое мнение о „Левиафане». Вопрос нелегкий, потому что в книге хорошее и плохое неразрывно связаны между собой.

В политике имеется два различных вопроса: один — о лучшей форме государства, другой — о его власти. Лучшей формой государства, согласно Гоббсу, является монархия, но не это представляет важнейшую часть его доктрины. Важнейшая часть доктрины заключается в утверждении того, что власть государства должна быть абсолютной,; Эта доктрина или что-то похожее на нее возникла в Западной Европе в период Возрождения и Реформации…

516

Новое публичное управление — Томас Гоббс

ТОМАС ГОББС

(5.04.1588 – 4.12.1679)

английский философ

 

Основные работы

Левиафан

 

Книги о Т. Гоббсе и его философии

Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Т Гоббса

The Cambridge Companion to Hobbes’s Leviathan

  

Томас Гоббс о цели государства

Конечной причиной, целью или намерением людей (которые от природы любят свободу и господство над другими) при наложении на себя уз (которыми они связаны, как мы видим, живя в государстве) является забота о самосохранении и при этом о более благоприятной жизни. Иными словами, при установлении государства люди руководствуются стремлением избавиться от бедственного состояния войны, являющегося… необходимым следствием естественных страстей людей там, где нет видимой власти, держащей их в страхе и под угрозой наказания, принуждающей их к выполнению соглашений и соблюдению естественных законов…

 

Томас Гоббс о происхождении государства

…общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю. Иначе говоря, для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни – civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой. Ибо благодаря полномочиям, отданным ему каждым отдельным человеком в государстве, указанный человек или собрание лиц пользуется такой огромной сосредоточенной в нем силой и властью, что внушаемый этой силой и властью страх делает этого человека или это собрание лиц способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов. В этом человеке или собрании лиц состоит сущность государства, которая нуждается в следующем определении: государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты.

  

Томас Гоббс о власти в государстве

Для достижения верховной власти имеются два пути. Один – это физическая сила, например, когда кто-нибудь заставляет своих детей подчиниться своей власти под угрозой погубить их в случае отказа или когда путем войны подчиняют своей воле врагов, даруя им на этом условии жизнь. Второй – это добровольное соглашение людей подчиниться человеку или собранию людей в надежде, что этот человек или это собрание сумеет защитить их против всех других. Такое государство может быть названо политическим государством, или государством, основанным на установлении, а государство, основанное первым путем, – государством, основанным на приобретении.

  

Томас Гоббс о форме государств

Различных форм государства может быть только три. Различие государств заключается в различии суверена, или лица, являющегося представителем всех и каждого из массы людей. А так как верховная власть может принадлежать или одному человеку, или собранию большого числа людей, а в этом собрании могут иметь право участвовать или каждый, или лишь определенные люди, отличающиеся от остальных, то отсюда ясно, что могут быть лишь три вида государства. Ибо представителем должны быть или один человек, или большее число людей, а это – собрание или всех, или только части. Если представителем является один человек, тогда государство представляет собой монархию; если – собрание всех, кто хочет участвовать, тогда это демократия, или народоправство; а если верховная власть принадлежит собранию лишь части горожан, тогда это аристократия. Других видов государства не может быть, ибо или один, или многие, или все имеют верховную власть (неделимость которой я показал) целиком.

 

Лекция онлайн школы «Memoria» «“Левиафан” Гоббса и теория абсолютного государства»

краткое содержание по главам и основные идеи произведения, посвященные проблемам государства

Краткое содержание «Левиафана» Гоббса поможет вам досконально узнать, что хотел сказать автор в своем произведении. Это знаменитый труд английского философа, который был им написан в XVII веке и впервые опубликован в 1651 году. В основном он посвящен проблемам государства.

Кто такой Левиафан

Прежде чем узнать краткое содержание «Левиафана» Гоббса, стоит разобраться, кто такой этот персонаж, который послужил названием трактата британского философа.

Так звали известное библейское чудовище, которое изображалось как сила природы, способная принизить человека и его значение в окружающем мире. Этот символический образ Гоббс использовал для описания силы и могущества государственной машины.

Разрабатывая свою теорию возникновения и происхождения государства, философ основывался на постулате о естественном состоянии людей, который звучит: «Война всех против всех». В то же время Гоббс развивал идею, согласно которой, каждый человек является волком другому.

Английский философ

Сам Гоббс появился на свет в небольшом местечке Вестпорт, расположенном в южной части Англии. Уже к 1608 году он становится выпускником Оксфордского университета, в котором получает блестящее классическое образование. В то же время философ поступает на службу к герцогам Девонширским, на которой остается на протяжении практически 70 лет, за исключением небольшого перерыва, когда он трудится секретарем у Фрэнсиса Бэкона.

На протяжении 25 лет Гоббс отправляется в три достаточно длительных путешествия, исследовав практически всю континентальную Европу. Он всерьез увлекается так называемой натуральной философией, продолжая при этом заниматься политикой и этикой. На исходе 30-х годов пишет философскую трилогию, которая состоит из книг «О теле», «О человеке» и «О гражданине».

Убежище во Франции

В середине XVII столетия в Англии кипит бурная политическая жизнь, философ вынужден искать временное убежище во Франции. Там он создает неофициальный университет, который состоит из поклонников его идей.

В 1642 году в свет выходит его труд «О гражданине», а в 1651-м самая известная книга Томаса Гоббса «Левиафан», краткое содержание которой приведено в этой статье. В том же году философ возвращается в Англию, где дописывает свой труд под названием «О теле». В 1658 году в свет выходит трактат, озаглавленный «О человеке».

Многие труды философа вызывают критику со стороны других ученых, споры с ними Гоббс ведет практически до самой своей смерти. В 1679 году Гоббс умирает. К тому моменту он служил у внуков первых герцогов Девонширских.

Теория власти

Ключевые идеи произведений Гоббса заключались в попытке сформулировать общую теорию власти, он вообще стал первым значимым философом Нового времени, который глубоко интересовался политикой.

Интересно, что практически все свои произведения он публиковал, не придерживаясь логического порядка, при этом они представляли собой составляющие общего замысла, который был тщательно и скрупулезно продуман еще в 1630 году. Практически все сочинения философа можно уложить в единую общую систему, в которой каждое из них занимает строго определенное место.

Через все его произведения проходит тема, посвященная теории власти. Эту проблему он рассматривает под разными углами зрения: антропологии, физики и, естественно, политики.

Определение власти

Рассуждая о власти в книге «Левиафан», Гоббс пользуется параллельно двумя понятиями. Примечательно, что он употребляет латинские термины potentia и potestas. Между ними есть определенное различие. Первый подразумевает власть как эффективный способ влиять на окружающих и в тоже время подвергаться ему. При этом отмечается, что могущество может проявляться в действии, когда результат зависит исключительно от того, что происходит вокруг.

Термин potestas подразумевает, что власть подчиняется исключительно закону, то есть речь идет о политическом влиянии, которое создается искусственно.

Интересно, что для Гоббса сама власть, как понятие, определяется одновременно в качестве объекта, источника и цели познания.

А вот науку о власти философ считает наукой о человеке, противопоставляя ее науке о Боге. Один из постулатов британского ученого заключается в том, что науку, посвященную власти, возможно создать, только с головой погружаясь в человеческое общество. На данной основе предполагается строить любую политическую антропологию, которая сможет объединить все области науки, преимущественно изучая человека.

Структура трактата

«Левиафан» Гоббса, краткое содержание которого приведено в этой статье, это весьма объемный и внушительный труд. Например, в издании на французском языке, которое была весьма популярно в Европе, он занимает 780 страниц.

По структуре книга Томаса Гоббса «Левиафан» разбита на четыре части, которые выпускались как единым изданием, так и отдельно одна от другой. Они назывались «О государстве», «О человеке», «Царство тьмы» и «О христианском государстве».

«О человеке»

Первая часть «Левиафана» Гоббса, краткое содержание которого поможет вам быстро подготовиться к экзамену или зачету, называется «О человеке». Свой философский трактат автор начинает с исследования ощущений. Он описывает их с физиологической и физической точки зрения, а после уделяет внимание психическим аспектам.

По его оценке, внешний объект вызывает движение в органах чувств, которое непосредственно передается в мозг и сердце. Происходит это, как правило, непосредственно через окружающую среду. После этого движение начинается в обратном направлении. Оно представляется человеку некой внешней реальностью.

Томас Гоббс в «Левиафане» (краткое содержание по главам позволяет хорошо ориентироваться в этом произведении) предпринимает попытку объединить между собой сразу три аспекта этого вопроса. Это субъективное подтверждение чувства, механическое объяснение ощущения, а также объяснение возникающего в этот момент восприятия внешней реальности.

В сознании человека, как утверждает Гоббс, ощущение присутствует в форме мысли, образа и даже призрака. Примечательно, что все эти термины философ использует как синонимы. При этом человеческое благоразумие он объясняет фактом эмпирического ожидания, который укореняется в механизме ассоциаций. Как считает Гоббс, благоразумие не похоже на науку, которая базируется на точном расчете, использовании языка исключительно на уровне терминов и определений.

Гоббс считает, что наука — это и есть построение. В качестве примера приводит геометрию, утверждая, что она истинна по своей сути, так как исследователи строит ее из большого количества всевозможных частей, используя заранее определенные условные обозначения. Если же пользоваться геометрической моделью становится невозможно, наука кончается.

Страсти

У Гоббса в «Левиафане» (краткое содержание по главам позволяет составить полноценное впечатление о произведении) отдельная глава посвящена человеческим страстям. Автор утверждает, что жизнь, по сути, является постоянным движением органов тела, которое происходит независимо от желания самого человека.

Это движение философ противопоставляет произвольному и даже хаотичному движению, перемещению с места на место. При этом объекты индивид воспринимает как движения сердца, которые могут способствовать или, наоборот, противодействовать движению.

Радость, которую испытывает человек, является чувством, когда воспринимаемые окружающие объекты соответствуют органическому движению. Наоборот, недовольство возникает, когда между отдельными элементами появляется противоречие. Гоббс уверен, что в связи с этим отвращение и влечение являются незаметными для человека чувствами, которые ведут к избежанию и овладеванию.

Отдельно рассуждает о знании Гоббс в «Левиафане» — краткое содержание книги помогает составить полноценное впечатления по основным проблемам, которые затрагивает автор. Например, он различает историю, которую считает знанием факта, и философию, являющуюся последовательной зависимостью одного факта от другого.

В следующей главе он переходит к понятию могущества. Его Гоббс подразделяет на инструментальное и естественное. Отдельно он рассматривает людские манеры во всем их разнообразии. Он демонстрирует в человеке неустанное и непрекращающееся стремление приобретать как много больше власти. Конец этому может положить только смерть.

Такое объяснение Гоббс находит для войн. Он утверждает, что когда человек становится королем, получает абсолютную власть, то ему все равно кажется этого мало, так как появляется риск всего лишиться. Из-за этого король постоянно пытается приумножить свои владения, провоцируя новый войны.

Отдельно Гоббс рассматривает вопросы взаимоотношения человека и религии. После этого философ переходит к вопросам естественных состояний, законов природы, общественных договоров и соглашений. Отсюда он прокладывает своеобразный логический мостик к тематике второй книги.

Гоббс утверждает, что люди постоянно ведут войну, в естественном состоянии он допускает, что человек имеет право забрать жизнь любого другого индивидуума. По мнению философа, самое благоприятное время для заключения такого общественного договора или соглашения наступает, когда этого явно требует разум.

«О государстве»

Теория государства Томаса Гоббса в «Левиафане» изложена достаточно подробно. Предполагается, что только на основе общественного договора может появиться государство, организоваться общественная жизнь. Этой теме целиком посвящена вторая часть трактата.

Автор выдвигает идею, согласно которой любая партия стартует с демократии, при этом теоретически допускает, что участники, заключившие общественный договор, могут либо разделять власть, либо передавать ее верховному правителю или суверену. По его мнению, именно монархия является наиболее мудрой формой правления. Таковы основные идеи Томаса Гоббса в «Левиафане».

«О христианском государстве»

В предпоследней части трактата утверждается, что церковники должны обязательно подчиняться политической власти. Гоббс доказывает это на текстах Ветхого и Нового заветов.

Например, философ утверждает, что Иисус Христос не препятствовал созданию Царства Божия.

«Царство тьмы»

Заключительная часть трактата является самой короткой. В ней начинается критика католической церкви, которая, как считает Гоббс, присвоила себе исключительное право вмешиваться в дела земных правительств и государств.

Книга Левиафан читать онлайн Томас Гоббс

Томас Гоббс. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского

 

Введение

 

Человеческое искусство (искусство, при помощи которого Бог создал мир и управляет им) является подражанием природе как во многих других отношениях, так и в том, что оно умеет делать искусственное животное. Ибо, наблюдая, что жизнь есть лишь движение членов, начало которого находится в какой‑нибудь основной внутренней части, разве не можем мы сказать, что все автоматы (механизмы, движущиеся при помощи пружин и колес, как, например, часы) имеют искусственную жизнь? В самом деле, что такое сердце, как не пружина? Что такое нервы, как не такие же нити, а суставы – как не такие же колеса, сообщающие движение всему телу так, как этого хотел мастер? Впрочем, искусство идет еще дальше, имитируя разумное и наиболее превосходное произведение природы – человека. Ибо искусством создан тот великий Левиафан, который называется Республикой, или Государством (Commonwealth, or State), по‑латыни – Civitas, и который является лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам и более сильным, чем естественный человек, для охраны и защиты которого он был создан. В этом Левиафане верховная власть, дающая жизнь и движение всему телу, есть искусственная душа, должностные лица и другие представители судебной и исполнительной власти – искусственные суставы; награда и наказание (при помощи которых каждый сустав и член прикрепляются к седалищу верховной власти и побуждаются исполнить свои обязанности) представляют собой нервы, выполняющие такие же функции в естественном теле; благосостояние и богатство всех частных членов представляют собой его силу, salus populi, безопасность народа,– его занятие; советники, внушающие ему все, что необходимо знать, представляют собой память; справедливость и законы суть искусственный разум (reason) и воля; гражданский мир – здоровье, смута – болезнь, и гражданская война – смерть. Наконец, договоры и соглашения, при помощи которых были первоначально созданы, сложены вместе и объединены части политического тела, похожи на то «fiat», или «сотворим человека», которое было произнесено Богом при акте творения.

Чтобы описать природу этого искусственного человека, я буду рассматривать:

Во‑первых, материал, из которого он сделан, и его мастера, т. е. человека.

Во‑вторых, как и путем каких соглашений он был создан, каковы точно права и власть или авторитет суверена и что сохраняет государство и что его разрушает. В‑третьих, что такое христианское государство. Наконец, что такое царство тьмы (kingdom of darkness). В отношении первого пункта в последнее время широко пошла в ход поговорка, что мудрость приобретается чтением не книг, а людей. Вследствие этого те лица, которые по большей части не могут представить никакого другого доказательства своей мудрости, рады показать, что они, по их мнению, вычитали в людях, немилосердно порицая друг друга за глаза. Есть, однако, другая поговорка, которую в последнее время перестали понимать и следуя которой указанные лица, если бы постарались, могли бы действительно научиться читать друг друга. Это именно афоризм nosce te ipsum, читай самого себя. Смысл этого афоризма сводится не к тому, чтобы, как это стало теперь обыкновением, поощрять людей власть имущих к варварскому отношению к людям, стоящим ниже их, или подстрекать людей низкого происхождения к дерзкому поведению по отношению к людям вышестоящим, а к тому, чтобы поучать нас, что в силу сходства мыслей и страстей одного человека с мыслями и страстями другого всякий, кто будет смотреть внутрь себя и соображать, что он делает, когда он мыслит, предполагает, рассуждает, надеется, боится и т. д., и по каким мотивам он это делает, будет при этом читать и знать, каковы бывают при подобных условиях мысли и страсти всех других людей. Я говорю о сходстве самих страстей, которые одинаковы у всех людей,– о желании, страхе, надежде и т.

Левиафан Томаса Гоббса: резюме, цитаты и анализ — видео и стенограмма урока

Книга 2: О Содружестве

Во втором разделе Гоббс перечисляет права суверена, представляющего свой народ, а затем обсуждает три типа содружества: монархию, аристократию и демократию. Разница между ними, говорит Гоббс, заключается в типе суверена и в том, принадлежит ли он одному человеку (монархия), группе людей (аристократия) или всем людям (демократия).Он очень недвусмысленно добавляет, что это единственные типы правления, которые могут существовать.

Гоббс считает, что монархия является наилучшей формой правления. «…жизнь человека одинока, бедна, противна, жестока и коротка». Гоббс описывает здесь состояние природы. Он считает, что без суверенного правительства жизнь не имеет смысла, а люди ничем не лучше зверей.

Затем Гоббс переводит дискуссию на религию. Суверен должен внушать народу религию.Если нет, то будут разногласия. Свобода религии приведет к столкновениям и гражданским войнам, как это было в Англии.

Гоббс заканчивает Книгу 2 обсуждением налогов. Налоги, говорит он, всегда должны быть равными. Он считает, что государство должно заботиться о тех, кто не может позаботиться о себе, а деньги на это должны поступать из налогов.

Книга 3: Христианское Содружество

Гоббс начинает третий раздел с нападок на религиозные писания. Он повторяет, что правительство должно давать людям религию.Он считает, что все правители должны править как христиане не из-за божественного права, а потому, что это сделает их хорошими лидерами своего народа.

Гоббс утверждает, а затем опровергает ряд религиозных аргументов в этой книге, доказывая, что он хорошо знаком с религией.

Книга 4: О Царстве Тьмы

Гоббс не упоминает ад, когда пишет о Царстве Тьмы, поскольку не верит в ад. Вместо этого он имеет в виду невежество. Он предупреждает, что чтение Священных Писаний может привести к невежеству и разногласиям.Он говорит, что большая часть Царства Тьмы находится в страхе, а не в вере: «Страх перед невидимым является естественным семенем того, что каждый в себе называет религией».

Он перечисляет четыре причины темноты, вызванной религиозными доктринами.

  1. Во-первых, это вера в то, что Бога можно найти, посещая церковь. Гоббс утверждает, что церкви крадут власть у суверена, что приводит к гражданской войне.
  2. Второй причиной тьмы является вера в злых существ, которых он классифицирует как демонов.Он также указывает на то, что, по его мнению, не так с католической религией, особенно с практикой веры в святых.
  3. Третья причина невежества — придание слишком большого значения греческому философу Аристотелю. Он считает, что любой, кто ставит под сомнение правительство, как это делал Аристотель, должен быть наказан сувереном.
  4. Четвертая причина разногласий в религии — сочетание любой из трех других.

Анализ

Левиафана

Для Томаса Гоббса разногласия между людьми ведут непосредственно к невежеству и суевериям.Поэтому люди всегда должны стремиться к миру, даже если иногда войны не избежать. Гоббс рассматривал религию и слабое правительство как две вещи, которые ослабляют согласие и ведут к гражданской войне.

Гоббс Левиафан является примером теории общественного договора , в которой говорится, что люди должны отказаться от своей индивидуальной воли и желаний ради большего блага. В данном случае Гоббс считал, что этим высшим благом является сильное содружество, и только через него люди могут избежать тьмы невежества и суеверий.

Краткий обзор урока

Гоббс использует книгу Левиафан , чтобы доказать, что без сильного правительства жизнь не стоит того, чтобы жить. Он говорит, что «естественное состояние» — это анархия, что на самом деле нет добра и зла, есть только естественные потребности. Он цитирует 19 законов природы , первые два из которых гласят, что люди должны стремиться к миру и создавать содружество. Гоббс считал монархию лучшим типом государства, а суверен представляет народ в монархии.

Гоббс возлагает вину за невежество на религию и философию, предупреждая, что чтение священных писаний может привести к невежеству и разногласиям, именуемым Царством тьмы . Вопросы правительству, подобные Аристотелю, вера в демонов или поиск Бога в церкви — все это может привести к этому Царству.

Он также утверждает, что только через отказ от индивидуальных желаний во благо людей в целом мы можем действительно обрести мир, пример теории общественного договора .

Справочники по истории Интернета

Справочник по современной истории:
Томас Гоббс: Левиафан, главы 13-14, 1651 г.

ГЛАВА XIII:

ЕСТЕСТВЕННОГО СОСТОЯНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В ОТНОШЕНИИ ИХ БЛАГОПОЛУЧИЯ И НЕДОСТАТКА

ПРИРОДА сделала людей настолько равными в способностях тела и разума, хотя иногда можно найти одного человека явно сильнее в теле или в более быстром уме, чем другой, все же, когда все подсчитано вместе, разница между человеком и человеком не так уж велика. значительна тем, что один человек может после этого претендовать на любую выгоду, на которую другой может не претендовать так же хорошо, как он.Ибо, что касается физической силы, то слабейший имеет достаточно силы, чтобы убить сильнейшего либо путем тайных махинаций, либо по сговору с другими, находящимися в той же опасности, что и он сам.

Что же касается умственных способностей, то, если оставить в стороне искусства, основанные на словах, и в особенности то умение действовать по общим и непогрешимым правилам, называемое наукой, которым обладают очень немногие и лишь в немногих вещах, поскольку оно не является врожденной способностью с нами, не достигнутый, как благоразумие, в то время как мы заботимся о чем-то другом, я нахожу среди людей большее равенство, чем равенство силы. Ибо благоразумие есть не что иное, как опыт, который равное время одинаково дарует всем людям в том, к чему они одинаково прилагают усилия. То, что, возможно, может сделать такое равенство невероятным, есть не что иное, как тщетное тщеславие собственной мудрости, которой почти все люди думают, что обладают в большей степени, чем простолюдины; то есть, чем все люди, кроме них самих, и некоторых других, которых они одобряют по славе или по согласию с собой. Ибо такова природа людей, что, как бы они ни признавали других более остроумными, более красноречивыми или более учеными, они вряд ли поверят, что есть много таких же мудрых, как они сами; ибо они видят свое собственное остроумие под рукой, а чужое — на расстоянии.Но это доказывает скорее, что люди в этом отношении равны, чем неравны. Ибо обычно нет большего признака равного распределения какой-либо вещи, чем то, что каждый человек доволен своей долей.

Из этого равенства способностей возникает качество надежды на достижение наших целей. И поэтому, если какие-либо два человека желают одного и того же, чего, тем не менее, они оба не могут наслаждаться, они становятся врагами; и на пути к своей цели (которая в основном состоит в их собственном сохранении, а иногда только в их удовольствии) стараются уничтожить или подчинить друг друга.И поэтому происходит так, что там, где захватчику нечего бояться больше, чем единственной власти другого человека, если один посадит, посеет, построит или займет удобное место, вероятно, можно ожидать, что другие придут подготовленными с силами, объединенными для лишения и захвата. лишить его не только плодов его труда, но и жизни или свободы. И захватчик снова находится в такой же опасности, как и другой.

И из этой неуверенности друг в друге ни один человек не может обезопасить себя так разумно, как предвкушение; то есть силой или хитростью овладевать личностью всех людей, которых он может до тех пор, пока не увидит, что нет другой силы, достаточно большой, чтобы подвергнуть его опасности: и это не более чем требуется для его собственного сохранения и обычно допускается. А также потому, что некоторые, получая удовольствие от созерцания своей силы в актах завоевания, которые они преследуют дальше, чем требует их безопасность, если другие, которые в противном случае были бы рады чувствовать себя комфортно в скромных пределах, не будут вторжением увеличить свою силу, они не смогут долгое время, стоя только на своей защите, существовать. И, следовательно, такое увеличение господства над людьми необходимо для сохранения человека, и ему должно быть позволено.

Опять же, люди не имеют никакого удовольствия (а, напротив, большое горе) в компании, где нет силы, способной устрашать их всех.Ибо каждый человек следит за тем, чтобы его товарищ ценил его так же, как он сам себя оценивает, и при всех признаках презрения или недооценки, естественно, старается, насколько он осмеливается (что среди тех, кто не имеет общей власти держать их в покое, достаточно далеко, чтобы заставить их уничтожить друг друга), чтобы вымогать большую стоимость у своих современников путем повреждения; и от других, на примере.

Итак, в природе человека мы находим три основные причины ссоры. Во-первых, конкуренция; во-вторых, неуверенность; в-третьих, слава.

Первый заставляет людей вторгаться ради наживы; второй, для безопасности; и в-третьих, для репутации. Первые прибегают к насилию, чтобы завладеть людьми, женами, детьми и скотом других мужчин; во-вторых, защищать их; в-третьих, по пустякам, как слово, улыбка, иное мнение и всякий другой признак недооценки, либо непосредственно на их лицах, либо отразившись на их родстве, их друзьях, их нации, их профессии или их имени.

Отсюда видно, что в то время, когда люди живут без общей силы, держащей их всех в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной; и такая война, как каждый человек против каждого человека.Ибо война состоит не только в сражении или акте сражения, но в отрезке времени, в течение которого достаточно известна воля сражаться в битве, и поэтому понятие времени следует рассматривать в природе войны, поскольку оно носит характер погоды. Ибо как природа ненастья заключается не в одном или двух ливнях, а в склонности к нему в течение многих дней подряд, так и природа войны состоит не в действительном сражении, а в известной склонности к нему в течение всего времени, нет уверенности в обратном.Все остальное время мир.

Таким образом, все, что вытекает из времени войны, когда каждый человек является врагом каждому человеку, то же самое вытекает из времени, когда люди живут без иной безопасности, кроме той, которую им обеспечивают их собственная сила и их собственное изобретение. В таких условиях нет места для промышленности, потому что ее плоды неопределенны: и, следовательно, нет никакой обработки земли; ни навигации, ни использования товаров, которые могут быть ввезены морем; нет просторного здания; никаких инструментов для перемещения и удаления таких вещей, требующих большой силы; незнание лица земли; без учета времени; нет искусства; без букв; нет общества; и что хуже всего, постоянный страх и опасность насильственной смерти; и жизнь человека одинокая, бедная, скверная, жестокая и короткая.

Некоторым людям, не взвесившим эти вещи, может показаться странным, что природа таким образом разъединяет людей и делает людей способными вторгаться и уничтожать друг друга; то же подтверждено опытом. Итак, пусть он поразмыслит сам с собой: отправляясь в путешествие, он вооружается и старается идти в хорошем сопровождении; ложась спать, он запирает двери; когда даже в своем доме он запирает свои сундуки; и это, когда он знает, что есть законы и государственные служащие, вооруженные, чтобы отомстить за все обиды, должны быть нанесены ему; какое мнение он имеет о своих подданных, когда он едет вооруженным; своих сограждан, когда он запирает свои двери; и его детей, и слуг, когда он запирает свои сундуки.Разве он не так же обвиняет человечество своими действиями, как я своими словами? Но никто из нас не обвиняет в этом человеческую природу. Желания и другие страсти человека сами по себе не являются грехом. Действия, проистекающие из этих страстей, недействительны, пока они не узнают закон, запрещающий их; чего они не могут знать, пока не будут приняты законы, и не может быть издан ни один закон, пока они не договорятся о человеке, который будет его издавать.

Можно подумать, что никогда не было такого времени и условий войны, как сейчас; и я полагаю, что это никогда не было так вообще во всем мире: но есть много мест, где они живут так сейчас.Ибо дикие люди во многих местах Америки, за исключением управления небольшими семьями, согласие которых зависит от естественной похоти, вообще не имеют никакого правительства и живут в наши дни таким зверским образом, как я сказал ранее. Однако можно понять, какой образ жизни был бы там, где не было бы общей силы бояться, по образу жизни, который люди, прежде жившие при мирном правительстве, используют для вырождения в гражданскую войну.

Но хотя никогда не было времени, когда отдельные люди находились бы в состоянии войны друг против друга, тем не менее во все времена короли и лица с суверенной властью, из-за своей независимости, находятся в постоянной ревности, и в состоянии и положении гладиаторы с направленным оружием и устремленными друг на друга глазами; то есть их форты, гарнизоны и орудия на границах их королевств и постоянные шпионы за своими соседями, что является позицией войны. Но так как они таким образом поддерживают трудолюбие своих подданных, то из этого не следует то бедствие, которое сопутствует свободе отдельных людей.

К этой войне каждого против каждого вытекает и это; что ничто не может быть несправедливым. Там нет места понятиям правильного и неправильного, справедливости и несправедливости. Где нет общей власти, там нет закона; где нет закона, нет несправедливости. Сила и мошенничество — две основные добродетели на войне. Справедливость и несправедливость не являются ни одной из способностей ни тела, ни ума.Если бы они были, они могли бы быть в человеке, который был одинок в мире, а также в его чувствах и страстях. Это качества, которые относятся к мужчинам в обществе, а не в одиночестве. Это также вытекает из того же условия, что не может быть собственности, никакого господства, никакого моего и твоего отдельного; но только то, что может быть у каждого человека, и до тех пор, пока он может это удерживать. И так много для дурного положения, в котором человек находится по одной простой природе; хотя и с возможностью выйти из нее, состоящей частью в страстях, частью в его разуме.

Страсти, склоняющие людей к миру, суть: страх смерти; желание таких вещей, которые необходимы для просторной жизни; и надежда их промышленности, чтобы получить их. И разум предлагает удобные статьи мира, по которым люди могут прийти к соглашению. Этими статьями являются те, которые иначе называются законами природы, о которых я буду говорить более подробно в двух следующих главах.

 

ГЛАВА XIV

ПЕРВОГО И ВТОРОГО ЗАКОНОВ ЕСТЕСТВА И КОНТРАКТОВ

. Естественное право, которое писатели обычно называют jus naturale, есть свобода, которой обладает каждый человек, использовать свою силу по своему усмотрению или для сохранения своей собственной природы; то есть его собственной жизни; и, следовательно, делать что-либо, что, по его собственному суждению и разуму, он сочтет наиболее подходящим средством для этого.

Под свободой понимается, по собственному значению слова, отсутствие внешних препятствий; эти препятствия часто могут отнять у человека часть способности делать то, что он хочет, но не могут помешать ему использовать оставленную ему власть в соответствии с тем, что ему диктуют его суждение и разум.

Закон природы, lex naturalis, есть предписание или общее правило, установленное разумом, согласно которому человеку запрещается делать то, что губительно для его жизни, или отнимать средства для ее сохранения, и опустить то, что, по его мнению, лучше всего сохранится.Хотя те, кто говорит об этом предмете, смешивают jus и lex, право и закон, тем не менее их следует различать, потому что право состоит в свободе делать или воздерживаться; тогда как закон определяет и связывает одно из них: так что закон и право различаются так же, как обязательство и свобода, которые в одном и том же вопросе несовместимы.

И поскольку состояние человека (как было заявлено в предыдущей главе) есть состояние войны каждого против всех, и в этом случае каждый руководствуется своим собственным разумом, и нет ничего, что он мог бы использовать в этом не может помочь ему в сохранении его жизни против его врагов; отсюда следует, что в таком состоянии каждый человек имеет право на все, даже на тело друг друга. И поэтому, пока сохраняется это естественное право каждого человека на все, не может быть никакой гарантии для любого человека, каким бы сильным или мудрым он ни был, прожить то время, которое природа обычно позволяет людям жить. И, следовательно, это предписание или общее правило разума: каждый человек должен стремиться к миру, поскольку он надеется его обрести; и когда он не может получить его, он может искать и использовать любую помощь и преимущества войны. Первая ветвь этого правила содержит первый и основной закон природы, а именно: искать мира и следовать ему.Во-вторых, сумма права природы, которое состоит в том, что мы во что бы то ни стало должны защищать себя.

Из этого основного закона природы, по которому людям велено стремиться к миру, выводится этот второй закон: человек должен быть готов, когда другие тоже, настолько далеко, насколько он сочтет это необходимым для мира и защиты себя. , сложить это право на все вещи; и довольствоваться такой свободой по отношению к другим людям, какую он позволил бы другим людям по отношению к себе. Ибо до тех пор, пока каждый человек имеет это право делать все, что он хочет; до тех пор все люди находятся в состоянии войны.Но если другие люди не откажутся от своего права так же, как и он, то никому нет причины отказываться от своего права: ибо это значило бы скорее подвергнуть себя добыче, к которой никто не обязан, чем распоряжаться собой. к миру. Таков закон Евангелия: все, что вы требуете, чтобы другие делали вам, то и вы поступайте с ними. И этот закон всех людей, quod tibi fieri non vis, alteri ne feceris.

Отказаться от права человека на что-либо — значит лишить себя свободы мешать другому пользоваться его собственным правом на то же самое.Ибо тот, кто отказывается от своего права или отступает от него, не дает никому другого права, которого он не имел прежде, потому что нет ничего, на что каждый человек не имел бы права по природе, а только стоит в стороне от него, чтобы он мог пользоваться своим правом. первоначальное право без препятствий с его стороны, а не без препятствий со стороны другого. Таким образом, следствием, которое компенсирует одному человеку недостаток права другого человека, является не что иное, как уменьшение препятствий для использования его собственного правового оригинала.

Право откладывается либо путем простого отказа от него, либо путем передачи его другому.Просто отрекшись, когда ему все равно, кому это принесет пользу. Путем передачи, когда он намеревается извлечь выгоду из этого какому-то определенному лицу или лицам. И когда человек тем или иным образом отказался или уступил свое право, тогда говорят, что он обязан или обязан не препятствовать тем, кому такое право предоставлено или отказано, из выгоды от него; и что он должен , и долг не аннулировать это добровольное действие его собственного: и что такое препятствие является несправедливостью и ущербом, как sine jure; от права ранее отказались или передали.Так что обида или несправедливость в спорах мира чем-то подобны тому, что в диспутах ученых называется нелепостью. Ибо противоречие тому, что утверждалось вначале, называется абсурдом; так и в мире называется несправедливостью и вредом добровольное уничтожение того, что он с самого начала сделал добровольно. Способ, которым человек либо просто отказывается от своего права, либо передает его, есть декларация или обозначение каким-либо добровольным и достаточным знаком или знаками того, что он таким образом отказывается или передает, или таким образом отказывается или передает то же самое тому, что принимает это.И эти знаки либо только слова, либо только действия; или, как это чаще всего бывает, и слова, и действия. И те же самые узы, которыми люди связаны и обязаны: узы, которые имеют свою силу не от их собственной природы (ибо ничто не разрушается легче, чем человеческое слово), а от страха каких-либо дурных последствий разрыва.

Всякий раз, когда человек передает свое право или отказывается от него, это происходит либо из-за какого-либо права, которое ему взаимно передается, либо из-за какого-то другого блага, на которое он надеется таким образом.Ибо это добровольное действие, а из добровольных действий каждого человека цель есть некоторая польза для него самого. И поэтому существуют некоторые права, от которых ни один человек не может быть понят ни словами, ни другими признаками, как отказавшимися или переданными. Во-первых, человек не может отказаться от права сопротивляться тем, кто нападает на него силой, чтобы отнять у него жизнь, потому что нельзя понять, что он стремится таким образом к какой-либо пользе для себя. То же самое можно сказать о ранах, цепях и заточении, потому что в таком терпении нет никакой пользы, как в терпении допустить, чтобы другой был ранен или заключен в тюрьму, а также потому, что человек не может сказать, когда он видит люди действуют против него с применением насилия независимо от того, намереваются ли они убить его или нет.И, наконец, мотив и цель, ради которых вводится этот отказ и передача права, есть не что иное, как безопасность личности человека в его жизни и в средствах сохранить жизнь так, чтобы она не утомляла ее. И поэтому, если человек с помощью слов или других знаков, кажется, лишает себя цели, для которой предназначались эти знаки, то его следует понимать не так, как если бы он имел это в виду или что это была его воля, но что он не знал того, как следует интерпретировать такие слова и действия.

Взаимная передача права есть то, что люди называют договором.

 


Этот текст является частью Интернет-справочника по современной истории. Справочник представляет собой собрание материалов, находящихся в общественном достоянии и разрешенных для копирования. тексты для вводного уровня занятий по современным европейским и мировым история.

Если не указано иное, конкретная электронная форма документ является авторским правом. Разрешение предоставляется для электронного копирования, распространение в печатном виде в образовательных целях и личных использовать.Если вы дублируете документ, укажите источник. Разрешение на коммерческое использование Справочника не предоставляется.

(c) Пол Халсолл, август 1997 г.


Проект «Справочники по истории Интернета» находится на историческом факультете Фордхэмского университета в Нью-Йорке. Интернет Medieval Sourcebook и другие средневековые компоненты проекта находятся по адресу Университетский центр Фордхэма по средневековым исследованиям. IHSP признает вклад Фордхэмского университета, Факультет истории Фордхэмского университета и Фордхэмский центр средневековых исследований в предоставление веб-пространства и серверной поддержки для проекта. IHSP — это проект, независимый от Фордхэмского университета. Хотя IHSP стремится соблюдать все применимые законы об авторском праве, Университет Фордхэма не институционального владельца и не несет ответственности в результате каких-либо юридических действий.

© Концепция и дизайн сайта: Пол Халсолл создан 26 января 1996 г.: последняя редакция от 20 января 2021 г. [CV]

 

Томас Гоббс: Левиафан, Бегемот и государство

Томас Гоббс: Левиафан, Бегемот и государство

Какой была бы жизнь без государства? Знаменитое заявление Томаса Гоббса в книге «Левиафан, или Материя, форма и власть государства, церковного или гражданского» о том, что такая жизнь будет «одинокой, бедной, скверной, жестокой и короткой», часто понимается как циничная шутка. mot, сокращение от вневременной, трансцендентной истины о людях, животных и наших ограничениях.Но анализ и понимание Гоббсом мира и его политических структур были одновременно философски-материалистическими и глубоко укорененными в истории. В частности, его работы посвящены бурным годам Гражданской войны в Англии и «Протектората» Оливера Кромвеля, который Гоббс вряд ли считал достойным этого названия. В самом деле, вдали от безопасного и процветающего суверенитета, описанного в « Левиафане », правление Кромвеля проявилось как уродливое, жестокое, неуклюжее и глубоко разрушительное негосударство, опустошившее Британию и Ирландию — феномен, к которому Гоббс обратился в своем гораздо менее читаемом трактате. Бегемот, или Длинный парламент .

В этом классе мы исследуем обе работы не только в свете их основополагающего статуса для либеральной мысли, но и в свете тем, касающихся государства, субъективности, ограничений, процветания и свободы, которые воодушевляют политическую философию Гоббса и философию таких несопоставимых более поздние мыслители либерализма, коммунизма и анархизма, такие как Джон Роулз, Карл Маркс, Питер Кропоткин и Роберт Нозик. Мы рассмотрим центральные вопросы, которые Гоббс задает в этих текстах: есть ли у человека естественные права? Как происходит передача прав? И почему его рассуждения о правах, безопасности и свободе гораздо толще и запутаннее, чем допускает современное государство безопасности? Первые две недели мы проведем за чтением отрывков из Левиафана , внимательно изучая аргументы, выдвинутые в пользу «общественного договора», «суверенитета» и «общества».Затем мы обратимся к столь забытому Бегемоту , чтобы понять собственный анализ Гоббса «войны всех против всех» и его веру в невозможность социально спасительной анархии. Наконец, на нашей последней неделе мы займемся серией современных приложений, исторических и теоретических, сосредоточенных вокруг использования Францем Нейманом гоббсовского Behemoth в его собственном Behemoth: the Structure and Practice of National Socialism, 1933-1944 утверждать, что нацистская Германия, в частности, была далеко не «тоталитарной», а распадающимся государством, жутко похожим на то, что описал Гоббс. Вместе мы рассмотрим значение этого прочтения Гоббса и суверенитета для целого ряда вопросов современной политики и политической мысли, от возрождения политической теологии до неолиберальной реорганизации государства.

Расписание курсов

Четверг, 18:30-21:30
28 января — 18 февраля 2016 г.
4 недели

CPP Лекция Новые основы Левиафана Гоббса

Мэтью Хой

Новые основания в «Левиафане» Гоббса


Относительно контуров гоббсовской теории новых оснований в Левиафане (1651) споров почти нет.Описательная дуга проходит от состояния войны (глава xiii) через обсуждение законов природы (xiv и xv), репрезентации (xvi), причин и возникновения новых государств (xvii) и, наконец, завершается обсуждением различные виды режимов (xviii-xx). Примечательно, что стандартная модель не регистрирует, что обсуждение Гоббсом новых оснований начинается в xii, а не в xiii. Это немалая оплошность, по крайней мере, так я буду утверждать. Во-первых, xii содержит первые и наиболее подробные размышления Гоббса о политике новых фондов.Что еще более важно, в этом отчете утверждается, что новые основы зависят от исключительно мудрых, искренних, любящих и откровенных лидеров, которые могут объединить множество в содружество, не угрожая насилием, вместо этого устанавливая справедливость до создания содружества. Основатель Гоббса поразительно не гоббсов. Первая цель этой презентации состоит в том, чтобы объяснить эту теорию новых оснований в xii. Является ли xii аберрацией? Или эта теория новых оснований переносится на его политологию вообще? Три контраргумента, основанные на трех аксиомах толкования Гоббса, свидетельствуют о том, что xii является аберрациональным и не развивающим, а именно: (1) естественное человеческое равенство, (2) что справедливость не может существовать до содружества и (3) что гоббсовское различие между содружествами учреждение и завоевание ничтожно, оба сведены к общему знаменателю страха перед насильственной смертью. Либо xii аберрационно, либо целочисленно, но аксиомы не выполняются. Если последнее, то фундаментальные аспекты Левиафана — включая саму природу суверенитета, справедливости, морали и режимов — необходимо переосмыслить. Я стремлюсь к невозможному: показать, что текст Левиафана поддерживает последнее.

О

Я политический теоретик, занимаюсь вопросами истории идей и современной политической теории. У меня есть три основных направления исследований.Первый посвящен Томасу Гоббсу и посвящен различным темам, тяготеющим к вопросу о добродетели. Второй — республиканизм, часто фокусирующийся на миграции. Третий касается денежных переводов и глобальной справедливости. Я преподаю в Институте безопасности и глобальных отношений Лейденского университета.

 

О Центре политической философии (CPP) Серия коллоквиумов


CPP является результатом сотрудничества Института философии и Института политических наук Лейденского университета. Посещение коллоквиума бесплатное, регистрация не требуется. См. CPP для получения дополнительной информации. По дополнительным вопросам обращайтесь к д-ру. Воутер Калф: [email protected]

Добро пожаловать!

Ошибка неработающей ссылки

    Панель приборов

    PLS_207_01_21FA

    Перейти к содержанию Панель приборов
    • Авторизоваться

    • Приборная панель

    • Календарь

    • Входящие

    • История

    • Помощь и обучение

    Закрывать