Книга тит лукреций кар о природе вещей: О природе вещей | Тит Лукреций Кар

Содержание

Читать «О природе вещей» — Тит Лукреций — Страница 1

Рода Энеева мать, людей и бессмертных услада,

О благая Венера! Под небом скользящих созвездий

Жизнью ты наполняешь и всё судоносное море,

И плодородные земли; тобою все сущие твари

Жить начинают и свет, родившися, солнечный видят.

Ветры, богиня, бегут пред тобою; с твоим приближеньем

Тучи уходят с небес, земля–искусница пышный

Стелет цветочный ковер, улыбаются волны морские,

И небосвода лазурь сияет разлившимся светом.

Ибо весеннего дня лишь только откроется облик,

И, встрепенувшись от пут, Фавоний живительный дунет,

Первыми весть о тебе и твоем появленьи, богиня,

Птицы небес подают, пронзенные в сердце тобою.

Следом и скот, одичав, по пастбищам носится тучным

И через реки плывет, обаяньем твоим упоенный,

Страстно стремясь за тобой, куда ты его увлекаешь.

И, наконец, по морям, по горам и по бурным потокам,

По густолиственным птиц обиталищам, долам зеленым,

Всюду внедряя любовь упоительно–сладкую в сердце,

Ты возбуждаешь у всех к продолжению рода желанье.

Ибо одна ты в руках своих держишь кормило природы,

И ничего без тебя на божественный свет не родится,

Радости нет без тебя никакой и прелести в мире.

Будь же пособницей мне при создании этой поэмы,

Что о природе вещей я теперь написать собираюсь

Меммия милому сыну, которого ты пожелала

Всеми дарами почтить и достоинством щедро украсить.

Даруй поэтому ты словам моим вечную прелесть,

Сделав тем временем так, чтоб жестокие распри и войны

И на земле, и в морях повсюду замолкли и стихли.

Ты ведь одна, только ты можешь радовать мирным покоем

Смертных людей, ибо всем военным делом жестоким

Ведает Марс всеоружный, который так часто, сраженный

Вечною раной любви, на твое склоняется лоно;

Снизу глядя на тебя, запрокинувши стройную шею,

Жадные взоры свои насыщает любовью, богиня,

И, приоткрывши уста, твое он впивает дыханье.

Тут, всеблагая, его, лежащего так, наклонившись

Телом священным своим, обойми и, отрадные речи

С уст изливая, проси, достославная, мира для римлян.

Ибо ни мы продолжать работу не можем спокойно

В трудные родины дни, ни Меммия отпрыск не смеет

Этой тяжелой порой уклониться от общего дела.

Ты же теперь напряги свой слух и свой ум прозорливый

Освободи от забот, достоверному внемля ученью,

Чтобы дары, приносимые мной с беспристрастным усердьем,

Прежде чем, их оценить, с презрением прочь не отринул.

Ибо о сущности высшей небес и богов собираюсь

Я рассуждать для тебя и вещей объясняю начала,

Всё из которых творит, умножает, питает природа

И на которые всё после гибели вновь разлагает.

Их, объясняя их суть, материей мы называем

И для вещей родовыми телами обычно, а также

Их семенами вещей мы зовем и считаем телами

Мы изначальными, ибо началом всего они служат.

В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась

Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,

С областей неба главу являвшей, взирая оттуда

Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,

Эллин впервые один осмелился смертные взоры

Против нее обратить и отважился выступить против.

И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным

Небо его запугать не могли, но, напротив, сильнее

Духа решимость его побуждали к тому, чтобы крепкий

Врат природы затвор он первый сломить устремился.

Силою духа живой одержал он победу, и вышел

Он далеко за предел ограды огненной мира,

По безграничным пройдя своей мыслью и духом пространствам.

Как победитель, он нам сообщает оттуда, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.

Так, в свою очередь, днесь религия нашей пятою

Попрана, нас же самих победа возносит до неба.

Тут одного я боюсь: чтобы как–нибудь ты не подумал,

Что приобщаешься мной к нечестивым ученьям, вступая

На преступлений стезю. Но, напротив, религия больше

И нечестивых сама и преступных деяний рождала.

Было в Авлиде ведь так, где жертвенник Тривии Девы

Ифианассиной был осквернен неповинною кровью,

Пролитой греков вождями — героями лучшими войска.

Только лишь девы власы повязкой обвили священной

И по обеим щекам равномерно концы опустили,

Только узрела она, что подавленный горем родитель

Пред алтарем предстоит, а прислужники нож укрывают,

Что проливают, глядя на нее, сограждане слезы,

В страхе немея, она к земле преклонила колени.

И не могло ей тогда, несчастной, помочь, что впервые

Имя отца даровала она, родившись, Атриду.

На руки мужи ее, дрожащую телом, подъяли

И к алтарю понесли. Но не с тем, чтобы после обряда

При песнопеньях итти громогласных во славу Гимена,

Но чтобы ей, непорочной, у самого брака порога

Гнусно рукою отца быть убитой, как жертве печальной,

Для ниспосланья судам счастливого выхода в море.

Вот к злодеяньям каким побуждала религия смертных.

Ты, ужасающим сам поддаваясь вещаньям пророков,

Будешь стремиться отпасть от меня ежечасно, пожалуй.

Сколько ведь, право, они способны придумать нелепых

Бредней, могущих смутить и нарушить все жизни устои

И безмятежность твою отравить окончательно страхом!

Да и понятно вполне: если б знали наверное люди,

Что существует конец их мытарствам, они хоть какой–то

Дать бы отпор суеверьям могли и угрозам пророков.

Ныне ж ни способов нет ни возможности с ними бороться,

Так как по смерти должны все вечной кары страшиться,

Если природа души неизвестна: рождается ль вместе

С телом она или в тех, кто родился, внедряется после,

Вместе ли с нами она погибает, расторгнута смертью,

Или же к Орку во тьму и к пустынным озерам нисходит,

Или в животных иных воплощается вышнею волей,

Как это Энний вещал, с живописных высот Геликона

Первый принесший венок, сплетенный из зелени вечной,

Средь италийских племен стяжавший блестящую славу.

Впрочем, помимо того, в бессмертных стихах как оракул

Энний вещает, что есть Ахерузии некая область,

Место, куда не тела и не души являются наши,

Но только призраки их удивительно бледного вида.

Он говорит, что ему появился оттуда Гомера

Вечно цветущего лик, начавший горькие слезы

Лить и природу вещей открывать в своих изреченьях.

Вот почему мы должны не только в небесных явленьях

Дать себе полный отчет: в движениях солнца с луною,

Как происходят они, и какой совершается силой

Всё на земле, но и то со вниманием разумом чутким

Выяснить, в чем состоит души природа и духа;

Так же, как то, что порой пугает во время болезни

Нас наяву иль когда мы покоимся сном непробудным,

Так что как будто бы мы иль воочию видим, иль слышим

Тех, кого смерть унесла и чьи кости объяты землею.

Не сомневаюсь я в том, что учения темные греков

Ясно в латинских стихах изложить затруднительно будет:

Главное, к новым словам прибегать мне нередко придется

При нищете языка и наличии новых понятий.

Доблесть, однако, твоя и надежда с тобой насладиться

Милою дружбой меня побуждает к тому, чтобы всякий

Труд одолеть и без сна проводить за ним ясные ночи

В поисках слов и стихов, которыми мне удалось бы

Ум твой таким озарить блистающим светом, который

Взорам твоим бы открыл глубоко сокровенные вещи.

Значит, изгнать этот страх из души и потемки рассеять

Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

Но природа сама своим видом и внутренним строем.

За основание тут мы берем положенье такое:

Из ничего не творится ничто по божественной воле.

И оттого только страх всех смертных объемлет, что много

Видят явлений они на земле и на небе нередко,

Коих причины никак усмотреть и понять не умеют,

И полагают, что всё это божьим веленьем творится.

Если же будем мы знать, что ничто не способно возникнуть

Из ничего, то тогда мы гораздо яснее увидим

Наших заданий предмет: и откуда являются вещи,

И каким образом всё происходит без помощи свыше.

Если бы из ничего в самом деле являлися вещи,

Всяких пород существа безо всяких семян бы рождались:

Так, например, из морей возникали бы люди, из суши —

Рыб чешуйчатых род и пернатые, с неба срывался б

Крупный и мелкий скот, и породы бы диких животных

Разных, неведомо как, появлялись в полях и пустынях.

И на деревьях плоды не имели бы стойкого вида,

Но изменялись бы все произвольно на дереве каждом.

Ведь, коль бы тел родовых у отдельных вещей не имелось,

Определенную мать эти вещи имели бы разве?

Но, так как всё из семян созидается определенных,

И возникают на свет и родятся все вещи оттуда,

Где и материя есть и тела изначальные каждой,

То потому и нельзя, чтобы всё из всего нарождалось,

Ибо отдельным вещам особые силы присущи.

Кроме того, почему распускается роза весною,

Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья,

Иначе, как потому, что, когда в свое время сольются

Определенных вещей семена, возникают созданья

Благоприятной порой, когда безопасно выводит

Нежные вещи на свет земли животворная сила?

Иначе, из ничего возникая, внезапно бы вещи

Неподходящей порой в неизвестные сроки являлись,

Ибо тогда б никаких не имелось начал первородных,

Что от стеченья могли б удержаться в ненужное время.

Да и развитье вещей для соития семени в сроке

(Если бы из ничего возникали они) не нуждалось.

В юношей сразу тогда б превращались грудные младенцы.

Из–под земли бы внезапно деревья выскакивать стали.

Но очевидно, что так никогда не бывает, и вещи

Все постепенно растут из известных семян, как и должно,

Род свой при этом всегда сохраняя. Ты видишь отсюда,

Что из материи всё вырастает своей и живет ей.

Также заметь: без дождей ежегодных в известную пору

Радостных почва плодов приносить никогда не могла бы,

Да и порода живых созданий, корму лишившись,

Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы не в силах.

Можно скорее признать, что имеется множество общих

Тел у различных вещей, — как в словах одинаковых знаков, —

Чем, что возможно вещам без первичных начал зарождаться

И, наконец, почему не была в состояньи природа

Сделать такими людей, чтобы вброд проходили по морю

Или руками могли расторгнуть великие горы

И поколенья людей превзойти продолжительной жизнью,

Иначе, как потому, что всему, что способно родиться,

При зарожденьи дана материи точная доля?

Из ничего, словом, должно признать, ничто не родится,

Ибо все вещи должны иметь семена, из которых

Выйти могли бы они и пробиться на воздух прозрачный.

И, в заключенье, раз почва полей обработанных лучше

Дикой земли и дает она пахарю лучшие всходы,

То, очевидно, начала вещей обретаются в почве;

Мы же, ворочая в ней сошником плодородные глыбы

И разрыхляя земельный покров, побуждаем их к жизни.

Если же не было б их, ты бы видел, что всё без работы

Нашей само по себе возникало бы лучше гораздо.

Надо добавить еще: на тела основные природа

Всё разлагает опять и в ничто ничего не приводит.

Ибо, коль вещи во всех частях своих были бы смертны,

То и внезапно из глаз исчезали б они, погибая;

Не было б вовсе нужды и в какой–нибудь силе, могущей

Их по частям разорвать и все связи меж ними расторгнуть,

Но, так как все состоят из вечного семени вещи,

То до тех пор, пока им не встретится внешняя сила,

Или такая, что их изнутри чрез пустоты разрушит,

Гибели полной вещей никогда не допустят природа.

Кроме того, коль всему, что от старости в ветхость приходит,

Время приносит конец, материю всю истребляя,

Как и откуда тогда возрождает Венера животных

Из роду в род, иль откуда земля–искусница может

Из роду в род их кормить и растить, доставляя им пищу?

Как и откуда ключи и текущие издали реки

Полнят моря? И откуда эфир питает созвездья?

Должно ведь было бы всё, чему смертное тело присуще,

Быть истребленным давно бесконечного времени днями.

Если ж в теченье всего миновавшего ранее века

Были тела, из каких состоит этот мир, обновляясь,

То, несомненно, они обладают бессмертной природой

И потому ничему невозможно в ничто обратиться.

И, наконец, от одной и той же причины и силы

Гибла бы каждая вещь, не будь материя вечной

И не скрепляй она всё своим большим иль меньшим сцепленьем:

Прикосновенье одно всему причиняло бы гибель,

Ибо, ведь, если ничто не имело бы вечного тела,

Всякая сила могла б сплетенье любое расторгнуть.

Но, раз на деле начал сцепления между собою

Многоразличны и вся существует материя вечно,

Тело вещей до тех пор нерушимо, пока не столкнется

С силой, которая их сочетанье способна разрушить.

Так что, мы видим, отнюдь не в ничто превращаются вещи,

Но разлагаются все на тела основные обратно.

И в заключенье: дожди исчезают, когда их низвергнет

Сверху родитель–эфир на земли материнское лоно.

Но наливаются злаки взамен, зеленеют листвою

Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья.

Весь человеческий род и звери питаются ими,

И расцветают кругом города поколением юным,

И оглашается лес густолиственный пением птичьим;

Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном,

В неге ленивой лежит, и, белея, молочная влага

Каплет из полных сосцов, а там уж и юное племя

На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу,

Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые.

Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,

Так как природа всегда возрождает одно из другого

И ничему не дает без смерти другого родиться.

Так как теперь доказал я уже, что вещам невозможно

Из ничего возникать и, родившись, в ничто обращаться,

То, чтоб к словам моим ты с недоверием всё ж не отнесся

Из–за того, что начала вещей недоступны для глаза,

Выслушай то, что скажу, и ты сам, несомненно, признаешь,

Что существуют тела, которых мы видеть не можем.

Ветер, во–первых, морей неистово волны бичует,

Рушит громады судов и небесные тучи разносит,

Или же, мчась по полям, стремительным кружится вихрем,

Мощные валит стволы, неприступные горные выси,

Лес низвергая, трясет порывисто: так, налетая,

Ветер, беснуясь, ревет и проносится с рокотом грозным.

Стало быть, ветры — тела, но только незримые нами.

Море и земли они вздымают, небесные тучи

Бурно крутят и влекут внезапно поднявшимся вихрем;

И не иначе текут они, всё пред собой повергая,

Как и вода, по природе своей хоть и мягкая, мчится

Мощной внезапно рекой, которую, вздувшись от ливней,

Полнят, с высоких вершин низвергаясь в нее, водопады,

Леса обломки неся и стволы увлекая деревьев.

Крепкие даже мосты устоять под внезапным напором

Вод неспособны: с такой необузданной силой несется

Ливнем взмущенный поток, ударяя в устои и сваи.

Опустошает он всё, грохоча; под водою уносит

Камней громады и все преграды сметает волнами.

Так совершенно должны устремляться и ветра порывы.

Словно могучий поток, когда, отклоняясь в любую

Сторону, гонят они всё то, что встречают, и рушат,

Вновь налетая и вновь; а то и крутящимся смерчем

Всё, захвативши, влекут и в стремительном вихре уносят.

Стало быть, ветры — тела, повторяю, незримые нами,

Раз и по свойствам они, и по действиям могут сравниться

С водами мощными рек, обладающих видимым телом.

Далее, запахи мы обоняем различного рода,

Хоть и не видим совсем, как в ноздри они проникают.

Также палящей жары или холода нам не приметить

Зреньем своим никогда, да и звук увидать невозможно.

Но это всё обладает, однако, телесной природой,

Если способно оно приводить наши чувства в движенье:

Ведь осязать, как и быть осязаемым, тело лишь может.

И, наконец, на морском берегу, разбивающем волны,

Платье сыреет всегда, а на солнце вися, оно сохнет;

Видеть, однако, нельзя, как влага на нем оседает,

Да и не видно того, как она исчезает от зноя.

Значит, дробится вода на такие мельчайшие части,

Что недоступны они совершенно для нашего глаза.

Так и кольцо изнутри, что долгое время на пальце

Носится, из году в год становится тоньше и тоньше;

Капля за каплей долбит, упадая, скалу; искривленный

Плуга железный сошник незаметно стирается в почве;

И мостовую дорог, мощеную камнями, видим

Стертой ногами толпы; и правые руки у статуй

Бронзовых возле ворот городских постепенно худеют

От припадания к ним проходящего мило народа.

Нам очевидно, что вещь от стиранья становится меньше,

Но отделение тел, из нее каждый миг уходящих,

Нашим глазам усмотреть запретила природа ревниво,

И в заключенье: того, что и дни придают, и природа

Мало–помалу к вещам, заставляя расти постепенно,

Нам не увидеть никак и при всей изощренности зренья.

Также в вещах, что хиреть начинают от старости дряхлой,

Как и в приморских камнях, изъеденных едкою солью,

Ты не усмотришь того, что из них каждый миг убывает.

Так при посредстве невидимых тел управляет природа.

Но не заполнено всё веществом и не держится тесно

Сплоченным с разных сторон: в вещах пустота существует.

Знать это будет тебе полезно по многим причинам

И не допустит тебя заблуждаться в бесплодных исканьях,

Сущность вселенной познать, не давая словам моим веры.

Вот почему несомненна наличность пустого пространства:

Без пустоты никуда вещам невозможно бы вовсе

Двигаться было; ведь то, что является признаком тела:

Противодействовать и не пускать — препятствием вечным

Было б вещам, и ничто бы тогда не могло продвигаться,

Ибо ничто, отступив, не дало бы начала движенью.

В самом же деле в морях, на земле и в небесных высотах

Многоразличным путем совершается много движений

Перед глазами у нас; а не будь пустоты, то не только

Вещи никак не могли б пребывать в непрестанном движеньи,

Но и на свет никогда появиться ничто не могло бы,

Ибо лежала б всегда материя стиснутой всюду.

Кроме того, и при всей своей видимой плотности, вещи

Всё ж, как увидишь сейчас, всегда будут пористы телом:

Так, сквозь каменья пещер сочится текучая влага

Вод, и слезятся они обильными каплями всюду;

Всюду по телу живых созданий расходится пища;

Да и деревья растут и плоды в свое время приносят,

Так как от самых корней растекается пища повсюду,

Вверх по стволу проходя и по веткам везде пробегая;

Звуки идут через стены домов и замкнутые двери,

Внутрь пролетая; мороз до костей проникает жестокий.

Если б пустот никаких, по каким бы тела проходили,

Не было, ты бы никак явлений таких не увидел.

И, наконец, почему мы видим, что многие вещи

Весом тяжеле других, по объему нисколько не меньших?

Ведь, коль в клубке шерстяном содержится столько же тела,

Сколько и в слитке свинца, то и весить он столько же должен,

Ибо всё книзу давить является признаком тела,

Наоборот: пустота по природе своей невесома.

Так что, коль что–нибудь легче другого того же размера,

Больше в себе пустоты заключает оно очевидно.

Наоборот: если что тяжелее, то, стало быть, больше

Тела имеется в нем, а порожнего меньше гораздо.

Значит, бесспорно к вещам примешано то, что стремимся

Разумом чутким найти и что мы пустотой называем.

Здесь мне придется тебя, чтоб от истины ты не отвлекся,

Предостеречь от того, что иные порой измышляют.

Так говорят, что вода, уступая чешуйчатым рыбам,

Путь им во влаге дает, ибо сзади они оставляют

Место, где могут опять сливаться отшедшие струи;

Также и прочим вещам, взаимно меняясь местами,

Двигаться можно, хотя и заполнено всюду пространство.

Но основанье таких объяснений заведомо ложно,

Ибо куда ж, наконец, в самом деле, продвинуться рыбам,

Ежели места вода им не даст? И обратно: куда же

Смогут струи отступить, если двигаться рыбы не смогут?

Так что, иль надо тела лишить совершенно движенья,

Или же надо признать, что в вещах пустота существует

И что отсюда берут начало движения вещи.

И в заключенье: коль два обширные тела, столкнувшись,

Быстро отскочат одно от другого, то воздух, конечно,

Должен всю ту пустоту захватить, что меж них получилась;

Но, и врываясь туда отовсюду стремительным током,

Все–таки сразу всего заполнить пространства не сможет:

Он непременно займет сначала ближайшее место,

Следом другое за ним, а затем уж и все остальные.

Если же думает кто, что тела оттого разлететься

Могут, что воздух тогда сжимается, — мыслит неверно.

Ибо пустым тут становится то, что им не было раньше

И заполняется то, что прежде пустым пребывало;

Да и не может никак таким образом воздух сгущаться;

А если б даже и мог, то не мог бы он сжаться, считаю,

Без пустоты и свои все части сплотить воедино.

Сколько поэтому ты ни медлил бы, мне возражая,

Все же придется признать, что в вещах пустота существует.

Также и много других собрать бы я мог доказательств,

Чтобы еще подтвердить несомненность моих рассуждений,

Но и следов, что я здесь слегка лишь наметил, довольно,

Чтобы ты чутким умом доследовал все остальное.

Ибо, как гончие псы чутьем на горах открывают

Логова диких зверей, густою укрытые чащей,

Только на след нападут и на верную выйдут дорогу,

Так же усмотришь и ты постепенно одно из другого

В этого рода вещах и, повсюду по следу проникнув,

Истину сам извлечешь, в потаенных сокрытую дебрях.

Если ж ты медлишь теперь и склонен еще сомневаться,

Вот что открыто тогда могу обещать тебе, Меммий:

Столь изобильной струей, исходящей из мощных истоков

Полного сердца, моя вдохновенная речь изольется,

Что прокрадется, боюсь, тем временем дряхлая старость

В наши с тобою тела и жизни нам узы расторгнет,

Прежде чем я исчерпать успею запас доказательств

Хоть для одной из вещей, что я здесь излагаю стихами.

Но продолжаю я нить своего рассуждения снова.

Всю, самоё по себе, составляют природу две вещи:

Это, во–первых, тела, во–вторых же, пустое пространство,

Где пребывают они и где двигаться могут различно.

Что существуют тела, — непосредственно в том убеждает

Здравый смысл; а когда мы ему доверяться не станем,

То и не сможем совсем, не зная, на что положиться,

Мы рассуждать о вещах каких–нибудь тайных и скрытых.

Если ж пространства иль места, что мы пустотой называем,

Не было б вовсе, тела не могли бы нигде находиться

И не могли б никуда и двигаться также различно,

Как я на это тебе указал уже несколько раньше.

Кроме того, привести ничего ты не мог бы такого,

Что и не тело и что к пустоте вместе с тем не причастно

И оказаться могло б какой–нибудь третьей природы.

Ибо наличное всё непременно быть чем–нибудь должно,

Будь оно иль велико, или самых ничтожных размеров:

Коль осязанью оно хоть несколько будет доступно,

Тел совокупность умножит собой и к итогу причтется;

Если же будет совсем недоступно оно осязанью

И не поставит преград прохожденью любого предмета,

Полостью будет оно, что мы пустотой называем.

Кроме того, всё то, что само по себе существует,

Действует или само, иль подвержено действию будет,

Иль будет тем, где вещам находиться и двигаться можно.

Действовать иль подвергаться воздействию тело лишь может,

Быть же вместилищем тел может только пустое пространство.

Так что самой по себе средь вещей оказаться не может,

Вне пустоты и вне тел, какой–нибудь третьей природы,

Иль ощутимой когда–либо помощью нашего чувства,

Или такой, что она разуменью была бы доступна.

Ибо всё то, что мы можем назвать, то окажется свойством

Этих обоих начал иль явлением, как ты увидишь.

Свойство есть то, что никак отделить иль отнять невозможно

Без разрушенья того, чему оно будет присуще:

Вес у камней, у огня теплота, у воды ее влажность,

Тел ощущаемость всех и неощутимость пустого.

Рабство, напротив того, иль бедность, или богатство,

Как и свобода, война и согласье, и всё, что природу,

При появленьи своем иль уходе, отнюдь не меняет,

Всё это мы, как и должно, явлением здесь называем.

Также и времени нет самого по себе, но предметы

Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось,

Что происходит теперь и что воспоследует позже.

И неизбежно признать, что никем ощущаться не может

Время само по себе, вне движения тел и покоя.

Также, когда говорят об увозе Тиндаровой дщери

Иль поражении Трои сынов на войне, то не должно

Думать, что сами собой существуют события эти,

Так как людей, при которых явления эти свершились,

Невозвратимо уже унесло миновавшее время.

Ибо всё то, что свершится, явленьем быть названо может

Иль поколений людских, или мест, где всё это случится.

Если б, к тому ж, у вещей ни материи не было вовсе,

Ни пространства и места, в котором всё происходит,

То никогда красотой Тиндариды раздутое пламя

Страсти любовной, в груди Александра Фригийца пылая,

Славных боев не зажгло бы на поприще брани свирепой,

И никогда бы и конь деревянный тайком от троянцев

Ночью Пергама не сжег, извергнув грекорожденных.

Ясно ты видишь теперь, что у всех без изъятья деяний

Ни самобытности нет, ни сущности той, как у тела,

И не имеют они никакого сродства с пустотою;

Но ты по праву скорей называть их явленьями можешь

Тела, а также и места, в котором всё происходит.

Дальше, тела иль вещей представляют собою начала,

Или они состоят из стеченья частиц изначальных.

Эти начала вещей ничему не под силу разрушить:

Плотностью тела своей они всё, наконец, побеждают.

Правда, представить себе затруднительно то, что возможно

Что–нибудь в мире найти с безусловною плотностью тела:

Даже сквозь стены домов проникают небесные молньи,

Как голоса или крик; огонь раскаляет железо,

Скалы трещат, рассыпаясь в куски от свирепого жара,

Золото крепость свою теряет, в пылу расплавляясь,

Жидким становится лед побежденной пламенем меди,

Сквозь серебро и тепло и пронзительный холод проходят.

То и другое всегда мы чувствуем, взявши, как должно,

Чашу рукою, когда она полнится влагой росистой.

Видимо, нет ничего, таким образом, плотного в мире.

Но коль и разум, а с ним и природа вещей принуждают

Думать иначе, то здесь мы в немногих стихах истолкуем,

Что существуют такие тела, что и прочны и вечны:

Это — вещей семена и начала в учении нашем,

То, из чего получился весь мир, существующий ныне.

Прежде всего, раз уж найдено здесь основное различье

Между вещами двумя, по их двоякой природе, —

Именно, телом и местом, в котором всё происходит, —

То существуют они непременно вполне самобытно.

Ибо, где есть то пространство, что мы пустотой называем,

Тела там нет, а везде, где только находится тело,

Там оказаться никак не может пустого пространства.

Значит, начальные плотны тела, и нет пустоты в них.

Так как, затем, в производных вещах пустоту мы находим,

Плотное должно ее вещество окружать непременно;

Да и нельзя допустить на основе разумной, чтоб вещи

В теле своем пустоту, сокровенно тая, содержали,

Ежели плотность того отрицать, что ее заключает.

Далее: только одно вещества сочетание может

Быть в состояньи в себе заключать пустое пространство;

И потому вещество, состоя из плотного тела,

Может быть вечным, хотя разлагается всё остальное.

Далее, если б нигде никакой пустоты не встречалось,

Плотным являлось бы всё; и напротив, коль тел бы известных

Не было, чтобы заполнить места, что они занимают,

Всё б оказалось тогда и пустым, и порожним пространством.

Значит, везде пустота, очевидно, сменяется телом,

Ибо ни полности нет совершенной нигде во вселенной,

Ни пустоты, а тела существуют известные только,

Что полнотой разграничить способны пустое пространство.

Эти тела ни от внешних толчков разлагаться не могут,

Ни, изнутри чем–нибудь пораженные, врозь распадаться,

Ни от воздействия силы иной уничтожиться вовсе,

Как я на это тебе указал уже несколько раньше.

Без пустоты ведь ничто, очевидно, разбиться не может

Или же сломленным быть, или на–двое быть рассеченным,

Или же влагу вбирать, а равно и пронзительный холод,

Или палящий огонь, от чего разрушаются вещи.

Так что, чем более вещи в себе пустоты заключают,

Тем и скорей это всё до конца уничтожить их может.

Если ж начальные плотны тела, если нет пустоты в них,

Как я учил, то должны они вечными быть непременно.

Если же, кроме того, не была бы материя вечной,

То совершенно в ничто обратились давно бы все вещи,

Из ничего бы тогда возрождалось и всё, что мы видим.

Но, раз уж я доказал, что ничто созидаться не может

Из ничего, и всё то, что родилось, в ничто обращаться,

Первоначалам должно быть присуще бессмертное тело,

Чтобы все вещи могли при кончине на них разлагаться,

И не иссяк бы запас вещества для вещей возрожденья.

Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны,

Иначе ведь не могли бы они, сохраняясь веками,

От бесконечных времен и досель восстанавливать вещи.

И, наконец, не поставь никакого предела природа

Для раздробленья вещей, тела материи ныне,

Силой минувших веков раздробившись, дошли до того бы,

Что ничему уж, из них зачатому, в известное время

Было б пробиться нельзя до высшего жизни предела.

Ибо, мы видим, скорей что угодно разрушиться может,

Чем восстановленным быть; поэтому то, что доселе

Долгие дни и века бесконечных времен миновавших

Врозь разнесли, раздробив и на мелкие части расторгнув

Вновь в остальные века никогда не могло б воссоздаться.

Но, несомненно, предел раздробленью известный положен,

Так как мы видим, что вещь возрождается каждая снова,

И установлен вещам, сообразно с их родом, предельный

Срок, когда могут они достигнуть жизни расцвета.

Надо добавить сюда еще то, что, хотя совершенно

Плотны тела основные, однако вполне объяснимо,

Как из них воздух, вода, и земля, и огонь — всё, что мягко, —

Может возникнуть, какой созидается всё это силой,

Если в составе вещей пустоты заключается примесь.

Если ж, напротив, вещей начала мягкими были б,

Взяться откуда могли и твердый кремень, и железо, —

Это нельзя объяснить, потому что тогда изначальных

Всех оснований своих совершенно лишится природа.

Значит, начала вещей в существе своем просты и плотны.

Большая сплоченность их доставляет предметам возможность

Более твердыми быть и выказывать большие силы.

Далее, если б совсем не положено было предела

Для раздробления тел, то должны бы, однако, от века

Даже доныне в вещах тела сохраняться, которых

Не постигала еще до сих пор никакая опасность.

Но если эти тела по природе дробленью доступны,

То непонятно тогда, почему же они сохранились,

Испоконь века всегда подвергаясь несчетным ударам.

Так как затем, наконец, положены твердые грани

Каждому роду вещей для их разрастанья и жизни,

Раз установлено, что, сообразно законам природы,

Могут они породить и чего совершенно не могут,

Раз перемен никаких не бывает, а всё неизменно,

Так что и птицы всегда в своем оперении пестром

Пятна на теле хранят, присущие каждой породе,

То и материя вся должна пребывать неизменной

В теле отдельных пород. Ведь, если б могли изменяться

Первоначала вещей, подчиняясь каким–то причинам,

Было б неясно для нас и то совершенно, что может

Происходить, что не может, какая конечная сила

Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.

И не могли б столько раз повторяться в отдельных породах

Свойства природные, нрав и быт, и движения предков.

Далее, так как есть предельная некая точка

Тела того, что уже недоступно для нашего чувства,

То, несомненно, она совсем не делима на части,

Будучи меньше всего по природе своей; и отдельно,

Самостоятельно, быть не могла никогда и не сможет,

Ибо другого она единая первая доля,

Вслед за которой еще подобные ей, по порядку

Сомкнутым строем сплотясь, образуют телесную сущность;

Так как самим по себе им быть невозможно, то, значит,

Держатся вместе они, и ничто их не может расторгнуть.

Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны,

Стиснуты будучи крепко, сцепленьем частей наименьших,

Но не являясь притом скопленьем отдельных частичек,

А отличаясь скорей вековечной своей простотою.

И ничего ни отторгнуть у них, ни уменьшить природа

Не допускает уже, семена для вещей сберегая.

Если не будет, затем, ничего наименьшего, будет

Из бесконечных частей состоять и мельчайшее тело:

У половины всегда найдется своя половина,

И для деленья нигде не окажется вовсе предела.

Чем отличишь ты тогда наименьшую вещь от вселенной?

Ровно, поверь мне, ничем. Потому что, хотя никакого

Нет у вселенной конца, но ведь даже мельчайшие вещи

Из бесконечных частей состоять одинаково будут.

Здравый, однако же, смысл отрицает, что этому верить

Может наш ум, и тебе остается признать неизбежно

Существованье того, что совсем неделимо, являясь

По существу наименьшим. А если оно существует,

Должно признать, что тела изначальные плотны и вечны.

Если бы всё, наконец, природа, творящая вещи,

На наименьшие части дробиться опять заставляла,

Снова она никогда ничего возрождать не могла бы.

Ведь у того, что в себе никаких уж частей не содержит,

Нет совсем ничего, что материи производящей

Необходимо иметь: сочетаний различных и веса,

Всяких движений, толчков, из чего созидаются вещи.

Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли

Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,

Кажется мне, далеко уклонились от здравого смысла.

Их предводителем был Гераклит, завязавший сраженье,

По темноте языка знаменитый у греков, но больше

Слава его у пустых, чем у строгих искателей правды.

Ибо дивятся глупцы и встречают с любовным почтеньем

Всё, что находят они в изреченьях запутанных скрытым;

Истинным то признают, что приятно ласкает им ухо,

То, что красивых речей и созвучий прикрашено блеском.

Как же, спрошу я, могли получиться столь разные вещи,

Если единственно лишь из огня они чистого вышли?

Ведь не могло бы помочь нимало, коль жгучий сгущался б

Иль разрежался огонь, если б части огня сохраняли

Ту же природу, какой обладает огонь в его целом.

Ведь, при стяженьи частей, только резче бы пыл становился,

При разделеньи же их и рассеяньи — был бы слабее.

Большего тут ничего, будь уверен, случиться не может,

Не говоря уж о том, что никак не могло бы возникнуть

Столько различных вещей из огней, то сгущенных, то редких,

Также еще, допускай в вещах пустоты они примесь,

Было б возможно огням и сгущаться и делаться реже;

«Музы» однакоже их, замечая, что часто впадают

В противоречья они, допускать пустоту избегают,

В страхе пред трудным путем уклоняются с верной дороги,

Вовсе не видя того, что, не будь пустоты, непременно

Всё бы сгуститься должно, из всего бы должно получиться

Тело одно, ничего не способное выделить быстро,

Как раскаленный огонь испускает и жар и сиянье,

Изобличая, что в нем совершенно не сплочены части.

Если ж считают они, что каким–нибудь образом может

В соединеньи огонь потухать и менять свою сущность,

То, очевидно, (коль так доводить до конца рассужденье)

Сгинет весь огненный пыл и в ничто обратится, и будет

Из ничего возникать таким образом всё, что творится.

Ведь коль из граней своих что–нибудь, изменяясь, выходит,

Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше.

А потому и должно пребывать нерушимое нечто,

Ибо иначе в ничто у тебя обратятся все вещи,

И возникать из него вещей изобилие будет.

Так как, однако, тела несомненные есть, у которых

Без изменений всегда остается всё та же природа,

Коих уход, иль приход, или смена порядка меняют

Всё существо у вещей и одно превращают в другое,

То, очевидно, они и не огненной вовсе природы.

Было б, поверь, всё равно, что одни исчезали б, другие

Вновь притекали б, и свой изменяли б иные порядок,

Если б природу огня они все сохраняли при этом;

Ибо всегда бы огнем оставались и все их созданья.

Дело же, думаю, в том, что тела существуют, которых

Встречи, движения, строй, положения их и фигуры

Могут огонь порождать, а меняя порядок, меняют

Также, природу, и нет ни с огнем у них сходства, ни с вещью

Кроме того никакой, способною к чувствам направить

Нашим тела и касаньем своим осязанье затронуть.

А говорить, что все вещи — огонь и что истинной вещи

Между вещей ни одной помимо огня не бывает,

Как утверждает опять всё он же, ведь это безумье!

Ибо он сам восстает против чувств, отправляясь от чувства,

И потрясает он то, на чем зиждется вся достоверность,

Сам же постигнув из них и то, что огнем называет.

Чувства, он верит, огонь постигают вполне достоверно,

А остальное, что нам не менее явно, — нисколько.

Мненье такое пустым я считаю и прямо безумным.

Ибо на что же еще полагаться нам? Что достоверней

Чувств может быть для того, чтобы правду и ложь разграничить?

Кроме того, почему, отвергнувши всё остальное,

Нам предпочтенье отдать одной только пыла природе

А не отринуть огонь и что–то иное оставить?

То и другое, поверь, одинаково будет нелепо.

Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли

Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,

Так же, как те, кто почел за основу всего мирозданья

Воздух, равно как и те, кто думал, что влага способна

Вещи сама созидать, или мнил, что земля образует

Всё, превращаясь сама в природу вещей всевозможных,

Кажется мне, далеко от истины в сторону сбились.

К этим прибавь еще тех, кто начала вещей удвояет,

С воздухом вместе огонь сочетая иль воду с землею,

Иль за основу всего принимает четыре стихии,

Именно: землю, огонь, дыхание воздуха, влагу.

Первым из первых средь них стоит Эмпедокл Акрагантский,

Коего на берегах треугольных вырастил остров,

Что омывают кругом Ионийские волны и горькой

Солью зеленых валов орошают его побережье,

Узким проливом стремясь, и проносятся вдоль побережья,

От Италийской земли границы его отделяя.

Дикая здесь и Харибда, и здесь же глухие раскаты

Огненной Этны грозят разразиться накопленным гневом,

Чтоб, изрыгая опять из жерла могучее пламя,

Снова она к небесам взнесла огненосные молньи.

Но, хоть и много чудес представляется взору людскому

В этой стране, и слывет она посещенья достойной,

Полная всяких богатств, укрепленная силой народа,

Не было в ней ничего, что достойнее этого мужа

И драгоценней, святей и славней бы его оказалось.

И песнопенья его из глубин вдохновенного сердца

Так громогласно звучат, излагают такие открытья,

Что и подумать нельзя, что рожден он от смертного корня.

Всё же и он, и все те, о которых мы раньше сказали,

Что и ничтожней его и во многом значительно ниже,

Хоть вдохновенно открыть удавалось им ценного много,

И из святилищ сердец изрекать приходилось ответы

Много священней и тех достоверней гораздо, какие

Пифия нам говорит с треножника Феба под лавром,

Всё же, дойдя до начатков вещей, потерпели крушенье,

И велико для великих падение тяжкое было.

Прежде всего, потому, что они допускают движенье

Без пустоты, вместе с тем принимая и мягкость, и редкость

Воздуха, влаги, огня, земли, плодов и животных,

Но пустоту в их тела не желают примешивать вовсе.

Дальше, не знают они и пределов деления тела

И никогда никакой границы дробленью не ставят,

Предполагая, что нет у вещей величин наименьших,

Хоть мы и видим, что есть в каждой вещи предельная точка,

Что представляется нам наименьшей для нашего чувства.

Можешь из этого ты заключить, что предельная точка

В том, что увидеть нельзя, и есть наименьшее нечто.

Так как к тому же еще они полагают, что мягки

Первоначала вещей, каковыми рожденные вещи

С телом, подверженным смерти, мы видим, то значит, должна бы

Вся совокупность вещей давно уж в ничто обратиться,

И возникать из него должно бы вещей изобилье.

То и другое, как ты убедишься, от правды далеко.

Эти стихии, затем, во многом враждебны, и ядом

Служат одни для других, и поэтому или погибнут,

Вместе сойдясь, или врозь они все разбредутся, как, видим,

Молнии, ветер и дождь разбегаются, бурей гонимы.

И, наконец, если всё из стихий четырех создается,

Если все вещи затем на них разлагаются снова,

То почему же считать, что они представляют собою

Первоначала вещей, а не те им началами служат?

Ведь и родятся они друг от друга и цветом взаимно

Да и природою всей меняются испоконь века.

Если ж подумаешь ты, что, входя в сочетанья друг с другом

Тело огня и земли или воздух и жидкая влага

Соединяются так, что природы своей не меняют,

То ничего у тебя из них получиться не сможет:

Ни оживленных вещей, ни бездушных, подобно деревьям.

Ибо природу свою в разнородном смешении этом

Всё обнаружит, сойдясь: ты увидишь, как вместе с землею

Воздух мешается там, и огонь остается во влаге.

А между тем, при созданьи вещей, ведь должны непременно

Первоначала вносить потаенную, скрытую сущность,

Чтоб не являлось ничто препятствием или помехой

Всяким созданьям иметь свои самобытные свойства.

Больше того: от небес и огней их они начинают

И говорят, что сначала огонь обращается в токи

Воздуха, воздухом дождь порождается, дождь образует

Землю, и снова затем из земли всё выходит обратно:

Влага сначала, а там уж и воздух и сызнова пламя.

И непрерывно всё это сменяет друг друга, нисходит

С неба к земле и с земли обратно к светилам небесным.

Но невозможно никак так действовать первоначалам,

Ибо должно пребывать всегда неизменное нечто,

Чтобы не сгинуло всё совершенно, в ничто обратившись.

Ведь, коль из граней своих что–нибудь, изменяясь, выходит,

Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше.

И потому, если то, о чем только что мы говорили,

Вечно сменяется так, то оно состоит из другого,

Что измененьям совсем подвержено быть уж не может,

Ибо иначе в ничто у тебя обратятся все вещи.

Так не признать ли скорей, что тела есть с такою природой,

Что, породивши огонь как–нибудь, точно так же способны, —

При удаленьи из них немногих, с прибавкой немногих,

Коль изменился их строй и движение, — воздух составить,

И что таким же путем всё одно из другого выходит?

«Но, возразишь ты, гласит сама очевидность, что в токи

Воздуха всё из земли вырастает и кормится ею,

И коль дождей не пошлет в надлежащую пору погода,

Чтобы под ливнем из туч закачались, согнувшись, деревья,

И если солнце всего не согреет теплом благодатным,

То ведь не смогут расти ни деревья, ни злаки, ни звери».

Правильно. Да и коль нас не питала бы твердая пища

С нежною влагой, то жизнь, покидая нас с гибелью тела,

Все бы и мышцы тогда и все кости оставила наши.

И несомненно, что мы подкрепляем себя и питаем

Пищею, свойственной нам, а иные созданья — иною.

Ведь коль во многих вещах однородные первоначала

Смешаны многих вещей в сочетании многообразном,

Разные вещи должны и питаться различною пищей.

Часто имеет еще большое значенье, с какими

И в положеньи каком войдут в сочетание те же

Первоначала и как они двигаться будут взаимно.

Те же начала собой образуют ведь небо и землю,

Солнце, потоки, моря, деревья, плоды и животных.

Но и смешения их, и движения в разном различны.

Даже и в наших стихах постоянно, как можешь заметить,

Множество слов состоит из множества букв однородных,

Но и стихи, и слова, как ты непременно признаешь,

Разнятся между собой и по смыслу, и также по звуку.

Видишь, как буквы сильны лишь одним измененьем порядка.

Что же до первоначал, то они еще больше имеют

Средств для того, чтоб из них возникали различные вещи.

Анаксагора теперь мы рассмотрим «гомеомерию»,

Как ее греки зовут; а нам передать это слово

Не позволяет язык и наречия нашего скудость,

Но тем не менее суть его выразить вовсе не трудно.

Прежде всего, говоря о гомеомерии предметов,

Он разумеет под ней, что из крошечных и из мельчайших

Кости родятся костей, что из крошечных и из мельчайших

Мышцы рождаются мышц, и что кровь образуется в теле

Из сочетанья в одно сходящихся вместе кровинок.

Так из крупиц золотых, полагает он, вырасти может

Золото, да и земля из земель небольших получиться;

Думает он, что огонь — из огней и что влага — из влаги,

Воображая, что всё таким же путем возникает.

Но пустоты никакой допускать он в вещах не согласен,

Да и дроблению тел никакого предела не ставит.

А потому несомненно, что так же двойную ошибку

Делает он, как и те, о которых мы раньше сказали.

Первоначала, к тому ж, у него неустойчивы слишком,

Ежели только считать допустимо за первоначала

То, что природы такой же, как вещи, что так же страдает

И погибает и что уберечь от конца невозможно.

Что же могло бы из них удержаться под натиском мощным

И от кончины бежать под самыми смерти зубами?

Воздух, вода иль огонь? Или что еще? Кровь или кости?

Нет, я уверен, ничто. Ибо все одинаково вещи

Смертными будут вполне, как и то, что, мы видим, открыто

Гибнет на наших глазах, какой–нибудь сломлено силой.

Но невозможно вещам ни в ничто отходить, ни, обратно,

Из ничего вырастать, как я то доказал уже раньше.

Кроме того, так как пища растит и питает нам тело,

Надо считать, что и вся наша кровь, наши жилы и кости

Из чужеродных вещей должны состоять непременно.

Если же тут возразят, что всякая пища имеет

Смешанный, сложный состав, и что в ней заключаются тельца

Мускулов, части костей, и кровинки, и мелкие жилки,

Выйдет, что надо считать, будто всякая твердая пища,

Так же, как жидкость, сама состоит из вещей чужеродных:

Из сухожилий, костей, и гноя, и крови в смешеньи.

Далее, если всему, что растет из земли, заключаться

Надо в самой же земле, то земля состоит непременно

Из чужеродных вещей, что на свет из земли возникают.

То же ты можешь сказать и о прочем, коль будет угодно:

Если таятся в дровах и пламя, и дым вместе с пеплом,

Из чужеродных вещей и дрова состоят несомненно,

Из чужеродных вещей, что из дров, выходя, возникают.

Здесь остается одна небольшая возможность увертки,

Анаксагор за нее и хватается, предполагая,

Будто все вещи во всех в смешеньи таятся, но только

То выдается из них, чего будет большая примесь,

Что наготове всегда и на первом находится месте.

Правдоподобия нет никакого в таком объясненьи.

Ибо тогда и зерно, дробимое камнем тяжелым,

Крови следы оставлять должно бы на нем постоянно

Или еще что–нибудь, что в нашем питается теле;

Были б и травы должны подобным же образом часто

Кровь источать из себя при треньи их между камнями;

Стали бы воды струить такие же сладкие капли,

Как молоко, что течет из сосцов у овец густорунных;

Было бы видно тогда, как и в комьях земли размельчённых

Разного рода трава и хлебные злаки, и листья

В маленьком виде в земле потаенно рассеяны всюду;

И, наконец, расколовши дрова, мы увидеть могли бы

Пепел и дым, и огни потаенные в маленьком виде.

Но, очевидно, раз нет подтвержденья тому никакого,

Надо считать, что в вещах не бывает такого смешенья,

А сокровенно должны в вещах семена заключаться,

Общие многим вещам в сочетании многообразном.

«Но на высоких горах, — возражаешь ты, — часто бывает,

Что у громадных стволов вершины соседние трутся,

Если их ветры гнетут могучею силой, и, ярко

Вспыхнув, взвивается тут языками горящими пламя».

Правильно. Но не огонь заложен в деревьях, а только

Множество жара семян, и они–то от сильного тренья,

Вместе друг с другом сплотясь, порождают лесные пожары.

Если же было б в лесах потаенным готовое пламя,

То не могли б ни на миг, скрываясь, огни оставаться,

Но сокрушали б везде все леса и деревья сжигали б.

Видишь ли ты, наконец, о чем только что мы говорили,

Что постоянно имеет большое значенье, с какими

И в положеньи каком войдут в сочетание те же

Первоначала и как они двигаться будут взаимно;

Как, лишь слегка изменив сочетанья, они порождают

Дерево или огонь? И подобным же образом также,

При изменении лишь сочетания букв, создаются

Разного рода слова совершенно различного смысла.

И, наконец, если всё, что в вещах наблюдаешь ты явных,

Может, по–твоему, быть не иначе, как если представить,

Что и у тел основных такая же точно природа, —

Первоначала вещей у тебя совершенно погибнут:

Выйдет тогда, что они заливаются хохотом звонким,

И по лицу и щекам текут у них горькие слезы.

Что остается теперь, — ты узнай и внимательно слушай.

Я не таю от себя, как это туманно, но острый

В сердце глубоко мне тирс вонзила надежда на славу

И одновременно грудь напоила мне сладкою страстью

К Музам, которой теперь вдохновляемый, с бодрою мыслью

По бездорожным полям Пиэрид я иду, по которым

Раньше ничья не ступала нога. Мне отрадно устами

К свежим припасть родникам и отрадно чело мне украсить

Чудным венком из цветов, доселе неведомых, коим

Прежде меня никому не венчали голову Музы.

Ибо, во–первых, учу я великому знанью, стараясь

Дух человека извлечь из тесных тенёт суеверий,

А, во–вторых, излагаю туманный предмет совершенно

Ясным стихом, усладив его Муз обаянием всюду.

Это, как видишь ты, смысл, несомненно, имеет разумный:

Ведь, коль ребенку врачи противной вкусом полыни

Выпить дают, то всегда предварительно сладкою влагой

Желтого меда кругом они мажут края у сосуда;

И, соблазненные губ ощущеньем, тогда легковерно

Малые дети до дна выпивают полынную горечь.

Но не становятся жертвой обмана они, а, напротив,

Способом этим опять обретают здоровье и силы.

Так поступаю и я. А поскольку учение наше

Непосвященным всегда представляется слишком суровым

И ненавистно оно толпе, то хотел я представить

Это ученье тебе в сладкозвучных стихах пиэрийских,

Как бы приправив его поэзии сладостным медом.

Может быть, этим путем я сумею твой ум и вниманье

К нашим стихам приковать до тех пор, пока ты не познаешь

Всей природы вещей и законов ее построенья.

Раз уже я доказал, что плотны тела основные

И что летают они нерушимые в вечном движеньи,

То мы рассмотрим теперь, бесконечна ли их совокупность

Или же нет; а затем, бытие пустоты доказавши,

Или пространства и места, где все созидаются вещи,

Выясним, есть ли конец у пространства во всем его целом,

Или безмерно оно и зияет бездонною бездной.

Нет никакого конца ни с одной стороны у вселенной,

Ибо иначе края непременно она бы имела;

Края ж не может иметь, очевидно, ничто, если только

Вне его нет ничего, что его отделяет, чтоб видно

Было, доколе следить за ним наши чувства способны.

Если ж должны мы признать, что нет ничего за вселенной:

Нет и краев у нее, и нет ни конца ни предела.

И безразлично, в какой ты находишься части вселенной:

Где бы ты ни был, везде, с того места, что ты занимаешь,

Всё бесконечной она остается во всех направленьях.

Кроме того, коль признать, что пространство вселенной конечно,

То если б кто–нибудь вдруг, разбежавшись в стремительном беге,

Крайних пределов достиг и оттуда, напрягши все силы,

Бросил с размаху копье, то, — как ты считаешь? — оно бы

Вдаль полетело, стремясь неуклонно к намеченной цели,

Или же что–нибудь там на пути бы ему помешало?

То иль другое признать придется тебе неизбежно,

Но ни одно не дает тебе выхода, и согласиться

Должен ты, что без конца распростерто пространство вселенной.

Ибо мешает ли тут что–нибудь и препятствием служит,

Не допуская копье до намеченной цели домчаться,

Или летит оно вон, — оно пущено все же не с края.

Так я и дальше пойду и повсюду, где б ты ни наметил

Крайних пределов, спрошу: «Что ж с копьем, наконец, этим будет?»

Выйдет лишь то, что нигде никакого конца не поставить,

И для полета всегда беспредельно продлится возможность.

Кроме того, если всё необъятной вселенной пространство

Замкнуто было б кругом и, имея предельные грани,

Было б конечным, давно уж материя вся под давленьем

Плотных начал основных отовсюду осела бы в кучу,

И не могло бы ничто под покровом небес созидаться:

Не было б самых небес, да и солнца лучи не светили б,

Так как материя вся, оседая всё ниже и ниже

От бесконечных времен, лежала бы сбившейся в кучу.

В самом же деле, телам начал основных совершенно

Нету покоя нигде, ибо низа–то нет никакого,

Где бы, стеченье свое прекратив, они оседали.

Все в постоянном движеньи всегда созидаются вещи,

Всюду, со всяких сторон, и нижние с верхними вместе

Из бесконечных глубин несутся тела основные.

И, наконец, очевидно, что вещь ограничена вещью,

Воздух вершинами гор отделяется, воздухом — холмы,

Морю пределом — земля, а земле служит море границей,

Но бесконечной всегда остается вселенная в целом.

И по природе своей настолько бездонно пространство,

Что даже молнии луч пробежать его был бы не в силах,

В долгом теченьи чреды бесконечных веков ускользая

Дальше вперед, и никак он не смог бы приблизиться к цели.

Вот до чего для вещей необъятны повсюду просторы,

Всяких границ лишены и открыты во всех направленьях.

Дальше, природа блюдет, чтоб вещей совокупность предела

Ставить себе не могла: пустоту она делает гранью

Телу, а тело она ограждать пустоту принуждает,

Чередованьем таким заставляя быть всё бесконечным.

И, если б даже одно не служило границей другому,

Всё же иль это, иль то само бы простерлось безмерно.

Ибо, коль был бы предел положен пустому пространству,

Всех бы бесчисленных тел основных оно не вместило;

Если ж в пространстве пустом их число ограничено было б,

То ни моря, ни земля, ни небес лучезарная область,

Ни человеческий род, ни тела бы святые бессмертных

Существовать не смогли даже часа единого доли.

Ибо материи всей совокупность, расторгнув все связи,

Вся унеслась бы тогда, в пустоте необъятной рассеясь,

Или, вернее сказать, никогда не могла бы сгуститься

И ничего породить, неспособная вместе собраться.

Первоначала вещей, разумеется, вовсе невольно

Все остроумно в таком разместилися стройном порядке

И о движеньях своих не условились раньше, конечно,

Но многократно свои положения в мире меняя,

От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь,

Всякие виды пройдя сочетаний и разных движений,

В расположенья они, наконец, попадают, из коих

Вся совокупность вещей получилась в теперешнем виде

И, приведенная раз в состояние нужных движений,

Много бесчисленных лет сохраняется так и при этом

Делает то, что всегда обновляется жадное море

Водами рек; и земля, согретая солнечным жаром,

Вновь производит плоды; и живые созданья, рождаясь,

Снова цветут; и огни, скользящие в небе, не гаснут.

Всё это было б никак невозможно, когда б не являлось

Из бесконечности вновь запасов материи вечно,

Чтобы опять и опять восполнялася всякая убыль.

Ибо, как все существа, лишенные пищи, тощают

И начинают худеть, так же точно и всё остальное

Должно начать исчезать, как только материи станет

Недоставать, и приток постоянный ее прекратится.

Да и наружных толчков недостаточно, чтоб отовсюду

Всю совокупность вещей сохранять и поддерживать в целом.

Частым ударом они удержать ее могут отчасти,

До появленья того, что вещей совокупность восполнит,

Но и назад между тем им отпрядывать надо, и этим

Место началам вещей и время давать для побега

Так, чтоб свободно могли они оставлять сочетанья.

Значит, всё новый приток изобильный начал неизбежен.

Да, Чтоб и сами толчки непрерывно могли повторяться,

Необходимо должна материя быть бесконечной.

Тут одного берегись и не верь утверждению, Меммий,

Что устремляется всё к какому–то центру вселенной,

Будто поэтому мир и способен держаться без всяких

Внешних толчков; и никак никуда разложиться не может

Верх или низ у него, ибо всё устремляется к центру,

(Если, по–твоему, вещь на себя опираться способна),

Что, находясь под землей, стремятся к ней тяжести снизу

И пребывают на ней, обернувшися кверху ногами,

Как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем:

Будто бы вниз головой и животные также под нами

Бродят, и будто с земли упасть им никак невозможно

В нижние своды небес, как и наши тела не способны

Сами собой улететь к высоким обителям неба;

Будто бы солнце у них, в то время как, ночи светила

Мы созерцаем; что мы взаимно меняемся с ними

Сменой времен, а их дни ночам соответствуют нашим.

Но лишь надменным глупцам допустимо доказывать это,

Ум у которых всегда к извращению истины склонен.

Центра ведь нет нигде у вселенной, раз ей никакого

Нету конца. И ничто, будь даже в ней центр, совершенно

Не в состоянии в нем удержаться поэтому больше,

Чем, по причине другой, от него быть отторгнутым вовсе.

Всё ведь пространство и место, что мы пустотой называем,

Иль через центр или не через центр уступает дорогу

Всяким весомым телам, куда б ни влекло их движенье.

Нет и места к тому ж, куда бы тела попадая,

Тяжесть теряли свою и могли в пустоте удержаться;

И пустота не должна служить для другого опорой,

В силу природы своей постоянно всему уступая.

Так что не могут никак в сочетании вещи держаться

Лишь потому, что они отдаются влечению к центру.

Кроме того, они мнят, что не всякое тело стремится

К центру, но только земли и жидкости лишь это свойство,

Или того, что в земном, так сказать, заключается теле:

Влаги морей или с гор стекающих мощных потоков.

И говорят, что, напротив, и воздуха тонкие токи

Так же, как жаркий огонь, в то же время несутся от центра;

И потому весь эфир сверкает созвездьями всюду,

И на лазури небес питается солнечный пламень,

Что собирается там всё тепло, убегая от центра.

И не могли б зеленеть и высокие ветви деревьев,

Если для каждой из них от земли понемногу питанье

<Не притекало бы в ствол, доходя по ветвям до вершины.

Но заблуждаются все, очевидно, кто так рассуждает,

И доказательства их совершенно противоречивы,

Так как основой для них неверное мнение служит.

Ибо, раз я доказал, что нет конца у пространства

И распростерто оно повсюду, во всех направленьях,

То неизбежно признать, что материи также предела

Нет нигде, и она должна притекать отовсюду,>

Чтобы, подобно летучим огням, мироздания стены

Врозь не распалися вдруг, в пустоте необъятной рассеясь,

И чтобы прочее всё не пошло точно так же за ними;

Чтобы не рухнули вниз громоносные области неба;

Чтобы внезапно земле из–под ног целиком не исчезнуть

Вместе с распадом вещей, в смешеньи с обломками неба,

При разложении тел не пропасть в пустоте необъятной

Так, что в какой–нибудь миг исчезло бы всё, и остались

Только пустыни пространств и незримые первоначала.

Ибо, раз где–нибудь ты предположишь в телах недостаток,

Здесь распахнутся вещам широкие смерти ворота,

И через них, уносясь, толпою материя хлынет.

Так без большого труда ты всё это можешь постигнуть,

Ибо одно за другим выясняется всё. Не сбиваясь

Тёмною ночью с пути, ты узнаешь все тайны природы,

И постоянно одно зажигать будет светоч другому.

«О природе вещей»,Тит Лукреций Кар — Книга 5

[Вступление: Стихи 1-90]

Кто в состояньи найти в своем сердце столь мощную силу,

Чтобы достойно воспеть все величие этих открытий?

Кто же владеет словами настолько, что мог бы прославить

Должно заслуги того, кто собственной силою духа

Столько сокровищ добыл и оставил их нам во владенье?

Нет, я уверен, никто из рожденных со смертною плотью.

Ибо, коль выразить мысль сообразно с величием дела,

Богом он был,122 мой доблестный Меммий, поистине богом!

Он, кто впервые нашел ту основу разумную жизни,

10 Что называем теперь мы мудростью. Он, кто искусно

Жизнь из волнений таких и такой темноты непроглядной

В полную ввел тишину, озаренную ярким сияньем.

С этим теперь сопоставь ты богов откровения древних;

Так, говорят, обработке полей научила Церера

Смертных, а сок из гроздей виноградных выдавливать — Либер. 123

Хоть и без этих даров продолжалось бы жизни теченье,

Как и доныне живут, по слухам, иные народы;124

Но безмятежная жизнь невозможна без чистого сердца,

Вот почему еще больше достоин богом считаться

20 Тот, чьи доныне везде, расходясь по великим народам,125

Душам отраду дают утешения сладкие жизни.

Если же ты предпочтенье отдашь Геркулеса деяньям,126

То еще дальше тогда уклонишься от истинной правды.

Чем бы огромная нам, в самом деле, теперь угрожала

Пасть Немейского льва иль щетинистый вепрь Эриманфа?

Критский бык, наконец, или Лерны пагуба — гидра,

Змей ядовитых кольцом окруженная, разве нам страшны?

Что Гериона для нас трехгрудого сила тройная,127

Иль Диомеда Фракийца дышащие пламенем кони

31 На Бистониды полях и на горных отрогах Исмара?128

30 Разве бы мучили нас Стимфальские страшные птицы?

Тит Лукреций Кар и его философская поэма: О природе вещей: VIKENT.

RU

Древнеримский поэт и мыслитель, последователь учения Эпикура и других древнегреческих авторов.

Наиболее известен своей незаконченной философской поэмой: О природе вещей / De rerum natura, которая вышла в свет благодаря Цицерону.

Характерные строчки из поэмы о соотношении природы и Бога:

«Если как следует это ты понял, природа свободной 
Сразу тебе предстаёт, лишённой хозяев надменных, 

Самостоятельно всё без участья богов создающей…»

Греческое слово «материя» – «ϋλη» исходно означало «древесина». Лукреций перевёл данный термин при помощи латинского слова «materia», одно из значений которого также —  «древесина, строевой лес». Позже термин «материя» вошёл в европейскую культуру…

О законах сохранения:

«Ничто не возникает из ничего, и ничто не обращается в ничто».

 

В IV-ой части поэмы Тит Лукреций Кар высказал ряд положений, как бы мы сейчас сказали, имеющих отношение к теории познания…

 

Тит Лукреций Кар / Titus Lucretius Carus — представитель «… атомистической традиции, последователь Эпикура. Автор дидактической поэмы «О природе вещей» (De rerum natura), состоящей из шести книг.

Первая содержит космологические воззрения Лукреция, их основные положения: «Из ничего не творится ничто по божественной воле» (I, 151), в мире нет ничего, кроме атомарных тел и пустоты.

Во второй книге излагаются атомистическая теория, учение о спонтанном отклонении атома (clinamen), концепция множественности миров, опровергаются идеи провидения и участия богов в создании Вселенной.

Третья книга посвящена критике представлений о бессмертии души и переселении душ; в ней приводятся доказательства смертности души, говорится о ничтожности страха смерти.

В четвёртой книге излагается теория познания, связанная с учением об атомарных образах (simulacra) как основе чувственного восприятия.

Пятая книга начинается с прославления Эпикура и содержит антителеологическую концепцию развития природы и человеческого общества: «нужда» лежит в основе развития человеческой культуры, и в этом Лукреций близок Демокриту.



Шестая книга посвящена объяснению причин природных феноменов, вызывающих суеверные страхи; величественный образ природы омрачается здесь описанием явлений, враждебных человеку, – книга завершается описанием чумы в Афинах, трагически оттеняющим оптимизм всей поэмы в целом.

Вдохновлённый просветительским пафосом философии Эпикура, имевшей целью освобождение людей от суеверий, страха перед богами и смертью, Лукреций прославлял Эпикура как героя-благодетеля, как бога и как спасителя, указавшего людям путь к счастью. Лукреций считал своим долгом продолжить его дело, открыть «глубоко сокровенные вещи» (I, 145) и показать, что мир не управляется богами, а развивается естественным образом. При этом если для Эпикура физика вторична по отношению к евдемонистической этике, то для Лукреция физика имеет самостоятельную ценность. Он вдохновенно рисовал картины бесконечного развивающегося космоса. В этом, как и в поэтической форме изложения философских идей, его родство с ранними греческими натурфилософами: он объединил «горькую полынь философии с медом поэтической формы»

(О природе вещей, т. 2. Статьи, комментарии. М.–Л., с. 189), что было чуждо классическому эпикуреизму, но свойственно, к примеру, Эмпедоклу (о котором он писал с глубоким уважением).

Учение Лукреция о богах как тончайших атомарных образах, существующих в междумировых пространствах и не вмешивающихся ни в дела мира, ни в жизнь людей, связано с эпикурейской гносеологией и этикой. Боги – этико-эстетический идеал для эпикурейца. Лукреций по-новому истолковал понятие благочестия, лишив его связи с традиционной религией и усматривая благочестивое поведение в «созерцании при полном спокойствии духа» (V, 1203). Душа материальна, поэтому погибает вместе с телом, смерть для нее – лишь избавление от страданий; преодоление страха смерти – условие земного счастья.

Идеи Лукреция оказали значительное влияние на развитие материалистических философских учений эпохи Возрождения и Нового времени».

Шахнович М.М., Лукреций, Тит Лукреций Кар (Titus Lucretius Carus), Новая философская энциклопедия в 4-х томах, Том 2, Е-М, М. , «Мысль», 2001 г., с. 458.

 

Книга: О природе вещей — Тит Лукреций Кар

  • Просмотров: 4267

    Под угрозой уничтожения мира

    Анастасия Сычёва

    Над привычным миром сгущаются тучи: самый кровавый архимаг в истории воскрес из мертвых и…

  • Просмотров: 1037

    Ошибка богов. Вырастить зверя

    Ольга Олие

    Жизнь в Академии шла своим чередом: мы учились, тренировались, готовились к весеннему…

  • Просмотров: 744

    Остров в море; Пруд белых лилий

    Анника Тор

    Сестрам Штеффи и Нелли приходится бежать в Швецию, спасаясь от преследования евреев…

  • Просмотров: 677

    Охота на вампира

    Николай Леонов

    Еще одна книга легендарного тандема Леонов-Макеев. Полковники МВД Гуров и Крячко проводят…

  • Просмотров: 638

    Зимняя рябина

    Вера Колочкова

    Аня Снегирева работает учительницей русского языка и литературы в маленьком поселке. Она…

  • Просмотров: 624

    Время вновь зажигать звезды

    Виржини Гримальди

    Виржини Гримальди с присущей ей чуткостью и душевным теплом рассказывает историю трех…

  • Просмотров: 537

    Аномальный наследник. Поступление

    Элиан Тарс

    Наследник высокоразвитой планетарной имперской династии Александритов. Тот, кто не…

  • Просмотров: 535

    Осколки клана

    Александр Шапочкин

    Выжив в бойне устроенной «Садовниками» на выпускном испытании Антон возвращает себе…

  • Просмотров: 532

    Одиночка. Горные тропы

    Ерофей Трофимов

    Хотел укрыться от внимания власть предержащих, а оказался в самой гуще событий. Тут и…

  • Просмотров: 464

    Партизан

    Комбат Найтов

    Книги, фильмы и Интернет в настоящее время просто завалены «злобными орками из НКВД»…

  • Просмотров: 438

    Игра на зыбучем песке

    Мария Быстрова

    Зима преподала суровый урок графине Келерой, вынудила влачить жалкое существование на…

  • Просмотров: 393

    Тайны Иллирии. Брак с правом на счастье

    Анастасия Волжская

    Вынужденный брак с лордом Кастанелло стал для меня вовсе не тем, чего я страшилась,…

  • Просмотров: 373

    В доме на холме. Храните тайны у всех…

    Лори Френкель

    Уолши переехали в Сиэттл с другого конца страны, чтобы начать все заново. Очаровательная…

  • Просмотров: 317

    Общество Джейн Остен

    Натали Дженнер

    Финалист премий Goodreads и Amazon в жанре «историческая проза»! Дебютный роман Натали…

  • Просмотров: 308

    Вниз по кроличьей норе

    Марк Биллингхэм

    БЕСТСЕЛЛЕР #1 SUNDAY TIMES. Автор – двукратный обладатель премии Шерлока за лучший…

  • Просмотров: 293

    Скрытое убийство

    Марина Серова

    Новый остросюжетный роман от мастера серии «Русский бестселлер» Марины Серовой о работе…

  • Просмотров: 285

    Семейный круиз

    Аманда Уорд

    «Примите наши поздравления! Рейс первым классом». Семидесятилетняя Шарлотта Перкинс не…

  • Просмотров: 282

    Лучше быть тварью, чем рабом

    Вячеслав Прах

    В комнате собрались четверо. Старик, расследующий убийство молодой женщины, и трое…

  • Просмотров: 263

    Добро пожаловать в Ньюпорт

    Мария Грин

    Ньюпорт-Бич – закрытый клуб миллионеров в Южной Калифорнии. Частная школа. Элита,…

  • Просмотров: 262

    Номер 19

    Александр Варго

    Мастер Хоррора Александр Варго вновь шокирует читателя самыми черными и жуткими…

  • Просмотров: 255

    Солнечный камень

    Бенуа Грело

    Эко и его друзьям удалось найти два волшебных камня – Океанский и Лунный. И теперь они…

  • Просмотров: 253

    Выживание в наихудших ситуациях.…

    Джошуа Пайвен

    ОПАСНОСТЬ! Она прячется за каждым углом. Вот незаменимое руководство, как пережить…

  • Просмотров: 243

    Наследие Хоторнов

    Дженнифер Барнс

    «Наследие Хоторнов» – продолжение мирового бестселлера «Игры наследников». Необычный…

  • Просмотров: 230

    Каменная княжна

    Тальяна Орлова

    На что пойдет Айса, чтобы спасти свое княжество? На предательство любви и доверия, на…

  • Тит Лукреций ★ О природе вещей читать книгу онлайн бесплатно

    ТИТ ЛУКРЕЦИЙ КАР

    О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ

    Рода Энеева мать, людей и бессмертных услада,
    О благая Венера! Под небом скользящих созвездий
    Жизнью ты наполняешь и всё судоносное море,
    И плодородные земли; тобою все сущие твари
    Жить начинают и свет, родившися, солнечный видят.
    Ветры, богиня, бегут пред тобою; с твоим приближеньем
    Тучи уходят с небес, земля–искусница пышный
    Стелет цветочный ковер, улыбаются волны морские,
    И небосвода лазурь сияет разлившимся светом.
    Ибо весеннего дня лишь только откроется облик,
    И, встрепенувшись от пут, Фавоний живительный дунет,
    Первыми весть о тебе и твоем появленьи, богиня,
    Птицы небес подают, пронзенные в сердце тобою.
    Следом и скот, одичав, по пастбищам носится тучным
    И через реки плывет, обаяньем твоим упоенный,
    Страстно стремясь за тобой, куда ты его увлекаешь.
    И, наконец, по морям, по горам и по бурным потокам,
    По густолиственным птиц обиталищам, долам зеленым,
    Всюду внедряя любовь упоительно–сладкую в сердце,
    Ты возбуждаешь у всех к продолжению рода желанье.
    Ибо одна ты в руках своих держишь кормило природы,
    И ничего без тебя на божественный свет не родится,
    Радости нет без тебя никакой и прелести в мире.
    Будь же пособницей мне при создании этой поэмы,
    Что о природе вещей я теперь написать собираюсь
    Меммия милому сыну, которого ты пожелала
    Всеми дарами почтить и достоинством щедро украсить.
    Даруй поэтому ты словам моим вечную прелесть,
    Сделав тем временем так, чтоб жестокие распри и войны
    И на земле, и в морях повсюду замолкли и стихли.
    Ты ведь одна, только ты можешь радовать мирным покоем
    Смертных людей, ибо всем военным делом жестоким
    Ведает Марс всеоружный, который так часто, сраженный
    Вечною раной любви, на твое склоняется лоно;
    Снизу глядя на тебя, запрокинувши стройную шею,
    Жадные взоры свои насыщает любовью, богиня,
    И, приоткрывши уста, твое он впивает дыханье.
    Тут, всеблагая, его, лежащего так, наклонившись
    Телом священным своим, обойми и, отрадные речи
    С уст изливая, проси, достославная, мира для римлян.
    Ибо ни мы продолжать работу не можем спокойно
    В трудные родины дни, ни Меммия отпрыск не смеет
    Этой тяжелой порой уклониться от общего дела.

    Ты же теперь напряги свой слух и свой ум прозорливый
    Освободи от забот, достоверному внемля ученью,
    Чтобы дары, приносимые мной с беспристрастным усердьем,
    Прежде чем, их оценить, с презрением прочь не отринул.
    Ибо о сущности высшей небес и богов собираюсь
    Я рассуждать для тебя и вещей объясняю начала,
    Всё из которых творит, умножает, питает природа
    И на которые всё после гибели вновь разлагает.
    Их, объясняя их суть, материей мы называем
    И для вещей родовыми телами обычно, а также
    Их семенами вещей мы зовем и считаем телами
    Мы изначальными, ибо началом всего они служат.

    В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась
    Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,
    С областей неба главу являвшей, взирая оттуда
    Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,
    Эллин впервые один осмелился смертные взоры
    Против нее обратить и отважился выступить против.
    И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным
    Небо его запугать не могли, но, напротив, сильнее
    Духа решимость его побуждали к тому, чтобы крепкий
    Врат природы затвор он первый сломить устремился.
    Силою духа живой одержал он победу, и вышел
    Он далеко за предел ограды огненной мира,
    По безграничным пройдя своей мыслью и духом пространствам.
    Как победитель, он нам сообщает оттуда, что может
    Происходить, что не может, какая конечная сила
    Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.
    Так, в свою очередь, днесь религия нашей пятою
    Попрана, нас же самих победа возносит до неба.

    Тут одного я боюсь: чтобы как–нибудь ты не подумал,
    Что приобщаешься мной к нечестивым ученьям, вступая
    На преступлений стезю. Но, напротив, религия больше
    И нечестивых сама и преступных деяний рождала.
    Было в Авлиде ведь так, где жертвенник Тривии Девы
    Ифианассиной был осквернен неповинною кровью,
    Пролитой греков вождями — героями лучшими войска.
    Только лишь девы власы повязкой обвили священной
    И по обеим щекам равномерно концы опустили,
    Только узрела она, что подавленный горем родитель
    Пред алтарем предстоит, а прислужники нож укрывают,
    Что проливают, глядя на нее, сограждане слезы,
    В страхе немея, она к земле преклонила колени.
    И не могло ей тогда, несчастной, помочь, что впервые
    Имя отца даровала она, родившись, Атриду.
    На руки мужи ее, дрожащую телом, подъяли
    И к алтарю понесли. Но не с тем, чтобы после обряда
    При песнопеньях итти громогласных во славу Гимена,
    Но чтобы ей, непорочной, у самого брака порога
    Гнусно рукою отца быть убитой, как жертве печальной,
    Для ниспосланья судам счастливого выхода в море.
    Вот к злодеяньям каким побуждала религия смертных.

    Ты, ужасающим сам поддаваясь вещаньям пророков,
    Будешь стремиться отпасть от меня ежечасно, пожалуй.
    Сколько ведь, право, они способны придумать нелепых
    Бредней, могущих смутить и нарушить все жизни устои
    И безмятежность твою отравить окончательно страхом!
    Да и понятно вполне: если б знали наверное люди,
    Что существует конец их мытарствам, они хоть какой–то
    Дать бы отпор суеверьям могли и угрозам пророков.
    Ныне ж ни способов нет ни возможности с ними бороться,
    Так как по смерти должны все вечной кары страшиться,
    Если природа души неизвестна: рождается ль вместе
    С телом она или в тех, кто родился, внедряется после,
    Вместе ли с нами она погибает, расторгнута смертью,
    Или же к Орку во тьму и к пустынным озерам нисходит,
    Или в животных иных воплощается вышнею волей,
    Как это Энний вещал, с живописных высот Геликона
    Первый принесший венок, сплетенный из зелени вечной,
    Средь италийских племен стяжавший блестящую славу.
    Впрочем, помимо того, в бессмертных стихах как оракул
    Энний вещает, что есть Ахерузии некая область,
    Место, куда не тела и не души являются наши,
    Но только призраки их удивительно бледного вида.
    Он говорит, что ему появился оттуда Гомера
    Вечно цветущего лик, начавший горькие слезы
    Лить и природу вещей открывать в своих изреченьях.
    Вот почему мы должны не только в небесных явленьях
    Дать себе полный отчет: в движениях солнца с луною,
    Как происходят они, и какой совершается силой
    Всё на земле, но и то со вниманием разумом чутким
    Выяснить, в чем состоит души природа и духа;
    Так же, как то, что порой пугает во время болезни
    Нас наяву иль когда мы покоимся сном непробудным,
    Так что как будто бы мы иль воочию видим, иль слышим
    Тех, кого смерть унесла и чьи кости объяты землею.

    Не сомневаюсь я в том, что учения темные греков
    Ясно в латинских стихах изложить затруднительно будет:
    Главное, к новым словам прибегать мне нередко придется
    При нищете языка и наличии новых понятий.
    Доблесть, однако, твоя и надежда с тобой насладиться
    Милою дружбой меня побуждает к тому, чтобы всякий
    Труд одолеть и без сна проводить за ним ясные ночи
    В поисках слов и стихов, которыми мне удалось бы
    Ум твой таким озарить блистающим светом, который
    Взорам твоим бы открыл глубоко сокровенные вещи.

    Значит, изгнать этот страх из души и потемки рассеять
    Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,
    Но природа сама своим видом и внутренним строем.
    За основание тут мы берем положенье такое:
    Из ничего не творится ничто по божественной воле.
    И оттого только страх всех смертных объемлет, что много
    Видят явлений они на земле и на небе нередко,
    Коих причины никак усмотреть и понять не умеют,
    И полагают, что всё это божьим веленьем творится.
    Если же будем мы знать, что ничто не способно возникнуть
    Из ничего, то тогда мы гораздо яснее увидим
    Наших заданий предмет: и откуда являются вещи,
    И каким образом всё происходит без помощи свыше.

    Если бы из ничего в самом деле являлися вещи,
    Всяких пород существа безо всяких семян бы рождались:
    Так, например, из морей возникали бы люди, из суши —
    Рыб чешуйчатых род и пернатые, с неба срывался б
    Крупный и мелкий скот, и породы бы диких животных
    Разных, неведомо как, появлялись в полях и пустынях.
    И на деревьях плоды не имели бы стойкого вида,
    Но изменялись бы все произвольно на дереве каждом.
    Ведь, коль бы тел родовых у отдельных вещей не имелось,
    Определенную мать эти вещи имели бы разве?
    Но, так как всё из семян созидается определенных,
    И возникают на свет и родятся все вещи оттуда,
    Где и материя есть и тела изначальные каждой,
    То потому и нельзя, чтобы всё из всего нарождалось,
    Ибо отдельным вещам особые силы присущи.
    Кроме того, почему распускается роза весною,
    Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья,
    Иначе, как потому, что, когда в свое время сольются
    Определенных вещей семена, возникают созданья
    Благоприятной порой, когда безопасно выводит
    Нежные вещи на свет земли животворная сила?
    Иначе, из ничего возникая, внезапно бы вещи
    Неподходящей порой в неизвестные сроки являлись,
    Ибо тогда б никаких не имелось начал первородных,
    Что от стеченья могли б удержаться в ненужное время.
    Да и развитье вещей для соития семени в сроке
    (Если бы из ничего возникали они) не нуждалось.
    В юношей сразу тогда б превращались грудные младенцы.
    Из–под земли бы внезапно деревья выскакивать стали.
    Но очевидно, что так никогда не бывает, и вещи
    Все постепенно растут из известных семян, как и должно,
    Род свой при этом всегда сохраняя. Ты видишь отсюда,
    Что из материи всё вырастает своей и живет ей.
    Также заметь: без дождей ежегодных в известную пору
    Радостных почва плодов приносить никогда не могла бы,
    Да и порода живых созданий, корму лишившись,
    Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы не в силах.
    Можно скорее признать, что имеется множество общих
    Тел у различных вещей, — как в словах одинаковых знаков, —
    Чем, что возможно вещам без первичных начал зарождаться
    И, наконец, почему не была в состояньи природа
    Сделать такими людей, чтобы вброд проходили по морю
    Или руками могли расторгнуть великие горы
    И поколенья людей превзойти продолжительной жизнью,
    Иначе, как потому, что всему, что способно родиться,
    При зарожденьи дана материи точная доля?
    Из ничего, словом, должно признать, ничто не родится,
    Ибо все вещи должны иметь семена, из которых
    Выйти могли бы они и пробиться на воздух прозрачный.
    И, в заключенье, раз почва полей обработанных лучше
    Дикой земли и дает она пахарю лучшие всходы,
    То, очевидно, начала вещей обретаются в почве;
    Мы же, ворочая в ней сошником плодородные глыбы
    И разрыхляя земельный покров, побуждаем их к жизни.
    Если же не было б их, ты бы видел, что всё без работы
    Нашей само по себе возникало бы лучше гораздо.

    Надо добавить еще: на тела основные природа
    Всё разлагает опять и в ничто ничего не приводит.
    Ибо, коль вещи во всех частях своих были бы смертны,
    То и внезапно из глаз исчезали б они, погибая;
    Не было б вовсе нужды и в какой–нибудь силе, могущей
    Их по частям разорвать и все связи меж ними расторгнуть,
    Но, так как все состоят из вечного семени вещи,
    То до тех пор, пока им не встретится внешняя сила,
    Или такая, что их изнутри чрез пустоты разрушит,
    Гибели полной вещей никогда не допустят природа.
    Кроме того, коль всему, что от старости в ветхость приходит,
    Время приносит конец, материю всю истребляя,
    Как и откуда тогда возрождает Венера животных
    Из роду в род, иль откуда земля–искусница может
    Из роду в род их кормить и растить, доставляя им пищу?
    Как и откуда ключи и текущие издали реки
    Полнят моря? И откуда эфир питает созвездья?
    Должно ведь было бы всё, чему смертное тело присуще,
    Быть истребленным давно бесконечного времени днями.
    Если ж в теченье всего миновавшего ранее века
    Были тела, из каких состоит этот мир, обновляясь,
    То, несомненно, они обладают бессмертной природой
    И потому ничему невозможно в ничто обратиться.
    И, наконец, от одной и той же причины и силы
    Гибла бы каждая вещь, не будь материя вечной
    И не скрепляй она всё своим большим иль меньшим сцепленьем:
    Прикосновенье одно всему причиняло бы гибель,
    Ибо, ведь, если ничто не имело бы вечного тела,
    Всякая сила могла б сплетенье любое расторгнуть.
    Но, раз на деле начал сцепления между собою
    Многоразличны и вся существует материя вечно,
    Тело вещей до тех пор нерушимо, пока не столкнется
    С силой, которая их сочетанье способна разрушить.
    Так что, мы видим, отнюдь не в ничто превращаются вещи,
    Но разлагаются все на тела основные обратно.
    И в заключенье: дожди исчезают, когда их низвергнет
    Сверху родитель–эфир на земли материнское лоно.
    Но наливаются злаки взамен, зеленеют листвою
    Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья.
    Весь человеческий род и звери питаются ими,
    И расцветают кругом города поколением юным,
    И оглашается лес густолиственный пением птичьим;
    Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном,
    В неге ленивой лежит, и, белея, молочная влага
    Каплет из полных сосцов, а там уж и юное племя
    На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу,
    Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые.
    Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,
    Так как природа всегда возрождает одно из другого
    И ничему не дает без смерти другого родиться.

    Так как теперь доказал я уже, что вещам невозможно
    Из ничего возникать и, родившись, в ничто обращаться,
    То, чтоб к словам моим ты с недоверием всё ж не отнесся
    Из–за того, что начала вещей недоступны для глаза,
    Выслушай то, что скажу, и ты сам, несомненно, признаешь,
    Что существуют тела, которых мы видеть не можем.
    Ветер, во–первых, морей неистово волны бичует,
    Рушит громады судов и небесные тучи разносит,
    Или же, мчась по полям, стремительным кружится вихрем,
    Мощные валит стволы, неприступные горные выси,
    Лес низвергая, трясет порывисто: так, налетая,
    Ветер, беснуясь, ревет и проносится с рокотом грозным.
    Стало быть, ветры — тела, но только незримые нами.
    Море и земли они вздымают, небесные тучи
    Бурно крутят и влекут внезапно поднявшимся вихрем;
    И не иначе текут они, всё пред собой повергая,
    Как и вода, по природе своей хоть и мягкая, мчится
    Мощной внезапно рекой, которую, вздувшись от ливней,
    Полнят, с высоких вершин низвергаясь в нее, водопады,
    Леса обломки неся и стволы увлекая деревьев.
    Крепкие даже мосты устоять под внезапным напором
    Вод неспособны: с такой необузданной силой несется
    Ливнем взмущенный поток, ударяя в устои и сваи.
    Опустошает он всё, грохоча; под водою уносит
    Камней громады и все преграды сметает волнами.
    Так совершенно должны устремляться и ветра порывы.
    Словно могучий поток, когда, отклоняясь в любую
    Сторону, гонят они всё то, что встречают, и рушат,
    Вновь налетая и вновь; а то и крутящимся смерчем
    Всё, захвативши, влекут и в стремительном вихре уносят.
    Стало быть, ветры — тела, повторяю, незримые нами,
    Раз и по свойствам они, и по действиям могут сравниться
    С водами мощными рек, обладающих видимым телом.
    Далее, запахи мы обоняем различного рода,
    Хоть и не видим совсем, как в ноздри они проникают.
    Также палящей жары или холода нам не приметить
    Зреньем своим никогда, да и звук увидать невозможно.
    Но это всё обладает, однако, телесной природой,
    Если способно оно приводить наши чувства в движенье:
    Ведь осязать, как и быть осязаемым, тело лишь может.
    И, наконец, на морском берегу, разбивающем волны,
    Платье сыреет всегда, а на солнце вися, оно сохнет;
    Видеть, однако, нельзя, как влага на нем оседает,
    Да и не видно того, как она исчезает от зноя.
    Значит, дробится вода на такие мельчайшие части,
    Что недоступны они совершенно для нашего глаза.
    Так и кольцо изнутри, что долгое время на пальце
    Носится, из году в год становится тоньше и тоньше;
    Капля за каплей долбит, упадая, скалу; искривленный
    Плуга железный сошник незаметно стирается в почве;
    И мостовую дорог, мощеную камнями, видим
    Стертой ногами толпы; и правые руки у статуй
    Бронзовых возле ворот городских постепенно худеют
    От припадания к ним проходящего мило народа.
    Нам очевидно, что вещь от стиранья становится меньше,
    Но отделение тел, из нее каждый миг уходящих,
    Нашим глазам усмотреть запретила природа ревниво,
    И в заключенье: того, что и дни придают, и природа
    Мало–помалу к вещам, заставляя расти постепенно,
    Нам не увидеть никак и при всей изощренности зренья.
    Также в вещах, что хиреть начинают от старости дряхлой,
    Как и в приморских камнях, изъеденных едкою солью,
    Ты не усмотришь того, что из них каждый миг убывает.
    Так при посредстве невидимых тел управляет природа.

    Но не заполнено всё веществом и не держится тесно
    Сплоченным с разных сторон: в вещах пустота существует.
    Знать это будет тебе полезно по многим причинам
    И не допустит тебя заблуждаться в бесплодных исканьях,
    Сущность вселенной познать, не давая словам моим веры.
    Вот почему несомненна наличность пустого пространства:
    Без пустоты никуда вещам невозможно бы вовсе
    Двигаться было; ведь то, что является признаком тела:
    Противодействовать и не пускать — препятствием вечным
    Было б вещам, и ничто бы тогда не могло продвигаться,
    Ибо ничто, отступив, не дало бы начала движенью.
    В самом же деле в морях, на земле и в небесных высотах
    Многоразличным путем совершается много движений
    Перед глазами у нас; а не будь пустоты, то не только
    Вещи никак не могли б пребывать в непрестанном движеньи,
    Но и на свет никогда появиться ничто не могло бы,
    Ибо лежала б всегда материя стиснутой всюду.
    Кроме того, и при всей своей видимой плотности, вещи
    Всё ж, как увидишь сейчас, всегда будут пористы телом:
    Так, сквозь каменья пещер сочится текучая влага
    Вод, и слезятся они обильными каплями всюду;
    Всюду по телу живых созданий расходится пища;
    Да и деревья растут и плоды в свое время приносят,
    Так как от самых корней растекается пища повсюду,
    Вверх по стволу проходя и по веткам везде пробегая;
    Звуки идут через стены домов и замкнутые двери,
    Внутрь пролетая; мороз до костей проникает жестокий.
    Если б пустот никаких, по каким бы тела проходили,
    Не было, ты бы никак явлений таких не увидел.
    И, наконец, почему мы видим, что многие вещи
    Весом тяжеле других, по объему нисколько не меньших?
    Ведь, коль в клубке шерстяном содержится столько же тела,
    Сколько и в слитке свинца, то и весить он столько же должен,
    Ибо всё книзу давить является признаком тела,
    Наоборот: пустота по природе своей невесома.
    Так что, коль что–нибудь легче другого того же размера,
    Больше в себе пустоты заключает оно очевидно.
    Наоборот: если что тяжелее, то, стало быть, больше
    Тела имеется в нем, а порожнего меньше гораздо.
    Значит, бесспорно к вещам примешано то, что стремимся
    Разумом чутким найти и что мы пустотой называем.

    Здесь мне придется тебя, чтоб от истины ты не отвлекся,
    Предостеречь от того, что иные порой измышляют.
    Так говорят, что вода, уступая чешуйчатым рыбам,
    Путь им во влаге дает, ибо сзади они оставляют
    Место, где могут опять сливаться отшедшие струи;
    Также и прочим вещам, взаимно меняясь местами,
    Двигаться можно, хотя и заполнено всюду пространство.
    Но основанье таких объяснений заведомо ложно,
    Ибо куда ж, наконец, в самом деле, продвинуться рыбам,
    Ежели места вода им не даст? И обратно: куда же
    Смогут струи отступить, если двигаться рыбы не смогут?
    Так что, иль надо тела лишить совершенно движенья,
    Или же надо признать, что в вещах пустота существует
    И что отсюда берут начало движения вещи.
    И в заключенье: коль два обширные тела, столкнувшись,
    Быстро отскочат одно от другого, то воздух, конечно,
    Должен всю ту пустоту захватить, что меж них получилась;
    Но, и врываясь туда отовсюду стремительным током,
    Все–таки сразу всего заполнить пространства не сможет:
    Он непременно займет сначала ближайшее место,
    Следом другое за ним, а затем уж и все остальные.
    Если же думает кто, что тела оттого разлететься
    Могут, что воздух тогда сжимается, — мыслит неверно.
    Ибо пустым тут становится то, что им не было раньше
    И заполняется то, что прежде пустым пребывало;
    Да и не может никак таким образом воздух сгущаться;
    А если б даже и мог, то не мог бы он сжаться, считаю,
    Без пустоты и свои все части сплотить воедино.

    Сколько поэтому ты ни медлил бы, мне возражая,
    Все же придется признать, что в вещах пустота существует.
    Также и много других собрать бы я мог доказательств,
    Чтобы еще подтвердить несомненность моих рассуждений,
    Но и следов, что я здесь слегка лишь наметил, довольно,
    Чтобы ты чутким умом доследовал все остальное.
    Ибо, как гончие псы чутьем на горах открывают
    Логова диких зверей, густою укрытые чащей,
    Только на след нападут и на верную выйдут дорогу,
    Так же усмотришь и ты постепенно одно из другого
    В этого рода вещах и, повсюду по следу проникнув,
    Истину сам извлечешь, в потаенных сокрытую дебрях.
    Если ж ты медлишь теперь и склонен еще сомневаться,
    Вот что открыто тогда могу обещать тебе, Меммий:
    Столь изобильной струей, исходящей из мощных истоков
    Полного сердца, моя вдохновенная речь изольется,
    Что прокрадется, боюсь, тем временем дряхлая старость
    В наши с тобою тела и жизни нам узы расторгнет,
    Прежде чем я исчерпать успею запас доказательств
    Хоть для одной из вещей, что я здесь излагаю стихами.

    Но продолжаю я нить своего рассуждения снова.
    Всю, самоё по себе, составляют природу две вещи:
    Это, во–первых, тела, во–вторых же, пустое пространство,
    Где пребывают они и где двигаться могут различно.
    Что существуют тела, — непосредственно в том убеждает
    Здравый смысл; а когда мы ему доверяться не станем,
    То и не сможем совсем, не зная, на что положиться,
    Мы рассуждать о вещах каких–нибудь тайных и скрытых.
    Если ж пространства иль места, что мы пустотой называем,
    Не было б вовсе, тела не могли бы нигде находиться
    И не могли б никуда и двигаться также различно,
    Как я на это тебе указал уже несколько раньше.
    Кроме того, привести ничего ты не мог бы такого,
    Что и не тело и что к пустоте вместе с тем не причастно
    И оказаться могло б какой–нибудь третьей природы.
    Ибо наличное всё непременно быть чем–нибудь должно,
    Будь оно иль велико, или самых ничтожных размеров:
    Коль осязанью оно хоть несколько будет доступно,
    Тел совокупность умножит собой и к итогу причтется;
    Если же будет совсем недоступно оно осязанью
    И не поставит преград прохожденью любого предмета,
    Полостью будет оно, что мы пустотой называем.
    Кроме того, всё то, что само по себе существует,
    Действует или само, иль подвержено действию будет,
    Иль будет тем, где вещам находиться и двигаться можно.
    Действовать иль подвергаться воздействию тело лишь может,
    Быть же вместилищем тел может только пустое пространство.
    Так что самой по себе средь вещей оказаться не может,
    Вне пустоты и вне тел, какой–нибудь третьей природы,
    Иль ощутимой когда–либо помощью нашего чувства,
    Или такой, что она разуменью была бы доступна.

    Ибо всё то, что мы можем назвать, то окажется свойством
    Этих обоих начал иль явлением, как ты увидишь.
    Свойство есть то, что никак отделить иль отнять невозможно
    Без разрушенья того, чему оно будет присуще:
    Вес у камней, у огня теплота, у воды ее влажность,
    Тел ощущаемость всех и неощутимость пустого.
    Рабство, напротив того, иль бедность, или богатство,
    Как и свобода, война и согласье, и всё, что природу,
    При появленьи своем иль уходе, отнюдь не меняет,
    Всё это мы, как и должно, явлением здесь называем.
    Также и времени нет самого по себе, но предметы
    Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось,
    Что происходит теперь и что воспоследует позже.
    И неизбежно признать, что никем ощущаться не может
    Время само по себе, вне движения тел и покоя.
    Также, когда говорят об увозе Тиндаровой дщери
    Иль поражении Трои сынов на войне, то не должно
    Думать, что сами собой существуют события эти,
    Так как людей, при которых явления эти свершились,
    Невозвратимо уже унесло миновавшее время.
    Ибо всё то, что свершится, явленьем быть названо может
    Иль поколений людских, или мест, где всё это случится.
    Если б, к тому ж, у вещей ни материи не было вовсе,
    Ни пространства и места, в котором всё происходит,
    То никогда красотой Тиндариды раздутое пламя
    Страсти любовной, в груди Александра Фригийца пылая,
    Славных боев не зажгло бы на поприще брани свирепой,
    И никогда бы и конь деревянный тайком от троянцев
    Ночью Пергама не сжег, извергнув грекорожденных.
    Ясно ты видишь теперь, что у всех без изъятья деяний
    Ни самобытности нет, ни сущности той, как у тела,
    И не имеют они никакого сродства с пустотою;
    Но ты по праву скорей называть их явленьями можешь
    Тела, а также и места, в котором всё происходит.

    Дальше, тела иль вещей представляют собою начала,
    Или они состоят из стеченья частиц изначальных.
    Эти начала вещей ничему не под силу разрушить:
    Плотностью тела своей они всё, наконец, побеждают.
    Правда, представить себе затруднительно то, что возможно
    Что–нибудь в мире найти с безусловною плотностью тела:
    Даже сквозь стены домов проникают небесные молньи,
    Как голоса или крик; огонь раскаляет железо,
    Скалы трещат, рассыпаясь в куски от свирепого жара,
    Золото крепость свою теряет, в пылу расплавляясь,
    Жидким становится лед побежденной пламенем меди,
    Сквозь серебро и тепло и пронзительный холод проходят.
    То и другое всегда мы чувствуем, взявши, как должно,
    Чашу рукою, когда она полнится влагой росистой.
    Видимо, нет ничего, таким образом, плотного в мире.
    Но коль и разум, а с ним и природа вещей принуждают
    Думать иначе, то здесь мы в немногих стихах истолкуем,
    Что существуют такие тела, что и прочны и вечны:
    Это — вещей семена и начала в учении нашем,
    То, из чего получился весь мир, существующий ныне.

    Прежде всего, раз уж найдено здесь основное различье
    Между вещами двумя, по их двоякой природе, —
    Именно, телом и местом, в котором всё происходит, —
    То существуют они непременно вполне самобытно.
    Ибо, где есть то пространство, что мы пустотой называем,
    Тела там нет, а везде, где только находится тело,
    Там оказаться никак не может пустого пространства.
    Значит, начальные плотны тела, и нет пустоты в них.
    Так как, затем, в производных вещах пустоту мы находим,
    Плотное должно ее вещество окружать непременно;
    Да и нельзя допустить на основе разумной, чтоб вещи
    В теле своем пустоту, сокровенно тая, содержали,
    Ежели плотность того отрицать, что ее заключает.
    Далее: только одно вещества сочетание может
    Быть в состояньи в себе заключать пустое пространство;
    И потому вещество, состоя из плотного тела,
    Может быть вечным, хотя разлагается всё остальное.
    Далее, если б нигде никакой пустоты не встречалось,
    Плотным являлось бы всё; и напротив, коль тел бы известных
    Не было, чтобы заполнить места, что они занимают,
    Всё б оказалось тогда и пустым, и порожним пространством.
    Значит, везде пустота, очевидно, сменяется телом,
    Ибо ни полности нет совершенной нигде во вселенной,
    Ни пустоты, а тела существуют известные только,
    Что полнотой разграничить способны пустое пространство.
    Эти тела ни от внешних толчков разлагаться не могут,
    Ни, изнутри чем–нибудь пораженные, врозь распадаться,
    Ни от воздействия силы иной уничтожиться вовсе,
    Как я на это тебе указал уже несколько раньше.
    Без пустоты ведь ничто, очевидно, разбиться не может
    Или же сломленным быть, или на–двое быть рассеченным,
    Или же влагу вбирать, а равно и пронзительный холод,
    Или палящий огонь, от чего разрушаются вещи.
    Так что, чем более вещи в себе пустоты заключают,
    Тем и скорей это всё до конца уничтожить их может.
    Если ж начальные плотны тела, если нет пустоты в них,
    Как я учил, то должны они вечными быть непременно.
    Если же, кроме того, не была бы материя вечной,
    То совершенно в ничто обратились давно бы все вещи,
    Из ничего бы тогда возрождалось и всё, что мы видим.
    Но, раз уж я доказал, что ничто созидаться не может
    Из ничего, и всё то, что родилось, в ничто обращаться,
    Первоначалам должно быть присуще бессмертное тело,
    Чтобы все вещи могли при кончине на них разлагаться,
    И не иссяк бы запас вещества для вещей возрожденья.
    Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны,
    Иначе ведь не могли бы они, сохраняясь веками,
    От бесконечных времен и досель восстанавливать вещи.

    И, наконец, не поставь никакого предела природа
    Для раздробленья вещей, тела материи ныне,
    Силой минувших веков раздробившись, дошли до того бы,
    Что ничему уж, из них зачатому, в известное время
    Было б пробиться нельзя до высшего жизни предела.
    Ибо, мы видим, скорей что угодно разрушиться может,
    Чем восстановленным быть; поэтому то, что доселе
    Долгие дни и века бесконечных времен миновавших
    Врозь разнесли, раздробив и на мелкие части расторгнув
    Вновь в остальные века никогда не могло б воссоздаться.
    Но, несомненно, предел раздробленью известный положен,
    Так как мы видим, что вещь возрождается каждая снова,
    И установлен вещам, сообразно с их родом, предельный
    Срок, когда могут они достигнуть жизни расцвета.
    Надо добавить сюда еще то, что, хотя совершенно
    Плотны тела основные, однако вполне объяснимо,
    Как из них воздух, вода, и земля, и огонь — всё, что мягко, —
    Может возникнуть, какой созидается всё это силой,
    Если в составе вещей пустоты заключается примесь.
    Если ж, напротив, вещей начала мягкими были б,
    Взяться откуда могли и твердый кремень, и железо, —
    Это нельзя объяснить, потому что тогда изначальных
    Всех оснований своих совершенно лишится природа.
    Значит, начала вещей в существе своем просты и плотны.
    Большая сплоченность их доставляет предметам возможность
    Более твердыми быть и выказывать большие силы.
    Далее, если б совсем не положено было предела
    Для раздробления тел, то должны бы, однако, от века
    Даже доныне в вещах тела сохраняться, которых
    Не постигала еще до сих пор никакая опасность.
    Но если эти тела по природе дробленью доступны,
    То непонятно тогда, почему же они сохранились,
    Испоконь века всегда подвергаясь несчетным ударам.

    Так как затем, наконец, положены твердые грани
    Каждому роду вещей для их разрастанья и жизни,
    Раз установлено, что, сообразно законам природы,
    Могут они породить и чего совершенно не могут,
    Раз перемен никаких не бывает, а всё неизменно,
    Так что и птицы всегда в своем оперении пестром
    Пятна на теле хранят, присущие каждой породе,
    То и материя вся должна пребывать неизменной
    В теле отдельных пород. Ведь, если б могли изменяться
    Первоначала вещей, подчиняясь каким–то причинам,
    Было б неясно для нас и то совершенно, что может
    Происходить, что не может, какая конечная сила
    Каждой вещи дана и какой ей предел установлен.
    И не могли б столько раз повторяться в отдельных породах
    Свойства природные, нрав и быт, и движения предков.

    Далее, так как есть предельная некая точка
    Тела того, что уже недоступно для нашего чувства,
    То, несомненно, она совсем не делима на части,
    Будучи меньше всего по природе своей; и отдельно,
    Самостоятельно, быть не могла никогда и не сможет,
    Ибо другого она единая первая доля,
    Вслед за которой еще подобные ей, по порядку
    Сомкнутым строем сплотясь, образуют телесную сущность;
    Так как самим по себе им быть невозможно, то, значит,
    Держатся вместе они, и ничто их не может расторгнуть.
    Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны,
    Стиснуты будучи крепко, сцепленьем частей наименьших,
    Но не являясь притом скопленьем отдельных частичек,
    А отличаясь скорей вековечной своей простотою.
    И ничего ни отторгнуть у них, ни уменьшить природа
    Не допускает уже, семена для вещей сберегая.
    Если не будет, затем, ничего наименьшего, будет
    Из бесконечных частей состоять и мельчайшее тело:
    У половины всегда найдется своя половина,
    И для деленья нигде не окажется вовсе предела.
    Чем отличишь ты тогда наименьшую вещь от вселенной?
    Ровно, поверь мне, ничем. Потому что, хотя никакого
    Нет у вселенной конца, но ведь даже мельчайшие вещи
    Из бесконечных частей состоять одинаково будут.
    Здравый, однако же, смысл отрицает, что этому верить
    Может наш ум, и тебе остается признать неизбежно
    Существованье того, что совсем неделимо, являясь
    По существу наименьшим. А если оно существует,
    Должно признать, что тела изначальные плотны и вечны.
    Если бы всё, наконец, природа, творящая вещи,
    На наименьшие части дробиться опять заставляла,
    Снова она никогда ничего возрождать не могла бы.
    Ведь у того, что в себе никаких уж частей не содержит,
    Нет совсем ничего, что материи производящей
    Необходимо иметь: сочетаний различных и веса,
    Всяких движений, толчков, из чего созидаются вещи.

    Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли
    Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,
    Кажется мне, далеко уклонились от здравого смысла.
    Их предводителем был Гераклит, завязавший сраженье,
    По темноте языка знаменитый у греков, но больше
    Слава его у пустых, чем у строгих искателей правды.
    Ибо дивятся глупцы и встречают с любовным почтеньем
    Всё, что находят они в изреченьях запутанных скрытым;
    Истинным то признают, что приятно ласкает им ухо,
    То, что красивых речей и созвучий прикрашено блеском.

    Как же, спрошу я, могли получиться столь разные вещи,
    Если единственно лишь из огня они чистого вышли?
    Ведь не могло бы помочь нимало, коль жгучий сгущался б
    Иль разрежался огонь, если б части огня сохраняли
    Ту же природу, какой обладает огонь в его целом.
    Ведь, при стяженьи частей, только резче бы пыл становился,
    При разделеньи же их и рассеяньи — был бы слабее.
    Большего тут ничего, будь уверен, случиться не может,
    Не говоря уж о том, что никак не могло бы возникнуть
    Столько различных вещей из огней, то сгущенных, то редких,
    Также еще, допускай в вещах пустоты они примесь,
    Было б возможно огням и сгущаться и делаться реже;
    «Музы» однакоже их, замечая, что часто впадают
    В противоречья они, допускать пустоту избегают,
    В страхе пред трудным путем уклоняются с верной дороги,
    Вовсе не видя того, что, не будь пустоты, непременно
    Всё бы сгуститься должно, из всего бы должно получиться
    Тело одно, ничего не способное выделить быстро,
    Как раскаленный огонь испускает и жар и сиянье,
    Изобличая, что в нем совершенно не сплочены части.
    Если ж считают они, что каким–нибудь образом может
    В соединеньи огонь потухать и менять свою сущность,
    То, очевидно, (коль так доводить до конца рассужденье)
    Сгинет весь огненный пыл и в ничто обратится, и будет
    Из ничего возникать таким образом всё, что творится.
    Ведь коль из граней своих что–нибудь, изменяясь, выходит,
    Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше.
    А потому и должно пребывать нерушимое нечто,
    Ибо иначе в ничто у тебя обратятся все вещи,
    И возникать из него вещей изобилие будет.
    Так как, однако, тела несомненные есть, у которых
    Без изменений всегда остается всё та же природа,
    Коих уход, иль приход, или смена порядка меняют
    Всё существо у вещей и одно превращают в другое,
    То, очевидно, они и не огненной вовсе природы.
    Было б, поверь, всё равно, что одни исчезали б, другие
    Вновь притекали б, и свой изменяли б иные порядок,
    Если б природу огня они все сохраняли при этом;
    Ибо всегда бы огнем оставались и все их созданья.
    Дело же, думаю, в том, что тела существуют, которых
    Встречи, движения, строй, положения их и фигуры
    Могут огонь порождать, а меняя порядок, меняют
    Также, природу, и нет ни с огнем у них сходства, ни с вещью
    Кроме того никакой, способною к чувствам направить
    Нашим тела и касаньем своим осязанье затронуть.

    А говорить, что все вещи — огонь и что истинной вещи
    Между вещей ни одной помимо огня не бывает,
    Как утверждает опять всё он же, ведь это безумье!
    Ибо он сам восстает против чувств, отправляясь от чувства,
    И потрясает он то, на чем зиждется вся достоверность,
    Сам же постигнув из них и то, что огнем называет.
    Чувства, он верит, огонь постигают вполне достоверно,
    А остальное, что нам не менее явно, — нисколько.
    Мненье такое пустым я считаю и прямо безумным.
    Ибо на что же еще полагаться нам? Что достоверней
    Чувств может быть для того, чтобы правду и ложь разграничить?
    Кроме того, почему, отвергнувши всё остальное,
    Нам предпочтенье отдать одной только пыла природе
    А не отринуть огонь и что–то иное оставить?
    То и другое, поверь, одинаково будет нелепо.

    Вследствие этого те, кто считал, что все вещи возникли
    Лишь из огня, и огонь полагали основою мира,
    Так же, как те, кто почел за основу всего мирозданья
    Воздух, равно как и те, кто думал, что влага способна
    Вещи сама созидать, или мнил, что земля образует
    Всё, превращаясь сама в природу вещей всевозможных,
    Кажется мне, далеко от истины в сторону сбились.
    К этим прибавь еще тех, кто начала вещей удвояет,
    С воздухом вместе огонь сочетая иль воду с землею,
    Иль за основу всего принимает четыре стихии,
    Именно: землю, огонь, дыхание воздуха, влагу.
    Первым из первых средь них стоит Эмпедокл Акрагантский,
    Коего на берегах треугольных вырастил остров,
    Что омывают кругом Ионийские волны и горькой
    Солью зеленых валов орошают его побережье,
    Узким проливом стремясь, и проносятся вдоль побережья,
    От Италийской земли границы его отделяя.
    Дикая здесь и Харибда, и здесь же глухие раскаты
    Огненной Этны грозят разразиться накопленным гневом,
    Чтоб, изрыгая опять из жерла могучее пламя,
    Снова она к небесам взнесла огненосные молньи.
    Но, хоть и много чудес представляется взору людскому
    В этой стране, и слывет она посещенья достойной,
    Полная всяких богатств, укрепленная силой народа,
    Не было в ней ничего, что достойнее этого мужа
    И драгоценней, святей и славней бы его оказалось.
    И песнопенья его из глубин вдохновенного сердца
    Так громогласно звучат, излагают такие открытья,
    Что и подумать нельзя, что рожден он от смертного корня.

    Всё же и он, и все те, о которых мы раньше сказали,
    Что и ничтожней его и во многом значительно ниже,
    Хоть вдохновенно открыть удавалось им ценного много,
    И из святилищ сердец изрекать приходилось ответы
    Много священней и тех достоверней гораздо, какие
    Пифия нам говорит с треножника Феба под лавром,
    Всё же, дойдя до начатков вещей, потерпели крушенье,
    И велико для великих падение тяжкое было.
    Прежде всего, потому, что они допускают движенье
    Без пустоты, вместе с тем принимая и мягкость, и редкость
    Воздуха, влаги, огня, земли, плодов и животных,
    Но пустоту в их тела не желают примешивать вовсе.
    Дальше, не знают они и пределов деления тела
    И никогда никакой границы дробленью не ставят,
    Предполагая, что нет у вещей величин наименьших,
    Хоть мы и видим, что есть в каждой вещи предельная точка,
    Что представляется нам наименьшей для нашего чувства.
    Можешь из этого ты заключить, что предельная точка
    В том, что увидеть нельзя, и есть наименьшее нечто.
    Так как к тому же еще они полагают, что мягки
    Первоначала вещей, каковыми рожденные вещи
    С телом, подверженным смерти, мы видим, то значит, должна бы
    Вся совокупность вещей давно уж в ничто обратиться,
    И возникать из него должно бы вещей изобилье.
    То и другое, как ты убедишься, от правды далеко.
    Эти стихии, затем, во многом враждебны, и ядом
    Служат одни для других, и поэтому или погибнут,
    Вместе сойдясь, или врозь они все разбредутся, как, видим,
    Молнии, ветер и дождь разбегаются, бурей гонимы.

    И, наконец, если всё из стихий четырех создается,
    Если все вещи затем на них разлагаются снова,
    То почему же считать, что они представляют собою
    Первоначала вещей, а не те им началами служат?
    Ведь и родятся они друг от друга и цветом взаимно
    Да и природою всей меняются испоконь века.
    Если ж подумаешь ты, что, входя в сочетанья друг с другом
    Тело огня и земли или воздух и жидкая влага
    Соединяются так, что природы своей не меняют,
    То ничего у тебя из них получиться не сможет:
    Ни оживленных вещей, ни бездушных, подобно деревьям.
    Ибо природу свою в разнородном смешении этом
    Всё обнаружит, сойдясь: ты увидишь, как вместе с землею
    Воздух мешается там, и огонь остается во влаге.
    А между тем, при созданьи вещей, ведь должны непременно
    Первоначала вносить потаенную, скрытую сущность,
    Чтоб не являлось ничто препятствием или помехой
    Всяким созданьям иметь свои самобытные свойства.

    Больше того: от небес и огней их они начинают
    И говорят, что сначала огонь обращается в токи
    Воздуха, воздухом дождь порождается, дождь образует
    Землю, и снова затем из земли всё выходит обратно:
    Влага сначала, а там уж и воздух и сызнова пламя.
    И непрерывно всё это сменяет друг друга, нисходит
    С неба к земле и с земли обратно к светилам небесным.
    Но невозможно никак так действовать первоначалам,
    Ибо должно пребывать всегда неизменное нечто,
    Чтобы не сгинуло всё совершенно, в ничто обратившись.
    Ведь, коль из граней своих что–нибудь, изменяясь, выходит,
    Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше.
    И потому, если то, о чем только что мы говорили,
    Вечно сменяется так, то оно состоит из другого,
    Что измененьям совсем подвержено быть уж не может,
    Ибо иначе в ничто у тебя обратятся все вещи.
    Так не признать ли скорей, что тела есть с такою природой,
    Что, породивши огонь как–нибудь, точно так же способны, —
    При удаленьи из них немногих, с прибавкой немногих,
    Коль изменился их строй и движение, — воздух составить,
    И что таким же путем всё одно из другого выходит?

    «Но, возразишь ты, гласит сама очевидность, что в токи
    Воздуха всё из земли вырастает и кормится ею,
    И коль дождей не пошлет в надлежащую пору погода,
    Чтобы под ливнем из туч закачались, согнувшись, деревья,
    И если солнце всего не согреет теплом благодатным,
    То ведь не смогут расти ни деревья, ни злаки, ни звери».
    Правильно. Да и коль нас не питала бы твердая пища
    С нежною влагой, то жизнь, покидая нас с гибелью тела,
    Все бы и мышцы тогда и все кости оставила наши.
    И несомненно, что мы подкрепляем себя и питаем
    Пищею, свойственной нам, а иные созданья — иною.
    Ведь коль во многих вещах однородные первоначала
    Смешаны многих вещей в сочетании многообразном,
    Разные вещи должны и питаться различною пищей.
    Часто имеет еще большое значенье, с какими
    И в положеньи каком войдут в сочетание те же
    Первоначала и как они двигаться будут взаимно.
    Те же начала собой образуют ведь небо и землю,
    Солнце, потоки, моря, деревья, плоды и животных.
    Но и смешения их, и движения в разном различны.
    Даже и в наших стихах постоянно, как можешь заметить,
    Множество слов состоит из множества букв однородных,
    Но и стихи, и слова, как ты непременно признаешь,
    Разнятся между собой и по смыслу, и также по звуку.
    Видишь, как буквы сильны лишь одним измененьем порядка.
    Что же до первоначал, то они еще больше имеют
    Средств для того, чтоб из них возникали различные вещи.

    Анаксагора теперь мы рассмотрим «гомеомерию»,
    Как ее греки зовут; а нам передать это слово
    Не позволяет язык и наречия нашего скудость,
    Но тем не менее суть его выразить вовсе не трудно.
    Прежде всего, говоря о гомеомерии предметов,
    Он разумеет под ней, что из крошечных и из мельчайших
    Кости родятся костей, что из крошечных и из мельчайших
    Мышцы рождаются мышц, и что кровь образуется в теле
    Из сочетанья в одно сходящихся вместе кровинок.
    Так из крупиц золотых, полагает он, вырасти может
    Золото, да и земля из земель небольших получиться;
    Думает он, что огонь — из огней и что влага — из влаги,
    Воображая, что всё таким же путем возникает.
    Но пустоты никакой допускать он в вещах не согласен,
    Да и дроблению тел никакого предела не ставит.
    А потому несомненно, что так же двойную ошибку
    Делает он, как и те, о которых мы раньше сказали.
    Первоначала, к тому ж, у него неустойчивы слишком,
    Ежели только считать допустимо за первоначала
    То, что природы такой же, как вещи, что так же страдает
    И погибает и что уберечь от конца невозможно.
    Что же могло бы из них удержаться под натиском мощным
    И от кончины бежать под самыми смерти зубами?
    Воздух, вода иль огонь? Или что еще? Кровь или кости?
    Нет, я уверен, ничто. Ибо все одинаково вещи
    Смертными будут вполне, как и то, что, мы видим, открыто
    Гибнет на наших глазах, какой–нибудь сломлено силой.
    Но невозможно вещам ни в ничто отходить, ни, обратно,
    Из ничего вырастать, как я то доказал уже раньше.
    Кроме того, так как пища растит и питает нам тело,
    Надо считать, что и вся наша кровь, наши жилы и кости
    Из чужеродных вещей должны состоять непременно.
    Если же тут возразят, что всякая пища имеет
    Смешанный, сложный состав, и что в ней заключаются тельца
    Мускулов, части костей, и кровинки, и мелкие жилки,
    Выйдет, что надо считать, будто всякая твердая пища,
    Так же, как жидкость, сама состоит из вещей чужеродных:
    Из сухожилий, костей, и гноя, и крови в смешеньи.
    Далее, если всему, что растет из земли, заключаться
    Надо в самой же земле, то земля состоит непременно
    Из чужеродных вещей, что на свет из земли возникают.
    То же ты можешь сказать и о прочем, коль будет угодно:
    Если таятся в дровах и пламя, и дым вместе с пеплом,
    Из чужеродных вещей и дрова состоят несомненно,
    Из чужеродных вещей, что из дров, выходя, возникают.

    Здесь остается одна небольшая возможность увертки,
    Анаксагор за нее и хватается, предполагая,
    Будто все вещи во всех в смешеньи таятся, но только
    То выдается из них, чего будет большая примесь,
    Что наготове всегда и на первом находится месте.
    Правдоподобия нет никакого в таком объясненьи.
    Ибо тогда и зерно, дробимое камнем тяжелым,
    Крови следы оставлять должно бы на нем постоянно
    Или еще что–нибудь, что в нашем питается теле;
    Были б и травы должны подобным же образом часто
    Кровь источать из себя при треньи их между камнями;
    Стали бы воды струить такие же сладкие капли,
    Как молоко, что течет из сосцов у овец густорунных;
    Было бы видно тогда, как и в комьях земли размельчённых
    Разного рода трава и хлебные злаки, и листья
    В маленьком виде в земле потаенно рассеяны всюду;
    И, наконец, расколовши дрова, мы увидеть могли бы
    Пепел и дым, и огни потаенные в маленьком виде.
    Но, очевидно, раз нет подтвержденья тому никакого,
    Надо считать, что в вещах не бывает такого смешенья,
    А сокровенно должны в вещах семена заключаться,
    Общие многим вещам в сочетании многообразном.

    «Но на высоких горах, — возражаешь ты, — часто бывает,
    Что у громадных стволов вершины соседние трутся,
    Если их ветры гнетут могучею силой, и, ярко
    Вспыхнув, взвивается тут языками горящими пламя».
    Правильно. Но не огонь заложен в деревьях, а только
    Множество жара семян, и они–то от сильного тренья,
    Вместе друг с другом сплотясь, порождают лесные пожары.
    Если же было б в лесах потаенным готовое пламя,
    То не могли б ни на миг, скрываясь, огни оставаться,
    Но сокрушали б везде все леса и деревья сжигали б.
    Видишь ли ты, наконец, о чем только что мы говорили,
    Что постоянно имеет большое значенье, с какими
    И в положеньи каком войдут в сочетание те же
    Первоначала и как они двигаться будут взаимно;
    Как, лишь слегка изменив сочетанья, они порождают
    Дерево или огонь? И подобным же образом также,
    При изменении лишь сочетания букв, создаются
    Разного рода слова совершенно различного смысла.
    И, наконец, если всё, что в вещах наблюдаешь ты явных,
    Может, по–твоему, быть не иначе, как если представить,
    Что и у тел основных такая же точно природа, —
    Первоначала вещей у тебя совершенно погибнут:
    Выйдет тогда, что они заливаются хохотом звонким,
    И по лицу и щекам текут у них горькие слезы.

    Что остается теперь, — ты узнай и внимательно слушай.
    Я не таю от себя, как это туманно, но острый
    В сердце глубоко мне тирс вонзила надежда на славу
    И одновременно грудь напоила мне сладкою страстью
    К Музам, которой теперь вдохновляемый, с бодрою мыслью
    По бездорожным полям Пиэрид я иду, по которым
    Раньше ничья не ступала нога. Мне отрадно устами
    К свежим припасть родникам и отрадно чело мне украсить
    Чудным венком из цветов, доселе неведомых, коим
    Прежде меня никому не венчали голову Музы.
    Ибо, во–первых, учу я великому знанью, стараясь
    Дух человека извлечь из тесных тенёт суеверий,
    А, во–вторых, излагаю туманный предмет совершенно
    Ясным стихом, усладив его Муз обаянием всюду.
    Это, как видишь ты, смысл, несомненно, имеет разумный:
    Ведь, коль ребенку врачи противной вкусом полыни
    Выпить дают, то всегда предварительно сладкою влагой
    Желтого меда кругом они мажут края у сосуда;
    И, соблазненные губ ощущеньем, тогда легковерно
    Малые дети до дна выпивают полынную горечь.
    Но не становятся жертвой обмана они, а, напротив,
    Способом этим опять обретают здоровье и силы.
    Так поступаю и я. А поскольку учение наше
    Непосвященным всегда представляется слишком суровым
    И ненавистно оно толпе, то хотел я представить
    Это ученье тебе в сладкозвучных стихах пиэрийских,
    Как бы приправив его поэзии сладостным медом.
    Может быть, этим путем я сумею твой ум и вниманье
    К нашим стихам приковать до тех пор, пока ты не познаешь
    Всей природы вещей и законов ее построенья.

    Раз уже я доказал, что плотны тела основные
    И что летают они нерушимые в вечном движеньи,
    То мы рассмотрим теперь, бесконечна ли их совокупность
    Или же нет; а затем, бытие пустоты доказавши,
    Или пространства и места, где все созидаются вещи,
    Выясним, есть ли конец у пространства во всем его целом,
    Или безмерно оно и зияет бездонною бездной.

    Нет никакого конца ни с одной стороны у вселенной,
    Ибо иначе края непременно она бы имела;
    Края ж не может иметь, очевидно, ничто, если только
    Вне его нет ничего, что его отделяет, чтоб видно
    Было, доколе следить за ним наши чувства способны.
    Если ж должны мы признать, что нет ничего за вселенной:
    Нет и краев у нее, и нет ни конца ни предела.
    И безразлично, в какой ты находишься части вселенной:
    Где бы ты ни был, везде, с того места, что ты занимаешь,
    Всё бесконечной она остается во всех направленьях.
    Кроме того, коль признать, что пространство вселенной конечно,
    То если б кто–нибудь вдруг, разбежавшись в стремительном беге,
    Крайних пределов достиг и оттуда, напрягши все силы,
    Бросил с размаху копье, то, — как ты считаешь? — оно бы
    Вдаль полетело, стремясь неуклонно к намеченной цели,
    Или же что–нибудь там на пути бы ему помешало?
    То иль другое признать придется тебе неизбежно,
    Но ни одно не дает тебе выхода, и согласиться
    Должен ты, что без конца распростерто пространство вселенной.
    Ибо мешает ли тут что–нибудь и препятствием служит,
    Не допуская копье до намеченной цели домчаться,
    Или летит оно вон, — оно пущено все же не с края.
    Так я и дальше пойду и повсюду, где б ты ни наметил
    Крайних пределов, спрошу: «Что ж с копьем, наконец, этим будет?»
    Выйдет лишь то, что нигде никакого конца не поставить,
    И для полета всегда беспредельно продлится возможность.

    Кроме того, если всё необъятной вселенной пространство
    Замкнуто было б кругом и, имея предельные грани,
    Было б конечным, давно уж материя вся под давленьем
    Плотных начал основных отовсюду осела бы в кучу,
    И не могло бы ничто под покровом небес созидаться:
    Не было б самых небес, да и солнца лучи не светили б,
    Так как материя вся, оседая всё ниже и ниже
    От бесконечных времен, лежала бы сбившейся в кучу.
    В самом же деле, телам начал основных совершенно
    Нету покоя нигде, ибо низа–то нет никакого,
    Где бы, стеченье свое прекратив, они оседали.
    Все в постоянном движеньи всегда созидаются вещи,
    Всюду, со всяких сторон, и нижние с верхними вместе
    Из бесконечных глубин несутся тела основные.

    И, наконец, очевидно, что вещь ограничена вещью,
    Воздух вершинами гор отделяется, воздухом — холмы,
    Морю пределом — земля, а земле служит море границей,
    Но бесконечной всегда остается вселенная в целом.
    И по природе своей настолько бездонно пространство,
    Что даже молнии луч пробежать его был бы не в силах,
    В долгом теченьи чреды бесконечных веков ускользая
    Дальше вперед, и никак он не смог бы приблизиться к цели.
    Вот до чего для вещей необъятны повсюду просторы,
    Всяких границ лишены и открыты во всех направленьях.

    Дальше, природа блюдет, чтоб вещей совокупность предела
    Ставить себе не могла: пустоту она делает гранью
    Телу, а тело она ограждать пустоту принуждает,
    Чередованьем таким заставляя быть всё бесконечным.
    И, если б даже одно не служило границей другому,
    Всё же иль это, иль то само бы простерлось безмерно.
    Ибо, коль был бы предел положен пустому пространству,
    Всех бы бесчисленных тел основных оно не вместило;
    Если ж в пространстве пустом их число ограничено было б,
    То ни моря, ни земля, ни небес лучезарная область,
    Ни человеческий род, ни тела бы святые бессмертных
    Существовать не смогли даже часа единого доли.
    Ибо материи всей совокупность, расторгнув все связи,
    Вся унеслась бы тогда, в пустоте необъятной рассеясь,
    Или, вернее сказать, никогда не могла бы сгуститься
    И ничего породить, неспособная вместе собраться.
    Первоначала вещей, разумеется, вовсе невольно
    Все остроумно в таком разместилися стройном порядке
    И о движеньях своих не условились раньше, конечно,
    Но многократно свои положения в мире меняя,
    От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь,
    Всякие виды пройдя сочетаний и разных движений,
    В расположенья они, наконец, попадают, из коих
    Вся совокупность вещей получилась в теперешнем виде
    И, приведенная раз в состояние нужных движений,
    Много бесчисленных лет сохраняется так и при этом
    Делает то, что всегда обновляется жадное море
    Водами рек; и земля, согретая солнечным жаром,
    Вновь производит плоды; и живые созданья, рождаясь,
    Снова цветут; и огни, скользящие в небе, не гаснут.
    Всё это было б никак невозможно, когда б не являлось
    Из бесконечности вновь запасов материи вечно,
    Чтобы опять и опять восполнялася всякая убыль.
    Ибо, как все существа, лишенные пищи, тощают
    И начинают худеть, так же точно и всё остальное
    Должно начать исчезать, как только материи станет
    Недоставать, и приток постоянный ее прекратится.
    Да и наружных толчков недостаточно, чтоб отовсюду
    Всю совокупность вещей сохранять и поддерживать в целом.
    Частым ударом они удержать ее могут отчасти,
    До появленья того, что вещей совокупность восполнит,
    Но и назад между тем им отпрядывать надо, и этим
    Место началам вещей и время давать для побега
    Так, чтоб свободно могли они оставлять сочетанья.
    Значит, всё новый приток изобильный начал неизбежен.
    Да, Чтоб и сами толчки непрерывно могли повторяться,
    Необходимо должна материя быть бесконечной.

    Тут одного берегись и не верь утверждению, Меммий,
    Что устремляется всё к какому–то центру вселенной,
    Будто поэтому мир и способен держаться без всяких
    Внешних толчков; и никак никуда разложиться не может
    Верх или низ у него, ибо всё устремляется к центру,
    (Если, по–твоему, вещь на себя опираться способна),
    Что, находясь под землей, стремятся к ней тяжести снизу
    И пребывают на ней, обернувшися кверху ногами,
    Как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем:
    Будто бы вниз головой и животные также под нами
    Бродят, и будто с земли упасть им никак невозможно
    В нижние своды небес, как и наши тела не способны
    Сами собой улететь к высоким обителям неба;
    Будто бы солнце у них, в то время как, ночи светила
    Мы созерцаем; что мы взаимно меняемся с ними
    Сменой времен, а их дни ночам соответствуют нашим.
    Но лишь надменным глупцам допустимо доказывать это,
    Ум у которых всегда к извращению истины склонен.
    Центра ведь нет нигде у вселенной, раз ей никакого
    Нету конца. И ничто, будь даже в ней центр, совершенно
    Не в состоянии в нем удержаться поэтому больше,
    Чем, по причине другой, от него быть отторгнутым вовсе.
    Всё ведь пространство и место, что мы пустотой называем,
    Иль через центр или не через центр уступает дорогу
    Всяким весомым телам, куда б ни влекло их движенье.
    Нет и места к тому ж, куда бы тела попадая,
    Тяжесть теряли свою и могли в пустоте удержаться;
    И пустота не должна служить для другого опорой,
    В силу природы своей постоянно всему уступая.
    Так что не могут никак в сочетании вещи держаться
    Лишь потому, что они отдаются влечению к центру.

    Кроме того, они мнят, что не всякое тело стремится
    К центру, но только земли и жидкости лишь это свойство,
    Или того, что в земном, так сказать, заключается теле:
    Влаги морей или с гор стекающих мощных потоков.
    И говорят, что, напротив, и воздуха тонкие токи
    Так же, как жаркий огонь, в то же время несутся от центра;
    И потому весь эфир сверкает созвездьями всюду,
    И на лазури небес питается солнечный пламень,
    Что собирается там всё тепло, убегая от центра.
    И не могли б зеленеть и высокие ветви деревьев,
    Если для каждой из них от земли понемногу питанье
    <Не притекало бы в ствол, доходя по ветвям до вершины.
    Но заблуждаются все, очевидно, кто так рассуждает,
    И доказательства их совершенно противоречивы,
    Так как основой для них неверное мнение служит.
    Ибо, раз я доказал, что нет конца у пространства
    И распростерто оно повсюду, во всех направленьях,
    То неизбежно признать, что материи также предела
    Нет нигде, и она должна притекать отовсюду,>
    Чтобы, подобно летучим огням, мироздания стены
    Врозь не распалися вдруг, в пустоте необъятной рассеясь,
    И чтобы прочее всё не пошло точно так же за ними;
    Чтобы не рухнули вниз громоносные области неба;
    Чтобы внезапно земле из–под ног целиком не исчезнуть
    Вместе с распадом вещей, в смешеньи с обломками неба,
    При разложении тел не пропасть в пустоте необъятной
    Так, что в какой–нибудь миг исчезло бы всё, и остались
    Только пустыни пространств и незримые первоначала.
    Ибо, раз где–нибудь ты предположишь в телах недостаток,
    Здесь распахнутся вещам широкие смерти ворота,
    И через них, уносясь, толпою материя хлынет.

    Так без большого труда ты всё это можешь постигнуть,
    Ибо одно за другим выясняется всё. Не сбиваясь
    Тёмною ночью с пути, ты узнаешь все тайны природы,
    И постоянно одно зажигать будет светоч другому.

    Читать дальше

    16. ЛУКРЕЦИЙ «О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ». 100 Великих Книг

    16. ЛУКРЕЦИЙ

    «О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ»

    Автор наиболее яркой и значительной книги во всей древнеримской литературе жил, по всей видимости, в первой половине I века до н. э. Вот и все, что мы о нем знаем. Полное его имя Тит Лукреций Кар. Недостоверные вести сообщают, что родился он в 98 году до н. э., а кончил жизнь самоубийством в 55 году до н. э. Но зато нам известны историческое время и события этого времени, а кроме того, — есть сама поэма «О природе вещей».

    Такой отточенности мысли, прозрачности стиля, глубин идей, поэтичной образности «без завитушек» — по силе впечатления во всей античной литературе поэме Лукреция нет равных. Кажется, что это творение уже эпохи Возрождения.

    Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры, С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого, Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны, Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко. Сладко смотреть на войска на поле сраженья в жестокой Битве, когда самому не грозит никакая опасность. Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно Светлые выси, умом мудрецов укрепленные прочно:

    Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду, Как они бродят и путь, заблуждался, жизненный ищут;

    Как в дарованьях они состязаются, спорят о роде, Ночи и дни напролет добиваясь трудом неустанным Мощи великой достичь и владыками сделаться мира. О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые! В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потемках Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно, Что об одном лишь природа вопит и что требует только, Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась Чувством приятным вдали от сознанья заботы и страха? (Перевод Ф. А. Петровского)

    В политическом смысле время, в которое жил Лукреций, может быть названо временем тяжелой агонии Республиканского Рима и предвестием принципата. Это было время апогея завоевательной политики Рима и глубокого внутреннего кризиса республики, которая оказалась по своим политическим формам неприспособленной к управлению огромной державой, образовавшейся в результате завоеваний. Разорение римского и италийского крестьянства, жестокая борьба внутри господствующего класса послужили основой ожесточенных гражданских войн.

    Обратимся к исследованию выдающегося филолога-классициста и знатока этого шедевра Ф. А. Петровского. «Очень характерно уже самое начало поэмы Лукреция, где он обращается со страстной мольбой к Венере и Марсу об умиротворении Римского государства. Не менее знаменательно в этой же связи и вступление ко второй книге поэмы, где Лукреций изображает мудреца, поднявшегося над миром страстей и повседневных тревог и не без некоторой холодности взирающего на несчастных и слепых людей, отравляющих свое существование бесплодной борьбой. Из этого не следует, что «трудные Родины дни» оставляли Лукреция безучастным, но его интересовала не победа той или другой из боровшихся политических группировок (которые к концу Республики быстро превращались в мало чем друг от друга отличавшиеся клики), а прекращение истощавшей Италию борьбы.

    Вдохновителем Лукреция, как он сам неоднократно заявляет, был знаменитый греческий философ-материалист Эпикур, живший на рубеже II и III веков до н. э.

    Основным положением этики Эпикура было утверждение, что начало и конец счастливой жизни и первое прирожденное благо есть удовольствие, которое заключалось в отсутствии страданий. Целью счастливой жизни, по Эпикуру, является здоровье тела и безмятежность души, а это достигается устранением телесных страданий и душевных тревог. Но никакого грубого стремления к удовольствиям в учении Эпикура нет: «Так как удовольствие есть первое и прирожденное нам благо, — пишет Эпикур, — то поэтому мы выбираем не всякое удовольствие, но иногда обходим многие удовольствия, когда за ними следует для нас большая неприятность; также мы считаем многие страдания лучше удовольствия, когда приходит для нас большее удовольствие, после того как мы выдержим страдание в течение долгого времени. Таким образом, всякое удовольствие, по естественному родству с нами, есть благо, но не всякое удовольствие следует выбирать, равно как и страдание всякое есть зло, но не всякого страдания следует избегать».

    Поэма «О природе вещей» — единственное полностью дошедшее до нас поэтическое произведение, в котором проповедуется учение Эпикура убежденным и страстным его последователем. Однако Лукреций не воспроизвел в своей поэме всего учения Эпикура. Он изложил главным образом Эпикурову физику; что же касается учения о критериях (каноники) и этики, то он затрагивает их лишь попутно. В подробном изложении физики Эпикура заключается огромная заслуга Лукреция, потому что именно эта сторона Эпикурова учения представляет совершенно исключительный интерес для истории научной мысли и материализма.

    Поэма Лукреция состоит из шести книг. В первых двух книгах излагается атомистическая теория мироздания, отвергающая вмешательство богов в мирские дела.

    Книга третья посвящена учению Эпикура о душе, причем приводятся доказательства, что душа материальна, смертна и что страх перед смертью нелеп. В четвертой книге мы находим изложение вопросов о человеке, а также о чувственных восприятиях, в которых Лукреций видит основу наших знаний. В пятой книге Лукреций занимается проблемами космогонии, объясняя происхождение земли, неба, моря, небесных тел и живых существ. В конце этой книги дается блестящий очерк постепенного развития человечества и человеческой культуры и разбирается вопрос о происхождении языка. Основное содержание шестой книги — уничтожение суеверных страхов путем естественного объяснения явлений природы, поражающих человека. Здесь говорится о громе, молнии, облаках, дожде, землетрясениях, извержении Этны, разливах Нила, о разных необыкновенных свойствах источников и других явлениях природы. Кончается эта последняя книга рассуждением о болезнях и описанием повального мора в Афинах во время Пелопоннесской войны в 430 году до н. э.

    Этот финал образует эффектный контраст со вступлением к поэме, представляющим патетическое прославление Венеры как символа творческой и животворной силы.

    В своей поэме Лукреций дает объяснение всего сущего, стараясь прежде всего освободить человеческую мысль от всяких суеверных и лживых представлений о чем-либо сверхчувственном, мистическом, таинственном, поскольку:

    … род человеческий часто

    Вовсе напрасно в душе волнуется скорбной тревогой.

    Ибо как в мрачных потемках дрожат и пугаются дети,

    Так же и мы среди белого дня опасаемся часто

    Тех предметов, каких бояться не более надо,

    Чем того, чего ждут и пугаются дети в потемках.

    Ибо изгнать этот страх из души и потемки рассеять

    Должны не солнца лучи и не света сиянье дневного,

    Но природа сама своим видом и внутренним строем.

    (VI, 33–41) (Перевод Ф. А. Петровского)

    Этот несколько раз повторяющийся Лукрецием рефрен (I, 146–148; II, 59–61; III, 91–93; VI, 39–41) указывает на основную философскую цель поэмы «О природе вещей»: дать Рациональное и материалистическое истолкование мира. В произведении Лукреция мы находим как бы смутное предчувствие многих научных открытий и проблем.

    Так, в книге I он высказывает закон, впоследствии научно сформулированный Ломоносовым, о неразрушимости, вечности материи. Ничто не возникает из ничего и ничто не возвращается в ничто. Капли дождевой воды преобразуются в листья деревьев, в хлебные зерна, в траву, которые в свою очередь питают различные породы животных и самого человека — посредством беспрерывного круговорота поддерживается и возобновляется мировая жизнь.

    Глубокая страстная уверенность Лукреция в правоте проповедуемой им философии, исключительное поэтическое дарование и мастерство, с которым он излагает свои мысли, стараясь их сделать не только убедительными, но и понятными для каждого человека, делают его поэму «О природе вещей» одним из крупнейших произведений мировой литературы. Это сознавали уже сами римляне:

    «Счастлив тот, кто сумел вещей постигнуть причины,

    Кто своею пятой попрал все страхи людские,

    Неумолимый рок и жадного шум Ахеронта».

    (Вергилий. Георгики, II. Перевод С. Шервинского)

    Данный текст является ознакомительным фрагментом.

    Продолжение на ЛитРес

    Тит Лукреций Кар. О природе вещей [Titi Lucretii Cari De Rerum Natura]. [На латыни]. В 6 кн. Кн. … | Аукционы

    Редкие книги, автографы, фотографии и открытки

    Среди лотов XIX-XX веков выделяется ряд уникальных изданий музейного уровня, таких, например, как книга, посвященная коронации Императора Николая I «Описание занятий войск Сводного Гвардейского и Гренадерского корпуса, состоявшегося по случаю священнейшего коронования их императорских величеств государя императора Николая I и государыни императрицы Александры Федоровны» (СПб., 1827), или «Дело о покушении на Императора Александра III при участии Александра Ульянова», выпущенное тиражом в несколько экземпляров для личного пользования участников судебного процесса, без права передачи.

    Ряд книг, представленных на аукционе, практически не встречается в открытой продаже в силу ничтожно малых тиражей. Так на торги будет выставлено, пожалуй, самое редкое прижизненное издание А.П. Чехова «Иванов. Драма в 4-х действиях» (СПб., 1889), изданное тиражом всего 100 экземпляров. Сюда же можно отнести «Описание Пушкинского музея Императорского Александровского лицея» (СПб., 1899), экземпляр из специального тиража на ватманской бумаге, напечатанный всего в количестве 12 книг.

    Среди уникальных подносных экземпляров можно, в первую очередь, выделить трехтомник «Министерство Внутренних Дел. 1802-1902. Исторический очерк» (СПб., 1901-1902), именной экземпляр из собрания известного библиофила К.М. Соловьева, а также роскошный подносной альбом, подаренный российскими коллегами инженеру компании American Bell Telephone Джону Кроуфорду, работавшему над организацией телефонного сообщения в Российской Империи (1885).

    Высокой исторической ценностью обладает экземпляр «Записок охотника» И.С. Тургенева с автографом знаменитой «девочки с персиками» — Веры Мамонтовой. Необходимо отметить, что автографы Веры Мамонтовой чрезвычайно редки. Даже в музее-заповеднике Абрамцево автографы «девочки с персиками» представлены, в основном, записями, сделанными ею в детском и подростковом возрасте.

    К уникальным экземплярам с инскриптами примыкает также книга Д.С. Мережковского «Толстой и Достоевский» с автографом, адресованным А.С. Глинке, а также альбом «Музей памяти Федора Михайловича Достоевского в Императорском российском историческом музее имени императора Александра III в Москве. 1846-1903 гг.» (СПб., 1906) с дарственной надписью супруги великого писателя А.Г. Достоевской.

    К автографам поистине музейного уровня можно отнести инскрипт Владимира Маяковского на книге «Война и мир», предположительно адресованный ближайшему другу литературоведу Роману Якобсону.

    В разделе русского авангарда среди ряда редких книг, безусловно, выделяется легендарное издание русского авангарда «Мистические образы войны. 14 литографий», созданное художником Н. Гончаровой в 1914 году.

    Со всеми лотами можно ознакомиться на предаукционой выставке в офисе Аукционного дома «Литфонд» (Нижний Кисловский пер., д. 6, стр. 2) c 8 по 23 августа (кроме воскресенья и понедельника). Аукцион состоится 24 августа в 19:00 там же (в офисе Аукционного дома «Литфонд» по адресу Нижний Кисловский пер., д. 6, стр. 2).

    По всем вопросам просьба обращаться по тел. +7 495.792.48.92; + 7 985.969.77.45; e-mail: [email protected]; каталог в Интернете: www.litfund.ru/auction/71; каталог и участие в онлайн-аукционе через систему Bidspirit: https://litfund.bidspirit.com.

    О природе вещей (mobi) Тита Лукреция Каруса

    Все равно, что утверждать, что желание загробной жизни — вздор.
    Эпикур хорошо дополняет оригинальную работу Лукреция.

    Итак, когда наше бренное тело будет разъединено,
    безжизненный комок отделится от разума,
    от чувства горя и боли мы будем свободны;
    Мы не будем чувствовать, потому что нас не будет.

    Что нам до этого? ибо нас только нас
    , а души и тела в одном кадре согласны.

    Мы, которые умерли и ушли, не будем участвовать
    Во всех удовольствиях, и не будем чувствовать себя умными
    Которые

    Так же хорошо, как спорить, что желание загробной жизни — ерунда.
    Эпикур хорошо дополняет оригинальную работу Лукреция.

    Итак, когда наше бренное тело будет разъединено,
    безжизненный комок отделится от разума,
    от чувства горя и боли мы будем свободны;
    Мы не будем чувствовать, потому что нас не будет.

    Что нам до этого? ибо нас только нас
    , а души и тела в одном кадре согласны.

    Мы, которые умерли и ушли, не будем участвовать
    Во всех удовольствиях, и не почувствуем ум
    Которые достанутся тому другому смертному. . .
    где память лежит мертвая

    Если после смерти больно быть растерзанным
    Птицами и зверями, когда не сжечь так;
    Или, залитые потоками меда, чтобы пропитаться. . .

    Один горестный день сметает детей, друзей и жену,
    И все хрупкие блага моей жизни!»
    Прибавьте еще одно, и все, что вы говорите, правда;
    Они хотят и хотят их тоже исчезли;

    Ибо ты заснешь и никогда больше не проснешься,
    И, оставив жизнь, оставят живую боль.

    Худшее, что может случиться с тобой, правильно измерено
    Это крепкий сон и долгая спокойная ночь.

    Ничего не желая, ничего не может жаждать.

    мстительный ужас сознательного разума,
    Чей смертельный страх предваряет удар,
    И не видит конца наказанию и горю;
    Но ищет большего, на последнем издыхании:
    Это превращает ад на земле и жизнь в смерть.

    Почему же мы так любим смертную жизнь,
    Окруженные опасностями и поддерживаемые борьбой?
    Жизнь, которую никакие наши заботы не могут спасти;
    Нас преследует одна судьба и одна братская могила.

    Что заставляет нас думать, что мы могли бы сделать в загробной жизни лучшее место или состояние ума, чем мы сделали это.

    Аудиокнига недоступна | Audible.com

    • Эвви Дрейк начинает больше

    • Роман
    • К: Линда Холмс
    • Рассказал: Джулия Уилан, Линда Холмс
    • Продолжительность: 9 часов 6 минут
    • Полный

    В сонном приморском городке штата Мэн недавно овдовевшая Эвелет «Эвви» Дрейк редко покидает свой большой, мучительно пустой дом спустя почти год после гибели ее мужа в автокатастрофе.Все в городе, даже ее лучший друг Энди, думают, что горе держит ее взаперти, и Эвви не поправляет их. Тем временем в Нью-Йорке Дин Тенни, бывший питчер Высшей лиги и лучший друг детства Энди, борется с тем, что несчастные спортсмены, живущие в своих самых страшных кошмарах, называют «криком»: он больше не может бросать прямо и, что еще хуже, он не может понять почему.

    • 3 из 5 звезд
    • Что-то заставило меня продолжать слушать….

    • К Каролина Девушка на 10-12-19

    Лукреций (Стэнфордская философская энциклопедия)

    Мы практически ничего не знаем, кроме того немногого, что можно вывести из само стихотворение из биографии Лукреция.есть только один современная ссылка на него (или почти современная, в зависимости от дата его смерти): она содержится в письме Цицерона, написанном в 54 г. до н.э., где он кратко соглашается со своим братом по поводу «вспышек гениальности» и «мастерства», которые характеризуют Поэзия Лукреция.

    Что мы можем сказать наверняка, так это то, что стихотворение посвящено и адресовано римскому аристократу по имени Меммий, хотя это не совсем уверен, что это был член семьи Меммиус. Лукреций выражает надежду на дружбу Меммия, но это не исключает возможность асимметричных отношений клиент-покровитель, в отличие от от подлинного социального равенства.

    Остальные биографические данные поздние и недостоверные. Они кладут его рождение в 94 г. до н. э., его смерть либо в 54, либо в 51 г. (случай даже был сделан Хатчинсоном в 2001 году для датировки его смерти еще позже, чтобы начало 40-х годов до нашей эры). Во всяком случае, мы можем с уверенностью сказать, что Лукреций написал свою поэму в середине первого века до нашей эры.

    Поскольку раннее христианство заклеймило Лукреция как врага религии, его жизнь и смерть должны были быть изображены как несчастные. Таким образом, по свидетельству святого Иеронима, он сошел с ума от любовного зелья, писал поэзию в просветленные промежутки и умер от своей руки, оставив поэма будет отредактирована посмертно Цицероном.Это — помимо последняя деталь, которую некоторые сочли заслуживающей доверия, — это ощутимая изготовление. Его изображение жалкого безумия имплицитно противоречит младшему современнику и поклоннику Лукреция Вергилию, который чувствовал себя способным написать о нем в своей дидактической поэме Georgics в большом долгу у Лукреция знаменитые строки (2.490–2) «Счастливый тот, кто был способен познать причины вещей ( felix qui potuit rerum cognoscere causas ), и который топтал ногами все страхи, неумолимая судьба и рев пожирающего ада».С участием В этих восхищенных словах Вергилий аккуратно заключает в себе четыре основные темы стихотворения — универсальное причинное объяснение, ведущее к устранение угроз, которые, кажется, представляет мир, подтверждение свобода воли и опровержение выживания души после смерти. Но он также, рекламируя философское понимание Лукреция как его завидный источник счастья, делает неправдоподобным, что автор DRN к этому времени приобрел свою более позднюю репутацию суицидальный психоз.

    Находится ли стихотворение в законченном состоянии, что Лукреций хотел бы, его структура из шести книг сама по себе явно тщательно спланированный.Он делится на три совпадающие пары книг:

    .
    1. Постоянные составляющие Вселенной: атомы и пустота
    2. Как атомы объясняют явления
    3. Природа и смертность души
    4. Феномен души
    5. Космос и его смертность
    6. Космические явления

    Последовательность восходящая: первая пара книг имеет дело с микроскопическим миром атомов, второй — с человеческим существа, третий с космосом в целом.Внутри каждой пары книги, первая объясняет основную природу сущности или сущностей в вопрос, второй продолжает исследовать ряд отдельных явлений связанные с ними. Еще одна симметрия заключается в теме смертность, трактуемая нечетными книгами. Книга I подчеркивает из с самого начала нерушимость основных элементов, в то время как книги III и V в резком контрасте придает особое значение скоропортящимся и быстротечности соответственно души и космоса.

    В дополнение к этому разделению на три совпадающие пары книг, стихотворение также можно рассматривать как состоящее из двух сбалансированных половин, на темы жизни и смерти.Он открывается гимном Венера как сила, вдохновляющая рождение и жизнь. Первый тайм закрывается в конец III, с длинным и красноречивым осуждением Лукреция страх смерти. И стихотворение в целом возвращается в свою близость к тема смерти, с тревожным отрывком о страшном афинском чума во время Пелопоннесской войны: так ли это, как у нас находится в законченном виде, можно не сомневаться в том, что размещение самой его темы как-то репрезентирует собственную авторскую оркестровка.

    Было много споров по поводу этой концовки. Некоторые судят об этом поэтически эффективное закрытие в его нынешнем виде, другие считают, что Лукреций, будь он жив, по крайней мере завершил бы его подходящая мораль. Первая сторона утверждает, что Лукреций к этому моменту в стихотворении может оставить читателям возможность выработать мораль для самих себя. Впрочем, об этом см. далее §5 ниже.

    Эпикур основал свою систему в конце 4 г. г. и начале 3 г. г. до н.э., и он стал одним из самых влиятельных Эллинистический век.Лукреций жил в Италии в период, когда Здесь процветал эпикуреизм, особенно в районе залива Неаполя, вокруг которого сформировался крупный эпикурейский кружок. Филодемус. Библиотека Филодема была заново открыта во время 18 -й век раскопок Геркуланума (недавние заявления о нашли остатки поэмы Лукреция среди его плохо поврежденное содержимое может быть чрезмерно оптимистичным). Кроме того, основной Эпикурейская школа все еще процветала в Афинах, несмотря на отъезд большинства других школ из столичных штаб-квартир там, и у него были другие региональные отделения, в которые римлянин мог одинаково хорошо пойти на учебу.В любом случае эпикуреизм был к тому времени одним из четыре ведущие философские системы, которые любой стремящийся Ожидалось, что студент-философ освоит. Римляне, которые против этого фоном, стали эпикурейцами, включая друга Цицерона Аттика, и Кассий, впоследствии убийца Цезаря. Поэтому становится легко и привлекательно думать об обращении Лукреция к эпикуреизму как о части тенденция среди римской интеллигенции. Любопытно, однако, его стихотворение почти не обнаруживает признаков современной философской или научной помолвка.Мы много знаем о последних тенденциях в эпикурейской школа — например, ее изощренные споры со стоиками по научному методу и математике, но мы почти не находим свидетельство в поэме Лукреция о том, что он знает, не говоря уже о том, что занимается, эти разработки. И хотя он включает в себя ряд критических анонимные оппоненты, ни один из этих оппонентов не может быть правдоподобно отождествляется с любым, кто жил в два столетия, разделяющие собственной жизни Эпикура от Лукреция, включая сторонников самая престижная школа эпохи, Стоа.Тогда может быть больше правильно думать о Лукреции как о философски обособленном, рисующем его вдохновение от собственных заветных сочинений Эпикура, и для этого причина, принявшая полемические цели Эпикура как свои собственные.

    Эта альтернатива хорошо согласуется с очевидными фактами о Лукреции. использование источников. Насколько можно судить, материал по физике, который он начато и переработано было взято из первых пятнадцати книг Magnum opus Эпикура, 37 книг, О природе . Благодаря случайное выживание в книге Лукреция 4 из двух альтернативных программные отрывки для книги, мы можем разработать то, что мы называем Изначально планировалось, что книга 4 выйдет сразу после книги 2, последовательности тем, которые в точности воспроизводили бы собственные темы Эпикура в г. природа , и что только на более позднем этапе он реорганизовал его материал, так что наша книга 3 пришла вмешаться.Это дает хороший основания для предположения, что относительно небольшое количество других доказуемые отклонения от оригинальной последовательности Эпикура также представляет собой процесс, посредством которого либо во время, либо после завершения первом черновике Лукреций приступил к реорганизации содержания поэмы в структура из шести книг, которой мы обладаем сегодня. Насколько можно судить, его переписывание книг 1–3 было завершено, но книги 4–6 еще в работе на момент его смерти. (Все это подробно обсуждается в Седли 1998.) Среди прочих признаков незавершенности последние три книги очень длинные, и, вероятно, их можно было бы сократить до чего-нибудь например, длина книг 1–3 в окончательной редакции.

    Судя по тому, как он работал, есть основания полагать, что, в целом центральное философское содержание поэмы Лукреция точно отражает то, что он нашел у Эпикура. Его отъезды от Эпикура касаются скорее последовательности, чем доктрины или аргумента. Этот приверженность собственному тексту Эпикура далее подтверждается благоговейным тоном, которым Лукреций говорит о сочинениях своего учителя: «Я следуй за тобой, слава греческой расы, как по твоим следам я теперь оставляю свою, не столько из желания состязаться с тобой, сколько из любви, ибо я хочу подражать тебе… Ты наш отец, первооткрыватель реальности.Ты передаешь нам свои отеческие заветы, и от твои свитки, славный, как пчелы глотают все, что могут найти в цветочные поляны, мы также питаемся всеми вашими золотыми слова — золотые и всегда достойные вечной жизни» (3.3–13).

    В 1.921–50 (строки, которые позже частично повторяются как предисловие к книге 4) Лукреций излагает свой поэтический манифест, объявляя революционным новизна его задачи. Под этим он, без сомнения, понимает прежде всего свою задачу первый поэт эпикуреизма. Возникла философская поэзия. древнегреческими писателями Ксенофаном, Парменидом и Эмпедоклом. последнего из которых Лукреций и почитает, и подражает.Но никто до него писал стихи в защиту эпикуреизма или, если на то пошло (и Лукреций мог иметь в виду и это нововведение) философская поэзия в Латинский.

    Было много дискуссий о предполагаемой неортодоксальности эпикуреец, пишущий философские стихи, но не установил, что Лукреций нарушал какой-либо школьный указ. собственный Эпикур враждебность к поэзии, по-видимому, принадлежала традиции, хотя бы к Платону, акцентируя внимание на нравственно вредном содержании поэзии Гомера и других, сыгравших такую ​​большую роль в греческой учебная программа.Стихотворение как таковое считалось нежелательное в более ранней школьной традиции не показывалось. Собственное объяснение Лукреция своего выбора поэтического медиума состоит в том, что философия есть лекарство для души, и что чары стиха могут действовать подобно меду, который врачи намазывают на край чашки горькое лекарство, чтобы уговорить детей пить его для их же блага. Ибо Лукреций любит напоминать нам, когда дело доходит до страха перед неизвестно, мы все просто дети, боящиеся темноты.

    Характерная черта философской прозы, которую Лукреций сохранил и даже усиливает в его стихах тщательно табулированный порядок ряда аргументов для каждого демонстрандума, хотя и дополнительных, более риторические особенности его аргументационных приемов были справедливо отмечают ученые (например, Asmis 1983, Markovic 2008). Другое дело — защита гипотезу путем обращения к аналогии с известными эмпирическими данными. Этот последняя процедура, неотъемлемая часть эпикурейской методологии, представляет Лукрецию с частым случаем развивать богатые и сложные поэтические сравнения — один из наиболее почитаемых и ценимых аспектов его пишу.

    Книга 1 излагает фундаментальные принципы эпикурейского атомизма.

    1.149–482 . Сначала идет, по сути, онтология Лукреция. Ничто не возникает из ничего и не исчезает в ничто. То только два объекта per se являются юридическими и недействительными; все остальные существующие вещи являются неотделимыми или случайными свойствами этих (Лукреций собственные термины, для которых coniuncta и eventa соответственно). Еще два предмета, существование которых можно заподозрить независимо от любого одновременно существующего тела или пустоты, (1) время и (2) исторические факты, как утверждается, на самом деле являются экзистенциально паразитическими на ныне существующий мир и, следовательно, не как таковой существует.

    1,483–634 . Далее Лукреций обращается к основным истинам физика. Тело приходит мельчайшими и физически неделимыми частями, атомы, хотя Лукреций не использует это греческое заимствованное слово, и предпочитает ряд иносказаний, таких как «первое начало вещи» ( primordia rerum ), «семена» и «материя» ( материи , производные от материи , «мать»), которые служат его поэтическим целям, вызывая творческие силы этих первичных частиц.Это их сочетание в сложные структуры, из которых рождаются все феноменальные существа.

    Эпикур придавал огромное значение внутреннему строению атомов, которые он считал состоящими из совершенно неделимых величин называется «минимум». Лукреций сжимает и в значительной степени редактирует это учение. То немногое, что он говорит в поддержку этого, смешано с с его защитой самих атомов (1.599–634), а не демонстрацией как отдельная часть физической теории. Отражает ли эта политика сложность теории для него самого или его читателей, экономика влечет за собой сохранение общего предмета в рамках выбранного структура из шести книг, или теоретическое отличие от раннего Эпикуреизму суждено стать предметом только спекуляций.

    1,635–920 . Лукреций теперь полемизирует, нападая в последовательность трех досократических философов, представляющих трех соперничающих физические системы, как они стали классифицироваться в Аристотелевская традиция: монизм, конечный плюрализм и бесконечный плюрализм. Гераклит, с его сведением всего к огню, токен монист; Эмпедокл с его четырьмя элементами представляет конечный плюрализм; и Анаксагора, прочитанные сквозь призму Аристотелевская доксография, делающая все «гомеомерным». или «схожие части» заполняет элементы, рассматривается как принципиально sui generis .Ни у одного из этих мыслителей не было значительный, если вообще таковой имел место, после дней Лукреция (даже если Гераклиту отводилось почетное место в предыстории Стоицизм). Его выбор их в качестве целей, вероятно, отражает его готовность принять власть от Эпикура (скорее всего опираясь на последний О природе книги 14 и 15, но см. Montarese 2012 для другой точки зрения) критические анализы, которые основатель школы счел уместным начать в своем собственном историческом контекст.

    1.951–1117 . Заключительная часть книги 1 представляет собой прыжок из от невидимо малого до невообразимо большого. Вселенная бесконечна, он утверждает, состоящий из бесконечно протяженного пространства и бесконечного количество атомов. Некоторые философы, добавляет он, ошибочно изображают нашу мир, сформированный вокруг сферической земли, расположенной в центр вселенной. Хотя Лукреций этого и не говорит, сопоставление этих двух тем было естественным, поскольку последняя тезис — вариант платоновского, отдающий предпочтение нашему собственному мир как уникальный — был главным соперником Вселенной. бесконечность.Таким образом, современные читатели вполне могут сочувствовать мотивация критики Лукрецием, даже если в то же время сожалея о своем слишком быстром отвержении нелепого образа животных ходить вверх ногами по антиподам, где день, когда ночь здесь (1.1058–67).

    Книга 2 объясняет природу атомарных соединений.

    2,80–332 . Начальная экспозиция книги 2 спускается в детали поведения и свойств атомов. Они в вечном движение с огромной скоростью, так как в пустоте они не встречают сопротивления от среды, и при столкновении их можно только отклонить, а не остановился.Их вес дает им врожденную склонность к движению. вниз, но столкновения могут отклонить эти движения в другую направления. В результате в космическом расположении атомы выстраивают сложные и относительно устойчивые модели движения, которые в макроскопический уровень представляется нам как состояние покоя или относительно нежное движение. Лукреций сравнивает стадо овец на далеком склоне холма, который выглядит как стационарное белое пятно, хотя и близко составляющие овцы оказываются в движении (2.317–22). Большинство однако знаменитая часть этого отчета находится на 2.216–93 (см. расширенное текстовое обсуждение в Fowler 2002), где Лукреций утверждает, что не только для того, чтобы объяснить, как атомные столкновения могут происходят в первую очередь, но и для учета очевидного факта свободы воли в животном мире необходимо постулировать минимальная неопределенность в движениях атомов, непредсказуемость «отклоняться» ( clinamen ) «в неустановленном месте или время’. Иначе мы все были бы автоматами, наши движения определяется бесконечно протяженными и неразрывными причинными цепями.А поразительное сходство с неопределенностью, постулируемой современными квантовыми физике, на которую также часто ссылались в дебатах о детерминизм — помог сделать этот отрывок предметом особенно интенсивные дебаты. По аналогии с различными современными философские попытки использовать квантовую неопределенность как основу для психологический индетерминизм, толкователи Лукреция уже давно обсуждал, какое отношение он постулирует между отклонением и свободным буду. Некоторые читали, что он постулирует, по крайней мере, одно атомное отклонение в душа, чтобы совпадать (и, вероятно, помогать конституировать) каждому новому воля.Другие обратили внимание на его замечание о том, что отклонение необходимо, «чтобы причина не следовала за причиной из бесконечность» (2.255) и утверждал, что теория нацелена просто на гарантировать, что наше настоящее «я» не является необходимым продуктом нашего всю прошлую атомную историю. Было предложено множество других вариантов.

    2,333–1022 . После описания движения атомов Лукреций обращается к их свойствам, объясняя, как огромное, но конечное разнообразие атомные формы лежат в основе и объясняют огромное, но конечное феноменальное разнообразие, которое может предложить мир, без самих атомов обладающие либо чувственными свойствами, такими как цвета, либо умственными силы.

    2.1023–1174 . Последняя часть книги возвращается, симметрично с концом книги 1, к природе мироздания за пределы нашего собственного мира. На этот раз тема Лукреция — существование других миров, кроме нашего собственного, поскольку это непостижимо, он утверждает, что в бесконечной вселенной только здесь должно быть мир сформировался. Более того, добавляет он, миры приходят и уходят, наши собственные включены. Обе темы — бесчисленное множество миров и их скоротечность — Лукреций считает полезно вредными для религиозный взгляд на наш мир как на продукт божественного творения.

    Книга 3 обращается к душе и ее смертности.

    3,94–416 . конституция души. Душа состоит из двух части. «Дух» ( анима ) распространяется повсюду. тело, в то время как «разум» ( анимус ) является командой центр, расположенный в груди. Душа в обоих аспектах может быть показана быть телесным, утверждает Лукреций. Его характерная чувствительность и подвижность объясняются особой комбинацией атомов, составляют его: это смесь типов атомов, составляющих воздух, ветер и огонь, а также четвертый, сверхтонкий тип, уникальный для души.Хотя современные читатели найдут подробности этой физиологии безнадежно устаревшие, они могут с пользой заменить лукрецианские «разум» и «дух» соответственно мозга и нервной системы, чтобы оценить непреходящую актуальность из того, что следует, аргумент Лукреция о том, что наше сознательное «я» не может пережить смерть.

    3.417–829 . Учитывая, что он состоит из атомов, душа должна, как и всякое атомное соединение, быть предназначена для возможного растворение. Когда тело умирает, нечему удерживать душу вместе, а его атомы разойдутся, как утверждает Лукреций огромная батарея доказательств (около тридцати, точное число зависит об альтернативных способах членения текста).Например, он утверждает, наше умственное развитие следует за развитием тела в младенчестве, зрелости и дряхлости, так что можно только ожидать, что окончательный распад тела должен сопровождаться распадом нашего психического факультеты. Таким образом, вопреки самым излюбленным религиозным традиция, нет выживания после смерти, нет реинкарнации и нет наказания в Аиде. Для последующего урока, что смерти не следует бояться, видеть § 5 ниже.

    Книга 4 перемещает фокус на силы души.

    4,26–215 . Лукреций начинает с изложения теории simulacra — тонкий и молниеносный «изображения», которые струятся с поверхностей твердых объектов (или иногда образуются спонтанно в воздухе) и попадают в глаза или разум, чтобы вызывают зрение и визуализацию.

    4.216–1059 . Затем основная теория применяется к чувственное восприятие, и прежде всего к зрению и визуализации, включая мечты. (Незрительные чувства тоже рассматриваются, хотя, технически говоря, они полагаются не на симулякров , а либо на непосредственный контакт со своим объектом, либо на другие виды вытекания.) Лукреций посвящает значительный раздел описывая оптические иллюзии, которые, как утверждает его атомная теория, способны учитывать, не жертвуя своей фундаментальной позицией, что она никогда чувства, которые лгут, только наши интерпретации их данных. Действительно, он защищает этот последний эпикурейский парадокс, используя классический аргумент самоопровержения против скептической альтернативы: отрицаем, что у нас есть доступ к знаниям через органы чувств (это единственный возможный путь входа) — это философская позиция, которая дисквалифицирует его собственных приверженцев, лишив их любых возможных оснований для своего утверждение (4.469–521).

    Хотя основное внимание уделяется когнитивным механизмам, различные охватываются другие функции животных, включая питание и передвижение. по этой части книги. Среди жемчужин есть отступление, нападающее на телеологический способ физиологического объяснения (4.823–57). Объяснить телесные конечности и органы по образцу артефактов, как божественно созданные ради их использования, является неправильным применением ремесленной природы аналогия. Артефакты были придуманы для лучшего выполнения функций что уже существовали в природе — чашки для облегчения питье, кровати для улучшения сна, оружие для более эффективных боев.Нельзя рассказать аналогичную историю, например, о глазе, созданном для видеть, потому что до того, как появились глаза, не было такой функции, как видеть.

    Книги 5 и 6 посвящены объяснению космоса в целом и его феноменальное содержание.

    5.91–415 расширяет предыдущий аргумент о том, что наш мир не нечто большее, чем преходящая смесь атомов. Этот вывод принимается Лукреция, чтобы быть губительным для креационизма, потому что доброжелательные творцы несомненно (как утверждал Платон), гарантировали, что их продукт будет вечный.Кроме того, утверждает он, мир — это тоже среда. враждебно относится к людям, чтобы поверить в тезис креационизма что это было сделано для них. В то время как другим существам кажется, что это легко, мы боремся всю нашу жизнь, чтобы заработать на жизнь. Когда новорожденный человек ребенок первый раз смотрит на мир и плачет, можно восхищаться его предвидением, учитывая все беды, которые ждут впереди Это.

    5.416–770 . Продолжая эту тему, Лукреций теперь реконструирует слепой процесс атомного конгломерата, породивший в наш мир.Затем он продолжает соответствующую нетеистическую серию. объяснения отдельных небесных явлений. В истинном эпикуреизме дух (здесь и в книге 6 тоже; см. особенно 6.703–11), его любимая политика заключается в перечислении множества объяснений одного и того же явление, не выбирая одно как правильное. Важно то, сколько бы таких объяснений мы ни признавали, они должны быть исключительно материальные объяснения, достаточные для того, чтобы сделать ненужным постулирование божественного вмешательства. Будучи внутренне возможными, они тоже должно быть правдой, если не в нашем мире, то во всяком случае где-то , ибо в бесконечной вселенной никакая возможность не может остаются нереализованными (применение принципа изобилия).Лукреций опирается здесь на эпикурейскую модальную теорию, основанную на актуальные, а не только возможные миры, «возможно» приравнивается к «верно в одном или нескольких (актуальные) миры», «необходимый» с «истинным во всех (актуальные) миры».

    5,771–1427 . Продолжая раннюю историю нашего мира, Лукреций описывает, как жизнь впервые появилась на земле и (а особенно восхищающая и влиятельная реконструкция) как люди развивались от кочевых охотников до горожан с языком, законом и искусством.В этой предыстории исключение божественного вмешательства, хотя и редко на первый план, явно является основной мотивацией. Плодородный молодой Земля естественным образом проросла формами жизни, и организмы, таким образом, генерировались бесчисленные случайные образования. Из них большинство погибло, но меньшинство оказалось способным выжить — благодаря силе, хитрости или полезности для человека — и воспроизводства себе подобных. Этот учетная запись, которая завоевала восхищение своим частичным предвосхищением Дарвиновский принцип, выживает сильнейший, явно использует вид естественного отбора для нетелеологического объяснения очевидное присутствие дизайна в животном мире.

    Во многом та же самая антителеологическая программа лежит в основе последующего предыстория цивилизации (5.925–1457). Каждый культурный прогресс был подсказаны природой, и лишь впоследствии восприняты и развиты люди. Следовательно, подразумевается, что никакого божественного вмешательства не требуется. постулируется как объяснительный инструмент. Не нужно было Прометея, чтобы ввести огонь, который, скорее, впервые привлек внимание человека лесные пожары естественного происхождения (5.1091–1101). Язык появился (5.1028–90), потому что люди начали замечать, как их инстинктивное голосовые реакции на предметы, сравнимые с звуками животных, можно было бы отнести к на службу их интуитивному желанию общаться (для чего младенцы в качестве доказательства приводится доязыковое указание).Та же часть книги 5 богат другими культурными реконструкциями, включая происхождение дружба и справедливость в примитивном общественном договоре (5.1011–27) и традиционной религии в ошибочной тенденции раннего человечества связывать видения богов, прежде всего во сне, к их желанию объяснить космические явления (5.1161–1240).

    6,96–1286 . Завершая свою поэму, Лукреций работает через круг явлений, которые физики-теоретики условно называли на счету: бури, водяные смерчи, землетрясения, эпидемии и подобно.Еще раз исключение божественной причинности, несомненно, мотивирует счет, рассматриваемые явления почти все широко распространены рассматривается как проявление божественного вмешательства. Лукреций не только объясняет их натуралистично, но готов поиздеваться над соперником, теологические объяснения: например, если молнии являются оружием швырнул Зевс в людей-негодяев, почему он тратит так много своего боеприпасов по необитаемым районам, или, когда он нанесет удар, иногда бить себя в висок (6.387–422)?

    De rerum natura , как подтверждает его название, является произведением физике, написанной в почтенной традиции греческих трактатов О природа . Тем не менее Лукреций пишет как законченный эпикуреец, предлагая своему читателю не только космологическое понимание, но и полное рецепт счастья. Конечно, чтобы устранить страх перед божественным через физическое понимание является одним из компонентов этой задачи, но не единственным один. Согласно эпикурейскому канону, страх смерти также должен быть противостоять, а рациональное управление удовольствиями и болью научился.

    Такая повестка проявляется на различных стратегически значимых моменты поэмы, в форме воодушевляющих мольб Лукреция о Эпикурейские ценности. Великолепный финал третьей книги (830–1094 гг.) обличительную речь против страха смерти, взяв за отправную точку предшествующая демонстрация того, что смерть — это просто уничтожение. бояться будущее состояние смерти, утверждает Лукреций, состоит в том, чтобы сделать концептуальное ошибкой полагать, что вы присутствуете, чтобы сожалеть и оплакивать свою собственную небытие.Реальность такова, что быть мертвым будет не хуже (так же, как будет не лучше), чем было давным-давно, еще не родившись. Этот лукрецианский «аргумент симметрии» (см. Warren 2004; также Смерть 2.3 ), которая получила широкое обсуждение в новейшая философская литература о смерти встречается в компании с целый ряд дополнительных аргументов в пользу того, чтобы смириться с перспективой собственное растворение. Трактовка сексуальной страсти в Книге 4 (1037–1287) включает соответствующая обличительная речь, комично осуждающая безрассудство порабощения себя любым человеком (1121–1191).

    Предисловие к книге 2 превозносит эпикурейскую жизнь отстраненных спокойствие, изображаемое как скромное и легко удовлетворяемое аппетиты, избегая при этом возвышенных амбиций и беспокойства, неизбежно приведут за собой. И предисловие к книге 6, в восхвалении город Афины за дары цивилизации, добавляет, что это, тем не менее, Эпикур, затмеваемый величайшим подарком этого города человечеству и его философии. Ибо только Эпикур сотворил жизнь действительно стоит жить, не только освобождая нас от мук страха, но и обучая нас тому, как управлять своими желаниями где мы можем наслаждаться их искренним и прочным удовлетворением.Лукреция всю историю цивилизации в книге 5 (1011–1457) можно прочитать как усиливая этот же мотив (ср. Furley 1978): цивилизация продвинулся из-за желания человека улучшить свою судьбу, но безрезультатно, потому что каждое продвижение устраняет один источник горя только для того, чтобы заменить его с другим. Коренная причина наших бед кроется в другом, Лукреций. подразумевается, и даже после того, как цивилизация достигла своего пика, она Эпикуру оставалось пролить свет на эту причину.

    Эпикурейское четырехкратное лечение ( tetrapharmakos ) гласило: «Бог не боится, смерть не беспокоит.Добро легко достижимо, зло легко переносимо». Первые три из этих максим полностью представлен моральным комментарием стихотворения, но четвертый любопытно нет на месте. Как было зло терпеть? Рецепт Эпикура для принятие боли с невозмутимостью заключалось в таких стратегиях, как концентрация мысли о прошлых удовольствиях, и там, где боль была смертельно сильна, на его неминуемое затмение безболезненным состоянием смерти. Хотя это рецепт не всегда впечатлял современных толкователей Эпикура, он широко и с восхищением цитируется его древними последователями и сочувствующими.Трудно поверить, что Лукреций с его глубоким пониманием Эпикурейская этика не собиралась исправлять свое вопиющее упущение из своего стих. Если он так и планировал, очевидное место для включения последней максимы канона было бы в связи с ужасным страдания во время великой афинской чумы, ужасающе описанной в заключительные строфы стихотворения. Те, кто считает, что поэма незакончена, и что Лукреций, если бы он был жив, развил бы или реструктурировал его заключительной части, могут обоснованно подозревать, что возможность хорошего веселье и оптимизм перед лицом боли были мотивом, который он сохранял для этой роли, где бы и как бы он ни выбрал в конечном счете работай над этим.

    Лукреций представляет главное достижение Эпикура как поражение религия . Хотя это латинское слово правильно переведено на Английский как «религия», его буквальное значение «связывание», и поэтому служит Лукрецию в качестве термин не для всякого отношения благоговения к божественному, а для те, которые пугают людей, а не, как он думает, отношения должны, возвышать их до радостного состояния спокойствия.

    Эпикур настаивал на существовании богов, но способ существование, которое он им приписывал, стало предметом споров.Например, у них есть только «квазитела». состоит не более чем из тонкого и молниеносного «образы» (лат. simulacra , см. выше § 4) которые, согласно Эпикуру, попадают в наши глаза и умы, чтобы стать материалом видения, воображения и мечты. Немного Ученые берут эту конституцию из 90 106 симулякров 90 107, чтобы описать сильно ослабленный вид биологического существа, который каким-то образом делает бессмертные боги исключение из правила, согласно которому соединения должны в конце концов распадаться, чтобы они могли жить вечно, ни в каком мир, подобный нашему (поскольку все миры должны сами в конце концов погибнуть) но в гораздо более безопасных регионах между мирами.Другие, кто сомневаться в таком реалистическом истолковании, принять сведение богов к simulacra — это способ Эпикура сказать, что эти бессмертные существа являются нашими собственными интуитивными мыслеконструкциями, нашими личными идеализации идеально спокойной жизни, к которой мы естественно стремиться, и что он не привержен дальнейшему мнению, что такие существа должны действительно существовать как живые организмы где-то в вселенная. Записанная Эпикуром инструкция думать о боге как о а блаженное и бессмертное существо не помогает нам выбирать между двумя чтения.Вероятно, было бы ошибкой полагать, что какой-либо текст или тексты Эпикура были доступны для окончательного разрешения двусмысленности, подобная двусмысленность является характерной чертой многих религиозных дискурса (наиболее известным случаем в древности был рассказ Платона о творение в его Тимее , интерпретация которого его последователями никогда не соглашался, несмотря на то, что обладал всеми его работами). Лукреций показывает признаки принятия реалистического взгляда на богов (2.153–4, 6.76–7), но его рассказ о происхождении религии (5.1169–82) больше склоняется к идеалистическое чтение. К сожалению, реальная экспозиция природа богов, которую он обещает нам (5.155), никогда не материализуется. Один может интересно, нашел ли он когда-нибудь в своем огромном эпикурейском источнике явный отчет о способе существования богов, который он ожидал найти там.

    В любом случае, что не подлежит сомнению, так это то, что роль богов как моральных идеалы имеют первостепенное значение в эпикурейской системе. И это функция Их дает и Лукреций, особенно в проэмах к книгам 1, 3, 5 и 6.Боги живут в высшей степени спокойной жизнью, никогда не беспокоясь ни о чем. благосклонность или гнев по отношению к нам. Созерцая их такими, какие они есть на самом деле, мы может стремиться достичь такого же блаженного состояния в пределах продолжительность жизни человека. Но Лукреций добавляет к этой теологии еще одно измерение: поскольку по мере развития поэмы сам Эпикур все чаще представляется как бог. Сам по себе этот апофеоз, вероятно, согласуется с Эпикурейское богословие: Эпикур в конце концов достиг того же нравственного парадигматический статус, который характеризует богов.Но в преддверии книга 5 Эпикуру позволено выйти за рамки этой парадигматической роли, и стать героическим благодетелем человечества. Здесь Лукреций следует тенденции, набравшей обороты после времен Эпикура, т. рационалистическая практика, связанная с именем Евгемерусу — объяснения богов как первопроходцев-благодетелей человечества, служение было институционально признано формальным обожествлением. Что Лукреций эффективно утверждает, так это то, что в евгемеристическом ранжировании Эпикур гораздо более великий бог, чем Церера или Бахус, первоначально были учредителями, соответственно, земледелия и виноделия, а также гораздо более великий бог, чем обожествленный Геракл.Для Геракла избавить мир просто от буквальных монстров, таких как Гидра, но это не как будто в мире не осталось диких зверей, которых можно терроризировать мы сегодня. Эпикур, с другой стороны, предложил нам реальное и постоянное спасения от монстров, а именно от тех действительно страшных монстров, которые преследуют наши души, такие как ненасытные желания, страхи и высокомерие.

    Другая, возможно, склонность к эвхемеризации, неудивительная. особенность латинской поэзии и хотя бы по этой причине ее можно найти в страницах Лукреция, это использование имен богов для обозначения предметов особое значение для жизни человека, как «Венера» для любовь или секс и «Бахус» для вина.В 2.598–660 Лукреций обсуждает религиозное изображение Земли как божественной матери и заключает, что , если будет вызывать море «Нептун», кукуруза «Церера», вино «Вакх» и т. д., как он и сам довольно часто делает — разумно можно было бы также олицетворять землю как свою мать, следовательно, как «мать богов». Но, добавляет он в важным дополнением, такое использование допустимо только в том случае, если человек избегает пагубные религиозные верования, которые подразумевают такие выражения.

    Проэмы – самые оригинальные поэтические произведения в DRN , и можно подозревать, что книга 5 proem’s марки Эвгемеризирующее богословие выходит за рамки традиционного эпикуреизма.Одинаковый подозрение возвращается с еще большей силой, когда мы концентрируемся на стремлении книга 1. В ней Лукреций молится Венере не только как всеобщей жизни силой, но и как прародительница римлян, умоляя ее вмешаться со своим возлюбленным Марсом и спасти неспокойную Римскую республику от гражданских раздор. Хотя этот выбор мотива во многом обязан Лукрецию предшественник и образец Эмпедокла, для которого Любовь или Афродита великая творческая сила в космосе, она опасно граничит с предательством центрального мотива поэмы, что мы не должны бояться богов, потому что они не вмешиваются и никогда не будут вмешиваться в наш мир.Читатели, как они двигаться дальше в поэме, несомненно, должны накапливать подходящие материалы для понимания произведения в соответствии с истинное эпикурейское послание, но нет согласия относительно того, как это предназначено для достижения. Одна возможность заключается в следующем. Воинственный Марс как таковой не является истинным эпикурейским богом, а представляет собой популярное извращение истинная божественная природа, возникающая в результате проецирования людьми собственных злой и соперничающий темперамент на это идеальное существо. Если да, то Молитва Венере об умиротворении Марса есть не более чем выраженная надежда, что Римляне вернутся к истинной миролюбивой природе божественность, которая для эпикурейца вроде Лукреция не что иное, как от самих себя, стремящихся подражать этой парадигме миролюбие.Урок стихотворения будет сам собой, если его успешно преподать его римской аудитории, будет достаточно, чтобы ответить на открытие его автора молитва.

    Лукреций вызывал восхищение и подражание со стороны писателей раннего Римская империя, в то время как в глазах латинских святоотеческих авторов, таких как Лактанций, он стал главным представителем безбожного эпикурейца. философия. Его стихотворение впоследствии сохранилось в двух выдающихся 9 рукописей -го -го века (известных как O и Q), которые после стихотворения повторное открытие папским секретарем Поджо Браччолини в 1417 году (эту увлекательную историю см. в Greenblatt 2011) стало основой Ренессансные издания.Именно через Лукреция вместе с латинским перевод «Жизни Эпикура» Диогена Лаэртского, этого эпикурейца. идеи вошли в основные философские (особенно этические) споры Возраст. Однако, несмотря на его обширное влияние в литературе и философских кругах — он, например, среди писателей наиболее усердно цитируется Монтенем — Лукреций боролся за два столетий, чтобы избавиться от уничижительного ярлыка «атеист». Он оказал ключевое влияние на появление раннего современного атомизма в 17 го века — развитие прежде всего благодаря Конструкция Пьера Гассенди атомистической системы, которая, хотя и основанный на Эпикуре и Лукреции, был так видоизменен, что приемлемым для христианской идеологии.Среди многих поклонников Лукреция в раннюю современную эпоху был Томас Джефферсон, самопровозглашенный эпикурейец, которому принадлежало множество изданий поэмы.

    Ответчик | The New Yorker

    Когда я был студентом, я обычно ходил в конце учебного года в Yale Co-op, чтобы посмотреть, что я могу найти для чтения летом. У меня было очень мало карманных денег, но книжный магазин постоянно продавал ненужные книги за смехотворно маленькие суммы. Они были свалены в мусорные баки, в которых я рылся, пока что-нибудь не попадалось мне на глаза.Во время одной из моих вылазок меня поразила чрезвычайно странная обложка в мягкой обложке, деталь картины сюрреалиста Макса Эрнста. Под полумесяцем, высоко над землей, две пары ног — тела отсутствовали — занимались чем-то вроде небесного соития. Книга, прозаический перевод поэмы Лукреция двухтысячелетней давности «О природе вещей» («De Rerum Natura»), была уценена до десяти центов, и я купил ее не меньше, чем за обложку. классический взгляд на материальную вселенную.

    Лукреций предвосхитил основное научное видение современности. Иллюстрация ЛУИСА ГРАНЬЕНЫ

    Древняя физика не особенно многообещающая тема для чтения на каникулах, но как-то летом я случайно взял книгу. Римский поэт начинает свое произведение (в тщательном переводе Мартина Фергюсона Смита) с пламенного гимна Венере:

    Во-первых, богиня, птицы небесные, пронзенные до сердца твоими мощными стрелами, сигнализируют о твоем входе. Далее дикие звери и скот скачут по богатым пастбищам и плывут по бурным рекам: наверняка все они пленены твоим обаянием и охотно следуют за тобой.Затем вы вселяете соблазнительную любовь в сердце каждого существа, живущего в морях и горах, речных потоках и кишащих птицами зарослях, вселяя в него страстное стремление воспроизводить себе подобных.

    Пораженный интенсивностью, я продолжил, миновав молитву о мире, дань уважения мудрости философа Эпикура, решительное осуждение суеверных страхов, и в длинное изложение философских первых принципов. Я нашел книгу захватывающей.

    Лукреций, родившийся примерно за столетие до Рождества Христова, категорически не был нашим современником.Он думал, что черви самопроизвольно зарождаются из влажной почвы, что землетрясения являются результатом ветра, пойманного в подземных пещерах, что солнце вращается вокруг земли. Но в основе своей «О природе вещей» убедительно изложено то, что казалось поразительно современным пониманием мира. Каждая страница отражала основное научное видение — видение атомов, беспорядочно движущихся в бесконечной вселенной, — проникнутое поэтическим чувством чуда. Чудо не зависело от мечты о загробной жизни; у Лукреция оно возникло из признания того, что мы сделаны из той же материи, что и звезды, и океаны, и все остальное.И это признание было основой того, как, по его мнению, мы должны жить — не в страхе перед богами, а в погоне за удовольствиями, избегая боли.

    Как оказалось, от этой работы к современности была прямая линия, хотя и не прямая: все не так просто. Было бесчисленное множество забывчивостей, исчезновений, возвращений и увольнений. Стихотворение было потеряно, по-видимому, безвозвратно, а затем найдено. Это возвращение спустя много столетий можно назвать чудом. Но автор рассматриваемого стихотворения не верил в чудеса.Он думал, что ничто не может нарушить законы природы. Вместо этого он постулировал то, что он назвал «отклонением» (основное слово Лукреция для этого было clinamen ) — неожиданное, непредсказуемое движение материи.

    Повторное открытие стихотворения вызвало такой поворот. Общеизвестно, что культурный сдвиг эпохи Возрождения трудно определить, но отчасти он характеризовался явно лукрецианской погоней за красотой и удовольствиями. Погоня сформировала одежду и этикет придворных, язык литургии, дизайн и украшение повседневных предметов.Он пронизывал научные и технологические исследования Леонардо да Винчи, яркие диалоги Галилея об астрономии, амбициозные исследовательские проекты Фрэнсиса Бэкона и богословие Ричарда Хукера. Даже произведения, казалось бы, не связанные с какими-либо эстетическими амбициями — анализ политической стратегии Макиавелли, описание Гвианы Уолтером Рэли, энциклопедический отчет о психических заболеваниях Роберта Бертона — были созданы таким образом, чтобы доставлять удовольствие. И это стремление, с его отрицанием христианского аскетизма, позволило людям отвернуться от озабоченности ангелами и демонами и вместо этого сосредоточиться на вещах в этом мире: ставить опыты, не заботясь о посягательстве на ревниво охраняемые Богом тайны, подвергать сомнению авторитеты и вызов принятым учениям, созерцать без ужаса смерть души.

    Восстановление «О природе вещей» — это история о том, как мир повернул в новом направлении. Агентом перемен не была революция, непримиримая армия у ворот или выход на неведомый континент. Когда это произошло почти шестьсот лет назад, ключевое событие было приглушенным и почти невидимым, спрятанным за стенами в отдаленном месте. Невысокий, добродушный, проницательный человек лет тридцати с небольшим однажды протянул руку, взял с полки очень старую рукопись и с волнением увидел то, что он обнаружил.Это все; но этого было достаточно.

    К тому времени идеи Лукреция уже давно вышли из обращения. В Римской империи уровень грамотности никогда не был высоким, а после разграбления Рима в 410 г. н. э. он начал стремительно падать. Целая культура может отказаться от чтения и письма. Когда империя рухнула, а христианство стало господствовать, когда города пришли в упадок, торговля пришла в упадок, а встревоженное население высматривало на горизонте варварские армии, древняя система образования распалась.То, что началось как сокращение, переросло в массовый отказ. Закрылись школы, закрылись библиотеки и академии, профессиональные грамматики и преподаватели риторики остались без работы, писцам больше не давали переписывать рукописи. Были более важные вещи, о которых нужно было беспокоиться, чем судьба книг. Поэма Лукреция, столь несовместимая ни с каким культом богов, подверглась нападкам, осмеянию, сожжению или игнорированию и, как и сам Лукреций, в конце концов была забыта.

    Идея удовольствия и красоты, которую продвигала работа, была забыта вместе с ней.Теология дала объяснение хаосу Средневековья: люди по своей природе испорчены. Наследники греха Адама и Евы, они вполне заслужили каждую жалкую катастрофу, постигшую их. Бог заботился о людях, как отец заботился о своих своенравных детях, и признаком этой заботы был гнев. Только через боль и наказание немногие могли найти узкие врата к спасению. Ненависть к удовольствию, видение провиденциальной ярости Бога и одержимость загробной жизнью: это были похороны всего, что представлял Лукреций.

    Случайно экземпляры «О природе вещей» каким-то образом попали в несколько монастырских библиотек, места, похоронившие, казалось бы, навсегда принципиальную погоню за удовольствиями. Случайно монах, работавший в скриптории где-то в девятом веке, скопировал стихотворение до того, как оно истлело. И по воле случая эта копия избежала огня, наводнения и зубов времени в течение примерно пятисот лет, пока однажды в 1417 году она не попала в руки человека, который гордо называл себя Поггий Флорентинус, Поджо Флорентийский.

    Среди прочего Поджо прославился изяществом своего сценария и тем, что написал самый известный сборник анекдотов своего времени, хронику циничных обманщиков, непристойных монахов, неверных жен и глупых мужей. Он служил сценаристом у ряда римских понтификов, то есть писателем официальных документов в папской бюрократии, и благодаря ловкости и хитрости дослужился до желанной должности апостольского секретаря. У него был доступ, как следует из самого слова «секретарь», к тайнам Папы.Но прежде всего он был охотником за книгами, пожалуй, величайшим в своем роде.

    Итальянцы были одержимы поиском книг с тех пор, как поэт и ученый Петрарка прославился около 1330 года, собрав воедино монументальную «Историю Рима» Ливия и найдя забытые шедевры Цицерона и Проперция. Достижение Петрарки вдохновило других на поиски утерянных классических произведений, которые лежали непрочитанными, часто веками. Найденные тексты были скопированы, отредактированы, прокомментированы и охотно обменялись, воздавая должное тем, кто их нашел, и формируя основу для того, что стало известно как «изучение гуманитарных наук».«Гуманисты», как называли тех, кто был предан этому исследованию, из тщательного изучения текстов, уцелевших от классического Рима, знали, что многие когда-то знаменитые книги или части книг до сих пор отсутствуют.

    Как гуманист Поджо имел немало достижений. Он обнаружил эпическую поэму о борьбе между Римом и Карфагеном; труды древнего литературного критика, процветавшего во времена правления Нерона и имевшего примечания и толкования классических авторов; другой критик, который много цитировал утраченные эпосы, написанные в подражание Гомеру; грамматик, написавший трактат о правописании; большой фрагмент неизвестной до сих пор истории Римской империи, написанный высокопоставленным офицером имперской армии Аммианом Марцеллином.Спасение им полного текста ритора Квинтилиана изменило учебную программу юридических школ и университетов по всей Европе, а его открытие трактата Витрувия об архитектуре изменило способ проектирования зданий. Но именно в январе 1417 года, когда Поджо оказался в монастырской библиотеке, он сделал свое величайшее открытие. Он взял в руки длинное стихотворение, автор которого, возможно, видел упоминание в других древних произведениях: « T. LUCRETI CARI DE RERUM NATURA .

    «О природе вещей» Тита Лукреция Каруса читать нелегко. Всего в нем семьдесят четыреста строк, написанных гекзаметрами — стандартными нерифмованными шестидольными строками, в которых латинские поэты, такие как Вергилий и Овидий, подражая гомеровскому греческому, излагали свои эпические стихи. Поэма, разделенная на шесть безымянных томов, объединяет моменты яркой лирической красоты; философские размышления о религии, удовольствии и смерти; и научные теории физического мира, эволюции человеческих обществ, опасностей и радостей секса и природы болезней.Язык часто запутан и сложен, синтаксис сложен, а общие интеллектуальные амбиции поразительно высоки.

    9780486434469: О природе вещей: Лукреций — AbeBooks

    Дидактическая поэма римского философа в 6 частях «De Rerum Natura» — «О природе вещей» — теоретизирует, что естественные причины являются силами, стоящими за земными явлениями, и отвергает божественное вмешательство.Работа Лукреция, основанная на философском материализме греков, остается основным источником современных знаний об эпикурейской мысли.

    «Синопсис» может принадлежать другому изданию этого названия.

    С задней обложки :

    Английский перевод классического латинского текста с примечаниями, введением, глоссарием ключевых терминов..Выдающийся перевод всего стихотворения, который точно соответствует тексту, с поэтической силой, точностью и человечностью. Включает в себя вступление, примечания, план и глоссарий философских терминов с перекрестными ссылками для использования в стихотворении.

    Об авторе :

    Уолтер Энглерт — профессор классических исследований Омара и Алтеи Хоскинс в Рид-колледже в Орегоне.Он получил степень доктора философии в Стэнфордском университете и опубликовал публикации по аспектам эпикуреизма, стоицизма и римской философии.

    «Об этом заголовке» может принадлежать другому изданию этого заглавия.

    ИИС 8.5 Подробная ошибка — 404.11

    Ошибка HTTP 404.11 — не найдено

    Модуль фильтрации запросов настроен на отклонение запроса, содержащего двойную управляющую последовательность.

    Наиболее вероятные причины:
    • Запрос содержал двойную escape-последовательность, а фильтрация запросов настроена на веб-сервере для отклонения двойных escape-последовательностей.
    Что вы можете попробовать:
    • Проверьте конфигурацию/систему.webServer/security/[email protected] в файле applicationhost.config или web.confg.
    Подробная информация об ошибке:
    02
    модуль Module RequestfilteringModule
    Handler StaticFile
    код ошибки 0x00000000
    Запрошенный URL-адрес    http://www.naxos.com:80/mainsite/blurbs_reviews.asp?item_code=na0017&catnum=na0017&filetype=about%20this%20recording&language=english
    Физический путь    D:\website\website_reviews.urbs\nxs-Beta ASP? Item_Code = Na0017 & Catnum = a na0017 & filetype = около% 20-2.02% 203407
    еще не определено
    вход пользователя еще не определено
    Дополнительная информация:
    Это функция безопасности.Не изменяйте эту функцию, пока полностью не поняты масштабы изменения. Перед изменением этого значения следует выполнить трассировку сети, чтобы убедиться, что запрос не является вредоносным. Если сервер разрешает двойные управляющие последовательности, измените параметр configuration/system.webServer/security/[email protected] Это может быть вызвано искаженным URL-адресом, отправленным на сервер злоумышленником.

    Посмотреть дополнительную информацию »

    Тит Лукреций Кар, О природе вещей (англ.) — Философия

     Предисловие
    Молитва Венере (1-43)
    [Истинная природа богов] (44 49)*
    Обращение к Меммиусу; тема стихотворения (50—61)
    Победа Эпикура над суевериями (62—79)
    Суеверие причина преступлений; жертвоприношение Ифигении (80 101)
    Необходимость борьбы с суевериями (102—135)
    Трудность задачи поэта (136 145)
    Основные принципы атомизма
    Ничто не может быть создано из ничего (146 214)
    Ничто не может быть сведено к нулю (215 264)
    Материя существует в виде невидимых частиц (265 328)
    Существование пустоты (329—417)
    Материя и пустота — единственные конечные реальности (418—448).
    Все остальные вещи суть свойства или акциденции материи и пустоты (449 482).
    Существование атомов: введение в аргумент (483–502)
    Атомы тверды, вечны и просты (503-550)
    Будучи твердыми и простыми, атомы неделимы (551—583)
    Атомы не могут измениться (584 598)
    Хотя атомы физически неделимы, они состоят из частей.
    минимумы протяженности и звездной величины (599 -634)
    Опровержение неатомных теорий материи
    Монизм: теория Гераклита и его последователей о том, что огонь есть предел
    субстанция вселенной (635 -704)
    * См. примечание к этим строкам.2 О ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ
    Ограниченный плюрализм: теории о двух или четырех элементах,
    особая ссылка на четырехэлементную теорию великого Эмпедокла
    (705-829)
    Крайний плюрализм: теория Анаксагора (830 920)
    Заявление о миссии поэта
    Вдохновение, оригинальность и цель стихотворения (921 950)
    Бесконечность Вселенной
    Бесконечность пустоты и материи, а также вселенной, которую они составляют (951-
    1051)
    Опровержение гипотезы о том, что Вселенная имеет центр, к которому обращена материя.
    склоняется(1052-1113)
    Эпилог
    Поощрение Меммия и нас (1114 1117)
    Мать народа Энея, отрада людей и богов,
    Венера, сила жизни, это ты вдохновляешь под скользящими звездами неба.
    Корабленосное море вдохновляет плодородную землю.Вам всякого рода
    живое существо обязано своим зачатием и первым взглядом на солнечный свет.
    Ты, богиня, при Твоем пришествии умолкаешь ветры и рассеиваешь тучи; для
    тебе творящая земля возносит благоухающие цветы; для вас гладкий
    просторы океана улыбаются, а небо, уже спокойное, залито
    яркий свет.
    1. 1—43: Венера в этом начальном отрывке — удивительно сложная фигура. Она
    богиня любви и плодородия, от союза которой с Анхисом Энеем,
    легендарный предок римлян, родилась (см. строку 1), и она любовница
    Марса, бога войны и отца Ромула и Рема (см. 31—40).В рекламе-
    одевая ее, Лукр. может также осознавать, что она богиня-покровительница
    рода (клана) Меммия, и, конечно же, он имеет в виду, что мы должны думать о космической теории
    Эмпедокла, его образцом как поэта-философа: Эмпедокл принял
    существование двух движущих сил, Любви и Раздора, под влиянием которых его четыре
    элементы объединяются и разъединяются, а в предисловии Лукр. Венера символизирует созидательную
    силы в мире, а Марс (которого он называет Маворсом, вероятно, для того,
    чтобы подчеркнуть его связь с mors, смертью) олицетворяет разрушительные силы.Она также олицетворяет наслаждение, достижение которого, по мнению эпикурейцев,
    КНИГА ПЕРВАЯ; 3
    Как только дверь к весне распахнута и Фавоний'2 оплодотворит 10
    ветерок, освобожденный из заточения, активен, во-первых, богиня, птицы
    воздух, пронзенный до сердца твоими мощными стрелами, сигнализирует о твоем входе.
    Далее дикие существа и крупный рогатый скот перепрыгивают через богатые пастбища и несутся вплавь.
    реки: так наверняка все они пленены твоим обаянием и охотно следуют за тобой
    ваше лидерство. Затем вы вводите соблазнительную любовь в сердце каждого существа
    который живет в морях, горах, речных потоках и кишит птицами.
    зарослей и зеленеющих равнин, вселяя в нее страстное стремление воспроизводить
    дуче своего вида.Поскольку вы и только вы стоите у руля корабля природы, и поскольку
    без твоего разрешения ничто не взойдет на сияющие берега света,
    Ничто не расцветает в зрелую прелесть, это ты, кем я хочу быть
    мой помощник в написании этого стихотворения «О природе вещей», которым я являюсь
    пытаюсь сочинять для моего друга Меммиуса. По твоей воле
    богиня, он всегда в высшей степени наделен всеми прекрасными качествами. Так
    с тем большим правом, Венера, придай моим словам очарование, которое
    обеспечить их бессмертие.Тем временем убаюкайте варварский военный бизнес до 30
    спать над каждой землей и морем. Только у вас есть влияние, чтобы получить
    для смертных благословение спокойного мира, так как варварская война есть
    провинция Марса, могучий в оружии, который часто тянется спиной к
    твои колени, побежденные незаживающей раной любви; отбрасывая назад
    свою красивую шею и глядя на тебя с открытым ртом в изумлении
    он услаждает свои жадные глаза любовью; и, когда он возлежит, его дыхание замирает
    на твоих губах.Когда он покоится на твоем святом теле, наклонись, богиня, чтобы обнять
    его на руках; и из уст твоих, почтенная госпожа, пускай поток 40
    является целью человеческой жизни. Следует отметить, что к ней обращаются не только как
    сила физического творения и как источник физической красоты, но и
    как вдохновитель поэтической продуктивности и красоты (см. 21 28), и это знаменательно.
    неужели провозглашение Люком своей оригинальности как поэта с философским уклоном
    тема (1.921 и далее) включает в себя несколько отголосков обращения к Венере: см.
    мое обсуждение в Hermathena 102 (1966) 73 83, на 80-81.В той же статье я
    обратите внимание также на параллелизм между обращением к Венере и
    обращение к Эпикуру в начале книги 3 (130) — параллелизмы, которые оба
    отражать и подкреплять точку зрения Люкра, что подобно тому, как Венера является приносящей жизнь,
    свет и покой в ​​физический мир, поэтому Эпикур несет свет и
    успокоиться в духовном мире. 1–25 подражает Спенсеру в «Королеве фей».
    4.10.44 47; и описание Венеры и Марса повлияло на Байрона в Чайльде.
    Паломничество Гарольда 4.51 и, вероятно, через Полициана Марса Боттичелли и
    Венера.
    2. 11: Западный ветер.
    3. 26: О Меммиусе см. стр. xiii—xiv, xvii.
    4 НА; ПРИРОДА ВЕЩЕЙ
    ласковые, ласковые слова звучат в призыве от имени римлян к
    безмятежный покой. Ибо в это бурное время в истории моей страны я
    не могу справиться со своей задачей со спокойной душой, а серьезность ситуации
    такова, что благородный потомок Меммии не может
    общественная безопасность.4
    [Ибо самой природе богов присуще то, что они должны наслаждаться
    бессмертной жизни в совершенном мире, далеком и отделенном от нашего
    Мир; свободный от всех страданий, свободный от опасностей, полностью самодостаточный, независимый
    вне зависимости от нас, они не подвержены влиянию достойного поведения и не затронуты
    злость.]5
    50 Что касается того, что будет дальше, Меммий, протяни ухо и зоркий ум,
    освободившись от забот, к истинной философии. Мои подарки были приготовлены для
    вы с непоколебимым рвением; будьте уверены, что вы не отвергаете пренебрежительно
    их, не поняв их. Ибо я продолжу объяснять
    тебе работа небес наверху и природа богов, и воля
    раскрыть первоэлементы вещей6, из которых природа творит, в
    складывает и поддерживает все вещи, и в которые она снова разрешает их
    когда они погибнут.Излагая нашу философию, я часто называю эти элементы
    менты «материя» или «порождающие частицы вещей» или «семена вещей»;
    60 и, поскольку они являются конечными составляющими всех вещей, другой термин I
    часто используют «конечные частицы».
    Когда все могли видеть, что человеческая жизнь позорно
    пыль, смятая под тяжестью суеверия,
    небесные области являли свое лицо, склоняясь над смертными с отвратительным
    нахмурился, первый, кто осмелился поднять глаза смертного, чтобы бросить ему вызов, первый, кто
    осмелился противостоять ему смело, был греком.			

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.