Философия г гегеля: Философия Гегеля

Содержание

5. Философия Гегеля. Философия

5. Философия Гегеля

Система гегелевской философии. Завершением классического немецкого идеализма явилась философская система Гегеля. Ее разработке посвящены все его основные произведения: «Феноменология духа» (1807). «Наука логики» (1812—1816), «Энциклопедия философских наук» (1817). Введением к гегелевской философской системе служит его «Феноменология духа», где Гегель рассматривает последовательный ряд развития различных ступеней человеческого сознания – от низшей формы (непосредственного чувственного восприятия) до высшей ступени (абсолютного, или чистого, знания), на которой все внешние предметы оказываются полностью преодоленными и дух мыслит только собственную сущность.

Итогом и выводом «Феноменологии духа» является «Логика» – первая и важнейшая часть системы Гегеля. Это область «чистой мысли», существующей до субъекта и объекта. В логике нет никакого эмпирического содержания, кроме себя самой, кроме своих форм.

Логика предшествует истории и природе, она их творит.

Логика делится на три части: учение о бытии, о сущности и о понятии. Бытие и сущность рассматриваются как ступени, по которым «взбирается» понятие, прежде чем оно предстанет во всей своей всеобщности и полноте. В «Логике» развитие абсолютной идеи происходит в форме абстрактных логических категорий. Отправной пункт ее – чистая абстрактная мысль о существующем вообще, о «бытии». Это бессодержательное вначале понятие «чистого бытия» стремится получить свое содержание через «нечто», которое в свою очередь есть уже «определенное бытие». Так начинается, по Гегелю, процесс становления абсолютной идеи. «Определенное бытие» на следующей ступени выступает как «нечто определенно сущее», или качество. Категория качества развивается в единстве с категорией количества. А качественное количество или количественное качество выступает как мера. В учении о бытии Гегелем обосновывается один из законов диалектики перехода количества в качество и обратно, скачкообразность процессов развития, развития как «прерыва постепенности».

[89]

От бытия, понимаемого как явление, Гегель переходит к более глубоким, внутренним закономерностям – к сущности. Основным содержанием этой части является рассмотрение Гегелем закона о взаимопроникновении противоположностей, их единстве, тождестве и борьбе. Гегель утверждает, что противоречие – это соотношение противоположностей, которые не существуют друг без друга, но которые развиваются по-разному, что ведет к обострению отношений между ними. Противоречие нуждается в разрешении, или «снятии». Гегель усматривал противоречие в соотношении основания и следствия, формы и содержания, явления и сущности, возможности и действительности, случайности и необходимости, причинности и взаимодействия. Развивая учение о противоречии, Гегель сделал вывод о внутренне необходимом, самопроизвольном движении, о «самодвижении» как источнике всякого изменения и развития.[90]

По Гегелю, познание отношения тождества и различия обнаруживает лежащее в их основе противоречие. Наличие противоречий свидетельствует о развитии явления. В учении о сущности Гегель также дает определение действительности как «единства сущности и существования». Сама же сущность – это «основание существования». С первых же параграфов учения о сущности Гегель отвергает представление о ее непознаваемости.

Та необходимость, с которой совершается развитие в области бытия и сущности, осознается в понятии. Такая необходимость превращается в свободу, а «свобода – это осознанная необходимость». Таким образом, «Логика» переходит к понятию. При этом Гегель критикует формальную логику и метафизику как философский метод и разрабатывает диалектику общего, особенного и единичного. Одновременно он рассматривает понятие истины как процесса совпадения мысли с объектом. Это достигается в идее. Только идея является безусловным единством понятия и предмета.

От логики Гегель переходит к философии природы. Созидательницей природы является у него идея. Именно она порождает свое «инобытие» – природу. Ступени развития природы: механизм, химизм, организм. Благодаря глубине и силе своей диалектической мысли Гегель в «Философии природы» высказал ряд ценных догадок о взаимной связи между отдельными ступенями неорганической и органической природы и закономерности всех явлений в мире.[91]

Третья ступень развития абсолютной идеи – дух, который тоже в своем развитии проходит три стадии: субъективный дух, объективный дух, абсолютный дух. Субъективный дух – это «душа», или «дух в себе», сознание, или «дух для себя», и «дух как таковой». Объективный дух образует сферу права. Он является свободным волеизъявлением, а система права есть царство реализованной свободы. В конечном счете, объективный дух находит свое выражение в нравственности и воплощается в семье, гражданском обществе и государстве[92]. Абсолютный дух – это вечно действительная истина. Он проходит три ступени развития: искусство, религию и философию. Искусство, по Гегелю, – это непосредственная форма знания абсолютной идеи. Религия своим источником откровения имеет Бога. Философия есть высшая ступень развития абсолютного духа, полное раскрытие истины, содержащейся в искусстве и религии.

В философии идея познает саму себя, она возвышается до своего «чистого принципа», соединяет конец абсолютной идеи с ее началом. Если, по Гегелю, философия – это мир, схваченный мыслью, а сам мир есть абсолютная идея, то происходит «желаемая завершенность» развития абсолютной идеи.[93]

Таким образом, абсолютная идея проживает многообразную и сложную жизнь в гегелевской философской системе. Его система – это объективный идеализм: абсолютная идея существует до природы и человека как «чистая мысль», порождает природу и общество. Система построена на основе «триады» – тезиса – антитезиса и синтеза. Эта «триада» делает гегелевскую философскую систему строгой, четкой, с одной стороны, а с другой – позволяет Гегелю показать поступательный характер развития мира, использовать энциклопедичность знаний.

Его философская система вбирает в себя логику и философию природы, антропологию и психологию, философию права и этику, философию государства и гражданского общества, философию религии и эстетику, историю философии и философию истории и др.

Она вбирает в себя диалектику как систему принципов законов и категорий. Однако его философская система сдерживает диалектику, ибо имеет как бы законченный характер: в его философии абсолютная идея полностью познает себя, завершив тем самым процесс познания, а в прусской монархии обретается «венец всего здания» как наиболее совершенном воплощении разума в жизни человечества.

Гегелевская диалектика. Величайшая роль принадлежит Гегелю в разработке проблем диалектики. Он дал наиболее полное учение о диалектическом развитии как качественном изменении, движении от низших форм к высшим, переход старого в новое, превращение каждого явления в свою противоположность. Он подчеркнул взаимосвязь между всеми процессами в мире.

Правда, Гегель разработал идеалистическую форму диалектики: он рассматривает диалектику категорий, их связи и переливы друг в друга, развитие «чистой мысли» – абсолютной идеи. Он понимает развитие как самодвижение, как саморазвитие, происходящее на основе взаимопроникновения противоположностей: поскольку явление противоречиво, оно обладает движением и развитием.

У него каждое понятие находится во внутренней необходимой связи со всеми остальными: понятия и категории взаимно переходят друг в друга. Так, возможность в процессе развития превращается в действительность, количество – в качество, причина – в следствие и обратно. Он подчеркивает единство противоположных категорий – формы и содержания, сущности и явления, случайности и необходимости, причины и следствия и т. п.

Он показал внутреннюю противоречивость, взаимопроникновения и переходы таких «парных категорий». Для него категории и по форме и по содержанию не нуждаются в чувственно воспринимаемом материале: они как чистые мысли и ступени развития абсолютной идеи сами по себе содержательны и поэтому составляют сущность вещей. Раскрывая диалектику категорий как чистых мыслей, будучи убежденным в тождестве бытия и мышления, Гегель считал, что излагаемая им диалектика категорий проявляется во всех явлениях мира: она всеобща, существует не только для философского сознания, ибо «то, о чем в ней идет речь, мы уже находим также и в каждом обыденном сознании и во всеобщем опыте.

Все, что нас окружает, может быть рассматриваемо как образец диалектики».[94]

Гегель создал фактически непревзойденную до сих пор систему категорий диалектики. Определения категорий поражают своей точностью, лаконичностью и глубиной. Он дает такие определения, которыми мы можем воспользоваться и сегодня: «результат есть снятое противоречие», «качество есть определенно сущее», «мера – это качественное количество или количественное качество», «действительность – единство сущности и существования», «случайность – то, что не имеет причину в самом себе, а имеет в чем-то другом» и др.[95]

Категории у Гегеля плавно и органично переходят друг в друга. Он видит связь таких категорий, как сущность, содержание, общее, необходимое, закон, или таких, как явление, форма, единичное, случайное.

Гегелю принадлежит открытие основных законов диалектики: закона количественно-качественных изменений, закона взаимопроникновения противоположностей и закона отрицания отрицания. Через диалектику категорий он рассматривает механизм действия основных законов диалектики. Вещь есть то, что она есть благодаря своему качеству. Теряя качество, вещь перестает быть сама собой, данной определенностью. Количество – это внешняя для бытия определенность, характеризует бытие со стороны числа. Дом, говорил Гегель, остается тем, что он есть, независимо от того, будет ли он больше или меньше, так же как и красное остается красным, будет ли оно светлее или темнее[96]. Подчеркивая всеобщий характер закона количественно-качественных и качественно-количественных изменений, Гегель показал его своеобразные проявления в каждом отдельном случае.

Другой закон – взаимопроникновение противоположностей – позволил Гегелю обосновать идею саморазвития, ибо в единстве и борьбе противоположностей он видит основной источник развития. Гегель гениально угадал в противоречиях мышления, в диалектике понятий противоречия вещей и их диалектику.

Наконец, закон отрицания отрицания. В нем Гегель видел не только поступательное развитие абсолютной идеи, но и каждой отдельной вещи. По Гегелю, мысль в форме тезиса вначале полагается, а затем как антитезис противополагается самой себе и, наконец, сменяется синтезирующей высшей мыслью. Гегель рассматривает природу диалектического отрицания, суть которого состоит не в сплошном, тотальном отрицании, а в удержании положительного из отрицаемого.

Гегель ввел диалектику в процесс познания. Для него истина – это процесс, а не раз и навсегда данный, абсолютно правильный ответ. Теория познания у Гегеля совпадает с историей познания: каждая из исторических ступеней познания, развития науки дает «картину абсолютного», но еще ограниченную, неполную. Каждая следующая ступень богаче и конкретней предыдущей. Она сохраняет в себе все богатство предшествующего содержания и отрицает предыдущую ступень, но так, что не теряет ничего ценного из нее, «обогащает и сгущает в себе все приобретенное». Таким образом, Гегель разрабатывает диалектику абсолютной и относительной истины.

Интересен и такой момент диалектики: совпадение диалектики, логики и теории познания. По Гегелю, логика категорий – это и диалектика их, которая в свою очередь дает возможность обнаружения сущности, закона, необходимости и т.  п. Перед нами настоящее пиршество диалектики! Обращение к изучению диалектики Гегеля обогащает, способствует развитию теоретического творческого мышления, содействует генерации самостоятельных идей.

Противоречие между методом и системой. Триумфальное шествие гегелевской философии, начавшееся при жизни философа, не прекратилось и после его смерти. Последователи Гегеля образовали два направления: левогегельянство и правогегельянство. Первые обратили внимание на гегелевский диалектический метод и использовали его для критики христианства; вторых больше привлекала философская система объективного идеализма. Ф. Энгельс в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» показал, что левогегельянцы и правогегельянцы не уяснили до конца значения философии Гегеля, они не увидели противоречия между его философской системой и диалектическим методом. Левогегельянцы, хотя и приняли диалектику Гегеля, все же остались в плену его идеализма.

Система Гегеля представляла своего рода законченную философскую систему. Уже этими своими чертами она детерминировала ограниченность диалектики. Провозглашенная Гегелем идея всеобщего и непрекращающегося развития в его системе полностью не реализовывалась, ибо, как отмечалось выше, развитие абсолютной идеи завершалось Прусским государством и гегелевской философией.

Философская система Гегеля содержит мысль о начале и конце развития абсолютной идеи, что противоречит диалектической идее развития как вечного и бесконечного. К тому же, когда Гегель вел речь о материи, он подходил к ее развитию не диалектически: не видел ее развития во времени, ибо полагал, что все, что происходит в природе, есть результат материализации идеи или ее отчуждения.

Гегелевский диалектический метод оказался обращенным в прошлое, так как был подчинен требованиям философской системы, которая отражала путь, уже пройденный человечеством: настоящее у Гегеля оказалось конечной ступенью развития абсолютной идеи.

Эти противоречия были сняты К. Марксом и Ф. Энгельсом, когда они осуществили преодоление гегелевского объективного идеализма и разработали новую форму диалектики – материалистическую диалектику. Однако в дальнейшем произошла такая догматизация марксизма, которая, как и в гегелевской философской системе, вела к утверждению мысли о «вершине» философского знания. Но теперь уже в форме философии марксизма, которой единственно был приписан статус науки, что якобы отличает философию марксизма от всей предшествующей философской мысли.

Социально-философские концепции. Социально-философские концепции Гегеля заслуживают самого пристального внимания. Многие из них сегодня звучат очень актуально, помогают через категориальный аппарат социальной философии уяснить проблемы гражданского общества, правового государства, частной собственности, сознания и самосознания личности и общества, форм общественного сознания и др.

В «Философии истории» Гегель высказал ряд ценных догадок, связанных с пониманием исторической закономерности, роли великих людей в истории, поставил вопрос о смысле истории. В своем анализе общественного строя Гегель пошел дальше своих предшественников. Он подчеркивал большую роль орудий производства, экономических и социальных отношений, географической среды в развитии человечества.

Историю человечества Гегель понимал не как цепь случайных событий. Она для него носила закономерный характер, в котором обнаруживается мировой разум. Правда, тут же Гегель пояснил, что люди, преследуя свои цели, в то же самое время осуществляют историческую необходимость, сами того не сознавая. Великие люди играют роль в истории постольку, поскольку они являются воплощением духа своего времени. Смысл же всей мировой истории есть, по Гегелю, прогресс в сознании свободы – прогресс, который мы должны познать в его необходимости.

Гегель различает гражданское общество и политическое государство.

Гражданское общество, в его понимании, это сфера реализации частных целей и интересов отдельной личности. Гегель выделяет три основных момента гражданского общества: 1) система потребностей; 2) отправление правосудия; 3) полиция и кооперация[97]. Для гражданского общества необходимы не только функционирование частной собственности, но и ее защита со стороны закона, суда и полиции. Одновременно основывается важность для гражданского общества гласности: публичного оглашения законов, публичного судопроизводства и суда присяжных.

Гражданское общество и государство, по гегелевской концепции, соотносятся как рассудок и разум. Гражданское общество – это «внешнее государство», «государство нужды и рассудка», а подлинное государство – разумно, оно есть основание гражданского общества[98]. Формирование гражданского общества Гегель связывает с развитием буржуазного строя, при этом философ говорит о закономерном диалектическом характере взаимосвязи социально-экономической и политической сфер гражданского общества. И хотя государство – это «шествие Бога в мире», он признает возможность плохого государства, которое лишь существует, но становится неразумным.[99]

Гегель дает различные трактовки государства: государство как идея свободы; государство как единый организм; государство как конституционная монархия; государство как «политическое государство». У Гегеля свобода, право, справедливость действительны лишь в государстве, которое соответствует «идее государства».

Гегель соглашается с идеями Локка и Монтескье о разделении властей в государстве, где гарантируется публичная свобода. Вместе с тем он расходится с ними в понимании характера и назначения такого разделения властей. Гегель считает точку зрения самостоятельности властей и их взаимного ограничения ложной, поскольку при таком подходе предполагается враждебность каждой из властей к другим, их взаимные опасения и противодействия. Он считает, что соотношение этих властей должно выражать взаимосвязь целого и его членов. В господстве целого, в зависимости и подчиненности различных властей государственному единству и состоит, по Гегелю, внутренний суверенитет государства[100]. Гегель критикует демократическую идею народного суверенитета и обосновывает суверенитет наследственного конституционного монарха.

К социально-философским и философско-историческим проблемам гегелевской философии следует сегодня отнестись со всей научной скрупулезностью, ибо они исследовались в советской философии пристрастно, не в определенной системе, а по частям.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Георг Гегель философия – кратко о системе, диалектике, логике

Философия Гегеля – это продолжение мыслей, которые были высказаны Кантом и Лейбницем. Но уже именно Георг Гегель появился на завершении этого пути. Напомним, Кант высказывался по поводу действий объекта на субъект совсем по-иному, чем было принято. По его мнению, это действия является следствием познавательной способности человека. Философия Гегеля – это продолжение пути Канта. Подробнее можно узнать здесь: https://histnote.ru/georg-gegel-filosofiya/.

Немного о системе философии Гегеля

Ученые много задумывались над тем, как именно разум развивает знания из самого себя. Фихте считал, что все происходит с помощью собственного Я, а вот Шеллинг уверял, что этот процесс проходит три стадии: тезис, антитезис и синтез.

Что касается Гегеля, то он также больше склонялся к ступеням, но не признавал произвольную деятельность. По его мнению, важным является непрерывный путь от одной ступени к другой. Саморазвитие начинается с идеи, которая с помощью разума влияет на мышление. А разум, в итоге, остается единственной субстанцией, которая носит логический и идеальный характер. Превратить разум в субъект – это есть задача мирового значения.

Свои мысли Гегель изложил, используя три части:

  • логику;
  • философию природы;
  • философию духа.

Логическая идея не имеет начала, она есть всегда. Когда она опускается в бессознательное, то есть в область природы, то человек чувствует пробуждение самосознания. В итоге он начинает проявлять себя в различных отраслях искусства или в других областях, результат его деяний и мышления намного отличается от начального.

Немного о диалектике

Стоит понимать, что Гегель считал идею началом всего развивающегося. То есть это процесс, который изображается с помощью действительного. Кто-то называл Бога абсолютом, то есть тот факт, что Бог существует, не был спорным. Гегель же считал, что правильно говорить «Бог созидает».

На само деле философия Гегеля также полна противоречий, и чтобы понять его, необходимо изучить мысли других философов, понять в чем вообще заключается причина споров. Именно противоречивость и способы её решения становятся основой философского учения.

Гегель и философия истории

В творчестве Г. В. Ф. Гегеля большое место занимает философия истории. В статье приводится гегелевская характеристика прежних историографических течений, а затем анализируется его собственная философия истории. Гегель глубоко убежден в том, что философия истории должна заниматься исследованием всемирно-исторического процесса, который совершается в духовной сфере. Так как в мире господствует разум, то развитие этого процесса носит разумный характер. Разуму Гегель приписывает такие признаки, как субстанция, бесконечная мощь, бесконечное содержание, истина, действительность, необходимость, закономерность. Конечной целью всемирной истории является свобода. Задача философии истории заключается в том, чтобы познать, как осуществляется прогресс в его необходимости. Философия истории показывает, как народы и государства стремились к свободе, как ради нее в течение долгого исторического времени приносились всевозможные жертвы.

Ключевые слова: философия истории, духовная сфера, разум, субстанция, необходимость, закономерность, свобода, диалектика, преемственность в истории, великие люди в истории, государство.

One of the main roles in the works of Hegel has the philosophy of history. The article presents the Hegelian characterization of the previous historiographic trends, and then analyzes his own philosophy of history. Hegel is deeply convinced that the philosophy of history must deal with the study of the world-historical process that takes place in the spiritual sphere. Since the world is dominated by reason, the development of this process is reasonable. There are some attributes that Hegel refers to the reason (mind) such as substance, infinite power, infinite content, truth, reality, necessity, regularity.
The ultimate objective of world history is freedom. The task of the philosophy of history is to know how progress is being made in its necessity. The philosophy of history shows how nations and states aspire to freedom, how for a long historical time all kinds of sacrifices were made for this freedom.

Keywords: philosophy of history, spiritual sphere, reason, substance, necessity, regularity, freedom, dialectics, continuity in history, great people in history, state.

Большое место в творчестве великого немецкого философа Г. В. Ф. Гегеля занимает философско-историческая проблематика. Гегель читал лекции студентам Берлинского университета, кото-рые были опубликованы после его смерти в 1831 г. профессором Э. Гансом (1837 г.), а затем сыном философа К. Гегелем (1840 г. ). Философско-исторические проблемы ученый затрагивал и во многих других своих произведениях («Философия права», «Философия духа», «Наука логики», «Феноменология духа» и др.).

Известно, что термин «философия истории» был введен французским просветителем ХVIII в. Вольтером. Он считал, что историк должен не просто описывать политические и военные события и тем самым свести весь многообразный исторический процесс к политике, к деятельности королей и военачальников, а философски истолковывать и осмысливать исторический процесс, рефлектировать над его бытием. Эту идею Вольтер реализовал в написанных им исторических трудах, в частности в своей двухтомной работе «Век Людовика ХIV». В этом огромном сочинении французский философ дает широкую панораму эпохи «короля-солнца». Он изо-бражает не только политическую деятельность Людовика ХIV, но
и нравы, искусство, литературу, финансы, религиозные учреждения, анализирует состояние художественной литературы и т. д. Вольтер считает, что благодаря успехам наук, искусств и литературы «французский язык стал тем языком, на котором можно легко, ясно и изящно обсуждать все сюжеты разговоров знатных людей. Тем самым он во всей Европе вносит свой огромный вклад в приятные стороны жизни» [Voltaire… 1966: 60].

Хотя термин появился в XVIII в., философско-исторические проблемы волновали многих мыслителей начиная с Античности. Гесиод, Лукреций, Августин Блаженный и другие пытались осмыслить исторический процесс, найти движущие силы его развития
и изменения.

В Новое время философия истории оказалась в центре внимания многих историков и философов. И. Г. Гердер написал обширный труд «Идеи к философии истории человечества», в котором дается широкая панорама всей мировой истории. Как он пишет, его интересовала наука, которая описывала бы всю историю человечества с момента его зарождения. В качестве такой науки для Гердера выступает философия истории. И он создал философско-истори-ческое произведение, сыгравшее важнейшую роль в становлении философии истории как особой дисциплины.

Великий немецкий философ, выдающийся представитель классической немецкой философии Г. В. Ф. Гегель внес огромный вклад в философию истории, в исследование диалектики развития исторического процесса, в изучение деятельности великих исторических личностей.

Всю историографию Гегель разделил на три вида: 1) первоначальная история; 2) рефлективная история; 3) философская ис-тория.

1) Представители первоначальной истории, к которым немецкий философ причисляет Геродота и Фукидида, излагали исторические события, свидетелями которых были сами. Содержание трудов таких историков пространственно ограничено, так как излагалось то, что их окружало и что они сами видели. Здесь историк «не прибегает к рефлексии потому, что сам духовно сжился с излагаемым им предметом и еще не вышел за его пределы…» [Гегель 1993: 58]. Он, как, например, Фукидид, приводит речи государственных деятелей, которые, скорее всего, не были произнесены ими, но в них «выражается не чуждое им сознание, а их собственная культура» [Там же: 59]. Они «высказывают максимы своего народа»
[Там же].

Фукидид не просто описывает историю, в данном случае историю Пелопоннесской войны, но и рефлектирует над этой историей, пытается выяснить причины и мотивы войны между собой двух греческих полисов. Поэтому Фукидид был не только историком, но и философом истории. Кстати, этого не отрицал Гегель. А крупный французский философ ХХ в., основоположник критической философии истории Р. Арон в своей книге «Измерения исторического сознания» целую главу посвятил Фукидиду. Фукидид, как пишет Арон, непосредственно не занимался такими сугубо философскими историческими проблемами, как детерминизм, разум в истории
и т. д., но во всем его повествовании речь идет именно об общих для философии истории и исторической науки проблемах. «Фукидид, – отмечает он, – не занимается необходимостью и случайностью как таковыми, он не разрабатывает вероятностные суждения, которым Макс Вебер придает строгую форму. Но само его повествование пронизано этой полярностью: то отрицание, то утверждение. Каждое размышление, насыщенное этими рассуждениями, нам напоминает о том, что говорят люди и что решает собрание, состоящее из людей. Состязание в речах, которые воспроизводит историк, символизирует, так сказать, нерешительность судьбы и роль разума» [Aron 1961: 150].

2) В рефлективной истории изложение материала уже не связывается с участием историка в описываемых событиях. Эту историю Гегель разбил на определенные подвиды:

а) Всеобщая история, когда дается обзор всей истории какого-нибудь народа, государства или мира. Здесь главной задачей исследователя является изложение материала с точки зрения собственного духа. Он должен иметь определенные принципы, служащие ему в качестве методологии анализа материала. Историк прибегает к абстрактным формам рассмотрения исторических процессов и феноменов. Г. В. Ф. Гегель одобряет такую форму изложения всеобщей истории.

б) Прагматическая история, когда описание прошлого ведется с позиции настоящего. События, отмечает Гегель, различны, но в них есть нечто общее и внутреннее. Благодаря прагматическим рефлексиям рассказы о прошлом наполняются современной жизнью. Гегель не против того, чтобы извлекать из прошлого положительные уроки. «Но опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было бы извлечь из нее. В каждую эпоху оказываются такие обстоятельства, каждая эпоха является настолько индивидуальным состоянием, что в эту эпоху необходимо и возможно принимать лишь такие решения, которые вытекают из самого этого состояния» [Гегель 1993: 61].

в) Критическая история. В данном случае, по выражению Гегеля, излагается не сама история, а история истории, дается оценка исторических трудов, а также устанавливается их истинность и достоверность.

г) Переходная стадия к философии истории, когда исследователь при изложении материала руководствуется некоторыми общими философскими принципами.

3) Философская история, или философия истории, «означает
не что иное, как мыслящее рассмотрение ее» [Гегель 1993: 63].
Г. В. Ф. Гегель сразу же заявляет, что «всемирная история совершается в духовной сфере» [Там же: 70]. И, исходя из своего основополагающего тезиса о господстве разума в мире, подчеркивает, что всемирно-исторический процесс совершается разумно. «Разум есть субстанция, а именно – то, благодаря чему и в чем вся действительность имеет свое бытие…» [Там же: 64]. Разуму Гегель приписывает такие признаки, как бесконечная мощь, бесконечное содержание, истина, действительность, необходимость, закономерность.

Гегель выдвинул тезис: «Что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно» [Его же 1990: 53].

Этот тезис, как он пишет, был неправильно понят, и поэтому философ решил его разъяснить в «Энциклопедии философских наук». «Эти простые положения, – отмечает Гегель, – многим показались странными и подверглись нападкам даже со стороны тех, кто считает бесспорной свою осведомленность в философии и, уж само собой разумеется, также в религии. Ссылаться в этом отношении на религию излишне, так как в ее учении о божественном миропорядке вполне определенно содержатся эти положения. Что же касается их философского смысла, то мы имели право предполагать, что критики настолько образованны, чтобы знать не только то, что бог действителен, что он есть наидействительнейшее, что он один только истинно действителен, но в отношении формальной стороны этих положений также и то, что наличное бытие (Dasein) представляет частью явление и лишь частью действительность.
В повседневной жизни называют действительностью всякую причуду, заблуждение, зло и тому подобное, равно как и всякое существование, как бы оно ни было превратно и преходяще. Но человек, обладающий хотя бы обыденным чувством языка, не согласится
с тем, что случайное существование заслуживает громкого названия действительного; случайное есть существование, обладающее не большей ценностью, чем возможное, которое одинаково могло бы и быть и не быть» [Гегель 1974: 89–90]. Действительность, продолжает немецкий философ, отличается не только от случайного, но и от наличного бытия, вообще от существования.

Глубоко диалектическую интерпретацию этого гениального тезиса дает Ф. Энгельс в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». Прежде всего он подчеркивает, что Гегель в данном случае понятие разума соотносит с понятием необходимости: разумно то, что необходимо, и наоборот, необходимо то, что разумно. «…Необходимое оказывается, в конечном счете, также и разумным, и в применении к тогдашнему прусскому государству гегелевское положение означает, стало быть, только следующее: это государство настолько разумно, настолько соответствует разуму, насколько оно необходимо» [Маркс, Энгельс 1961: 274]. Однако, продолжает Энгельс, действительность не есть нечто вечное. Она со временем может превратиться в недействительность. «Место отмирающей действительности занимает новая, жизненная действительность, занимает мирно, если старое достаточно рассудительно, чтобы умереть без сопротивления, – насильственно, если оно противится этой необходимости» [Там же: 275].

По мнению Г. В. Ф. Гегеля, философия истории должна рассматривать историю в том виде, в каком она существовала, должна изучать факты и события и не допускать априорных вымыслов.
И чтобы получить истинные знания, разум должен постоянно размышлять, а не бездействовать.

Таким образом, главным принципом всемирной истории Гегель объявляет разум.

Другим принципом является поиск конечной цели, и в качестве таковой выступает свобода. Поэтому можно сказать, что всемирная история «является обнаружением духа в том виде, как он вырабатывает себе знание о том, что он есть в себе, и подобно тому, как зародыш содержит в себе всю природу дерева, вкус, форму плодов, так и первые проявления духа виртуально содержат в себе всю историю» [Гегель 1993: 71]. Окончательный вывод Гегеля: «Всемирная история есть прогресс в сознании свободы, – прогресс, который мы должны познать в его необходимости» [Там же: 72].

Философия истории, продолжает немецкий философ, показывает, как народы и государства стремились к свободе, как ради нее в течение долгого исторического времени приносились всевозможные жертвы. Вместе с тем она рассматривает средства достижения свободы. С этой целью она скрупулезно изучает действительную историю людей, действия которых вытекают из их потребностей, страстей и интересов, играющих доминирующую роль. Кроме того, задачей философии истории является и выяснение, как сам Гегель выражается, того материала, в котором осуществляется разумная цель. Таким материалом оказывается субъект со своими потребностями. Но он живет в том или ином государстве, и поэтому государство тоже должно находиться в центре внимания философии истории, хотя подробное изложение государства должно даваться в философии права.

Гегель-диалектик настаивает на том, чтобы философский анализ всемирной истории руководствовался принципом развития. Исторический процесс, подчеркивает он, диалектичен, и философия истории тоже должна рассматривать его диалектически, показывать в движении и развитии. Вот как об этом пишет сам Гегель: «Если мы теперь бросим взгляд на всемирную историю
вообще, то мы увидим огромную картину изменений и деяний, бес- конечно разнообразных формирований народов, государств, индивидуумов, которые непрерывно появляются одни за другими» [Гегель 1993: 119].

Все, что происходило в истории человечества, Гегель обозначает понятием «изменение вообще». Когда люди видят античные развалины, то ими овладевает грусть. Но философ пишет, что не следует особенно грустить, потому что «ближайшим определением, относящимся к изменению, является то, что изменение, которое есть гибель, есть в то же время возникновение новой жизни, что из жизни происходит смерть, а из смерти жизнь» [Там же: 120].

Диалектический подход к развитию исторического процесса позволяет выделить в этом процессе определенные стадии, ступени и типы. Г. В. Ф. Гегель считает, что «всемирная история есть вообще проявление духа во времени, подобно тому, как идея, как природа, проявляется в пространстве» [Там же: 119]. Но это он связывает с географической средой, хотя «связь духа народа с природой есть нечто внешнее, но, поскольку мы должны рассматривать ее как ту почву, на которой совершается развитие духа, она по существу и необходимо оказывается основой» [Гегель 1993: 126]. Гегель предупреждает, что не следует ни преувеличивать, ни преуменьшать значение природы, что естественной местностью можно интересоваться лишь в том смысле, что она находится в тесной связи с характером и типом народа. Философ останавливается на географической картине мира, на его делении на Старый и Новый Свет, затем характеризует каждый континент с точки зрения климатических условий и делает вывод: «Всемирная история направляется с Востока на Запад, так как Европа есть безусловно конец всемирной истории, а Азия ее начало» [Там же: 147].

Г. В. Ф. Гегель делит историю человечества на четыре мира: на Восточный мир, куда входят Китай, Индия, Персия, Сирия, Египет и т. д., на Греческий, Римский и Германский.

Восточный мир, пишет Гегель, есть детский возраст истории. Довольно интересно сравнивает немецкий философ Восток с Западом. На Востоке «восходит внешнее физическое солнце, а на За-паде оно заходит: но зато на Западе восходит внутреннее солнце самосознания, которое распространяет более возвышенное сияние» [Там же]. Иначе говоря, на Востоке восходит природное солнце,
а на Западе – духовное.

На Востоке, продолжает Гегель, царствует деспотизм и свободным чувствует себя только деспот. Люди вращаются вокруг одного центра, то есть властителя, который стоит во главе государства как патриарх. Он требует от всех граждан соблюдать существующие предписания. Патриарх является субстанцией, которой все принадлежит.

В Восточном мире, по мысли Гегеля, наблюдается противоречивая историческая картина, имеющая пространственный и временной характер. С одной стороны, можно видеть государство, занимающее огромное пространство, подчиняющее себе людей предписаниями, наказанием, увещеванием и т. д. и поддерживающее устойчивый порядок. Но, с другой стороны, этой пространственной прочности и противостоит форма времени, то есть, не изменяясь пространственно, государства подвергаются бесконечным изменениям по отношению друг к другу. Они воюют между собой, что приводит их к скорой гибели. Но Гегель считает, что эта история не есть действительная история, так как в ней ничего нового нет, а есть повторение одних и тех же процессов.

Греческий мир – это период юности, когда формируются индивидуальности. Гегель с восторгом пишет: «У греков мы сразу чувствуем себя дома, потому что мы находимся в сфере духа…» [Гегель 1993: 253]. В Греческом мире «происходит сочетание нравственной и субъективной воли или существует царство прекрасной свободы, так как идея сочетается с пластичной формой: она еще не существует абстрактно для себя, с одной стороны, но непосредственно сочетается с действительным, подобно тому как в прекрасном художественном произведении чувственное носит отпечаток духовного и является его выражением» [Там же: 150].

Немецкий философ не жалеет красок для изображения Греческого мира. Здесь, по его словам, царствуют действительная свобода индивида, истинная гармония, мир и согласие. Индивидуальная воля субъекта придерживается обычаев, привычек, общепринятых норм и законов.

На Востоке существуют две крайности: с одной стороны, субстанциональное начало (властитель), а с другой – индивидуальность. В Греческом мире они соединены, хотя полны противоречий.

Римский мир – это период возмужалости истории. Он «характеризуется не подчинением произволу господина и не собственным прекрасным произволом, но служит общей цели, причем индивидуум исчезает и достигает своей личной цели лишь в общей цели. Государство начинает абстрактно обособляться и обращаться в цель, в достижении которой и индивидуумы принимают участие, но не всеобщее и не конкретное» [Там же]. Индивидуум приносится в жертву во имя достижения общей цели. Этим римское государство отличается от афинского, в котором царствовали индивиды. В Риме они порабощены, но тем не менее становятся юридическими личностями как частные лица, и в этом смысле они чувствуют себя не просто индивидами, а личностями. В Риме господствует абстрактная свобода, ставящая государство и политику выше любой индивидуальности, но вместе с тем создается свободная личность, отличающаяся от индивидуальности.

В Греции, пишет Гегель, в политической жизни преобладала демократия, на Востоке – деспотизм, в Римском мире – аристократия. В Греции внутри демократических структур идут борьба, раздоры, споры и т. д. В Риме же борьба шла из-за принципов: аристократия боролась с царями, плебеи – с аристократией, пока демократия не достигла господствующего положения.

Германский мир – это период зрелости. «Германский дух есть дух нового мира, цель которого заключается в осуществлении абсолютной истины как бесконечного самоопределения свободы, той свободы, содержанием которой является сама ее абсолютная форма» [Гегель 1993: 361]. Германский народ, по убеждению его представителя, призван хранить христианские принципы духовной свободы и примирения. Дух в Германском мире достигает полного расцвета и зрелости. Венцом и вершиной развития всемирной истории для Гегеля является прусская монархия. И в этом ничего удивительного нет, ибо, во-первых, Гегель был немцем, во-вторых, он был патриотом своей Родины и, в-третьих, он был сторонником монархии.

Важное место в философии истории Г. В. Ф. Гегеля занимают проблемы государства. По его утверждению, «государство как действительность субстанциальной воли, которой оно обладает в возведенном в свою всеобщность особенном самосознании, есть в себе и для себя разумное. Это субстанциальное единство есть абсолютная, неподвижная самоцель, в которой свобода достигает своего высшего права, и эта самоцель обладает высшим правом по отношению к единичным людям, чья высшая обязанность состоит в том, чтобы быть членами государства» [Его же 1990: 279]. Если, пишет Гегель, смешивать гражданское общество и государство и думать, что последнее должно обеспечивать защиту собственности и личной свободы каждого, то может оказаться, что люди объединились во имя своих интересов и, следовательно, в зависимости от собственного желания можно быть или не быть членом государства. Гегель предупреждает против такого смешения. Государство, считает он, есть субстанция, и индивид обладает истиной и нравственностью лишь потому, что он является членом государства.

Таким образом, с точки зрения Гегеля, необходимо представить государство как объективный дух, как мыслимое понятие, не имеющее непосредственного отношения к действительному государству. «Что же касается того, каково же или каково было историческое происхождение государства вообще, вернее, каждого отдельного государства, его прав и определений, возникло ли оно из патриархальных отношений, из страха или доверия, из корпорации
и т. д., как постигалось сознанием и утверждалось в нем то, на чем основаны такие права, как божественное или позитивное право, договор, обычай и т. д., то этот вопрос к самой идее государства не имеет никакого отношения и в качестве явления представляет собой для научного познания, о котором здесь только и идет речь, чисто историческую проблему…» [Гегель 1990: 280]. Теория происхождения государства, продолжает Гегель, исходящая из того, что государство возникло в результате взаимного договора людей между собой, уничтожает божественный дух, величие и авторитет государства. Он, конечно, этим недоволен и еще раз подчеркивает, что государство есть нравственное целое и осуществление свободы. «…Государство – это шествие Бога в мире, его основанием служит власть разума, осуществляющего себя как волю. Мысля идею государства, надо иметь в виду не особенные государства, не особенные институты, а идею для себя, этого действительного Бога» [Там же: 284]. Значит, сущность государства проявляется не в действительности, не в конкретных государствах, а в идее, в разуме, в воле. Гегель-идеалист исходит из первичности идеи государства, и поэтому вполне естественно, что для него реальные государства не имеют особого значения, хотя он, когда абстрагируется от своей философской позиции и спускается с неба на землю, дает довольно интересный анализ государства, его институтов и учреждений.

Государство для Гегеля не только «шествие Бога в мире», но и определенный политический организм, под которым он подразумевает политический строй. В этой связи немецкий философ касается проблемы разделения властей, но категорически возражает против их абсолютной самостоятельности, ибо, по его убеждению, чрезмерная самостоятельность исполнительной и законодательной властей приводит к разрушению государства. Поэтому все, что не есть выражение разумности, нежелательно для государства. Гегель хочет сказать, что источники закономерного (разумного, на языке Гегеля) изменения находятся внутри государства, и если на определенном этапе его развития возникает необходимость разделения властей, то это следует приветствовать. Законодательная власть, по его мнению, есть выражение всеобщности, а исполнительная – особенности. К этим двум ветвям власти Гегель добавляет «власть государя, в которой различные власти объединены в индивидуальное единство и которая, следовательно, есть вершина и начало целого – конституционной монархии» [Гегель 1990: 311]. Он скептически относится к традиционному делению форм правления – монархии, аристократии и демократии, утверждает, что такое деление в древности было правильным и истинным, ибо государство еще не достигло своего внутреннего различения. Гегель также считает праздным вопрос, какая форма правления лучше – монархия или демократия. По его мнению, все формы правления, не могущие обеспечить свободу субъективности и не соответствующие развитому разуму, страдают односторонностью.

Г. В. Ф. Гегель твердо убежден в том, что не существует такого государственного устройства, которое было бы пригодно для всех народов. Каждый народ имеет соответствующее ему государственное устройство. Наполеон, пишет Гегель, хотел дать испанцам более разумную форму правления, но они ее отвергли, потому что до нее еще не доросли. «…Государственный строй не есть нечто
созданное: он представляет собой работу многих веков, идею и сознание разумного в той мере, в какой оно развито в данном народе» [Там же: 315].

Народ должен быть готов к тому, чтобы жить в условиях данного государственного устройства. В противном случае это государство «не будет иметь ни значения, ни ценности» [Там же]. Эта гениальная мысль Гегеля чрезвычайно важна, и ее надо помнить особенно тем государственным деятелям, которые навязывают собственному народу чужие модели государственного устройства.

Анализ различных ветвей власти немецкий философ начинает с власти государя. Она представляет собой единство двух момен-тов – единичного и всеобщего. В этой связи Гегель большое значение придает понятию суверенитета, которое в правовом отношении, как он полагает, есть момент идеальности, а не произвола. Суверенитет осуществляется в рамках принятых законов. Гегель ратует за монарха, право которого якобы основано на божественном авторитете. Что касается народа, то, по утверждению философа, он не сможет жить без монарха. «Народ, – заявляет Гегель, – взятый без своего монарха и необходимо и непосредственно связанного именно с ним расчленения целого, есть бесформенная масса, которая уже не есть государство и не обладает больше ни одним из определений, наличных только в сформированном внутри себя целом, не обладает суверенитетом, правительством, судами, начальством, сословиями и чем бы то ни было» [Гегель 1990: 320–321]. Монарх есть олицетворение государства. Он стоит над народом.
И в условиях аристократии или демократии, подчеркивает Гегель, должна быть «индивидуальная вершина» в лице государственных деятелей или полководцев, вызванных обстоятельствами и общественными потребностями. Коснемся в этой связи гегелевской концепции роли великих исторических личностей.

По мнению немецкого философа, в ходе истории возникают противоречия между существующими порядками и новыми появляющимися возможностями их изменения. Эти возможности содержат в себе некое всеобщее, то есть нечто такое, что имеет огромное историческое значение. Но оно может быть реализовано только в деятельности личностей, обладающих выдающимися способностями и готовых к реализации всеобщего, то есть общих интересов. Поэтому «историческими людьми, всемирно историческими личностями являются те, в целях которых содержится такое всеобщее» [Его же 1993: 81]. К их числу Гегель относит Александра Македонского, Юлия Цезаря и Наполеона Бонапарта. Относительно Цезаря он пишет, что его намерение стать диктатором Рима было «необходимым определением в римской и всемирной истории, оно явилось, таким образом, не только его личным достижением, но и инстинктом, который осуществил то, что в себе и для себя было своевременно. Таковы великие люди в истории, личные частные цели которых содержат в себе тот субстанциальный элемент, который составляет волю мирового духа» [Там же: 82].

Г. В. Ф. Гегель называет великих людей героями, ибо они, по его мнению, появляются вовремя, когда созревают необходимые условия для принятия решительных действий, имеющих всемирно-историческое значение. Вместе с тем они обладают блестящим умом и понимают, что в данный момент нужно обществу. Они делают своей целью то, что необходимо в настоящее время социуму, в чем давно нуждается сама история. Они лучше постигают суть дела, чем все остальные люди. Таким образом, с точки зрения Гегеля, появление великих людей на исторической сцене необходимо и неизбежно, так как дальнейший прогресс общества становится невозможным из-за накопившихся противоречий между старым и новым. Великий человек разрешает эти противоречия и спасает всех от гибели. Когда цель достигается, отмечает Гегель, то великие люди «отпадают как пустая оболочка зерна. Они рано умирают, как Александр, их убивают, как Цезаря, или их ссылают, как Наполеона на остров Св. Елены» [Гегель 1993: 82–83].

Философ выступает категорически против психологического анализа деятельности великих людей, против того, чтобы выявлять внутренние мотивы их поступков. Он критикует тех исследователей, которые действия выдающихся личностей объясняют их человеческими качествами. Так, многие утверждали, что у Александра Македонского была страсть к завоеваниям и что поэтому он сначала захватил часть Греции, а затем и Азии. А действия Наполеона I объясняли его амбициозностью и стремлением к захвату власти любой ценой. Великие люди, пишет Гегель, совершают поступки исторического значения. Они вносят существенные изменения во все сферы общественной жизни, затрагивают интересы всех слоев общества. Поэтому естественно, что не все довольны их деятельностью, ведь многие из них приносят в жертву частные интересы во имя всеобщих целей. Возникает соблазн морального осуждения действий великих людей. Гегель считает, что такого рода осуждения неуместны, так как политические поступки осуждаемых носят объективный характер, способствуют прогрессу человеческого общества, и ради этого приходится жертвовать интересами отдельных личностей.

К великим личностям Гегель в первую очередь относит монархов и императоров, поэтому неудивительно, что он придает такое большое значение власти государя. Против его власти, пишет философ, часто возражают, ссылаясь на то, что монарх может оказаться недостаточно образованным или компетентным в решении важнейших государственных задач. Отвечая на эти возражения, Гегель пишет, что в данном случае виноват не монарх, а несовершенство организации государства. «В благоустроенной монархии объективная сторона принадлежит только закону, к которому монарху надлежит добавить лишь субъективное “я хочу”» [Гегель 1990: 324].

Подводя итоги, можно сказать, что Г. В. Ф. Гегель внес огромный вклад в философско-историческое изучение социального мира, в выяснение диалектики общего и особенного развития исторического процесса по восходящей линии. Примененный им принцип историзма к анализу всемирной истории дает возможность рассматривать прошлое и настоящее как единый развивающийся процесс. Гегелевские идеи очень актуальны и в нашу постмодернистскую эпоху, когда интеллектуальные потенции общества переживают глубокий кризис.

Литература

Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М., 1974.

Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990.

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб., 1993.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: в 55 т. 2-е изд. Т. 21. М., 1961.

Aron R. Dimensions de la conscience historique. Paris, 1961.

Voltaire. Le siècle de Louis X1Y (2). Paris, 1966.

Марксисткая критика философии Гегеля | Критика марксистов: VIKENT.RU

В 1886 году Ф. Энгельс написал: «Гегель  вынужден  был  строить систему, а философская система, по установившемуся порядку, должна  была  завершиться абсолютной истиной  того  или иного рода».  

Фридрих Энгельс, Людвиг Фейербах  и  конец классической немецкой философии / К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, Том 20, М., «Государственное издательство политической литературы», 1961 г., с. 276.

И Гегель вывел в своей теории, что,  природа  сотворена  развивающейся «абсолютной идеей»,  и  не развивается во  времени.

В 1878 году Ф. Энгельс написал:  «Как у французов XVIII века, так  и  у  Гегеля  господствовало представление о  природе , как о всегда равном себе целом, движущемся в одних  и   тех  же ограниченных кругах, с вечными небесными телами, как учил Ньютон,  и  с неизменными видами органических существ, как учил Линней; в противоположность этому представлению о  природе  современный материализм обобщает новейшие успехи естествознания, согласно которым  природа  тоже имеет свою историю во  времени, небесные тела возникают  и  исчезают, как  и  все  те  виды организмов, которые при благоприятных условиях населяют эти тела, а круговороты, поскольку они вообще могут иметь место, приобретают бесконечно более грандиозные размеры».  

Фридрих Энгельс, Анти-Дюринг / К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, Том 20, М., «Государственное издательство политической литературы», 1961 г., с. 24.

«У  Гегеля   природа, как простое «отчуждение» идеи, не способна к развитию во  времени; она может лишь развёртывать свое многообразие в пространстве,  и, таким образом, осужденная на вечное повторение одних  и   тех  же процессов, она выставляет одновременно  и  одну рядом с другой все заключающиеся в ней ступени развития.  И  эту бессмыслицу развития в пространстве, но вне  времени, – которое является основным условием всякого развития, –  Гегель   навязывал   природе   как  раз  в  то время,  когда   уже   достаточно   были   разработаны   и   геология,  и   эмбриология,  и  физиология растений  и  животных,  и  органическая химия,  и  когда на основе этих новых наук уже повсюду зарождались гениальные догадки, предвосхищавшие позднейшую теорию развития (например Гёте  и  Ламарк). Но так повелевала система,  и  в угоду системе метод должен  был  изменить самому себе».

Фридрих Энгельс, Людвиг Фейербах  и  конец классической немецкой философии / К. Маркс, Ф. Энгельс, Сочинения, Том 20, М., «Государственное издательство политической литературы», 1961 г., с.  287.

«Философия  Гегеля  говорила о развитии духа  и  идей, она  была  идеалистической. Из развития духа она выводила развитие  природы, человека  и  людских, общественных отношений. Маркс  и  Энгельс, удержав мысль  Гегеля  о вечном процессе развития… отбросили предвзятое идеалистическое воззрение; обратившись к жизни, они увидели, что не развитие духа объясняет развитие  природы, а наоборот – дух следует объяснить из  природы, материи… В противоположность  Гегелю  и  другим гегельянцам Маркс  и  Энгельс  были  материалистами. Взглянув материалистически на мир  и  человечество, они увидели, что как в основе всех явлений  природы  лежат причины материальные, так  и  развитие человеческого общества обусловливается развитием материальных, производительных сил».

Ленин В. И.,  Фридрих Энгельс / Полное собрание сочинений, Том 2, М., «Издательство политической литературы», 1967 г., с. 7-8.

 

 

к 250-летию со дня рождения Г.В.Ф. Гегеля и 200-летию его «Философии права»

1. Агамиров К.В. Юридическое прогнозирование как фактор совершенствования российской правовой системы // Журнал росс. права. 2018. № 8. С. 28, 29.

2. Артемов В.М. Некоторые итоги совместного осмысления актуальных проблем профессиональной этики на правовом поле: взгляд в будущее // Профессиональная этика и нравственная философия: сближение в парадигме очеловечивания права / отв. ред. В.М. Артемов, О.Ю. Рыбаков. М., 2021. С. 371.

3. Вейль Эрик. Гегель и государство. Пять докладов / пер. с франц. В.Ю. Быстрова. М., 2009. С. 210.

4. Гегель Г.В.Ф. Наука логики / пер. Б.Г. Столпнера; предисл. М.М. Розенталя. М., 2018.

5. Гегель Г. Политические произведения. М., 1978. С. 208.

6. Гегель Г. Работы разных лет: в 2 т. Т. 1. М., 1970. С. 315, 316.

7. Гегель. Соч.: в XIV т. Т. IV. Система наук. Ч. 1. Феноменология духа. М., 1959. С. 2, 6.

8. Гегель. Соч. Т. IX. Лекции по истории философии. Кн. 1. М., 1932. С. 11.

9. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа / пер. с нем. Г.Г. Шпета. 2-е изд. М., 2014. С. 113–118.

10. Гегель. Философия права // Гегель. Соч. Т. VII. М., 1934. С. 26.

11. Гегель Г.В.Ф. Философия права / пер. с нем. Б.Г. Столпнера и М.И. Левиной; ред. и сост. Д.А. Керимов и В.С. Нерсесянц; авт. вступ. ст. и примеч. В.С. Нерсесянц. М., 1990. С. 59, 90, 98, 252 — 254.

12. Гегель. Философия права. Раздел третий. Неправо (Unrecht): § 82, 83. URL: http://psylib.org.ua/books/gegel03/txt04.htm

13. Герцен А.И. Соч.: в 9 т. Т. 5. М., 1956. С. 18.

14. Гулиев В.Е., Колесников А.В. Отчужденное государство. М., 1998. С. 134.

15. Гусейнов А.А., Степин В.С., Смирнов А.В. и др. Пути развития философии права в России: круглый стол междисциплинарного Центра философии права Института философии РАН. 7 декабря 2016 г., Москва // Росс. журнал правовых исследований. 2017. № 1 (10). С. 9–49.

16. Ершов В.В. Право и неправо с позиции Г.В. Гегеля // Росс. правосудие. 2020. № 9. С. 6.

17. Кожев А. Идея смерти в философии Гегеля / пер. с франц. и послесл. И. Фомина; ред. В. Большакова. М., 1998. С. 97.

18. Кожев А. Источник права: антропогенное желание признания как источник идеи справедливости // Вопросы философии. 2002. № 2. С. 156.

19. Кожев А. Понятие власти. М., 2006. С. 55.

20. Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. М., 1904. С. 260, 263.

21. Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия. Вперед, к Гулагу западного образца. М., 2001. С. 190.

22. История политических и правовых учений / под ред. О.Э. Лейста. М., 1997. С. 312 (автор — Е.А. Воротилин).

23. История политических учений. Ч. 1 / под ред. К.А. Мокичева М., 1959. С. 323 (автор — Ю.Ф. Сальпиков).

24. Лазарев В.В., Липень С.В., Саидов А.Х. Проблемы общей теории jus. М. , 2012. С. 119.

25. Лапаева В.В. Социализм как закономерный этап всемирно-исторического процесса: с позиций концепции цивилизма В.С. Нерсесянца // Вопросы философии. 2017. № 7. С. 44 — 56.

26. Лапаева В.В. Типы правопонимания: правовая теория и практика. М., 2012. С. 124–174, 220 — 227.

27. Морозова Л.А. Теория государства и права. М. 2005. С. 182.

28. Нерсесянц В.С. Национальная идея России во всемирно-историческом прогрессе равенства, свободы и справедливости. Манифест о цивилизме. М., 2001.

29. Нерсесянц В.С. Право – математика свободы: опыт прошлого и перспективы. M., 1996.

30. Нерсесянц В.С. «Философия права»: история и современность // Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1999. С. 6, 7, 15, 16.

31. Нерсесянц В.С. Философия права: учеб. для вузов. М., 2006. С. 34, 623, 624.

32. Радбрух Г. Философия права. М., 2004. С. 30.

33. Рикёр П. Справедливое. М., 2005. С. 40.

Общие моменты философской системы Гегеля | философская система Гегеля

Спекулятивный метод

Методологической основой гегелевской философии является учение о спекулятивном мышлении. Хотя Гегель и утверждает, что спекулятивный метод и его правила дедуцируются самим движением мысли, а не предпосылаются его системе, но на деле подобная дедукция возможна только в сфере спекулятивного мышления, приемы которого должны быть известны заранее. Спекулятивное мышление содержит три основные момента: 1) «рассудочный», 2) «отрицательно-разумный», или «диалектический», и 3) «положительно-разумный», или собственно «спекулятивный». Абсолютизация первого или второго моментов, которые в «снятом» виде входят в состав спекулятивного мышления, приводит к резкому ослаблению познавательных возможностей человека. Рассудочный компонент мышления базируется на законах тождества и исключенного третьего. Рассудок разделяет мир принципом «или — или». Ему недоступно понимание истинной бесконечности. Диалектический аспект мышления состоит в умении открыть в любом конечном определении внутренние противоречия. Однако абсолютизация противоречий приводит к тотальному скептицизму. Гегель считает, что разум должен не скептически отступать перед противоречиями, а синтезировать противоположности. В способности такого синтеза проявляется спекулятивный момент мышления. Синтетическая способность разума позволяет наращивать содержательное богатство мысли. Такое наращивание Гегель называет движением «от абстрактного к конкретному». Под конкретностью он понимает множественность, связанную внутренней необходимостью, которая реализуется только мышлением. Для достижения высшей конкретности, т. е. представления о Боге, философия должна показать себя непрерывным движением мысли от бессодержательности пустого «понятия-в-себе» к высшей полноте абсолютного духа.

Два Варианта Философской Системы

Первый опубликованный Гегелем вариант системы включал «Феноменологию духа» как «науку об опыте сознания» в качестве своего рода пропедевтики, критического введения в философию. За феноменологией духа следует «логика», а за логикой должна была идти «реальная философия», включающая философию природы и философию духа. Феноменология духа как первая часть системы — дань Гегеля новоевропейской философии субъективности. Отталкиваясь здесь от анализа эмпирического сознания, Гегель в итоге показывает, что за внешней разделенностью сознания на чувствующий или мыслящий субъект и объект кроется их тождество, «абсолютное знание». Доказав тождество мышления и бытия в «Феноменологии духа», в «Логике» Гегель предполагает его известным и рассуждает о едином мышлении-бытии, т. е. абсолюте. Второй вариант системы изложен Гегелем в «Энциклопедии философских наук». Он лишен феноменологического введения и включает логику, философию природы и философию духа, одной из частей которой оказывается феноменология. Теперь Гегель считает, что истинность системы может быть удостоверена путем самообоснования. Самообоснование предполагает замкнутость системы на себя. Гегель действительно чертит впечатляющий философский круг. Он начинает с мысли о чистом бытии, а завершает дедуцированием самого себя (т. е. человека), мыслящего чистое бытие, а затем и абсолют. Этапами этого пути являются выведение логической «абсолютной идеи» и отчуждения ее в природу, обнаружение в природе биологических организмов и человека, дедукция человеческих душевных способностей, выявление социальной природы человека, а также учение о видах духовной жизни, искусстве, религии и философии, называемых Гегелем формами абсолютного духа. По Гегелю получается, что абсолютный дух, т. е. Бог, достигает самопознания в человеческом мышлении.

Три Отношения Мысли к Объективности

Гегель предпринял масштабную попытку классифицировать возможные типы философского познания, «отношения мысли к объективности», выделяя три главных его разновидности: «метафизику», «эмпиризм» и «непосредственное знание». Для метафизики (примером которой является для него система Х. Вольфа) характерна наивная вера в тождество бытия и мышления, т. е. в возможность мысли адекватно постигать вещи, а также претензия на познание мира путем абстрактных рассудочных представлений. Эмпиризм (типичными представителями которого Гегель считает британских философов 17 — 18 вв.), осознавая догматизм и абстрактность метафизики, пытается устранить его путем апелляции к опыту, в котором он хочет найти твердую основу для конкретного познания. Ошибка эмпиризма в непонимании, что чувственное знание имеет лишь видимость конкретности. К тому же исключительная ориентация на опыт приводит к выводу о невозможности познания вещей, как они существуют сами по себе, а не как они являются нам в чувствах. Отрицание тождества бытия и мышления находит свое завершение в системе кантовского критицизма, который, как считает Гегель, является логическим продолжением эмпиризма Нового времени. Философия «непосредственного знания», представителем которой Гегель называет Ф. Г. Якоби, питает иллюзию возможности прямого усмотрения истины. Непосредственное, однако, неразрывно связано с опосредствованным. Непосредственно можно мыслить только самые простые и бедные определения. Главный же предмет философии, абсолют, может быть адекватно понят только путем долгого движения мысли к подлинной всеобщности. Указанным трем видам философии Гегель противопоставляет «абсолютный идеализм», устраняющий недостатки метафизики, эмпиризма и концепции непосредственного знания и вбирающий в себя все их достоинства. От метафизики абсолютный идеализм берет уверенность в возможностях человеческого познания, от эмпиризма — критическую установку и стремление к конкретности, от философии непосредственного знания — тезис о необходимости начинать философию с непосредственных определений и путем ряда опосредствований продвигаться к высшей цели познания. Гегеля не устраивает субъективизм Нового времени с его принципом Я как началом философии. Он считает, что представление о Я изобилует множеством скрытых опосредствований. На роль начала подходит лишь понятие чистого бытия.

Логика

Гегель определяет логику как «учение о чистой идее». При этом содержанием логики является «изображение Бога, каков он в своей вечной сущности до сотворения природы и какого бы то ни было конечного духа». Гегель разделяет логику на «объективную» и «субъективную». Первая содержит учение о бытии и учение о сущности, вторая — учение о понятии. В учении о бытии Гегель начинает с понятия «чистого бытия», пустой мысли. В качестве такового оно приравнивается к ничто. Но ничто, утверждает Гегель, противостоит чистому бытию, которое, стало быть, переходит в свою противоположность. Следующим определением мысли оказывается становление как подвижное единство бытия и ничто. Итогом одной из форм становления («возникновения») оказывается «наличное бытие», конкретизирующееся в образе «качества», т. е. «непосредственной определенности, тождественной с бытием». «Рефлектированное в себя в этой определенности», наличное бытие есть «налично-сущее, нечто». Далее Гегель показывает, что, подразумевая собственную определенность, т. е. границу, это «нечто» предполагает и «свое иное», что-то, находящееся вовне. «Нечто» приходит в движение, переступая собственные границы. Но поскольку, переходя их, нечто превращается в другое нечто, т. е. как бы возвращается к себе, то, меняясь, оно остается тем же. Это уже новое определение мысли — «для-себя-бытие». Граница «для-себя-бытия» становится безразличной для него, и качество превращается в количество, которое есть «чистое бытие, в котором определенность положена уже не как тождественная с самим бытием, а как снятая». Затем Гегель показывает, как количество вновь переходит в качество. Возникает новое определение — «мера» как единство количества и качества, которое проявляется в законе перехода количественных изменений в качественные.
Понятие меры завершает учение о бытии. Следующее за ним учение о сущности как сфере «рефлективных определений» Гегель называет самым сложным разделом логики. Он начинается «видимостью», т. е. «мерой», отрефлексированной как несущественное или безосновное бытие. Рефлексия бытия в себя дает «тождество», в котором, однако, заложено начало «различия». Углубление различия дает «противоречие», разрешающееся в «основание». Основание обосновывает «существование», а существование развертывается в «явление», которое затем сливается с «сущностью» в тотальности «действительности».
В движении от одних определений мысли к другим Гегель часто руководствуется лингвистическими интуициями, так как уверен, что немецкий язык наделен истинным спекулятивным духом. Особенно много таких моментов в учении о сущности. К примеру, переход от понятия противоречия к понятию основания Гегель доказывает ссылкой на то, что противоположности «уничтожаются» (gehen zu Grunde), а Grund и есть основание. Этимология слова «существования» (Existenz) указывает, по Гегелю, на «происхождение из чего-то, и существование есть бытие, происшедшее из основания». Если признать, что поэзия есть чувство языка, то эти и подобные примеры позволяют говорить о философии Гегеля как о своеобразной поэзии понятий.
Субъективная логика, или учение о понятии как свободно развивающейся «действительности», открывается учением о субъективных понятиях, суждениях и умозаключениях (лишь эта часть «Науки логики» напоминает о традиционном предмете этой науки). Гегель считает, что всякое истинное понятие содержит три основных момента: единичности, особенности и всеобщности. Он отвергает отождествление понятия с общим представлением. Понятие есть такое общее представление, которое вбирает в себя особенность и единичность. Триединая природа понятия раскрывается в суждениях (к примеру, суждение «это — роза» выражает тождество единичности и всеобщности) и, полнее всего, в умозаключениях. Следующей ступенью на пути к абсолютной идее Гегель называет «объект» как понятие, «определенное к непосредственности». Объект раскрывается через «механизм», «химизм» и «телеологию». Синтез «понятия и объективности» дает идею, а единство моментов идеи, «жизни» и «познания» — «абсолютную идею», дедуцирование которой завершает логику.

Философия Природы и Философия Духа

Учение о природе Гегеля основано на тезисе о том, что природа есть инобытие абсолютной идеи. Отчуждение идеи от себя имеет характер онтологического падения. Отражая структуру идеи и заключая в себе множественность, природа не является тем не менее подлинной конкретностью, так как многообразное в ней «внеположно». Природа не лишена момента случайности и иррационального начала. Считая природу инобытием неизменной идеи, Гегель отрицал эволюционистские концепции: природа «существует так, как она существует; ее изменения суть поэтому лишь повторения, ее движение — лишь круговорот». Конечно, Гегель не мог оспаривать факты, скажем, геологической истории. Но он говорил, что даже «если Земля и была в таком состоянии, когда на ней не существовало ничего живого, а только химический процесс и т. д. , то все-таки при первом же ударе молнии жизни в материю тотчас возникает определенное, законченное образование, как Минерва выходит во всеоружии из головы Юпитера». «Человек не развился из животного, — продолжает он, — как и животное не развилось из растения; каждое существо есть сразу и целиком то, что оно есть». Основными формами природного существования Гегель считал пространство, время, механические и химические взаимодействия стихий, а также жизнь. В жизни природа переходит «в свою истину, в субъективность понятия», т. е. в дух.
Философия духа, имеющая дело с человеком во всех аспектах его психического и социального бытия, состоит из трех разделов, рассматривающих субъективный, объективный и абсолютный дух. Философия субъективного духа распадается на антропологию, предметом анализа которой является человеческая душа в ее «природном», еще неокрепшем существовании, феноменологию, анализирующую историю сознания в его продвижении через самосознание к разуму (в широком смысле), а также психологию, рассматривающую иерархию душевных способностей, от чувственности до практического разума. Философия объективного духа изучает формы социального бытия человека. Исходное понятие этой части философии духа — тождественная с практическим разумом свобода, объективирующаяся в собственности. Собственность предполагает систему права. Субъективное осознание права, рассматривающееся в противопоставлении ему, Гегель называет моралью. Синтез морали и права — нравственность. Элементарной ячейкой нравственности оказывается семья. Целью существования семьи является рождение ребенка, который со временем создает собственную семью. Множественность семей образует «гражданское общество» как сферу «частных интересов». Для их упорядочения возникают различные корпорации и полиция. Гражданское общество не является для Гегеля высшей формой социальной жизни. Таковой он считает государство. Государство выражает единство устремлений народа. Его устройство должно отражать эту особенность. Наилучший вариант — монархия. Гегель считал прусскую монархию близким к идеалу государством. Он полагал, что всякое государство имеет собственные интересы, которые выше интересов отдельных граждан. В случае внутренней необходимости оно может вступать в войну с другими государствами, которую Гегель считал естественным явлением в истории. Историю он понимал как самораскрытие «мирового духа», как прогрессивное движение человечества к осознанию свободы. На этом пути человечество прошло несколько важных стадий. В восточных деспотиях был свободен только один (монарх), в греко-римском мире — некоторые (граждане), в германском же мире, приходящем с воцарением христианства, свободны все. История развивается помимо воли людей. Они могут преследовать собственные интересы, но «хитрость мирового разума» направляет вектор движения в нужную сторону. В каждый период истории мировой дух выбирает для реализации своих целей какой-то определенный народ, а в этом народе — выдающихся людей, как бы воплощающих смысл эпохи. Среди таких людей Гегель упоминал Александра Македонского и Наполеона. Мировой дух как предмет субъективной рефлексии, т. е. единство субъективного и объективного духа, становится абсолютным духом. Существуют три формы абсолютного духа: искусство, религия и философия. Искусство выражает абсолют в чувственных образах, религия — в «представлениях», философия — в спекулятивных понятиях. Философию Гегель считает наиболее адекватным способом познания абсолюта Искусство, согласно Гегелю, бывает «символическим», когда образ и предмет лишь внешним образом относятся друг к другу, «классическим», когда они гармонично сочетаются, и «романтическим», когда у художника возникает понимание невыразимости идеи в образах. Высшей формой искусства, по мнению Гегеля, является классическое искусство, нашедшее совершенное выражение в античной культуре (кстати, Гегель очень ценит и античную философию, особенно греческую). Самой адекватной формой религии Гегель считает христианство, «абсолютную религию». Гегель внес значительный вклад в христианскую теологию, пытаясь дать новое обоснование важнейших догматов христианства и оспаривая кантовскую критику доказательств бытия Бога. Что же касается философии, то итоговой системой философии он называет собственный «абсолютный идеализм». Гегель уверен, что вся история философии представляет собой последовательное раскрытие содержания абсолюта. Смена философских систем в идеале соответствует «последовательности выведения логических определений идеи». По его мнению, нет ложных философских систем, есть лишь более или менее адекватные теории абсолюта. Философия имеет также важное социальное значение. Гегель говорит, что она «есть ее эпоха, схваченная в мысли». Впрочем, философия никогда не успевает за историей, «сова Минервы вылетает в сумерках».

Человек и гражданское общество в философии Гегеля

[440]

Еще Платон в своей социальной философии высказал и обосновал мысль о взаимозависимости типа общества и духовных качеств тех людей, которые это общество составляют. С его точки зрения, в идеальном государстве и люди должны быть соответствующие, демократический тип организации общества проявляет себя в том числе и в характере и привычках граждан, и так далее. В ходе развития европейской социальной философии мысль о таком соответствии фигурировала постоянно, но в данной статье будет обращено внимание на то, как этот вопрос решался у Гегеля. Он был видным социальным теоретиком, и проблема соответствия между духовным развитием человека и развитием гражданского общества им хорошо осознавалась.

Для Гегеля вопрос о действительности свободы состоял, прежде всего, в том, каким образом совмещается ее всеобщие и индивидуальные моменты. Человек по своей родовой природе является разумным существом. Но каждый конечный индивид имеет собственное для-себя-бытие и в силу этого он, в определенной степени, обособлен и, значит, зол. Следовательно, в этом моменте он не является всеобщим, а, значит, и разумным. Соответственно, возникает вопрос о том, каким образом совмещается всеобщий и индивидуальный моменты свободы в человеке.
[441]

Ясно, что понимание зла как чего-то отрицательного базируется на понимании характера отрицания вообще. В гегелевском понимании категории отрицания как таковой можно выделить ряд моментов. Можно сказать, что отрицание всегда является определенным. Конечный, определенный предмет может отрицаться только другим конечным. Причем определенность отрицания содержится, прежде всего, в самом этом конечном наличном бытии, как его непосредственная «сущностная» определенность. Поскольку она является непосредственной, то она внутренняя — качество и это внутреннее может стать явным, лишь соотносясь со своим другим. Отрицание «существует» в двух объектах одновременно как способ, форма их отношения. Тем самым оно есть отрицание отрицания. «Негативное во многих, — говорит Гегель, — есть отношение каждого через самого себя к другому» 1.

Таким образом, наряду с негативным моментом в отрицании отрицания, поскольку оно представляет собой двойное отрицание, закладывается и положительное. В отрицании отрицания конечное начинает соотноситься с самим собою как с бесконечным (имеющее бесконечность внутри себя), снимает (т. е. сохраняет в виде момента) отношение к внешнему ему другому (бытие-для-другого) и выступает как соотносящееся с самим собою бытие — «для-себя-бытие». Тем самым в категории для-себя-бытия выявлен переход реального, конечного — в идеальное, бесконечное. Если этот общий тезис применить к сфере социального, то можно говорить о переходе индивидуального в общественное.

Кроме того, подчеркнем важную для гегелевской концепции свободы мысль о том, что идеальное не может быть существовать без реального, и наоборот. В принципе отрицания отрицания им выявляется механизм необходимого взаимоперехода реального и идеального действительного и возможного моментов сущего, в том числе и человеческой свободы. Это выявление становится понятным через рассмотрение двойного движения реального [442] (конечного) к идеальному (бесконечному) и наоборот. Тем самым индивидуальные и социальные моменты человека существуют в их взаимном переходе. Таким образом, можно сказать, что действительная свобода для Гегеля — это единство внутреннего и внешнего. С одной стороны — это свободная субъективность, а с другой — ее действительное существование в системе человеческих отношений.

Гегель, сообразуясь с традицией, идущей еще из античности, считает необходимым выделить три формы социальной общности: семью, гражданское общество и государство. В соответствии с целями данной статьи основное внимание будет уделено истолкованию гегелевской концепции гражданского общества, вместе с тем, его мысли относительно семьи и государства также очень интересны и, безусловно, заслуживают внимания.

Хотя все три формы необходимы как моменты ее понятия, гражданское общество в развитом виде характерно для современного мира, также как и моральное право субъективной свободы, присуще новому времени. Субъективная свобода человека, согласно гегелевской мысли, развивается с развитием городов и промышленности. Люди, составляющие промышленное сословие, не могут жить в рамках только традиции. Гегель подчеркивает: «Индивидуум в промышленном сословии должен надеяться на себя, и это чувство своего достоинства теснейшим образом связано с требованием правопорядка. Чувство свободы и порядка возникло главным образом в городах. Первому [земледельческому — А. Т.] сословию, напротив, приходится мало самому думать; добываемое им есть дар чужого, природы: это чувство зависимости у него на первом плане, и с этим чувством у него связывается готовность терпеть от людей все, что бы ни случилось; первое сословие, поэтому больше склонно к подчинению, а второе — к свободе» 2. Надо уточнить, что Гегель, конечно, не был сторонником экономического детерминизма: для него, скорее, характерно понимание развития общества как органического процесса.
[443]

Гражданское общество, по Гегелю, имеет два основных принципа. Первый принцип — это особенная личность, ориентированная на полезность. Но, поскольку эта личность является особенной, ее жизнедеятельность опосредствована ее отношениями с кругом других особенных личностей. И в этом круге действительного опосредствования субъективное воление переходит в действительную социальность. В социологии М. Вебера такого рода соотнесение внутреннего и внешнего в личности определено как целерациональная ориентация. Следует заметить, что именно целерациональная позиция личности делает возможной функционирование гражданского общества. Почему? Прежде всего, потому, что, как показал И.-Г. Фихте, необходима замкнутость, рефлексивные обратные связи. Если они отсутствуют у индивидов, то вся система не будет работать. Принцип полезности реализуется в системе потребностей. Система потребностей представляет собой базисный элемент гражданского общества. Такого рода подход требует от Гегеля трактовки человека и как природного, и как социального существа. Тем самым в его «Философии права» появляются антропологические мотивы. Человек — это живое существо, которое, в отличие от животного, имеет бесконечное разнообразие потребностей. Иначе говоря, человек — это универсальное живое существо, универсальное животное, ориентированное на реализацию принципа полезности. Если человек не исходит в своей деятельности из целерационального принципа полезности, то тогда система отношений гражданского общества не может оформиться.

Следует обратить внимание на то, что в «Феноменологии духа», при рассмотрении в себе и для себя реальной индивидуальности, Гегель характеризует первый момент ее реального становления как «духовное животное царство». Такого рода характеристика связана с тем, что базисным началом реализации является природная определенность индивидуума, т. е. , по сути, чисто антропологические характеристики, такие как способности, талант, характер, причем данные антропологические особенности играют существенную роль. Гегель пишет: «Эту специфическую окраску духа следует рассматривать как единственное содержание самой цели и как [444] единственную реальность. Если бы сознание представляли себе выходящим за эти пределы и желающим претворить в действительность какое-то другое содержание, то его представляли бы как ничто, устремляющееся в ничто» 3. Наверное, с точки зрения Гегеля, Аристотель был прав, когда называл человека общественным животным.

Эти природные моменты снимаются бесконечным разнообразием потребностей, так как бесконечное разнообразие потребностей имеет два следствия. Первое состоит в том, что, именно разнообразие потребностей заключает в себе задержку страстей, т. е. природного начала в человеке, поскольку тем самым уменьшается сила реализации какой-то одной потребности. Второе, более важное следствие, состоит в том, что благодаря разнообразию потребностей и средств их удовлетворения возникает система взаимозависимости индивидуумов. В этой системе происходит их социализация. Гегель подчеркивает: «В этой зависимости и взаимности труда и удовлетворения потребностей субъективное себялюбие превращается в содействие удовлетворению потребностей всех других, — переходит как диалектическое движение в опосредствование особенного всеобщим, так что, когда каждый сам для себя приобретает, производит и потребляет, он вместе с тем именно этим приобретает и производит для потребления других» 4. Таким образом, частное превращается в общественное.

Важно обратить внимание на то, что система потребностей и средств их удовлетворения необходимым образом связана с образованностью людей. Человек как биологическое существо может довольствоваться очень немногим. Только через освоение определенных знаний и ценностей он становится универсальным существом, снявшим свою непосредственную природность. Такой человек и сам в своем для-себя бытии имеет разумную определенность, и в отношении других людей действует в соответствии с определенным социальным стандартом.
[445]

Следует обратить внимание на то, что гражданское общество не может «покрыть» все пространство социальных отношений: народ как духовное целое осознает себя в государстве. Вместе с тем, государство не должно подменять гражданское общество. Гегель отмечает: «Если первым базисом государства является семья, то сословия суть его второй базис. Последний важен потому, что частные лица, хотя они и самолюбивы, все же вынуждены обращаться к другим. Здесь, следовательно, тот корень, посредством которого себялюбие связывается с всеобщим, с государством, и последнее должно заботится о том, чтобы эта связь была основательной и прочной» 5.

Данная мысль крайне актуальна для нашего нынешнего положения. Ее можно прокомментировать следующим образом: главное, что требуется — это, по возможности, строгое разграничение частного и общего интересов. Частный интерес, потребности людей как индивидуумов могут реализовываться через взаимодействие частных лиц, тогда содержащееся в нем субъективное себялюбие пойдет на пользу всем.

Иногда Гегеля упрекают за то, что он считает права и свободы отдельного человека вторичными по отношению к интересам государства, и усматривают у него тоталитаризм. Однако Гегель видит, что направление развития мирового духа ведет к становлению личной свободы, и при этом очень актуально звучит его мысль, что «Необычная сила и глубина современного государства состоит в том, что оно дает принципу субъективности сполна развиться в самостоятельную крайность личной особенности и вместе с тем возвращает его обратно в субстанциональное единство и, таким образом, в нем сохраняется последнее» 6. По мысли Гегеля, государство, в котором субъективные цели людей не удовлетворены, стоит на слабых ногах. Вместе с тем, в хорошо организованном государстве реализуется не субъективный произвол индивидуума, а его разумная свобода.
[446]

В настоящее время трансформация социальных отношений в России идет полным ходом. В попытках социального управления этими процессами требуется учитывать как собственные особенности, так и опыт других стран. Гегель и вся немецкая классическая философия глубоко осмыслили опыт становления промышленно-урбанистической цивилизации, как в Германии, так и в других странах Западной Европы. Работы философов этой школы показывают, каким образом индивидуальная свобода сопрягается с социальной ответственностью в системе общественных отношений, которые получили свою действительность в гражданском обществе и государствах в Новое время. Пренебрегать таким ценным и актуальным для нас социальным анализом было бы крайне неблагоразумно.

  • [1] Гегель Г. Йенская реальная философия // Гегель Г. Работы разных лет: В 2-х тт. Т.1. М., Мысль, 1970. — С.294.
  • [2] Там же. Т.7. С.226-227.
  • [3] Гегель Г. Феноменология духа. Соч. Т.4. С.212.
  • [4] Там же. Т.7. С.223.
  • [5] Там же. Т.7. С.224.
  • [6] Там же. Т.7. С.270.

Трудности с Гегелем Роджер Кимбалл

Философия не должна беспокоиться об обычных идеях.
—Г. В. Ф. Гегель, Философия природы

Он описал то, что знал лучше всего или слышал больше всего, и чувствовал, что описал вселенную.
— Джордж Сантаяна, о Гегеле

Философы почти никогда не бывают циничными манипуляторами сознанием своих читателей. Они не вызывают иллюзий у других, пока сами не подвергнуться им.
— Дэвид Стоув, «Идеализм: викторианская история ужасов (часть первая)» Рассела. Ни Кьеркегор, ни его редакторы не предоставили источника для этого наблюдения, а Терри Пинкард в своей новой биографии Гегеля [1] пренебрежительно описывает его как «апокрифическую историю», «эмблему антигегелевской реакции, быстро начавшейся» после смерть философа в 1831 году.

Мне было жаль это узнавать. Как и многие люди, прочитавшие изрядное количество книг Гегеля, я был одновременно и благоговейным, и подавленным их сверкающей непрозрачностью. За исключением, возможно, Хайдеггера, Гегель, безусловно, самый трудный «великий философ», которого я когда-либо изучал. Было много того, чего я не понимал. Я втайне подозревал, что никто — даже мои учителя — по-настоящему его не понимали, и было приятно, что это предубеждение подтверждается из уст самого мастера.

Стоит ли это усилий? Я имею в виду, что вы тратите сто часов на изучение «Феноменологии духа» (1807 г.) — широко признанного шедевром Гегеля — и что вы можете для этого показать? Книга должна вывести вас из наивной, «непосредственной» ( unmittelbar , любимый гегелевский термин презрения) позиции «чувственной достоверности» к Абсолютному Знанию, «или Духу, который знает себя как Дух». [2] Звучит неплохо, особенно когда тебе, скажем, восемнадцать, и ты занят обдумыванием идей, которые гарантированно озадачат и встревожат твоих родителей.Но как вы думаете, что это значит? Г-н Пинкард отмечает, что в Йене в начале 1800-х годов «Гегель, казалось, вызывал двоякую реакцию: им либо восхищались и даже боготворили, либо его унижали». Фактически, работа Гегеля всегда вызывала эти противоположные реакции, на протяжении всей его жизни и впоследствии. Г-н Пинкард, преподающий философию в Джорджтаунском университете и написавший еще несколько книг о Гегеле, твердо принадлежит к лагерю поклонников. Я нет.

Мистер Пинкард хорошо справляется со своей работой, я бы сказал, не более того.Он явно владеет материалом, биографическим, а также философским и историческим; у него есть все правильные цитаты из Канта и Фихте, главных философских вдохновителей Гегеля; он дает в целом проницательные резюме современных событий и споров; тем не менее его презентация утомительна и на удивление повторяется. Сколько раз, например, нам нужно напоминать, что Гегель чрезмерно любил вино — у него был хороший вкус к кларету, что немаловажно — и к игре в карты? Как часто нам нужно говорить, что у него было прозвище «старичок», когда он учился в школе? Г-н.Пинкард также имеет досадную привязанность к слову «отчуждение», гегелевско-марксоидному тику. Когда молодой Гегель проводит среды и субботы в библиотеке, а не дома, это признак «отчуждения, которое он чувствовал в подростковом возрасте» — что-то в этом роде.

Гегель жил в неспокойное время.

Одна из проблем мистера Пинкарда состоит в том, что жизнь Гегеля действительно не была достаточно богатой событиями, чтобы поддержать изящную биографию почти в восемьсот страниц. Гегель родился в Штутгарте в 1770 году (в том же году, что и Бетховен, Вордсворт и его друг Гёльдерлин). Он достиг совершеннолетия в период высокого романтизма.Его философия, которая повсюду выдает стремление к бесконечности, во многом является выражением романтизма, факт, который г-н Пинкард и регистрирует, и умудряется не принимать во внимание. В ранние годы Гегель был образцовым учеником. Но к тому времени, когда он поступил в теологический институт в Тюбингене в 1788 году (где он жил с Гельдерлином, а с 1790 года — с Шеллингом), Гегель начал раздражаться под ярмом установленной власти и косной педагогики. Бертран Рассел заметил, что Гегеля привлекал мистицизм в молодости и что его зрелая философия была «интеллектуализацией того, что сначала представлялось ему как мистическое прозрение. Если вы посмотрите на философию Гегеля, это кажется правдоподобным, хотя г-н Пинкард не приводит никаких свидетельств «мистического прозрения» у молодого Гегеля. Что верно, я думаю, так это то, что у Гегеля мы видим студента-богослова, который разочаровался в теологии, но не мог ясно видеть свой путь к отказу от ауры глубины, которую предлагала теология. Результатом стала ослабленная теология гегелевского идеализма, в которой Абсолют заменяет Бога.

Гегель жил в неспокойное время. Французская революция была одним из современных «всемирно-исторических» событий, поразивших его воображение.Другой была карьера Наполеона. Гегель был в Йене, преподавал и заканчивал «Феноменологию духа» , когда в 1806 г. вышел Наполеон. битвы при Йене.) Как и многие романтики, Гегель преклонялся перед властью, и в Наполеоне («этом необыкновенном человеке, которым невозможно не восхищаться») он видел ее воплощение. Когда император проезжал через город, Гегель взволнованно писал другу, что он видел «мировую душу. … . верхом на лошади».

Но что сделал Гегель ? Он был частным репетитором, директором средней школы, некоторое время редактором провинциальной газеты и большую часть своей карьеры университетским профессором: в Гейдельберге с 1816 по 1818 год, а затем в Берлине до самой смерти. Хотя он стал большой знаменитостью в Берлине, манера чтения лекций Гегеля не вызывала всеобщего восхищения: студенты, не поддающиеся его очарованию, рассказывает нам г-н Пинкард, жаловались, что каждое третье предложение он начинал со слов «поэтому».Одна нота драмы возникла в 1807 году, когда Гегель зачал незаконнорожденного ребенка по имени Людвиг от своей квартирной хозяйки. Г-н Пинкард отмечает, что после того, как Гегель женился (в 1811 г.) и имел двух других сыновей, он устроил Людвига жить со своей семьей. Это закончилось плохо. Людвиг хотел изучать медицину, но Гегель отказался платить за его образование. (Вообще кажется, что он относился к Людвигу как к гражданину второго сорта.) Людвиг порвал с семьей примерно в 1826 году, отметив, что «я всегда жил в страхе, но никогда не любил своих родителей. Г-н Пинкард честно описывает историю Людвига в своем тексте, но, что любопытно, в указателе нет ни намека на ребенка, ни в его собственном праве, ни как на эпизод из жизни Гегеля. В разделе «Гегель, Георг Вильгельм Фридрих» мы находим записи для всего, от «пиво» ​​до «дремать на диване», но ничего в разделе «незаконнорожденный ребенок» или «Людвиг». Очень гегелевское понимание приоритетов.

Гегель написал много вздора. Однако он сделал это не специально. Артур Шопенгауэр, один из злейших врагов Гегеля, был прав, когда жаловался на «одурманивающее влияние мнимой мудрости Гегеля.(Никто моложе сорока, думал он, не должен читать Гегеля: слишком велика опасность интеллектуальной испорченности.) Но я считаю, что Шопенгауэр ошибался, приписывая Гегелю мистифицирующие мотивы. Он мог быть, как говорил еще Шопенгауэр, «шарлатаном», но Гегель был искренним шарлатаном. Он сказал много сумасшедших вещей. Он верил им всем.

Кьеркегор увидел нечто существенное в Гегеле, когда заметил, что он и его философия «составляют сочинение о комическом». Гегель, говорил Кьеркегор, подобен человеку, построившему дворец, но живущему в караульном помещении.Его тщательно разработанная «Система» философии обещала наметить необходимое развитие не только сознания, но и всемирной истории и даже природы — в самом деле, для Гегеля не было никаких жестких и четких различий между этими сферами. На первой странице своего предисловия м-р Пинкард жалобно спрашивает, как получилось, что Гегеля «так плохо поняли». Думаю, я могу помочь ему ответить на этот вопрос. Пункт: «Рациональное рассмотрение Природы, — писал Гегель в своих «Философии природы» ,

, — должно рассмотреть, как Природа есть в самой себе этот процесс становления Духом, снятия своей инаковости — и как Идея присутствует в каждом степень или уровень самой Природы: отчужденная от Идеи, Природа есть лишь труп Понимания.Однако природа лишь имплицитно есть идея, и поэтому Шеллинг назвал ее окаменевшим разумом. . . ; но Бог не остается окаменевшим и мертвым; сами камни вопиют и возносятся к Духу.

Что оставляет нас — где? Во всяком случае, между молотом и наковальней. Все, кроме самых жалких поклонников Гегеля, (по крайней мере тайно) смущены его натурфилософией. Нужен сильный человек, чтобы прочитать, например, что «всего лишь небесных тел кажутся независимыми друг от друга», не побледнев.Беглый взгляд на эту часть творчества Гегеля — самый быстрый способ подчеркнуть точку зрения Кьеркегора: несоответствие между претензией и достижением подобно нечестности Фальстафа: «грубо, как гора, открыто, ощутимо». Огромная сложность сочинений Гегеля может создать впечатление, что нужно хорошо разбираться в философии, чтобы эффективно ответить ему. Но это, писал Кьеркегор, «ни в коем случае не так. Все, что нужно, — это здравый смысл, запас юмора и немного греческого ataraxy [спокойствия].«Конечно, не без иронии в том, что таких обыденных вещей, как здравый смысл, юмор и спокойствие, может быть в наши дни даже меньше, чем того рода диалектического мастерства, которое требуется для игры с философией Гегеля.

Вторая причина читать Гегеля связана с этим предательством. Точно так же, как врачи многое узнают о здоровье, изучая болезни, мы можем многое узнать о философском здоровье, изучая Гегеля. Как заметил Рассел, Гегель «лучше, чем кто-либо, олицетворял определенную философию.Это не была, полагал Рассел, хорошей философией — он считал, что «почти все доктрины Гегеля ложны», — но она ярко иллюстрировала ментальные последствия того особого взгляда на мир, которому учит нас гегелевская философия. .

Третья причина читать Гегеля — его влияние, которое признают все — и друзья, и враги — огромно. «Ни один философ с 1800 года, — писал Вальтер Кауфманн в своей оценке Гегеля в 1965 году, — не имел большего влияния». Это влияние имело несколько различных направлений, из которых я упомяну три.Во-первых, сочинения Гегеля, особенно « Феноменология » и « Философия права» (1820 г.), оказали решающее влияние на философию Карла Маркса, а через него — на Ленина и Сталина и на марксизм в целом. Верно, что Маркс посвятил много страниц критике философии Гегеля. Но он твердо придерживался гегелевского взгляда на историю как на царство неизбежного диалектического прогресса, т. е. прогресса, который необходим, т. е. неизбежен и происходит путем непрерывного отрицания.Как выразился философ Луи Дюпре, Маркс принял метод философии Гегеля, отбросив ее содержание. Часто приходится слышать, что Маркс пытался «поставить Гегеля на голову». На самом деле Маркс сказал (в « Capital »), что идеализм Гегеля поставил его диалектику «стоять с ног на голову». Его нужно снова перевернуть наизнанку, если вы хотите обнаружить рациональное зерно в мистической оболочке».

Третья причина читать Гегеля — его влияние, которое признают все — и друзья, и враги — огромно.

Насколько «рациональным» оказалось присвоение Марксом Гегеля, мы теперь знаем. Убийственное наследие марксизма не может быть возложено на Гегеля — за исключением, быть может, того, что философия Гегеля делает ум непригодным для серьезной критики. Маркс никогда не уставал упрекать Гегеля за его «мистификацию». Тоже совершенно верно. Но Маркс взял на вооружение особенно вредную часть мистификации, когда проглотил диалектику Гегеля. Как отметил Джордж Сантаяна в «Эготизм в немецкой философии » (1916; rev.изд. 1939), в диалектике Гегеля имплицитно присутствует чудовищный образец «эгоизма», предполагающий нелепое усилие «приводить вещи в соответствие со словами, а не слова с вещами».

Поклонники Гегеля ненавидят такого рода критику. Кажется откровенным филистерством указывать на то, что идея одной вещи, «содержащей» (или «полагающей», как любил говорить Гегель) своей противоположности, на самом деле является всего лишь словесным фокусом. Это как раз то, что сказал бы ваш обыватель, человек, не имевший возможности читать Гегеля.Но ведь Гегель всегда был особенно популярен среди людей, вся жизнь которых связана со словесным фокусом, — я имею в виду академических профессоров философии. Что бы еще ни говорили о Гегеле, он идеальный профессор-философ. Он чрезвычайно помог в том, чтобы мельницы академической индустрии не перемалывались. Не только трудность, присущая его книгам, гарантирует практически бесконечный поток работы — книги Гегеля требуют академических комментариев, чем больше, тем лучше, — но и его взгляд на вселенную был рассчитан на то, чтобы глубоко удовлетворить академических философов.Ведь его философия ставит их и их профессию на самую вершину творения. Художники обладают интуитивным пониманием Абсолюта, думал Гегель; в религии человек « имплицитно примирился с божественным Бытием»; но только с философией Дух достигает «высшей свободы и уверенности в своем самопознании». Удобно, если вы профессор философии.

Во всех учебниках идеалистов после Канта первый урок один и тот же: пнуть Беркли. Это, несомненно, поможет вам начать все с наилучшего возможного, задействовав здравый смысл ваших читателей на вашей стороне. Этим вы отрезаете им отступление, а можете потом мучить их на досуге, о том, что хотя вселенная и есть конечно мысль, но не правда ваша мысль, или моя мысль, или даже всякая мысль мысль. Это объективная, или общедоступная, или Абсолютная Мысль.

Гегель был мастером в этом деле. Например, в длинном предисловии к «Феноменологии » он вначале говорит своим читателям, что «философия должна остерегаться желания быть назидательной»: «Я поставил перед собой задачу помочь приблизить философию к форме Наука к цели, где она может отказаться от титула « любви знания» и стать действительным знанием.”

Справедливо, скажете вы. «Наука», « фактическое знание» — все это звучит в высшей степени стоящим. Слава богу, он не какой-то сумасшедший берклианец, который думает, что «быть — значит быть воспринятым» или что-то в этом роде. Но что именно Гегель подразумевает под «наукой», под « действительным знанием»? Возможно, следующие отрывки прояснят ситуацию. Первый из предисловия к Феноменологии , второй из его последней главы:

Истина есть целое. Но целое есть не что иное, как сущность, завершающая себя в своем развитии.Об Абсолюте следует сказать, что он по существу является результатом , что только в конце он является тем, чем он является на самом деле; и именно в этом состоит его природа, , а именно . быть актуальным, субъектным, самопроизвольным становлением самого себя. Хотя может показаться противоречивым, что Абсолют следует понимать по существу как результат, нужно немного поразмыслить, чтобы представить эту видимость противоречия в ее истинном свете. Начало, принцип или Абсолют, как было сразу сказано вначале, есть только всеобщее.

Дух . . . показался нам не только уходом самосознания в свое чистое внутреннее, не простым погружением самосознания в субстанцию ​​и небытием своего различия; но Дух есть это движение Самости, которая освобождается от самой себя и погружается в свою субстанцию, а также, как Субъект, выходит из этой субстанции в себя, превращая субстанцию ​​в объект и в то же время содержание. поскольку он отменяет эту разницу между объективностью и содержанием.. . . Следовательно, дух, завоевав понятие, проявляет свое существование и движение в этом эфире своей жизни и есть Наука .

Гегель также является признанным знатоком другого маневра, искусства философского удара грома, который Стоув описывает (во второй части своего эссе об идеализме) как «рассуждения, основанные на внезапном и сильном солецизме».

Скажите или намекните, например, что в английском языке «ценность» означает то же, что и «индивидуальность». Вы можете пройти много миль по следу своего спора, прежде чем они отдышатся.

Этот метод верен не только физиологически, но и этологически. Конечно, никогда не следует использовать сначала . Вам нужно сначала заслужить уважение ваших читателей, с помощью некоторых хороших рассуждений, проницательных наблюдений или тому подобного: , затем применяйте насильственный солецизм. Скажите им, например, что когда мы говорим о чем-то, что это простое число, мы имеем в виду, что оно было рождено вне брака. Вы не можете ошибиться таким образом. Порядочные философы будут настолько сбиты с толку этим, что никогда не сделают единственного, что им следовало бы сделать: просто скажут: «Это НЕ то, что означает «простое число»!» Вместо этого они будут начинаться с всегда с .. . [посредством] поиска оправдания чьего-либо высказывания того, что вы сказали, или полуоправдания, или оправдания на одну восьмую; и нет никакой опасности, что они будут искать напрасно.

Гегель полон философских громов. Большинству из нас трудно не смутиться, когда мы читаем в «Науке логики » (1812–1816) Гегеля, что «логика, безусловно, должна быть названа сверхъестественным элементом, который пронизывает каждое отношение человека к природе». Но когда мы доходим до его рассуждений о силлогизме и читаем, что «не только силлогизм рационален, но и все рациональное есть силлогизм », единственной здоровой реакцией будет паника.

Гегель полон философских громов.

Вероятно, несправедливо придираться к гегелевской логике . Книга действительно имеет очень мало общего с одноименной дисциплиной. Давайте вместо этого обратимся к одному из самых глубоких и вызывающих всеобщее восхищение пассажей Гегеля, к знаменитой «диалектике господина и раба» в «Феноменологии ». Этот раздел произвел глубокое впечатление на мыслителей от Маркса до Фрэнсиса Фукуямы. Он описывает способ, которым мы начинаем узнавать и иметь дело с фактами других людей, других самосознаний. По Гегелю, самосознание существует «только в признании». Подобно Родни Дэнджерфилду, он сам по себе не завершен, но требует уважения, признания со стороны другого. Это, говорит Гегель, ведет к борьбе за признание, борьбе, которая быстро перерастает в борьбу не на жизнь, а на смерть:

Они должны участвовать в этой борьбе, ибо они должны возвысить свою уверенность в том, что они для себя , до истины, как в отношении друг друга, так и в отношении себя. И только ценой своей жизни можно завоевать свободу; только так доказывается, что для самосознания его существенное бытие есть не [только] бытие, не непосредственная форма, в которой оно выступает, не погруженность в пространство жизни, а то, что в нем нет ничего наличного. которое нельзя рассматривать как исчезающий момент, что оно есть лишь чистое для-себя-бытие .. . . Точно так же, как каждый рискует своей жизнью, так и каждый должен искать смерти другого, ибо он ценит другого не больше, чем самого себя.

Ну и дела. Похоже ли это на кого-то из ваших знакомых или о ком вы когда-либо слышали, за исключением нынешних или потенциальных постояльцев вашего местного пенитенциарного учреждения? Знаю, знаю: это ужасно вульгарный вопрос. В конце концов, Гегель говорит не о вас или обо мне; он говорит о необходимом раскрытии самосознания, когда оно борется за признание собственной свободы.Если вы находите и убедительными, то у вас есть задатки истинного гегельянца.

Конечно, диалектика господина и раба — это наиболее диалектически проворный Гегель. Возможно, было бы легче начать, как он, с простой чувственной уверенности. В начале «Феноменологии» Гегель пытается заставить нас разрушить некоторые из наших простейших, наиболее само собой разумеющихся представлений о том, что считается знанием.

На вопрос: «Что сейчас?», ответим, например: «Сейчас ночь.«Чтобы проверить истинность этой чувственной достоверности, достаточно будет простого эксперимента. Мы записываем эту истину. . . . Если сейчас, в этот полдень , мы снова взглянем на написанную истину, то должны будем сказать, что она устарела.

Теперь, что есть Ночь, сохраняется , т. е. с ним обращаются как с тем, за что он себя выдает, как за нечто, что есть ; но, напротив, оказывается чем-то, что есть , а не . . . . Следовательно, это самосохраняющееся сейчас не непосредственно, а опосредовано; ибо оно определяется как постоянное и самосохраняющееся Теперь через то что-то другое, а именно ., день и ночь, это а не .

Почти каждый, кто очень глубоко читает Гегеля, поражается его знаменитому замечанию в предисловии к «Философии права» : «Разумное есть действительное, а действительное есть разумное». Сочувствующие комментаторы Гегеля твердят нам не волноваться, что, хотя это может показаться более или менее эквивалентным циничной защите статус-кво («Что есть, то правильно»), на самом деле в своем истинном определении оно не значит это. Но как вы можете сказать? Гегель представляет свою систему как самое воплощение свободы. Но, как заметил Рассел, то, что описывает Гегель, — это «очень тонкая разновидность свободы. Это не значит, что вы сможете удержаться от концлагеря. Это не подразумевает демократию или свободную прессу». Почему? Если «сущность каждой вещи лежит… . . в том, что противоположно самому себе», тогда можно все. В «Науке логики» Гегель мимоходом отмечает преимущества немецкого языка как языка для философии.«Некоторые его слова, — замечает он, — обладают еще той особенностью, что имеют не только разные, но и противоположные значения, так что нельзя не признать в них спекулятивного духа языка». Этот «спекулятивный дух» находится в самом центре философии Гегеля. Это подразумевает своего рода словесное опьянение, при котором реальность подчиняется незакрепленным размышлениям. В одном месте в Феноменологии Гегель определяет «Истинное» как «вакханальное веселье, в котором ни один член не опьянеет. Он не шутил.

Примечания
Перейти к началу документа.

  1. Гегель: биография , Терри Пинкард; Издательство Кембриджского университета, 780 страниц, 39,95 долларов. Вернитесь к тексту.
  2. Я подозреваю, что, по крайней мере, отчасти успех книги Гегеля был обусловлен ее названием, сочетающим в себе поучительное ( Geist , дух) и исследовательское (феноменология). Что такое феноменология духа? Термин «феноменология» был введен немецким философом XVIII в.Г. Ламберта, который использовал его для обозначения изучения иллюзорных аспектов опыта. Как указывает г-н Пинкард, Гегель взял этот термин у Канта, который, проводя различие между «феноменами» (вещами, которые мы переживаем) и «ноуменами» (вещами, которые мы не можем испытать), придал им новый смысл. Подобно тому как биология есть «логос» или учение о жизни («биос»), так и «феноменология» есть логос, или учение о «явлениях» (от греческого явления , «вещи, которые проявляются»). Таким образом, гегелевская «феноменология духа» пытается описать разворачивающиеся проявления самосознания от его зари до его полной зрелости.Вернитесь к тексту.
  3. Слово — дар ловкого переводчика, который помнил, что sublatum было совершенным страдательным причастием латинского глагола tollo , что означает и «возвышать» или «сохранять», и «забирать», « удалить», «уничтожить». Очень гегелевское слово, tollo. Вернуться к тексту.

Роджер Кимбалл является редактором и издателем The New Criterion  , а также президентом и издателем Encounter Books.Его последние книги включают The Fortunes of Permanence: Culture and Anarchy in an Age of Amnesia  (St. Augustine’s Press) и Who Rules? Суверенитет, национализм и судьба свободы в двадцать первом веке (книги встреч).

Первоначально эта статья была опубликована в The New Criterion, том 19, номер 1, на странице 4
Copyright © 2022 The New Criterion | www. newcriterion.com
https://newcriterion.com/issues/2000/9/the-difficulty-with-hegel

«Философия Гегеля как основа таблицы классификации Дьюи»

Ральф Дюмен: «Проект самоучки» : «Философия Гегеля как основа для таблицы классификации Дьюи»

Гегеля Философия как основа
для Таблицы классификации Дьюи

по
Юджин Э.Грациано *

Это было загадочно в отношении к десятичной классификации Дьюи, чтобы понять, например, почему предмет за классом «Богословие» следует сразу же «Философия». Почему «Социология» так сильно отделена от «Истории»? несвязанные классы; а «Филология» из «Литературы»? Каждый библиотекарь хоть раз задавался вопросом, почему такие похожие темы до сих пор друг от друга в классификации Дьюи, и почему явно не связанные между собой классы так близко.В начале этого века проблема очень беспокоила ученых. классификации. Удовлетворительного решения не было дано, и в конечном итоге вопрос больше не спрашивали.

Недавно К. Ф. Лейдекер открытия позволили вновь поднять этот вопрос [1]. У г-на Лейдекера без сомнения показано, что порядок основных предметных классов Дьюи Классификация исторически происходит от классификации Уильяма Уильяма и следует ей. Классификация Торри Харриса, разработанная для Университета Св.Государственная школа Луи Библиотека. Вопрос теперь стал: «Почему классы так упорядочены в классификации Харриса?»

В конце 19 века один Одним из главных требований, предъявляемых к системам классификации книг, было то, что они позволяют книги по одним и тем же предметам лежать вместе, и что развитие от одного с учетом другого следуют логически . Это требование сделало классификацию книг чрезвычайно сложная метафизическая проблема. Что логично, зависит на теории реальности, на которой она основана.

У. Т. Харрис по признанию и профессии был гегельянцем. Он изучал философию Г. В. Ф. Гегеля с 1858 г. и до 1879 г. эта философия лежит в основе всей его деятельности. Он говорит . . . Даже охота диких индеек или белок было поводом для использования философии. Философия Поэтому у нас оно стало означать наиболее практический из всех видов знания. Мы использовали его для решения всех проблем. . . Я довольно постоянно работал над предметом этой [гегелевской] логики.. . как своего рода центр всех моих мыслей с тех пор 1860 год. . . [2].

Государственная школьная библиотека, которая должна была стать Публичной библиотекой Сент-Луиса, основанной в 1865 году. У. Т. Харрис был сторонником Публичной школьной библиотеки и, «помимо того, что время и таланты на общие дела библиотеки, мистер Харрис подготовил схема классификации настолько всеобъемлющая и настолько гибкая, что она служит ну теперь для коллекции 120 000 томов, как это было для 20 000″ [3].

Предметные рубрики Харриса по сравнению с г-ном Лейдекером с Дьюи, следующие:

                      Дьюи

——— . . . . . . . . . . . . 0‑ 99
Философия. . . . . . . 100‑199
Богословие. . . . . . . . 200‑299
Социология. . . . . . . .300‑399

Филология . . . . . . . . 400‑499
Естествознание. . . 500‑599

Полезные искусства . . . . . ..600‑699

  Изобразительное искусство . . . . . . . . 700‑799

Литература. . . . . . . . 800‑899
История . . . . . . . . . . 900‑999

                   Харрис

Наука. . . . . . … . . . . . . . . . . . . . . 1
    Философия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 2‑ 5
    Богословие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6‑16
Социальные и политические науки.. . .. . . . .17
   Юриспруденция . . . . . . . . . . . . . . . . . 18‑25
    Политика . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 26‑28
    Общественные науки. . . . . . . . . . . . . . . . .29‑31
Филология . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .32‑34
Естествознание и прикладное искусство . . . . .35
  Математика . . . . . . . . . . . . . . . . . . 36‑40
  Физика . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 41‑45
Естественная история.. . . . . . . . . . . . . . . 46‑51
   Медицина. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 52‑58
    Полезные искусства и ремесла . . . . . . . . . . 59‑63
ст. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .64
    Изобразительные искусства . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 65
    Поэзия . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 66‑68
    Художественная проза. . . . . . . . . . . . . . . . . . 69‑70
    Литературный сборник .. . . . . . . . . . . . . 71‑78
История . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 79
    География и путешествия . . . . . . . . . . . 80‑87
    Гражданская история. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .88‑96
    Биография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 97
Приложение. Разное . . . . . . . . . . . . . . 98‑100 [4]

Доказательства философии Гегеля в классификации Харриса.

В 1870 году Сент-Луис Паблик Школьная библиотека опубликовала свой первый каталог, классифицированный по системе, разработанной Харрисом [5]. Перед публикацией Харрис представил его схема в The Journal of Speculative Philosophy [6]. В этом обсуждение классификации книг, он заявил, что каждая схема классификации основывается на некоторой философской системе. Он никогда не упоминал Гегеля; вместо, он остановился на классификации знаний Фрэнсиса Бэкона, чтобы показать ее непригодность как основание для классификации книг [7].Это было необходимо, потому что Система Библиотеки Конгресса берет свое начало в философии Бэкона. сокращение бэконовской классификации знаний, изложенной Харрисом, следует ниже, и ясно показывает, что он не имеет ни малейшего сходства с Харрисом. ни системы Дьюи:

История
А. Естествознание
а. Поколения
б. Претер
ок. Искусство
B. Гражданская история
a. Собственно гражданская история
b. Церковная история
г.История литературы
C. Приложение к истории

Поэзия
A. Повествование (Эпос)
B. Драматический
C. Аллегорический. Басни, Мифологии и др.

Философия
A. Теология или Божественная философия
B. Натурфилософия
a. Спекулятивная
1. Физика
2. Метафизика
b. Практичный
c. Приложение Математика
1. Чистая математика
2. Смешанная математика
(a) Перспективы
      (b) Музыка
    (c) Астрономия
  (d) Космография
(e) Архитектура
(f) Механика
C.Философия человека
а. Философия человека
  1. Тело
(a) Медицинское искусство
(d) Сладострастие
      (Либеральные) Искусства
    (1) Живопись
(2) Музыка
2. Душа и тело, связанные
     3. Душа
(a) Душа 9050 Рациональная (1) Факультеты:
а) Логика
б) Этика [8].

Харрис считал, что классификация Бэкона был неудовлетворительным, но если его перевернуть, то три основных деления по крайней мере, был бы в более истинном порядке.«Обратив порядок, в котором Бэкон считает, что система Наука должна стоять на первом месте из-за ее оснащения метод и принципы для того, что следует.

I. Наука дает отдел книг, в котором сознательная система преобладает.

II. Искусство (эстетическое) дает отдел, в котором «органическое единство» или преобладает бессознательная система.

III. История дает отдел, в котором определяется система случайными отношениями, такими как время и место» [9].

Эти три подразделения «все включено» знания соответствуют и относятся по существу к одним и тем же уровням знания как три логических и онтологических уровня Гегеля: Begriff , Wesen , и Сейн . Begriff — это уровень разума, на котором логические идеи связаны с другими идеями. Wesen — это область, в которой идеи или символы выражают отношения относительно денотативных объектов. Sein это уровень индивидуального существования и событий.Эти различия являются основными к его «диалектике» и, более того, может считаться уникальным для философии Гегеля.

Харрис заметил, что у Бэкона использовал принцип или разделение, основанное как на форме , так и на содержании , и считал, что это был «истинный метод». Харрис изучал Гегеля, Логика и знала ее дословно [10]. В этой работе Гегель написал кратко о форме и содержании книг.

Следующая цитата общее количество просмотров:

В книге, например, это, конечно, не имеет никакого отношения к содержанию, будь то оно должно быть написано или напечатано, переплетено в бумагу или в кожу. Однако это ни в коей мере не подразумевает , что помимо такого безразличного и внешнего форма, содержание книги само по себе бесформенно. . . . Содержание Илиада , можно сказать, Троянская война, и особенно гнев Ахиллес. В том, что у нас есть все, и все-таки очень мало; для Илиада становится Илиадой благодаря поэтической форме, в которой это содержание формованный . . . [11].

В Harris’, Book Classification , он пункт за пунктом развил рассуждения, которые он использовал при выводе конкретная схема классификации, которую он сделал.Аргументация полностью гегелевский. Цитаты будут взяты из этой работы и даны ссылки Гегелю, которые показывают, что они могли говорить хором. В классе, «Изящные искусства», Харрис напрямую воспринял подразделения Гегеля, как и быть показаны.

Гегель утверждает, что философия можно рассматривать как единую науку, состоящую из других наук. Он обязан своего развития к эмпирическим наукам, но, наоборот, эти науки основывается на философии на основе логических приемов и априори предположения, из которых они исходят. Далее он утверждает, что подлинная философия делает принцип включения каждого конкретного принципа [12].

Харрис соглашается с Гегелем:

Наука разворачивается в

I. Философия, или Наиболее общие принципы, формы и архетипы все остальные. Он имеет самый строгий, самый систематический метод и является источником всей системы к другим наукам.

По этим причинам «Философия» был первым из его великих предметных классов.

Харрис продолжает заниматься науками:

II. Богословие — наука об абсолюте, подобно тому как философия есть наука о науке.

Для Гегеля абсолют есть метафизическое определение Бога. [13]. Разумное знание о Боге есть высшая проблема философии. а богословие – это систематическая наука о познании Бога [14]. Таким образом, «Богословие», занимает второе место после «Философии».

Для Гегеля государство было только подчинены Богу. Индивидуальное лицо через идентификацию и участие в идеалах государства, достиг своего наивысшего личностного развития и в очередь актуализированных институтов. «Но всеобщее, то есть Государство, правительство, а закон является постоянным основным средством, с помощью которого люди имеют и получают свою исполненную реальность, посредничество и постоянство» [15].

Харрис получил свой третий великий класса от науки третьей высшей ценности, государства.Он пишет:

III. Социальные и политические науки, включая трактаты об учреждениях которые связывают человека с его собратьями в обществе и государстве. Его основное жизнь как духовного существа обусловлена ​​его восхождением над естественное, индивидуальное состояние, путем соединения в общественном организме.

Это (социальные и политические науки) —

1. Юриспруденция (социальный организм как сдерживающая необходимость, действующая на человека извне).
2. Политика.
3. Политическая экономия.
4. Образование.
5. Филология — эти последние четыре науки являются средствами, с помощью которых ограничение становится внутренним и, следовательно, свободой.

«Филология», логически заключает социальные науки для Гегеля и Харриса, потому что это наука языка как института . Филология меньше всего касается языка. особый институт народа, как он существует per se ; В отличие от литературы, посвященной конкретным формам, созданным с помощью язык.

На данный момент заключены предметные классы, которые соответствуют гегелевским, , Бегриффу, и которые Харрис называет «сознательной системой». Следующим более низким уровнем знаний является касается той области реальности, которая дана как «бессознательная система органического единства», что соответствует гегелевскому уровню Wesen . Природа представляет собой такое же органическое единство, как и произведение искусства: и то, и другое заключает в себе разнообразие в полной гармонии. Природа предшествует искусству, потому что она есть то, из чего все материи придается форма [16].Из этой концепции разработана так называемая «диалектический материализм».

Самый общий или универсальный формами, описывающими природу, являются математических уравнений. Они состоят практически в чистом виде, и обозначают пространственные соотношения [17]. Прикладная математика занимается пространством и движением: это наука физика. В хим. , количественная разница становится качественной [18]. Качественный различия определяют разные объекты в природе — «Естественная история».Эти науки аналитические: они обращаются к природе за формами. практичный искусства представляют собой применение знаний для управления природой [19]. Это творчество ради полезности.

Харрис соглашается с Гегелем в его развитие этих основных предметных классов:

IV. Естествознание и полезные искусства: первые раскрывают законы природы: последние применяют их в социальных целях. . .

1. Математика — это наука о чистых формах Природы — времени и пространстве.

2. Физика есть природа, рассматриваемая динамически и, следовательно, количественно или математически.

3. Естественная история есть природа, органически рассматриваемая, следовательно, качественно и описательно. Химия формирует переход от количественного к качественному; это сфера, где количество составляет качественное различие.

В естественной истории мы начинаем с минерала или земли — организма, и подняться через Растение и Животное к Человеку как просто природному существу — Этнология.

4. Медицина тесно связана с естественной историей, и ее предметы в новой форме то же самое содержание.

5. Полезные искусства и ремесла начинаются с естествознания и переходят к соединить с ним чисто эмпирический элемент.

Когда творчество стремится создать органическое единство, не имеет полезности, но существует для себя, мы имеем произведение искусства. Ниже сравниваются бок о бок разделы изящных искусств точно по порядку в соответствующих классификациях Харриса, Гегеля и Бэкона.

Харрис

64. (B) Статья
65. XII. Изобразительное искусство
а. Архитектура
б. Скульптура
гр. Рисунок и живопись
d. Гравюра и литография
эл. Фотографии
ф. Музыка
66. XII. Поэзия
69. XIV Проза Художественная литература. [20]

Гегель

Изобразительное искусство

1. Архитектура
2. Скульптура
3. Живопись

4.Музыка
5. Поэзия. [21]

Бекон

Поэзия

A. Повествовательный или героический (эпический)
B. Драматический
C. Аллегорический. Басни, мифологии и др. [22]

Когда мы далее заметим, что Бэкон создает «Музыку» и «Архитектуру», подклассы математики» и что он включает в себя большинство изобразительных искусств в разделе «Философия» не может быть никаких вопросов относительно того, где Харрис нашел свои занятия. В искусстве гегелевская прогрессия из искусства наиболее близка материя, архитектура; к поэзии и прозе, которые являются «самыми чистыми» искусств, потому что они наиболее далеки от материи и чувств и зависят почти полностью на воображении для среды.

Наконец-то мы вышли на уровень оф, Sein ; или «случайные отношения». Это территория не явная причина, ни органическое единство. Отношения полностью зависят от время и место [23]. Особенность превыше всего.Места, события и особенности здесь заботятся о людях, и это дает нам, классам, «географии», История и биография».

Харрис снова соглашается с философией Гегеля:

История —

I. География и путешествия составляют первый или самый внешний класс по истории.

II. Гражданская история — нормальный тип этого раздела.

III. Биография и переписка. Геральдика и генеалогия ложатся правильно под эту голову.. .

Выводы.

Лейдекер показал, что основные предметные рубрики Таблица классификации Дьюи и их относительный порядок были получены из График классификации Харриса. Предполагается, что системы Харриса и Дьюи некоторыми быть связанными с классификацией Фрэнсиса Бэкона. Доказательства категорически против справедливости такого предположения. Доказательства очень сильные если не окончательно, то философия Гегеля является неотъемлемой частью порядковых отношений этих классов, и что спрос на логику в порядке удовлетворяется только с точки зрения философии Гегеля.


ССЫЛКИ

1. К. Ф. Лейдекер, Янки-учитель, жизнь Уильяма Торри Харрис (Нью-Йорк: Философская библиотека, 1946). 399 и далее.

К. Ф. Лейдекер, Долг Мелвила Дьюи Уильяму Торри Harris, Library Quarterly , XV, (апрель 1945 г.), 139–142.

2. У. Т. Харрис, Логика Гегеля, Книга о генезис разума критическое изложение . (Чикаго: SC Griggs, 1895 г. ), В.

3. В.Т. Харрис, «Очерк классификации». Классифицированный и алфавитный каталог книг Общественного собрания Сент-Луиса Школьная библиотека, (Сент-Луис: Миссури Демократическая книга и издательство Job Print., 1870 г.), 1277.

4. Leidecker, op. соч., 139–142.

5. Бюро образования США, Публичные библиотеки в Соединенных Штатах Америки. Часть 1. 1876 г. (Вашингтон: GPO, 1876 г.), 986.

6. У. Т. Харрис, Книжная классификация, Журнал спекулятивной философии , IV, (апрель 1870 г.).

7. Там же, 119.

8. Там же ., 119.

9. Там же ., 119.

10. У. Т. Харрис, Логика Гегеля .

11. Г. В. Ф. Гегель, Логика Гегеля , Переводчик, Уильям Уоллес (редактор; Лондон; Oxford University Press, 1950), 243–244.

12. Там же, 22-25.

13. Там же, 156.

14. Там же, 73.

15. Там же, 340.

16. Г. В. Ф. Гегель, Феноменология разума (2-я изд.; Нью-Йорк: Макмиллан, 1949), 284–342.

17. Там же, 104.

18. Гегель, Логика, op. соч., 188.

19. Гегель, Феноменология, op, cit., 709-712.

20. Harris, Book Classification, op. с., 127.

21. GWF Hegel, The Philosophy of Fine Art, (Лондон: Г. Белл Лтд., 1920), III. 14‑24.

22. Harris, Book Classification, op. соч., 118–119.

23. GWF Hegel Philosophy of History, (Нью-Йорк: Colonial Press 1900) 1-110.

24. Неопубликованная диссертация: Э. Грациано. Философия Гегеля в качестве основы для таблицы десятичной классификации Дьюи. 1955. Университет Оклахомы. Норман.

* Асст. Научный библиотекарь Университета Южного Иллинойса.


ИСТОЧНИК: Грациано, Юджин Э.«Философия Гегеля. в качестве основы для таблицы классификации Дьюи», Libri 1959: том 9: нет. 1: стр. 45–52.


Дополнительные артикулы

Вайнбергер, Дэвид. «Бесплатно Дьюи!». KMWorld, опубликовано 1 октября 2004 г.

.

Виганд, Уэйн А. «The «Метод Амхерста»: истоки десятичной классификации Дьюи Схема», Библиотеки и культура , том 33, № 2, весна 1998 г., стр. 175-194.


Американские гегельянцы: Избранная библиография

Американская философия Учебное пособие


Домашняя страница | Сайт Карта | Что нового | Ближайшие достопримечательности | Книга Новости
Библиография | Мини-библиографии | Изучать Путеводители | Специальные разделы
Мои сочинения | Тексты других авторов | философский Цитаты
Блоги | Картинки и звуки | Внешние ссылки

КОНТАКТЫ Ральф Дюмен

Загружено 25 февраля 2005 г.
Ссылки добавлены 14 мая 2008 г.

Сайт © 1999-2008 Ральф Дюмен

МР.

ХОЛДЕЙН О НЕПРЕРЫВНОСТИ ГЕГЕЛЯ И КАНТОРИАНСКОЙ ФИЛОСОФИИ | Разум

Получить помощь с доступом

Институциональный доступ

Доступ к контенту с ограниченным доступом в Oxford Academic часто предоставляется посредством институциональных подписок и покупок. Если вы являетесь членом учреждения с активной учетной записью, вы можете получить доступ к контенту следующими способами:

Доступ на основе IP

Как правило, доступ предоставляется через институциональную сеть к диапазону IP-адресов.Эта аутентификация происходит автоматически, и невозможно выйти из учетной записи с проверкой подлинности IP.

Войти через свое учреждение

Выберите этот вариант, чтобы получить удаленный доступ за пределами вашего учреждения.

Технология Shibboleth/Open Athens используется для обеспечения единого входа между веб-сайтом вашего учебного заведения и Oxford Academic.

  1. Щелкните Войти через свое учреждение.
  2. Выберите свое учреждение из предоставленного списка, после чего вы перейдете на веб-сайт вашего учреждения для входа.
  3. Находясь на сайте учреждения, используйте учетные данные, предоставленные вашим учреждением. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
  4. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

Если вашего учреждения нет в списке или вы не можете войти на веб-сайт своего учреждения, обратитесь к своему библиотекарю или администратору.

Войти с помощью читательского билета

Введите номер своего читательского билета, чтобы войти в систему. Если вы не можете войти в систему, обратитесь к своему библиотекарю.

Члены общества

Многие общества предлагают своим членам доступ к своим журналам с помощью единого входа между веб-сайтом общества и Oxford Academic. Из журнала Oxford Academic:

  1. Щелкните Войти через сайт сообщества.
  2. При посещении сайта общества используйте учетные данные, предоставленные этим обществом. Не используйте личную учетную запись Oxford Academic.
  3. После успешного входа вы вернетесь в Oxford Academic.

Если у вас нет учетной записи сообщества или вы забыли свое имя пользователя или пароль, обратитесь в свое общество.

Некоторые общества используют личные аккаунты Oxford Academic для своих членов.

Личный кабинет

Личную учетную запись можно использовать для получения оповещений по электронной почте, сохранения результатов поиска, покупки контента и активации подписок.

Некоторые общества используют личные учетные записи Oxford Academic для предоставления доступа своим членам.

Институциональная администрация

Для библиотекарей и администраторов ваша личная учетная запись также предоставляет доступ к управлению институциональной учетной записью. Здесь вы найдете параметры для просмотра и активации подписок, управления институциональными настройками и параметрами доступа, доступа к статистике использования и т. д.

Просмотр учетных записей, вошедших в систему

Вы можете одновременно войти в свою личную учетную запись и учетную запись своего учреждения. Щелкните значок учетной записи в левом верхнем углу, чтобы просмотреть учетные записи, в которые вы вошли, и получить доступ к функциям управления учетной записью.

Выполнен вход, но нет доступа к содержимому

Oxford Academic предлагает широкий ассортимент продукции.Подписка учреждения может не распространяться на контент, к которому вы пытаетесь получить доступ. Если вы считаете, что у вас должен быть доступ к этому контенту, обратитесь к своему библиотекарю.

Весна для Гегеля | Энтони Куинтон

До недавнего времени единственной содержательной биографией Гегеля была та, что была опубликована его последователем Карлом Розенкранцем в 1844 году, через тринадцать лет после смерти Гегеля. Книга не была переведена, и, возможно, важно то, что она просто упоминается, без каких-либо комментариев по поводу ее уникальности, в «Истории философии» Фредерика Коплстона и в статье о Гегеле в последнем (последнем?) напечатанном «Британнике» .

Есть несколько причин такого пренебрежения. Первый тривиален, но симптоматичен трудности описания жизни и характера Гегеля. Это его имя бросается в глаза не как имя человека, а как вещь: возможно, астероид. С этим связан тот факт, что у него, похоже, не было действующего имени. Он действительно был крещен Георгом Вильгельмом Фридрихом. Но, по крайней мере, во взрослой жизни, кажется, никто не называл его ни одним из них. Его преданная и нежная жена, которая была моложе его лет на двадцать, всегда называла его Гегелем.Но, возможно, таков был обычай той эпохи. Мать героини Гордость и предубеждение всегда обращается к своему мужу как к мистеру Беннету примерно в то время, когда Гегель служил ректором гимназии и трудился над самым непостижимым из своих произведений, Наукой логики .

Дальше дело за его внешностью. Одна картина почти всегда используется, когда появляется возможность создать ее. На нем он изображен бледным и довольно дряблым, с редкими волосами, спадающими на лоб, и глазами, подозрительно смотрящими влево, что очень производит впечатление обанкротившегося гробовщика, которому противостоят кредиторы.Терри Пинкард в иллюстрированном разделе из пятнадцати пунктов в его Hegel: A Biography приводит только один другой свой предмет, в котором он похож на Лютера в мягкой черной кепке и чем-то вроде халата.

Что главным образом наделяет Гегеля его исключительно абстрактной трансцендентностью обычного человечества, так это его письмо. Много конкретного иллюстративного материала содержится в больших трудах по прикладной философии — эстетике, религии, истории философии, философии истории, воссозданных после его смерти по конспектам его лекций студентами.Но его собственные сочинения по большей части написаны на заоблачной интеллектуальной высоте, с неопределенными техническими подробностями, сбивающими с толку загадочными приложениями и соединениями («в себе и для себя» и тому подобное). В завершающих элементах его системы — «Науке логики» и «Энциклопедии философских наук» — это наиболее удручающе очевидно. Слова звучат не как слова человека, а как будто бы чего-то более прозрачного — Абсолюта.

Можно возразить, что в биографиях философов нет реальной необходимости. Но, как показывают вечные споры философов, личность сильно входит в философию. У математиков тоже есть жизнь, часто довольно интересная. Галуа погиб на злонамеренно спровоцированной дуэли; Архимед участвовал в защите Сиракуз от римлян; Ньютон усердно трудился над расшифровкой пророчеств Книги Даниила. Знание этих вещей о них не поможет в попытке понять их математическую работу.Но мрачное кальвинистское воспитание Юма помогает объяснить особенно язвительный характер его враждебного отношения к религии. Т.Х. Наличие у Грина брата-алкоголика может объяснить необычайно моралистический тон, который он придавал своим гегельянским философским взглядам. Одинокое воспитание Бертрана Рассела как сироты в доме авторитарной бабушки проливает некоторый свет на странную бесчеловечность его морального мышления. Более фундаментальный вопрос о том, почему следует интересоваться работами философов, едва ли требует быстрого ответа.Может быть достаточно сказать, что даже если их проблемы не представляют особого интереса, изобретательность их ответов может быть интересной. Более того, на протяжении всей своей истории — если не считать периодов схоластической интроверсии, как в четырнадцатом веке или большей части современной англо-саксонской философии, — философия оказывала влияние на большинство других разновидностей человеческого мышления. А не интересоваться историей человеческого разума — доказательство варварства.

История, которую Терри Пинкард рассказывает в большей части своей большой книги Hegel: A Biography , не особенно увлекательна, но достаточно увлекательна и, как я докажу позже, имеет некоторую ценность для толкования.Гегель родился в 1770 году в городе Штутгарте, столице Вюртемберга, протестантского анклава в католической южной Германии. Он был сыном чиновника среднего звена из государственного финансового департамента, человека с добросовестным флегматизмом и респектабельными общепринятыми взглядами и поведением, соответствующими его положению. Он отличался заботой о воспитании своего умственно подающего надежды старшего сына. Мать Гегеля — призрачная фигура, умершая в 1783 году, когда ему было тринадцать лет. У Гегеля был младший брат, который стал солдатом и погиб, сражаясь в армии Наполеона в России в 1812 году.(Из первоначального контингента Вюртемберга в 16 000 человек выжило только 1 500.) Сестра Гегеля, Кристиана, была ближе к нему по возрасту и гораздо ближе к нему эмоционально; действительно, она была несколько одержима им. Умная, но неуравновешенная женщина, оказавшаяся трудным членом семьи, когда жила с Гегелем и его женой, в конце концов покончила жизнь самоубийством.

Гегель учился в местной классической гимназии, а не в более социально возвышенной, почти бизнес-школе, вроде Karlsschule, в соответствии с намерением отца стать протестантским священником.Преследуя этот план, он отправился в 1788 году, накануне Французской революции, в Тюбингенский университет, находившийся в полуразрушенном состоянии и представлявший собой немногим больше, чем маленькую ничем не примечательную теологическую семинарию. (Дни его славы как дома тюбингенской школы библейской критики под руководством Ф. К. Баурла остались на полвека впереди.) Гегель компенсировал недостатки этого места, пренебрегая своими официальными исследованиями и погружаясь в течения мысли эпохи Просвещения. и их кажущаяся актуализация во Французской революции; он изучал философию Канта, к которой он приобщался довольно медленно, и философию непосредственных критиков Канта, и прежде всего его радикального последователя Фихте.

Эти неофициальные исследования проводились в тесном сотрудничестве с философом Фридрихом Шеллингом и поэтом Фридрихом Гельдерлином. Тюбинген, по крайней мере, привлек несколько интересных студентов. Пинкард сообщает о некоторых обычных студенческих занятиях: игре в карты, которую любил Гегель, распитии пива в сельской местности, некоторых предварительных романтических эпизодах, посадке «дерева свободы» в честь Французской революции. Гегель был известен своим близким как «Старик». Получив диплом без отличия, чтобы зарабатывать на жизнь и избежать угрозы карьеры священника, он стал учителем в реакционной аристократической семье в Берне, а затем еще один, менее неприятный двухлетний период обучения во Франкфурте. .В этот меланхолический период его изоляция облегчалась только перепиской с его тюбингенскими друзьями. Один из них, Шеллинг, чувствовал себя неприятно хорошо. В 1798 году он был назначен на кафедру в Йене; к тому времени, когда Гегель уехал из Франкфурта, Шеллинг опубликовал ряд широко известных книг. Именно в это время Гегель написал то, что вышло только в 1905 году под названием « Ранние богословские сочинения» .

В 1801 г., на средства своего отца, умершего за два года до этого, Гегель получил неоплачиваемую должность в Йене.До приезда сюда Гегеля это был очень оживленный интеллектуальный центр, главное место кантововедения. Фихте был там, и это было место рождения немецкого романтизма с Шиллером, а затем с братьями Шлегель. К тому времени, как появился Гегель, слава померкла. Фихте был уволен за атеизм. Вскоре после прибытия Гегеля Шеллинг усыновил жену Августа Шлегеля и уехал в Вюрцбург, как и несколько других ярких звезд. Гегель упорно трудился и приступил к работе над своей первой крупной работой, «Феноменологией разума», которая была опубликована в 1807 году. После битвы при Йене университет закрылся, и Гегель, израсходовавший свое наследие и оставшийся без работы, оказался в отчаянном положении.

Во время его пребывания в Йене его квартирная хозяйка (или, возможно, уборщица) фрау Буркхардт подарила ему внебрачного сына, известного как Людвиг Фишер. Это поставило Гегеля в выдающуюся философскую компанию, наряду с Декартом, Юмом, Марксом и А.Дж. Айер. История Людвига печальна. Поначалу отданный на откуп, он в конце концов был принят в семью Гегеля с мучительно маргинальным статусом.Он, естественно, возмутился этим, уехал из дома, как только смог, и присоединился к голландской армии, умирая от лихорадки в Голландской Ост-Индии в год собственной смерти Гегеля. Венцом несчастья является тот факт, что он не фигурирует в указателе Пинкарда, хотя его присутствие в тексте заметно смущает.

После трудностей с Людвигом и крахом его университета Гегель, как обычно, встал на ноги, стряхнув с себя Йену и фрау Буркхардт, чтобы они полтора года редактировали местную газету в маленьком городке Бамберг. Оттуда он стал ректором гимназии в гораздо более значительном городе Нюрнберге, что было значительным шагом вперед в мире. За восьмилетний период того, что Пинкард справедливо называет «нюрнбергской респектабельностью», Гегель достиг зрелости. В возрасте сорока одного года он женился на хорошей местной семье, его жена была чуть моложе его вдвое. Ее отец вскоре умер, ее мать восприняла Гегеля как мир, и он стал фактическим главой семьи фон Тухер, несмотря на то, что у него не было собственного фон .Были вечеринки и экскурсии по сельской местности. Но эти удобства не уменьшили решимости Гегеля занять кафедру философии. В большом количестве писем своему любезному покровителю Нитхаммеру он повторял это желание, а также вымогал ссуды. Гегель очень умел получать «субсидии на поездку» в дополнение к своей зарплате. Родились двое сыновей, и фрау Хегель пережила долгую серию выкидышей, в конечном итоге успешно преследуя дочь.

В 1816 году, в возрасте сорока шести лет, Гегель наконец получил кафедру в Гейдельберге. Годом позже он опубликовал краткое изложение всей своей системы, свою Энциклопедию философских наук , а в 1818 году добился своей идеальной работы — кафедры в Берлинском университете, основанном Александром фон Гумбольдтом в 1809 году как центр Bildung и за духовное восстановление Германии после ее катастрофического разрушения Наполеоном. Двумя годами позже Гегель опубликовал свою « Философию права », которая сегодня, вероятно, является самой читаемой из его работ.Это была его последняя содержательная работа, хотя многотомные трактаты, составленные из конспектов лекций им и его учениками, вышли уже после его смерти.

В Берлине общественная жизнь, начатая в Нюрнберге, расширилась и стала более яркой. Он присоединился к различным клубам и посещал их, но до конца жизни не допускался в Прусскую академию наук из-за неослабевающей враждебности Фридриха Шлейермахера, другого видного светила Берлина. Произошла встреча, но вряд ли примирение, с его бывшим другом Шеллингом, с которым он много лет отдалился. Поездки в сельскую местность его нюрнбергских лет теперь сменились путешествиями: в Бельгию, Вену и, наконец, в Париж. Он познакомился и подружился с философом-эклектиком Виктором Кузеном (чья любовница Луиза Коле была захвачена Флобером) и пришел ему на помощь, когда у него были проблемы с властями. Ему нравилась известность, которой он добился, и особенно то, что он был избран ректором университета. Но усиливающиеся нападки на его идеи были досадными. Неизбежное сокращение аудитории его лекций было для него очень болезненным.Он заикался и был плохим лектором, начиная каждый абзац своего изложения со слова Также , «следовательно».

В большинстве справочников говорится, что Гегель умер от холеры. Это была эпидемия, и Гегель боялся заразиться. Но Пинкард убедительно доказывает, что Гегеля убила не холера. Диареи и вздутия у него не было. Вероятно, говорит Пинкард, это было «какое-то заболевание верхних отделов желудочно-кишечного тракта». Это как-то типично для Гегеля, что причина его смерти должна быть такой неясной и двусмысленной.

Эта деталь характеризует огромную тщательность и упорство Пинкарда. Семьдесят восемь страниц его справочных заметок, в которых преобладающим элементом являются письма Гегеля, свидетельствуют об огромном объеме проделанной им работы. Но он не просто откопал материал, непосредственно относящийся к деталям повседневной жизни Гегеля. Он особенно поучительно относится к религиозным и политическим обстоятельствам времени Гегеля. Он очень много знает об истории эпохи Гегеля и передает ее ясно и авторитетно.Он дает блестящий отчет о политических разногласиях внутри государств, составляющих Германию, в революционный и наполеоновский периоды.

Пинкард, однако, часто бывает чрезвычайно многословным. Когда Гегель отправляется работать учителем в Берн, Пинкард, за неимением первоначальных материалов о том, как Гегель жил там, пишет длинное эссе о жалком положении местных наставников в конце восемнадцатого века; презираемый своим работодателем, ненавидимый слугами, с которыми он в целом состоял, ел то с одними, то с другими. Пинкард также повторяется. Нам говорят четыре или пять раз, что его современники называли Гегеля «Стариком», а Пинкард употребляет такие выражения, как «на добычу» и «прекрасный и денди». Слово «орда» несколько раз пишется как «клад», так что это не опечатка.

Мы можем предположить, что целью Пинкарда, посвященного поиску фактических подробностей жизни Гегеля, какими бы мелкими и нефилософскими они ни были, была не сама по себе цель, а желание пролить некоторый свет на его философские сочинения, которые часто темны и неясны. очень нуждается в освещении.Пинкард, безусловно, вносит некоторый вклад, но весьма косвенным образом. Во-первых, он выделяет жизнь в разные главы, отличные от тех, что посвящены философии: десять глав для первой и пять глав для последней. Несоответствие даже больше, чем можно предположить, поскольку главы о жизни Гегеля в сумме составляют около 480 страниц, а главы о философии — около 190. В главах по философии наблюдается еще большее несоответствие. Два из «Феноменологии » составляют 103 страницы, остальные три — 82 страницы. Это может быть связано с тем, что в 1994 году Пинкард опубликовал книгу о феноменологии .

Как и большинство людей, которые много и упорно работали над предметом, о котором неоднократно высказывалось множество очень неосновательных мнений, Пинкард стремится продемонстрировать свою ложность. Он начинает свое предисловие со списка этих лжи. Гегель не был, как он утверждает, идеалистическим предшественником Маркса; он не рассуждал диалектически от тезиса через антитезис к примиряющему синтезу; он не прославлял прусское государство как идеальную кульминацию истории и не призывал его граждан безоговорочно подчиняться ему.Нечто подобное можно найти в начале G.R.G. Краткая и элегантная книга Муре « Философия Гегеля » 1965 года, лучшая короткая книга о Гегеле со времен обходительного и блестящего « Гегель » Эдварда Кэрда 1883 года. материалист Маркс. Маркс, конечно, так и думал, и ясно дал понять свою большую, хотя и весьма избирательную, задолженность. Противоречие как движущая сила истории и отчуждение как повторяющаяся черта человеческого существования — очевидные примеры заимствования Марксом. Но что плохого в том, чтобы быть предшественником Маркса? Это не делает Гегеля ответственным за него. Что касается диалектики, то Гегель не употреблял терминов тезис/антитезис/синтез (как и Кант, в собственной диалектике которого как раз можно обнаружить их зародыши). Фихте, с другой стороны, решительно заставил их работать, и Фихте оказал на Гегеля более глубокое влияние, чем это обычно признается. В любом случае изложение гегелевской системы очень легко поддается триадной структуре, навязанной ей комментаторами и картографами.В целом система видит (1) Идею, «переходящую» к (2) Природе, а затем «возвращающуюся к себе» как (3) Разум. Идея подразделяется на Бытие, Сущность и Понятие; Природа в механику, физику и организм; Разум в субъективный, объективный и абсолютный ум. И так далее, но не жестко; дальше по генеалогическому древу есть несколько квартетов и дуэтов.

Пинкардовское исправление ошибок относительно гегелевской политики гораздо убедительнее. Он сводит на нет отчет о политических взглядах зрелого Гегеля, сделанный Бертраном Расселом и Карлом Поппером, которые видели в нем жалкого сторонника авторитаризма, а его систему — в мошенничестве шарлатана, призванного прославлять прусский статус-кво. (Вальтер Кауфманн, который сделал такую ​​же защиту много лет назад в «Мифе о Гегеле и его методе», не упоминается ни в тексте, ни в библиографии Пинкарда.) Гегель начинал, как и его современник Вордсворт, как энтузиаст Французской революции, но не следовать за ним на всем пути к послушному консерватизму. Он выступал за конституционную монархию с сильным представительным элементом. Его идеальный монарх был далеко не абсолютным, почти символическим. С другой стороны, он был противником демократии, по крайней мере, в той радикальной, непосредственной форме, которая была предложена в ходе обсуждения британского законопроекта о реформе, продолжавшегося ближе к концу его жизни.

Какими бы высокими ни были его представления об идеальном государстве, он, конечно, не преклонялся перед прусским государством своего времени. Он получил (как ему показалось, очень поздно) орден Красного Орла третьей степени одновременно со своим врагом Шлейермахером. Но власти часто плохо относились к нему. Хотя фон Кампцт, начальник полиции, пришел на день рождения Гегеля в 1826 году, который был для него большим сюрпризом, он также был в ярости от ряда политических действий Гегеля. После убийства реакционного драматурга Коцебу в 1819 г. было возбуждено преследование «демагогов».Друзья и ученики Гегеля попали в беду, и он изо всех сил старался им помочь. Исправления Пинкарда обесценивают шутку Бертрана Рассела: для Гегеля свобода — это право подчиняться полиции.

Пять глав Пинкарда, посвященных философии Гегеля, не слишком уменьшают туманность его сочинений, хотя и не увеличивают ее — всегда предполагая, что это возможно. Они придерживаются довольно близко к тексту в широком некритическом духе. Он замалчивает ужасную путаницу гегелевского понятия «перехода» от идеи к природе; мы не получаем ясного анализа проблемы того, как чистая мысль как-то порождает твердую, вздымающуюся, земную природу.Нет никаких указаний на то, что Пинкард обращался к наиболее известным англоязычным комментаторам Гегеля — Эдварду Кэйрду, Джосайе Ройсу, Дж. Э. Мактаггарту, Джеффри Муру, Дж. Н. Финдли, Чарльз Тейлор — они не фигурируют в его библиографии.

Тем не менее, в биографических главах есть несколько полезных пояснений. Философия Гегеля действительно распадается на две части: одну космическую, заключающую в себе его логику и его натурфилософию, другую общественно-историческую, имеющую дело с человеческим разумом, общественными учреждениями и их историей, с высшими областями искусства, религии и философии.Эта вторая часть была впервые исследована в диком, увлекательном карнавале Феноменологии . Первоначальное намерение Гегеля состояло в том, чтобы эта книга стала введением в его систему. Но в течение следующих шести лет преобладали более грандиозные идеи, и он решил развивать «науку о сознании» (его фраза для предмета «Феноменологии ») с более всеобъемлющей отправной точки: того, что он идиосинкразически называл логикой. На самом деле это была теория вселенной, которая привела к весьма спекулятивной космологии, его философии природы.

«Логика» Гегеля была, как мне кажется, довольно глубоко закодированной теологией. Этот интерес обнаруживается в его первом богословском сочинении. Проблема Бога была главным нерешенным вопросом, завещанным Кантом своим немецким преемникам. Они не были заинтересованы, в отличие от Канта, в подтверждении полномочий естественных наук перед лицом скептицизма Юма. Вместо того чтобы превращать веру в Бога в веру, как это сделал Кант, они преобразовали понятие Бога, чтобы сделать его доступным для требований разума.Результатом стал своего рода пантеизм, в котором Бог есть Все, Спинозовская Субстанция, завершенная совокупность вещей; Бог не является сверхъестественным в стиле Бога христианства или мира кантовских вещей в себе.

Здесь особенно полезен рассказ Пинкарда о ранних богословских размышлениях Гегеля и об интеллектуальных обстоятельствах, в которых они проводились. Конкретно, в духе Просвещения, он был нетерпелив по отношению к сверхъестественному (его ранняя жизнь Христа игнорирует чудеса и Воскресение).На более абстрактном уровне он воспринял идею Фихте о том, что разум является творцом всего, порождая его посредством своего рода художественного самовыражения. Для Фихте это крупное драматическое событие, в котором «я» (которое, конечно, не вы или я, а «Абсолютное Я») «полагает» мир. Под «полагает» Фихте действительно имеет в виду «создает», но звучит гораздо менее смело, как «предполагает существование». Для Гегеля идеалистический первый принцип, согласно которому разум создает природу, достигается в процессе диалектического развития, которое начинается с голого понятия бытия.

Если диалектическая идея была приведена в действие в развернутой системе Гегеля для доказательства существования Бога или утонченной философской версии Бога, то его идея последовательного, кумулятивного процесса развертывания, проницаемого разумом, была получена из его исследования человеческого мира: человеческая природа, общественная жизнь, высшие элементы культуры. Его представление последовательных форм человеческого сознания, социальной организации, искусства, религии и философии, а также самой истории убедительно и иллюстрировано богатым знанием, даже если они всегда спорны.Все они по существу временные или исторические, случаи буквальной последовательности во времени. Среди других примеров — его эксплицитная философия истории (фактически история государства), в которой Гегель различает доклассическую (восточный деспотизм), классическую (рабское аристократическое правление) и постклассическую, «германский мир» (т. е. Европа со времен варварских нашествий). Эта историческая триада вновь появляется в гегелевской философии искусства (символическое, представленное архитектурой, классическое, представленное скульптурой, и романтическое, представленное живописью, музыкой и поэзией).Тот же образец повторяется в его философии религии. Сначала идет «религия природы», включая магию и великие восточные религии, затем религия «духовной индивидуальности» (т. е. личных богов) и, наконец, христианство, «абсолютная религия».

Напротив, применение диалектического фрейма к логике просто непонятно. Но его применение к природе, каким бы странным оно ни было в деталях, оказалось блестящим пророческим для всеобъемлющего эволюционного развития естествознания в космологии и биологии с его времен.То, что диалектическая идея Гегеля берет свое начало в истории человечества, объясняет, почему его «человеческая философия», предмет его философии духа, гораздо интереснее, чем его логика.

Рассказ Пинкарда о непрекращающемся интересе Гегеля к религии и политике с первых дней его жизни дает поучительный контекст для позднеготической экстравагантности его мышления. Его система представлена ​​в бескомпромиссной абстракции как процесс созерцания самой себя чистой мысли.На самом деле, это нечто гораздо лучшее, чем это. В более удобоваримых частях это серия очень творческих рассуждений о человеческом обществе, истории и культуре, направленных на поиск закономерностей.

Безоговорочное осуждение его работы англо-саксонским эмпиризмом. Правда, придерживаться его логики было бы все равно, что покупать царские государственные облигации, а его философия природы — дикая авантюра. Но серьезно относиться к его человеческой и социальной философии — умеренное вложение.Его значение не просто отрицательно, как провокатора Шопенгауэра, Кьеркегора, Маркса и Ницше, но как главного выразителя, после забытого Вико, исторической концепции произведений человеческого разума. Подсознательно это признается тем фактом, что большая часть интересного, что написано о Гегеле, касается его человеческой, а не строго метафизической философии.

Пинкард многое добавляет к обычному представлению о Гегеле, полученному из кратких биографических заметок, которые предшествуют основному содержанию книг о нем или которые можно найти в историях философии, в которых он фигурирует. Борьба за самоутверждение была долгой и мучительной. Он не получил оплачиваемую должность в университете, пока ему не исполнилось сорок шесть. Его ранние взрослые годы были бедными и одинокими, хотя он чувствовал себя материально комфортно после того, как приехал в Нюрнберг в качестве директора школы, когда ему было тридцать восемь лет. После отъезда из Тюбингена он не был членом какого-либо философского сообщества до своих неуверенных лет в Йене между 1801 и 1807 годами; и упадок Йены как философского центра уже был далеко зашел, когда он туда попал.Все исходило из его собственной головы и того чтения, которое он хранил в ней. Есть определенный героизм в одиноком терпении Гегеля на долгом пути к окончательному, почти бюрократическому достоинству его положения в 1820-х годах в Берлине в качестве ведущего философа Германии.

Project MUSE — Греческий идеал Гегеля Дж. Гленна Грея и: Причина и революция. Гегель и возникновение социальной теории Герберта Маркузе (обзор)

ОБЗОРЫ КНИГ 359 Греческий идеал Гегеля. Дж. ГЛЕНН ГРЕЙ. Нью-Йорк: King’s Crown Press, 1941. Стр. viii + 104. $1,50. Разум и революция. Гегель и возникновение социальной теории. ГЕРБЕРТ МАРКУЗ. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1941. Стр. xiv + 431. $3,75. Было время, когда гегелевская философия, много критикуемая и мало читаемая, представлялась вершиной заумности и самым разительным примером блужданий философа, не заботящегося о фактах. Некогегелевская школа, известная главным образом в Англии и Италии, не привлекала особого внимания за пределами своих кругов.Сегодня все стало несколько иначе. Мы достаточно далеки от Гегеля, чтобы рассматривать его в том историческом контексте, к которому он принадлежит, и, можно надеяться, достаточно объективны, чтобы признать великое и истинное в концепции Гегеля. В последние годы участились исследования серьезной критики, основанные на глубоком знании интеллектуального мира Гегеля, и попытки оценить его философию. Маленькая книга г-на Грея является таким объективным и научным вкладом в наше понимание Гегеля. На любого, кто хоть немного знаком с идеями этого философа, производит впечатление то огромное место, которое занимают в его сознании греческая мысль, греческое искусство и греческая цивилизация. Хотя Гегель не был слеп к недостаткам Древней Греции и полностью осознавал прогресс, достигнутый историей со времен Перикла, он все же чувствовал, что эти века подошли к какому-то идеалу ближе, чем какие-либо другие. В отношении него особенно верно то, что г-н Грей утверждает как общую характеристику немецкого идеализма, что его «неизменная ценность состоит в его поэтическом восприятии эмпирических явлений, его художественном восприятии и религиозном прозрении.«Интерес этой школы был сосредоточен на «значении событий, их связи с человеческим опытом, а не на регистрации и интерпретации фактов». Г-н Грей начинает с остроумного анализа гегелевского видения истории, его убеждения в том, что человеческие дела доказывают, что В конце и в долгосрочной перспективе, чтобы быть рациональным, его основная концепция, что история есть движение человечества ко все более и более совершенной свободе, достигаемой постепенной актуализацией духа, Ясно сформулированы основные категории философии истории Гегеля. Глава II посвящена открытию молодым Гегелем греческого языка. Тогда он был склонен оценивать Грецию, ее историю и цивилизацию выше, чем в зрелые годы. Сначала у него не было четкого представления о прогрессе, достигнутом христианством. Позднее влияние Гёльдерлина, Шиллера и других пророков классической красоты сошло на нет. Ретроспективное настроение романтизма сменилось сильным акцентом движения вперед. Но он не мог представить себе историю как беззаветный прогресс.Если христианство освободило личность и возвысило достоинство человеческой личности, то и кое-что было утрачено, а именно гармония и единство общества, красота, пронизывающая жизнь каждого, и, главное, сознание того, что свобода может быть реализована только в том случае, если личность основательно включена в жизнь общества, то есть государства. Идея Гегеля состояла в том, чтобы осуществить совершенный синтез современной свободы и греческой идеи реализации личности внутри и через сообщество.Не менее ученая, чем книга мистера Грея, работа мистера Маркузе носит иной характер. В книге два основных тезиса, хотя они и не оглашаются в явном виде. Во-первых, чтобы оценить Гегеля, нужно рассматривать его философию как предшественницу марксистской диалектики; во-вторых, Гегеля совершенно несправедливо упрекают в том, что он проложил путь тоталитаризму. Книга состоит из двух частей. Первый посвящен «Основам философии Гегеля». Автор очень поучительно развивает различные этапы гегелевской мысли и широко использует сочинения гегелевской юности.Читатель получит большую пользу, проследив путь от самых ранних концепций к философии политики и истории. Это изложение, хотя и стремится к объективности, как бы «окрашено» первым из упомянутых выше положений. Философия Гегеля…

Георг Вильгельм Фридрих Гегель Товарищи и соперники

Товарищи

Вильгельм Дильтей

Этот парень перенес мою работу в 20 век. Он стремился поставить философию, историю и другие гуманитарные науки наравне с «жесткими» науками.Он решил, что, говоря о природе, философы попадают в один из трех лагерей: натуралисты, идеалисты свободы и объективные идеалисты.

Очевидно, он видел во мне объективного идеалиста, потому что я думаю о людях как о едином с природой. В конце концов, мы все сделаны из причин вещей.

Фрэнсис Фукуяма

Моя работа повсюду имела политические разветвления — даже на мыслителей, стоявших за крупными войнами 21-го века . Кто сказал, что философия не имеет отношения к реальной жизни?

Александр Кожев

Должен любить лекции Кожева.Ну, во всяком случае, знаю, потому что многие из них обо мне. Почти каждый великий мыслитель 20-го века посещал лекции Кожева, и его интерпретация моей работы просочилась через Кожева в их теории.

И я не думаю, что здесь есть мелкие мыслители; Я говорю, что оказал влияние на таких знаменитостей, как Жак Лакан и Жорж Батай.

Дьёрдь Лукач

Он как венгерский я. Но я думаю, что мне больше всего в нем нравится то, что он написал Молодой Гегель .

Жан-Поль Сартр

Даже не верится, что этот парень попал в мою команду. Даже если он экзистенциалист, он такой гладкий — злой и горький, да, — но гладкий . Я почти уверен, что своей победой Сартра я обязан тому факту, что он был поклонником Кожева и посещал его еженедельные лекции.

Славой Жижек

Он как современная рок-звезда философии. У него много сильных чувств к политике, но он меньше озабочен созданием своей собственной системы мышления, чем изучением работы других.Снимаю перед вами шляпу, господин Жижек.

Соперники

Жиль Делёз

Какой Делёз-ер. Ладно, ладно, удар ниже пояса, но этому парню нужно смягчить отношение ко мне и моему интересу к истории. Он думает, что мой интерес к истории сковывает людей, как будто мы застряли в Средневековье или что-то в этом роде.

Мартин Хайдеггер

Этот парень совершенно не понимает меня, но это круто: Жижек прикрывает меня. Мне все равно, что думает Хайдеггер. Его самая большая работа, Бытие и время , является причиной, по которой философы подвергаются насмешкам за вопрос: «Что значит, чтобы было ?» Ржу не могу.

Бетранд Рассел

Этот парень был во всех моих теориях в начале своей карьеры, но затем новая аналитическая теория отодвинула меня на второй план. Поскольку все были в восторге от неоанализа людей, мои идеи стали ассоциироваться с теми же убеждениями, которые подпитывали мировые войны. Не круто, бро.

Это сложно

Карл Маркс и Фредрик Энгельс

Все они: «Мы перевернули диалектику Гегеля». Спасибо, наверное? Полагаю, это означает, что они согласны с моими основными идеологиями, но с парой материалистических оговорок.

Фридрих Шеллинг

Он вроде как мой наставник. Но также и мой соперник и преемник одновременно. Это просто… странно. Давайте не будем вдаваться в это.

Г.В.Ф. Гегель

Г.В.Ф. Гегель (1770-1831), примечание 1;


Метод Гегеля в его происхождении

Поскольку натурфилософия Гегеля появилась поздно в его карьере, мы могли бы подумать, что его рассуждения имели больше смысла, когда он был моложе. Однако самые ранние примеры его работ уже отображают черты попперовской цитаты.Таким образом, мы могли бы подумать, что первые три главы Phänomenologie des Geistes (1807), в которых говорится, что они посвящены чувственной достоверности, восприятию и пониманию, и которые являются основанием и началом всей его философии, могли бы рассматриваться как более серьезная работа. Но это не так. В этих главах почти ничего не говорится о чувственной достоверности, восприятии или понимании, как можно было бы ожидать. Но гегелевский «метод» весьма нагляден.

Этот «метод» не состоит ни из рассуждений, как это традиционно понимается, ни из описания физических процессов, как они могут пониматься в физике, химии или даже психологии.Это потому, что то, что описывает Гегель, является «диалектической» процедурой, в которой его мысли оживают и совершают действия. Как если бы сама «логика» была своего рода физическим событием, в котором каждое понятие партеногенетически порождает свое собственное эволюционно продвинутое потомство. Дарвину не нужно было беспокоиться; Гегель намного опередил его. Это своего рода анимизм или витализм , приписываемый тому, что на самом деле является просто случайными, бессвязными и причудливыми мыслительными процессами Гегеля. Они порождают «диалектику», которую Гегель считал «логикой», но которая включает в себя такие вещи, как понятия, противоречащие самим себе, которые предшествующие логики не могли различить, за исключением идей, которые опровергают себя, фальсифицируя себя.Но из этого марша логических парадоксов состоит вся философия Гегеля, и более поздние гегельянцы, такие как Ф. Х. Брэдли (1846-1924), продолжали называть «логикой» то, что систематически нарушает принцип непротиворечия.

« Phänomenologie des Geistes » — это книга, которая, кажется, привлекает наибольшее внимание апологетов Гегеля, таких как Роберт Соломон, которого я подробно рассмотрю в основном тексте выше. Но если ценность Phänomenologie может быть оценена по качеству первых трех глав, которые должны быть посвящены самым элементарным вопросам и которые дают ход всему проекту, то нам нечего ожидать ценности от книги. остальная часть книги.В самом деле, главные пороки гегельянства уже проявляются здесь, особенно устранение частного и индивидуального в пользу всеобщего, что в конечном счете порождает концепцию, а затем ужасающую практику тоталитарного государства — как, опять же, я рассмотрим выше в основном тексте.

Другие характеристики первых трех глав можно с пользой идентифицировать как тропы всего корпуса Гегеля. Таким образом, Гегель часто следует за сбивающим с толку отрицанием отрицания того, что он, по-видимому, считает совершенно новым понятием, возникшим из диалектики, как Афина — из чела Зевса.В этих главах мы видим такие понятия, как «сила», «закон» и «бесконечность», представленные так, как будто они каким-то образом вытекают из диалектики и производятся ею, что подтверждается предыдущими рассуждениями Гегеля. На самом деле они никогда не имеют ничего общего с предыдущим обсуждением и не являются результатом каких бы то ни было споров или подлинных рассуждений. Но это гегелевский «ответ» на проблематику британского эмпиризма, а затем и Канта о происхождении некоторых понятий. Как такой ответ, это полная неудача, и понятия могли быть введены после музыкальной интермедии, чем после словоблудия, которое дает Гегель.

Но рассуждения Гегеля невиновны ни в чем из предшествующей истории философии; и его глава «Понимание», которая включает понятия «силы» и «закона», и включает ссылки на физические теории, такие как ньютоновская механика, и свойства электричества, открытые Франклином (о которых он осведомлен не лучше, чем то, что Поппер обнаруженный при изучении его философии природы), тем не менее ничего не говорит о причинности , чья основополагающая роль в науке вызывала острую озабоченность у Юма, Канта и более поздних философов, где Кант считал ее центральной в своей собственной теории «понимания». (в «Аналитике понятий»).Юм и Кант приложили немало усилий, чтобы разобраться с происхождением и значением причинности, и с тех пор их трактовка вызвала десятилетия комментариев; но мы никогда не узнаем этого, читая здесь Гегеля — он даже не упоминает об этом.

Но на то есть причина. Работа Гегеля явно не опирается на историю или его предшественников. Вся идея состоит в том, что Диалектика возникает непосредственно ex nihilo и производит все соответствующие понятия из своих собственных ресурсов — как мы увидим, как Леонард Нельсон цитирует ссылку Гегеля на «универсальную и самоопределяющую мысль».Таким образом, такие вещи, как «сила», «закон» и даже гравитация, должны выпасть из процесса Диалектики, независимо от опыта, эксперимента или чего-либо еще. Читая Гегеля, мы никогда не узнали бы, что физика является эмпирической наукой. Он может вывести все это из Диалектики, как он уже сделал со своей причудливой критикой закона Боде, доказав, как он думал, что между Марсом и Юпитером не может быть планеты (теперь их, конечно, сотни). малых планет).

Такого рода вещи очевидны с первой страницы первой главы Phänomenologie .Цитаты здесь взяты из двух разных переводов: более старого — Дж. Б. Бэйли (который в противном случае используется на этой странице), а более нового — А. В. Миллер, а потом собственно немец, для сравнения. Поскольку многое из того, что пишет Гегель, звучит как тарабарщина, мы всегда можем беспокоиться (или быть обвиненными), что это происходит из-за более старого перевода, сделанного кем-то, кто не понимает Гегеля со всем современным просвещением новейшей философии (в которой жаргон и тарабарщина о номинале). Таким образом, мы должны увидеть хотя бы один пример перевода рядом друг с другом.Но эти переводы не кажутся существенно различающимися по смыслу, и мы могли бы заметить, что там, где Гегель начинается с инфинитивного глагола, используемого в качестве существительного, das Wissen , переводчики сталкиваются с проблемой, как выразить это по-английски в естественным путем. Буквальное «знать» на самом деле невозможно. Так, Гегель говорит:

Знание, которое является в начале или непосредственно нашим объектом, не может быть ничем иным, как только тем, что есть непосредственное знание, знание непосредственного, того, что есть . Мы должны, имея дело с ним, действовать также непосредственно, принимать то, что дано, ничего не изменяя в том, что нам представляется, и сохраняя чистое схватывание ( Auffassen ) свободным от понятийного понимания ( Begreifen ). [Г.В.Ф. Hegel, The Phenomenology of Mind , перевод с введением и примечаниями JB Baillie, 1910, 1931, Harper Torchbooks, 1967, p.150]

Знание или знание, которое находится в начале или непосредственно является нашим объектом, не может быть ничем иным, как самим непосредственным знанием, знанием непосредственного или того, что просто есть .Наш подход к объекту также должен быть непосредственным или восприимчивым ; мы не должны ничего менять в объекте, как он себя представляет. В ap предвосхищая его, мы должны воздерживаться от попыток com предвосхитить его. [Г.В.Ф. Гегель, Феноменология духа , Перевод А.В. Миллера с анализом текста и предисловием Дж.Н. Финдли, FBA, FAAAS, Oxford University Press, 1977, стр. 58]

Das Wissen, welches zuerst oder unmittelbar unser Gegenstand ist, kann kein anderes sein als dasjenige, welches selbst unmittelbares Wissen, Wissen des Unmittelbaren oder Seienden ist.Wir haben uns ebenso unmittelbar oder aufnehmend zu verhalten, также nichts an ihm, wie es sich darbietet, zu verändern, und von dem Auffassen das Begreifen abzuhalten. [Георг Вильгельм Фридрих Гегель, Phänomenologie des Geistes , Nachwort von Lorenz Bruno Puntel, Reclam, 1987, 2018, стр. 79]

Однако, несмотря на эту оду непосредственности, Гегель быстро нарушает свое собственное условие обращения к непосредственному знанию, «свободному от понятийного понимания.Он делает это, вводя «Я» ( Ich ) как то, что соответствует непосредственному знанию в сознании, — нечто, что он явно находит гораздо более интересным, чем восприятие. Это не только вводит понятие, не являющееся частью чувственное многообразие, но он пропускает значимое и известное исследование Юма, которое привело к наблюдению, что такие сущности, как «я», «эго» или «душа», не могут быть идентифицированы как какая-либо часть ощущения, чувственного опыта или восприятия. в англоязычной философии вряд ли можно не знать о том, что сделал Юм, и если бы Кант знал об этом, а он знал, Гегель тоже должен был знать.Можно сказать, исторический.

Это даже не было ново для Юма, так как две тысячи лет назад буддийская философия — о которой, разумеется, не знал бы никто от Юма до Гегеля — отрицала существование какого-либо «я» или «эго». », либо в восприятии, либо в любой поддающейся проверке форме знания, поскольку следующий отрывок умаляет «ум, интеллект» и «сознание» по сравнению с физическим телом:

Но было бы лучше, о жрецы, если бы невежественный, необращенный человек рассматривал тело, состоящее из четырех элементов, как Эго, а не ум.И почему я так говорю? Потому что очевидно, жрецы, что это тело, состоящее из четырех элементов, существует один год, существует два года, длится три года, длится четыре года, длится пять лет, длится десять лет, длится двадцать лет, длится тридцать лет, длится сорок лет, длится пятьдесят лет, длится сто лет и даже больше. Но то, о жрецы, что называется умом, разумом, сознанием, совершает непрестанный круговорот дня и ночи, погибая как одно и возникая как другое.[ Буддизм в переводе , Генри Кларк Уоррен, «Разум менее постоянен, чем тело», перевод из Самьютта-Никаи (xii.62), Атенеум, Нью-Йорк, 1982, стр. 151]

Но без Будды у нас был Юм, чьи дилеммы идентичности лихо разрешил Кант. Тем не менее Гегель игнорирует все это и некритически вытаскивает свое «Я» из ниоткуда и использует его для обсуждения ощущения или чувственной уверенности, которые в их собственных терминах и, конечно, в терминах традиционных дискуссий о них полностью игнорируются. .Чего хочет Гегель, так это заключения:

Таким образом, Всеобщее на самом деле является истиной чувственной достоверности, истинным содержанием чувственного опыта. [Бэйли, стр. 152]

Таким образом, истинное [содержание] чувственной достоверности есть всеобщее. [Миллер, §96, с.60; скобка переводчика]

. ..das Allgemeine ist также in der Tat das Wahre der sinnlichen Gewißheit. [Реклама, стр. 81]

Это все, что нужно Гегелю из его первой главы; и, как уже отмечалось, это ключевой шаг в системе Гегеля, а также знак и предзнаменование того, куда он направляется в течение всего времени.На самом деле не было никакого исследования ощущения или восприятия, и ничего о традиции в философии относительно достоверности восприятия или даже существования непосредственного знания, по крайней мере, со времен Декарта, но еще раньше, с греческими скептиками. Гегель, по-видимому, допускает существование чувственного непосредственного знания, никогда не полагаясь на него в качестве какого-либо действительного знания, кроме абстрактной и пустой «истины чувственной достоверности» ( sinnlich Gewißheit ).

Ниже приведены показательные цитаты из первых трех глав гегелевской « Феноменологии », рассмотренные по очереди.В некоторых из них мы видим все будущее философии Гегеля; но ни одна из них не касается мнимой темы глав, а именно чувственной достоверности, восприятия и понимания. И к концу мы уже попадаем в «Бесконечность», описание которой можно использовать для иллюстрации всей кантовской теории «диалектической иллюзии».

Чувственная единичность, таким образом, исчезает в диалектическом процессе непосредственной достоверности и становится всеобщностью, но только чувственной всеобщностью.Стадия «значения» исчезла, и восприятие берет предмет таким, каков он есть в себе самом, или, говоря вообще, как всеобщее. [Бэйли, стр. 176]

Опять же, то, что мы могли бы ожидать в качестве исследования природы достоверности в чувственном восприятии или природы восприятия, испарилось в универсальность, которую Гегель считает единственно истинной реальностью. Здесь мы находимся уже во второй главе, посвященной восприятию, так что эта цитата немного ретроспективна, хотя особенности восприятия, главным образом как включающие многообразие qualia или атрибутов, также испаряются во всеобщности, без внимания к тому, что Юм или Кант мог бы считать восприятие существующим.

Еще одной особенностью этой цитаты является игнорирование Гегелем «значения», которое он, по-видимому, делает с некоторыми регулярно, не исследуя при этом, что такое значение. Мы можем представить себе мотивацию для этого, которая заключается в том, что, поскольку значение отличается от слов, которые его обозначают, Гегель не хочет касаться такого различия. Если диалектику когда-либо и следует отличить от слов, воплощающих ее, то Гегель не обращает на это различие никакого внимания. Современные споры о значении, которые, возможно, начались с Фреге, а затем обострились у позитивистов и в лингвистике, ничему не соответствуют у Гегеля.

Этот «здоровый здравый смысл», который считает себя прочным субстанциальным типом сознательной жизни, в своем процессе восприятия является просто игрой этих абстракций; всегда беднее там, где значит быть богатейшим. В том, что она мечется этими нереальными сущностями, перебрасывается от одного к другому и своей софистикой старается утверждать и удерживать попеременно то одно, то совершенно противоположное, она противопоставляет себя истине и воображает, что философия должна просто делать с «вещами интеллекта» ( Gedandendinge ), просто манипулирует «идеями». На самом деле философия тоже имеет к ним отношение и знает их как чистые сущностные сущности, абсолютные силы и первичные элементы… точно так же, как достоверность чувств не знает, что ее сущность есть пустая абстракция чистое существо. [ op.cit. , стр. 177, цвет добавлен]

«Абстракции», которые Гегель отвергает здесь, он перечислил как «единственность» и «всеобщность», «сущность» и «несущественное» и «необходимость» [с.176]. Поскольку он, по-видимому, имеет в виду «здоровый здравый смысл» британских эмпириков, где мы получаем «здравый смысл» шотландской философии, это, по-видимому, его собственная идея того, о чем говорили эти философы, поскольку она упускает из виду большую часть того, что их философия на самом деле была о , и уж точно не приводит никаких примеров.Ирония в том, что Гегель отвергает все ощущения и чувства, заботу эмпириков, и говорит, что они «всегда беднее» по сравнению с непрозрачными и сбивающими с толку абстракциями, которыми всегда занимается Гегель. И он, кажется, упустил из виду тот факт, что такие философы, как Беркли и Юм, вообще отрицали существование «абстрактных идей», тогда как они всегда думали об «идеях» как о чувственных объектах. Но Гегель свободно использует «абстрактное» и «конкретное», часто меняя их референцию (т.е. что индивидуальное существование «абстрактно», тогда как Абсолютная идея «конкретна»), без обсуждения того, что они означают.

Но красноречивое утверждение в этом отрывке, независимо от того, относится ли оно на самом деле к британским эмпирикам или нет, состоит в том, что «идеи» — это «чистые сущностные сущности, абсолютные силы и первичные элементы», утверждение, которое включает в себя метафизические утверждения, которые мы вряд ли см. мотивы в этом пункте в философии Гегеля — если когда-либо. Мы также получаем олицетворение «чувственной достоверности», которая, очевидно, «не осознает» своей сущности как «пустой абстракции чистого бытия», что любому эмпирику показалось бы сбивающим с толку и нелепым. Но персонификация такой вещи, как я уже отмечал, характерна для анимизма, который движет Диалектикой Гегеля.

То, что всеобщее есть per se в нераздельном единстве с этим множеством, означает, однако, что эти элементы находятся каждый там, где есть другой; они взаимно пронизывают друг друга — не касаясь друг друга, потому что, наоборот, многообразное разнообразие одинаково независимо. Вместе с тем идет и то, что они либо абсолютно проницаемы и проницаемы, либо отменяются и вытесняются.Снятие таким образом, опять же, или сведение этого разнообразия к голому и простому для-себя-бытию есть не что иное, как сама среда, и это есть независимость различных элементов. Иными словами, элементы, устанавливаемые как независимые, переходят непосредственно в свое единство, а их единство — непосредственно в свое явное разнообразие, а последнее снова возвращается в сведение к единству. Этот процесс называется Force . [стр.182-183]

То, что мы, по-видимому, должны здесь видеть, есть что-то вроде кантовской «трансцендентальной дедукции» понятия «сила». «Однако ничто из того, что сказал Гегель, не имеет ничего общего с силой, независимо от того, как она понимается в физике или где-либо еще, — и Гегель не делает никакого различия между ньютоновской силой ( F=ma ) и какой-то другой, Он может иметь в виду нечто метафизическое. Но для мысли Гегеля характерно то, что понятия, встречающиеся в науке, действительно и независимо выводятся из диалектики, без всякого обсуждения того, что они вообще означают в науке. И мы увидим позже, что он действительно хочет, чтобы мы понимали «силу» как то, что подразумевается под ней в физике.

Существенным для этого вывода является олицетворение тех «элементов», о которых говорит Гегель, каковы бы они ни были, которые затем способны «непосредственно переходить» в единство, а затем обратно в «явное разнообразие» и обратно» в сведение к единице». Это свойство «процесса» слияния логического вывода и физических событий, присущее Диалектике, для которой внешний физический мир действительно не существует, а «логика» есть умножение логически противоречащих друг другу парадоксов, одушевленных диалектика.

Мы также никогда не узнаем, что здесь должно быть «средством».

На самом же деле сила есть безусловное всеобщее, которое есть в себе именно то, что оно есть для чего-то другого, или которое содержит в себе различие, ибо различие есть не что иное, как существование-для-другого. [стр. 183, цвет добавлен]

«Безусловная универсалия» — это почти самое лучшее объяснение того, что такое сила, которое мы когда-либо получали, даже несмотря на то, что такое понятие не имеет ничего общего с каким-либо понятным значением того, чем может быть «сила».А тем временем мы могли бы подумать, что «существование-для-другого» включает в себя какое-то отношение , референцию или взаимодействие с другим или с другим; но «различие» просто означает, что вещи различны, что так или иначе верно абсолютно для всего. Это не помогает наполнить содержанием значение слова «сила».

Таким образом, процесс, принимавший раньше форму самоотрицания противоречивых понятий , принимает здесь объективную форму и является движением силы, результатом которого является выведение «необусловленного всеобщего» как что-то, что не является объективным — что является внутренним (невоспринимаемым) бытием вещей. [стр.184-185]

Если понятия противоречат друг другу, то есть отрицание; но «самоотрицание» — это не то, что можно было бы назвать. Итак, Гегель думает об одном, и это действительно «необусловленное всеобщее», «сила», которую мы видели, чем бы она ни была. И эта одна вещь каким-то образом перевернулась из объективной в «необъективную» и в то же время « внутреннее (невоспринимаемое) бытие вещей». Звучит так, будто это все еще было бы «объективным», если бы это была подлинная внутренняя сущность вещей.Каким образом гегелевская «сила» конституирует внутреннее существо вещей, еще предстоит увидеть — если вообще когда-либо. Но опять-таки в этом отрывке мы получаем анимизм гегелевской диалектики, где «необусловленное всеобщее» изменило свой характер посредством своего собственного витального саморазвития. Возможно, в следующий раз он закажет обслуживание номеров.

Понятие силы скорее утверждает себя как сущность в самой своей действительности: сила, когда она актуальна, существует целиком и только в своем выражении; и это в то же время есть не что иное, как процесс самоотмены. Эта актуальная сила, когда она представлена ​​как оторванная от своего выражения и существующая сама по себе, есть сила, загнанная в себя; но сама эта черта на самом деле, как явствует из вышеизложенного, есть лишь момент в выражении силы. Таким образом, истинная природа силы остается просто мыслью или идеей силы; моменты ее реализации, ее субстанциальной самостоятельности и ее процесса беспрепятственно устремляются вместе в одно единое неделимое единство, единство, которое не есть сила, втянутая в себя (ибо это лишь один из таких моментов), но есть его понятие qua понятие.Таким образом, реализация силы есть в то же время рассеяние или потеря реальности; тем самым он стал чем-то совершенно другим, а именно. эта всеобщность, которую рассудок с самого начала или непосредственно знает как свою сущностную природу и которая также проявляет себя как его сущность в том, что должно быть его реальностью, в действительных субстанциях. [стр.189]

Как однажды сказал рассказчик в романе Роберта Хайнлайна « Луна — суровая госпожа» , этот отрывок имеет семантическое содержание от низкого до отрицательного. Гегель говорит о «силе», а «сила» совершает такие вещи, как «самоотмена», «загоняние в себя», как часть « выражения силы ». Но, не беспокойтесь, «истинная природа силы, таким образом, остается просто мыслью или идеей силы», которая после какого-то поспешности или движения заканчивается как «понятие qua понятие». «Сила» реализует себя, но затем «одновременно» рассеивается и теряется.

Бог знает, что это должно означать.Гегель не сообщает нам, о чем он говорит, но мы можем себе представить, что это Диалектика, развертывающаяся как «всеобщая и самоопределяющая мысль». Мы понимаем, что оно «проявляет себя» в «актуальных субстанциях», но Гегель, конечно, не рассуждал о субстанциях и не говорил нам, что он понимает под ними. В мире, где «идеи» являются «чистыми эссенциальными сущностями, абсолютными силами и первоэлементами», мы могли бы ожидать, что их будут субстанциями, но это неизвестно.

Это в главе Гегеля о «понимании», и он добавляет здесь, что «понимание знает» эти вещи, но тогда это овеществляет, персонифицирует и оживляет «понимание», оставляя нас недоумевать что делает это «понимание . Это мог быть Бог, Космический Надразум, Гегель или, может быть, одушевленная природа самой Диалектики. В любом случае здравомыслящий философ не сказал бы, что «понимание знает», без контекста, в котором мы знаем, что за вещь делает. Понимание и знание. Самое подходящее прочтение состоит в том, что когда я достигну уровня мышления, который следует назвать «пониманием», тогда я буду знать следующее: понятие qua понятие. Но вся философия Гегеля на самом деле состоит в том, что это процесс существует независимо от индивидуального меня.

…это сила в том виде, в каком сила в своем истинном бытии существует лишь как предмет для понимания. Первая была бы силой, взятой в себя, т. е. силой как субстанцией; второе же есть внутреннее бытие вещей qua внутреннее, которое тождественно понятию qua понятию. [стр.189]

Конечно, если «сила» является объектом понимания, мы могли бы захотеть понять ее, и здесь Гегель не очень поможет.Но нам говорят, что «сила, взятая в себя», становится «силой как субстанцией», что более чем удивило бы Исаака Ньютона. Если сила равна массе, умноженной на ускорение, то материальная субстанция — это то, к чему приложена сила, или то, что при относительном движении может приложить силу. Что бы здесь ни говорил Гегель, это не имеет к этому никакого отношения. Но мы узнаем, что «внутреннее существо вещей» — это одно и то же с «понятием qua понятием», что бы это ни означало.

Конечно, ранее мы узнали, что «стадия «смысла» исчезла», так что, возможно, все это, строго говоря, «бессмысленно».

Это истинное бытие вещей имеет здесь то свойство, что оно не существует непосредственно для сознания; скорее, сознание вступает в опосредованное отношение к внутреннему; в форме понимания оно смотрит сквозь промежуточную игру сил на реальную и истинную подоплеку вещей. Средний термин, объединяющий две крайности, понимание и внутреннюю сущность вещей, есть эксплицитно развившееся бытие силы, которая есть отныне и впредь исчезающий процесс для самого понимания.Следовательно, это называется Внешностью ( Erscheinung ); бытие, которое есть per se непосредственно небытия, мы называем видимостью, видимостью ( Schein ). Однако это не просто показ, а видимость, тотальность кажущегося ( Schein ). Эта тотальность как тотальность или всеобщее составляет внутренний мир, игру сил в смысле ее отражения в себя. Там сознание имеет перед собою в объективной форме вещи восприятия, как они есть на самом деле, т.е.е. как моменты, превращающиеся без половинчатого или отдельного существования прямо в свою противоположность, «единое» немедленно превращается во всеобщее, существенное становится сразу чем-то несущественным, и наоборот. Следовательно, эта игра сил есть развитие отрицательного; но его истинная природа — положительный элемент, т.е. универсальный, неявный объект, объект, существующий per se . [стр. 190, цвет добавлен]

Здесь Гегель вводит понятие «явление» так же, как он вводит другие понятия, т.е.е. из ниоткуда, без явной связи с окружающей дискуссией. «Сила» как-то связана с этим, но все, что мы можем почерпнуть об этом, это то, что «сила» представляет собой анимизм, который Гегель приписывает диалектике — диалектике, которая здесь есть «тотальность как тотальность или всеобщность», где «в объективной формы вещи восприятия «превращаются» непосредственно в свою противоположность. «Единое» становится «всеобщим», «существенное» — «несущественным» и все «развитие отрицательного», в котором вещи противоречат сами себе, но всегда заканчиваются как «всеобщее».Мы могли бы представить, что это связано с изменениями с течением времени, но тогда в физике мы не получаем много вещей, превращающихся «непосредственно в свою противоположность», поэтому Гегель, кажется, думает о Пресократе, который описал мир как альтернативу противоположностей. Досократ считал, что за это ответственен, Гегель, безусловно, считает ответственным живую Диалектику — без каких-либо примеров, подтверждающих то, о чем он говорит.

Переводчик Феноменологии , Дж.Б. Бейли предваряет третью главу введением о том, как эта глава включает в себя гегелевскую критику Канта. Но Гегель никогда не упоминает Канта, и единственные ссылки на что-либо вроде кантовской философии являются косвенными и основаны на гегелевской формулировке того, о чем он говорит, без какой-либо попытки объяснить кантианскую теорию в ее собственных терминах. Таким образом, в только что рассмотренном отрывке, где мы получаем введение понятия «явление», мы можем вспомнить, что это термин у Канта, но тогда Гегель, который не дает реального объяснения даже своему собственному употреблению этого термина, не дает никаких сведений о том, что Кант имел в виду под этим или как он его использовал.

Гегельянец, однако, может вывести из этого отрывка, как это делает Бэйли, представление о том, что Явление и «внутреннее вещей» являются, вне всякого отрицания, одним и тем же. Бэйли выдвигает аргумент, что кантианские «феномены» и «ноумены» на самом деле одно и то же, потому что «явление» может быть только появлением из «ноуменов» [стр. 179]. Конечно, это снисходительное прочтение Гегеля, который едва ли говорит это открыто; и в то же время Кант вряд ли бы согласился с этим.

Явления — это проявления вещей, которые в противном случае имеют черты, как вещи в себе, скрытые от видимости. Это верно даже в физике. Гегель не знал бы будущего, но само по себе восприятие не открыло материи, поскольку позднее было обнаружено, что она состоит из атомов, молекул, субатомных частиц, полей, четырех сил природы и всех других атрибутов современной физики и химии. Но чего мы могли бы требовать от Гегеля, так это производства всех этих понятий непосредственно из диалектики, независимо от того, существовали они в науке XIX века или нет.

Вместе с Бэйли он, кажется, не знает, что термин «ноумен», хотя и встречается в Критике чистого разума , является пережитком Инаугурационной диссертации Канта , где его значение, как способ познания вещей независимо от опыта , явно отвергается в Critique . Гегельянцы, неверно истолковывающие и искажающие Канта, — явление, о котором я упоминал в другом месте.

Следующие несколько цитат также могут быть истолкованы как часть критики Канта.

В этой внутренней истине, это абсолютное всеобщее, избавившееся от противоположности между всеобщим и частным и ставшее предметом понимания, есть сверхчувственный мир, который отныне раскрывается как истинный мир, лежащий по ту сторону чувственного мира, который есть мир мир внешности. Вдали от изменяющегося исчезающего настоящего ( Diesseits ) лежит постоянное запредельное ( Jenseits ): имманентная присущая реальность ( ein Ansich ), которая является первым и, следовательно, несовершенным проявлением Разума , т. е.е. это просто чистый элемент, в котором истина находит свое обиталище и свое существенное бытие. [стр.191]

Здесь мы получаем представление об идее «Разума», которая якобы воплощена в диалектике и благодаря которой Гегель мог бы претендовать на звание рационалиста. Однако «Разум», не соблюдающий Закон непротиворечия, есть не Разум, а чистейшая софизм. Мы могли бы вспомнить аргумент Аристотеля в пользу этого принципа и его версию в современной логике, согласно которой, если истинно противоречие, то все может быть истинным.Софист опирается на это, так как хочет быть в состоянии сказать что угодно.

Что делает Гегель, так это представляет свою теорию, которую он мог бы создать разумным образом, и утверждает, что она порождена и обоснована «диалектикой», которая является более высокой формой логики и разума по сравнению с той, с которой мы в противном случае знакомы, производя результаты, которые иначе не могли бы быть получены. Это своего рода трюк, который будет повторяться, когда логические позитивисты утверждали, что их решения философских проблем могут быть достигнуты с помощью одной только логики, тогда как на самом деле существовало множество некритических предпосылок, таких как верификационизм, которые не имели ничего общего с самой логикой.

И здесь у Гегеля, как мы, возможно, уже привыкли, «Разум» вводится без какого-либо объяснения, которое связывало бы его с тем, что любой другой мог бы понимать под «разумом» в традиционном языке, будь то обыденный или философский дискурс. Вместо этого «Разум» вводится как метафизическая сущность, где «внутренняя истина» «абсолютного всеобщего», чем бы оно ни было, каким-то образом упраздняет «противоположность между всеобщим и частным» — с эффектом, конечно, только упразднение индивида, который должен быть стерт любыми средствами.

«Разум» находится в «сверхчувственном» мире, с природой которого, как мы полагаем, Гегель должен быть близко знаком, но который тем не менее является «имманентной присущей реальностью». Конечно, «сверхчувственная» реальность не похожа на то, что ожидали бы Платон или христианство. Оказывается, это то же самое, что «Явление», которое само проявляет «Разум» в форме исторических реалий, подобных Наполеону, Гегелю и прусскому государству, — «походу Бога в мире», как сказал бы позднее Гегель. .Но это такой пассаж спекулятивной метафизики, замаскированный под «логику», который заставил бы Канта рвать на себе волосы, что работа всей его жизни была напрасной.

Внутренний мир пока для сознания голое и простое потустороннее, потому что сознание еще не находит себя в нем. Оно пусто, ибо оно есть лишь ничтожность явления и положительно обнаженное всеобщее. Этот тип внутреннего состояния подходит тем, кто говорит, что внутреннее существо вещей не может быть познано.[стр.191-192]

Можно было бы задаться вопросом, как видимость, которая есть многообразие и красота опыта в мире, равносильна «ничто». Но Гегель никогда не проявлял особого интереса к миру опыта, который Аристотель начал с комментария о наслаждении, доставляемом нам нашими чувствами:

Все люди от природы стремятся к знаниям. Указанием на это является наша любовь [ἀγάπησις, «привязанность»; см. здесь ἀγάπη] для чувств; ибо, помимо их использования, мы ценим [ἀγαπῶνται, «любим, хвалим, желаем»] их ради них самих, и более всего за зрение. [ Метафизика , Книга I.i.1, перевод Хью Треденника, книги I-IX, Классическая библиотека Леба, издательство Гарвардского университета, 1933-2003, стр. 3, добавлены толкования; сравните с Конфуцием в начале Аналектов ]

Вместо этого Гегель прямо перешел к «голому всеобщему», которому причудливо придается характер «позитивно», тогда как это совершенно пустое лишение. Но теперь мы получаем ссылку, которая определенно относится к Канту, что он тот, кто думает, что «внутреннее существо вещей не может быть познано.»

У этого есть две стороны. Во-первых, Гегель дает содержание «голому и простому запредельному», когда в следующем разделе «Феноменологии » сознание «найдет в нем себя». Таким образом, мир за пределами «видимости» становится для Гегеля местом самого «разума» и «духа», Geist . Но настоящего дуализма нет. «Дух» в «потустороннем» оказывается самой приземленной политической реальностью этого мира. Гегель близко знаком со всем этим, потому что в некотором роде он и есть это. Вселенная гегелевского разума сама есть продукт и конечный продукт диалектики, в которой упразднена «противоположность между всеобщим и частным», так что индивидуальное бытие, Георг Гегель, воплощает в себе абсолютную всеобщность Абсолютной Идеи и Абсолютный Дух.

Другая сторона вопроса о «внутреннем бытии вещей» — это ложь простого утверждения, что Кант утверждает, что это «не может быть познано». Кант считал, что нашим ключом к трансцендентному является моральный закон.И наше место в этом, для каждого из нас, гораздо скромнее, чем то, каким видит себя Гегель. В каждом из нас несовершенство нашей натуры, «Кривой Древесина Человечества», мешает нам достичь нравственного совершенства. Таким образом, мы имеем неизбежный дуализм в мире, где явления абсолютно подчинены законам природы, от которых они не могут отклоняться, а моральная реальность нашей жизни такова, что, хотя мораль предъявляет к нам безусловное требование, мы можем его игнорировать. . Рациональность Природы не является факультативной; но рациональность Морального Закона может быть. В этом разница между детерминизмом и свободой.

И вот глубочайшее практическое различие между Кантом и Гегелем. Для Гегеля рациональность актуального — это то же самое, что рациональность ценности. «Свободный» — это то, чем вы являетесь в Государстве, а не то, чем вы являетесь сами по себе. Если вы отрицаете Государство, то вы «объективно» иррациональны.

То, что обнаруживается в этом потоке всеобъемлющих изменений, есть просто различие как всеобщее различие, или различие, в которое растворились различные противоположности.Следовательно, это различие как всеобщее составляет последний простой элемент в этой игре сил и является результирующей истиной этого процесса. Это Закон Силы. [стр. 194-195, цвет добавлен]

Здесь мы снова находим, что Гегель выдвигает понятие «Закон», которое, по его мнению, следует из только что проведенного обсуждения. Вместо этого мы не получаем никакого объяснения того, что такое закон, за исключением того, что метафизически это «последний простой элемент в этой игре сил» — если вспомнить, что мы так и не узнали, что такое «Сила». Если «изменение есть просто различие как универсальное различие», это даже не говорит нам, что такое изменение. Итак, давайте подумаем об этом. «Изменение» может заключаться в том, что вещи меняются от одного момента времени к другому. Это было так тяжело? Физические законы позволяют нам понять это изменение, потому что с переменной времени мы видим, что правил , уравнений физики дают разные результаты, когда переменные, такие как время, становятся другими. Закон вообще, будь то физический, юридический или моральный, также включает в себя правило, в которое вставляются определенные переменные.Если убийство совершается со злым умыслом и предусмотрительностью, то это тяжкое убийство. Ничего подобного мы не получаем от Гегеля, во всяком случае, в настоящем тексте.

Объединение всех законов, выражающее оба вида законов [т.е. движение в небесах и на земле]. Объединение всех законов во всеобщем притяжении не выражает никакого другого содержания, кроме голого понятия самого закона, понятия, которое в нем установлено как существующее. Всеобщее притяжение говорит просто о том, что все имеет постоянное отличие от чего-либо еще.[стр. 198, цвет добавлен]

Чтобы мы не думали, что Гегель хорошо понимает физику и просто сделал глубокие метафизические метакомментарии о таких вещах, как «сила», предполагая действительный смысл в физике, мы теперь подходим к сути ньютоновской механики с гравитацией. Гегель объясняет это тем, что гравитация применяется к движению как на небе, так и на земле. Со времен Аристотеля существовала тенденция рассматривать движение планет как подчинение законам, очень отличным от движения других вещей на Земле.Но теперь комментарий Гегеля состоит в том, что объединение этих законов «не выражает никакого другого содержания, кроме голого понятия самого закона».

Мы могли бы рассмотреть уравнение Ньютона для гравитации в свете этого комментария. Уравнение Ньютона выглядит как нечто большее, чем «само понятие закона». Как есть. Кроме того, мы можем себе представить, что многие философы ранее думали о «самом голом понятии закона», часто размышляя о нем в связи с правом или этикой, но не были в состоянии написать уравнение, как это сделал Ньютон, или разработать математику исчисления, которая сделала можно применить уравнение.

Но немецкая философия далеко пала. Лейбниц мог посчитать; но нет никакого намека на то, что Гегель имеет какое-либо представление о математике или природе физики, связанной с уравнением Ньютона. Таким образом, фактическим доказательством уравнения является то, что оно работает как для планетарного, так и для земного движения. Луна «падает» вокруг Земли точно так же, как пушечное ядро ​​или яблоко описывают траектории на Земле. Но с Гегелем мы получаем идею, что наблюдение и эксперимент не нужны.

«Всеобщее притяжение говорит просто о том, что все имеет постоянное отличие от всего остального», что бы это ни значило; но концептуальный скачок, сделанный Ньютоном, может быть неверно истолкован Гегелем, который выбрасывает из материи все эмпирическое содержание вместе с воображением, необходимым для новых научных теорий. Все, к чему мы придем, как и везде, — это «всеобщее и самоопределяющее мышление», а «самое голое понятие закона» порождено непосредственно Диалектикой Гегеля. Дело закрыто.

Таким образом, определенным законам противопоставляется всеобщее притяжение, или голое понятие закона… Но чистое понятие закона выходит за пределы одного только закона, который, будучи сам определенным законом, противостоит другим определенным законам, но и выходит за рамки закона как такового. Определенность, о которой мы говорили, есть сама строго лишь исчезающий момент, который уже не может выступать здесь как существенное ( Wesenheit ), ибо только закон есть здесь истина; выступил против самого закона.[стр. 197, цвет добавлен]

В случае, если мы упустили момент, мы получаем его снова. «Всеобщее притяжение» означает уравнение Ньютона, которое само по себе является «детерминированным законом», против Гегеля, как и все остальное в физике. На самом деле никакое «голое представление о праве» не будет соответствовать чему-либо в науке. Кант не допускал такой ошибки; и даже в его этике, которая ошибается, пытаясь истолковать что-то вроде Нравственного Закона как не более чем форму законности (что граничит с утверждением Гегеля), тем не менее требует, чтобы это было применено к «максиме», воплощающей обстоятельства действительного существования. действия.Он также не утверждает, что физика исходит не более чем из «простой концепции закона», хотя она действует в терминах принципа причинности, о котором Гегель не упоминает. Вместо того чтобы продолжать в том же духе, скомпрометировав формализм простого «закона», как это сделал Кант, Гегель меняет курс и возвращается к чему-то, что «выходит за пределы закона как такового».

Продолжая эту мысль, Гегель решает, что «определенность» «определенных законов», которые включали бы в себя все в физике или этике, «сама по себе является исчезающим моментом», который даже не станет «существенной сущностью». .Закон, означающий пустую форму закона, есть одна «истина здесь». Диалектического переворота или противоречия — в сущности, взятия назад всего, что он только что сказал, Но мы никогда не получаем должной оценки, не говоря уже о проницательном обсуждении ньютоновской физики.

Электричество qua простая сила безразлична к своему закону — быть в форме положительной и отрицательной; и если мы называем первое его понятием, а второе — его бытием, то его понятие безразлично к его бытию. .. [с.198]

Не прикрывшись славой физики, Гегель решает сказать что-нибудь об электричестве. Поскольку никто в действительности не знал, что такое электричество — поток электронов, — Гегель вряд ли скажет о нем что-нибудь разумное. И он не делает. Как оказалось, электрический заряд не является «простой силой» и уж точно не «безразличен к своему закону». Если и существуют законы природы, они не будут касаться вещей, которые им «безразличны».

Что бы Гегель ни думал о том, что означают положительный или отрицательный заряд — а он, по-видимому, слышал, что ток, протекающий через воду, разлагает ее на кислород и водород, которые мигрируют к своим соответствующим электродам — они не имеют ничего общего с тем, чтобы называть «первый его понятие, а последнее — его бытие.Странно говорить, что одно «безразлично» другому, когда противоположные заряды притягиваются. Итак, что бы Гегель ни подразумевал под «понятием» или «бытием», его отнесение их к электрическим зарядам произвольно и бессмысленно. присвоение есть результат «логики», «диалектики» и, конечно же, самого «Разума». Это должно дать нам представление обо всей философии Гегеля, как это сделал Поппер с отрывком, который он процитировал выше.

Если представить его как простую сущность или как силу, движение, несомненно, является гравитацией.[стр.200]

Спасибо, профессор Гегель. Это может быть самое бессмысленное утверждение, которое я здесь рассматривал. Что бы мы ни думали о движении и мыслили ли мы его как «простую сущность или как силу», когда, конечно, как таковое оно не является силой, хотя движущаяся масса обладает импульсом, чтобы приложить силу, это говорит нам абсолютно ни слова о гравитации. Однако Гегель представляет это как своего рода вывод или анализ. Гравитация может вызвать движение, хотя, стоя на поверхности Земли, мы обычно счастливее, если этого не происходит.Я предполагаю, что Гегель просто не знает, о чем он говорит, что мы могли бы в конечном итоге сказать о большей части его книги.

Другими словами, сила имеет точно такой же состав, как и закон; оба, таким образом, объявляются ничем не отличающимися друг от друга. [стр.201]

Еще ерунда. Поскольку сила в физике равна F=ma , это не «в точности то же самое, что и закон», где мы могли бы задаться вопросом, что это вообще должно означать. И ньютоновский закон силы, F=ma , определенно является чем-то иным и отличным от права как такового, если это то, о чем говорит Гегель (где мы, возможно, не в состоянии сказать).

Посредством этого принципа первый сверхчувственный мир, неизменное царство законов, непосредственный эктип и копия мира восприятия превратились в свою противоположность. Закон вообще, как и его различия, был тождественен самому себе; теперь, однако, установлено, что каждая сторона, напротив, противоположна самой себе. Самотождественное отталкивает себя от самого себя, а самонесогласное полагает себе такое же…

Этот второй сверхчувственный мир есть, таким образом, перевернутый мир ( verkehrte Welt ). .. [стр. 203, цвет добавлен]

Не знаю, что можно сказать об этом проходе. «Самоидентичное» не будет чем-то, что «отталкивает себя от себя», и законы не работали бы, если бы они были противоположны сами себе. Но мы видим здесь характерную гегелевскую персонификацию и анимизм абстракций, которые, по-видимому, действуют на гегелевский «сверхчувственный мир» как на неизменное место платоновских форм, как законов природы или чего-то еще. Так как Гегель и диалектика оперируют отрицаниями, то противоречащие друг другу законы, которые, таким образом, являются «самопротиворечивыми», производят совершенно иной «сверхчувственный» мир, «перевернутый», т.е.е. противоположность первой. Платон, вероятно, нашел бы это озадачивающим. Если мы хотим противоречить законам, силам или тому, о чем говорит Гегель, все, что нам нужно, — это наш собственный разум, а не космическая диалектика разума. Что это должно нам дать, мы (предположительно) видим в следующей цитате.

Таким образом, сверхчувственный мир, который есть перевернутый мир, в то же время вышел за пределы другого мира и имеет в себе это другое; оно само осознает свою перевернутость ( für sich verkehrte ), т. е.е. это перевернутая форма самого себя; это сам этот мир и его противоположность в едином единстве. Только таким образом это различие есть внутреннее различие, или различие per se ; иными словами, только так оно и есть в виде Бесконечности . [стр.207]

Приятно видеть, что сверхчувственные миры так деятельны и сознательны. Хорошая тренировка. Но противоречивые, «перевернутые» миры, которые становятся одним и тем самым отрицают себя, что каким-то образом превращает «различение» во «внутреннее различие» или «различие per se », оказывается гегелевской трансцендентальной дедукцией понятия «Бесконечности», что, конечно, не имеет ничего общего с только что предложенным обсуждением или выводом.

Таким образом, мы видим здесь две характеристики мысли Гегеля. Во-первых, анимизм и персонификация абстракций, во-вторых, скачок к новому понятию, представленному как производное или нечто порожденное диалектикой, тогда как на самом деле это лишь произвольное и бессвязное условие. Но в качестве третьей характеристики мы также получаем это как повод и предлог для своего рода метафизического взрыва, который последует.

Эту голую и простую бесконечность, или абсолютное понятие, можно назвать конечной природой жизни, душой мира, всеобщей жизненной кровью, которая течет повсюду и течение которой не нарушается и не останавливается никаким препятствием, которое возникает, как и то, в чем растворяются все различия; пульсирующий сам с собой, но всегда неподвижный, потрясенный до глубины души, но все еще в покое.[стр. 208, цвет добавлен]

Теперь Гегель рассказывает нам, что он на самом деле чувствует, хотя утверждения здесь не имеют ничего общего с содержанием трех только что законченных глав. Предыдущие и последующие философы были осторожно скромны в отношении бесконечности. Это слишком большой для нас, чтобы понять. Не то, что Георг Гегель. Ему совершенно комфортно с бесконечностью, не говоря уже об уже упомянутых необусловленных реальностях, которые, как всегда говорил Кант, включают в себя черты, которые мы не можем понять, такие как бесконечная и необусловленная природа Бога, в отношении которой богословы, такие как Фома Аквинский, были столь же осторожны. И Гегель не просто удобен, он прекрасно, небрежно знаком с тем, что такое бесконечность как . Мы могли бы увидеть, как он просто скачет и танцует в «сверхчувственном».

Мы должны насладиться заявлениями здесь. Бесконечность — это «предельная природа жизни», что было бы удивительной новостью для любого биолога. Возможно, Дарвину стоило подумать об этом. Там, где бесконечность — это «душа мира, универсальная жизненная кровь, которая течет повсюду», это многое нужно знать о реальности, особенно в этом месте гегелевской системы.Мы могли бы ожидать, что подобное произойдет позже, когда Гегель доберется до «Абсолюта», «Абсолютной Идеи», «Абсолютного Духа» и т. д. Но он просто не может ждать. Оно явно рвалось наружу, «пульсируя само собой», и он выпускал его наружу.

Увидев здесь, насколько бессмысленна Диалектика как логика или разум, мы не должны удивляться порыву Гегеля. Ему не нужна тарабарщина и парадоксы диалектики. Он уже знает, чего он хочет, и там есть метафизическая система, реакционная, догматическая и ужасная, которую Гегелю просто необходимо повесить на какое-то «оправдание». «Отсюда и диалектика.

Но нам могут напомнить о чем-то более серьезном. Барух Спиноза был «человеком, опьяненным Богом», о чем атеистические энтузиасты Спинозы предпочли бы забыть. Формально Бог Спинозы ничем не отличался бы от того, что Гегель говорит здесь о «голой и простой бесконечности». И, мальчик, если мы хотим опьянения, вот оно. Гегелю может понадобиться тест на трезвость. Я не уверен, что даже помню самого Спинозу таким увлеченным. Но Спиноза, действительно, гораздо более трезвый и честный мыслитель, уважаемый Шопенгауэром не меньше, чем Гегелем.Но явно по разным причинам. Мы должны уважать Спинозу за его ordine геометрической демонстрации , логическую строгость которого и чье проявление понимания аксиоматической системы полностью отвергает Гегель. За что мы не можем его уважать.

Вернуться к тексту

Г.В.Ф. Гегель (1770-1831), примечание 2

Хотя нереальность индивидуумов имеет глубокие корни в истории западной философии, есть и другой способ более непосредственного понимания взглядов Гегеля. Начнем с кантовского феноменализма.

Феноменальный мир есть эмпирически реальный для Канта, но явления тем не менее являются явлениями, они существуют только в сознании, а сознание существует только благодаря индивидуальному существованию сознательных существ. Таким образом, единственное, что объясняет субстанциальную и отделимую индивидуальность у Канта, — это вещи в себе.

Гегель отвергает вещи в себе. С их исчезновением необходимо что-то сделать с существованием сознания, и ход Гегеля состоит в том, чтобы оно существовало независимо и интерсубъективно само по себе.Сознание превосходит индивидуальное сознание; оно становится «метасознанием», что, по существу, и имело место в неоплатонизме. Традиционно такая доктрина была известна как «идеализм», а гегелевская разновидность называлась «абсолютным идеализмом», чтобы отличить ее от «субъективного идеализма» индивидуальных душ у кого-то вроде Беркли. Хотя взгляды Канта иногда связывают с Беркли, я никогда не слышал, чтобы кто-то когда-либо связывал подобное с Гегелем.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.